Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
24. Представь: их, как зверей, выводят напоказ… Простые предложения в составе данного сложного по структуре грамматической основы являются (в порядке ...полностью>>
'Методические рекомендации'
Клиницисты проявляют значительный интерес к синдрому дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ) в связи с его высокой распространенностью в детской п...полностью>>
'Пояснительная записка'
Рабочая программа составлена на основе Федерального Государственного стандарта, Примерной программы основного общего образования по биологии и програм...полностью>>
'Автореферат диссертации'
Работа выполнена на кафедре международных экономических отношений и внешнеэкономических связей ФГОБУ ВПО «Московский государственный институт междунар...полностью>>

Главная > Исследовательская работа

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Управление образования Администрации городского округа Саранск

Муниципальное общеобразовательное учреждение «Гимназия № 29»

Городская научно-практическая конференция

«Школьники города – науке XXI века»

Секция «Литературоведение»

Исследовательская работа

ПАСХАЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ О ДЕТЯХ

А.П. ЧЕХОВА и А.Т. АВЕРЧЕНКО

Автор: Суняев Артём, 9 класс

Руководитель: Гвоздева И.Н., учитель русского языка и литературы

САРАНСК 2009

СОДЕРЖАНИЕ

Введение 3

  1. Жанровые признаки русского пасхального рассказа 6

  2. Художественные особенности пасхального рассказа о детях в творчестве А.П. Чехова 9

  3. Специфика пасхального рассказа о детях в творчестве А.Т. Аверченко 15

Заключение 20

Список использованной литературы 22

Введение

Христианство оказало глубокое воздействие на мировую литературу. Во многих произведениях нашли свое художественное воплощение и события Священной истории, и память о них — церковные праздники. В Православии главным праздником стала Пасха, праздник в честь воскресения Христа из мертвых, праздник праздников, торжество из торжеств.

Пасха вызвала разностороннее художественное осмысление в русской литературе. Художники слова чаще всего писали и рассуждали о последних событиях земной жизни Христа, обращались к темам и образам четырех Евангелий. Существует множество, во многом пока не изученных пасхальных стихотворений, в создании которых участвовали почти все русские поэты. С этой точки зрения русская поэзия еще не исследована.

В произведениях русских писателей Пасха нередко представлена как условная весенняя дата, без указания на конкретный год: переходящий праздник не мог иметь точной даты. Иногда это примета православного быта русского человека, его образа жизни. Однако духовная природа этого великого христианского праздника такова, что уже само обращение к нему писателей в своем творчестве зачастую увлекало их на решение таких задач, которые были бы достойны этого праздника. И условной дате, и описанию праздника придавалось иное, более серьезное и глубокое, подчас символическое значение.

История пасхального рассказа пока не написана, но с 80-х годов XIX века он встречается практически у всех сколько-нибудь значительных рассказчиков.

Ему отдали дань творческого увлечения такие русские писатели, как Ф. Достоевский, Л. Толстой, Н. Лесков, А. Чехов, Л. Андреев, А. Куприн, Ф. Сологуб, И. Шмелев, К. Коровин, И. Бунин и многие другие. Среди пасхальных рассказов есть признанные шедевры русской и мировой литературы: «Мужик Марей» Ф. Достоевского, «После бала» Л. Толстого, «Студент» и «Архиерей» А. Чехова, «Легкое дыхание» И. Бунина.

По понятным причинам он исчез из советской литературы, но остался и долго держался в литературе русского зарубежья.

Предметом нашего исследования стали рассказы кризисной эпохи, рассказы, написанные на рубеже XIX-XX веков, поскольку именно в это время в обществе происходит крушение многовековых нравственных ценностей и остро встает проблема веры и безверия, добра и зла, любви и ненависти, чести и бесчестия. Русские писатели порубежной эпохи не только обращаются в своем творчестве к вечным проблемам справедливости, милосердия, целомудрия, совести, патриотизма, но и с новых позиций начинают рассматривать традиционные нравственные устои.

С этой позиции рассказы А.П. Чехова и А.Т. Аверченко показались нам наиболее благодатными, чтобы показать эволюцию пасхального рассказа за столь короткое время в конце XIX - начале XX века в непростое для нашего Отечества время.

Проблема, поставленная много лет назад, вызывает активный интерес у современных ученых. Сегодня мы живем в эпоху переосмысления и возрождения нравственных ценностей, во многом похожую на эпоху рубежа XIX-XX веков. Это делает избранную тему актуальной.

Научная новизна нашей работы обусловлена как малой степенью изученности пасхальной литературы, так и запросами современной эпохи - эпохи возвращения к многовековым нравственным ценностям.

Главной целью нашей научной работы является выявление художественных особенностей пасхального текста для детей в творчестве А.П. Чехова и А.Т. Аверченко в контексте русской духовной прозы.

Задачи нашей работы:

- очертить систему жанровых признаков русского пасхального рассказа;

- выявить специфику пасхального рассказа для детей у А.П. Чехова и А.Т. Аверченко.

Методы исследования: структурный, сравнительно-сопоставительный, типологический, метод целостного анализа художественного произведения.

Работа состоит из введения, где обосновывается выбор темы, ставятся цели и задачи исследования, двух глав, заключения и списка использованной литературы.

I. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы

Жанр пасхального рассказа, пожалуй, уникальное явление в мировой культуре, он присущ только России, русскому Православию. И главная отличительная особенность пасхального рассказа - попытка более глубокого понимания себя, попытка анализа своей души, её готовности воспринять благую весть о Воскресении Христовом, попытка понять, насколько сама душа готова воскреснуть, восстать от греха к новой, преображенной жизни. «Для пасхального рассказа обязательны два признака: приуроченность времени действия к Пасхальному циклу праздников и душеспасительное содержание. Пасхальный рассказ призван напомнить читателю евангельские истины. Его сюжеты - «духовное проникновение», «нравственное перерождение человека», прощение во имя спасения души, «воскрешение «мертвых душ», «восстановление человека», - пишет В.Н. Захаров [7, 256].

«Пасхальный рассказ обладает рядом качеств, позволяющих говорить о нем как о самостоятельном духовно-эстетическом явлении…» - считает С.Ю. Николаева [9, 19]. Она не соглашается с Е. Душечкиной [5, 188], которая отрицает самостоятельность пасхальных текстов. «Несомненно, пасхальный текст является частью календарно-духовного пласта литературы... Что касается общности мотивов рождественских и пасхальных текстов, то это объясняется близостью идейного содержания и ориентации на религиозную проблематику. …Пасхальный текст обладает самостоятельностью на сюжетном, мотивном, образном и других уровнях», - утверждает С.Ю. Николаева [9, 19-20].

Мы согласимся с О.Н. Калиниченко, что «ориентация писателей всех литературных направлений на духовно-философский смысл праздника Пасхи позволила поставить им в своих произведениях значительные духовные, психологические и философские проблемы. Нужно отметить и особое внимание художников пера к эмоционально-психологическому и духовно-нравственному состоянию личности в дни Великого праздника» [8, 100-101].

Пасхальному рассказу отдали дань творческого увлечения многие русские писатели.

Пасха стала главным событием в произведениях Ф.М. Достоевского. Правда, за этим проникновением в православный смысл Пасхи стоял каторжный духовный опыт писателя, о котором он поведал в «Записках из Мертвого Дома». Символическое значение праздника возникает в романах «Униженные и оскорбленные», «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток» и «Братья Карамазовы».

Пасха сохраняла свой христианский смысл даже при сложных отношениях писателя с церковью. Так Л.Н.Толстой в «Исповеди» откровенно поведал свои сомнения насчет веры и открыл читателю свой конфликт с православной церковью. Как и многие люди его круга, он был равнодушен к церковной жизни, исполнял обряды православной церкви, не вникая в их сокровенный смысл. Рассказывая о своих чувствах по поводу «празднования главных праздников», Толстой писал: «Помнить день субботний, т. е. посвятить один день на обращение Богу, мне было понятно. Но главный праздник был воспоминание о событии воскресения, действительность которого я не мог себе представить и понять. И этим именем воскресенья назывался еженедельно празднуемый день. И в эти дни совершалось таинство евхаристии, которое было мне совершенно непонятно. Остальные все двенадцать праздников, кроме Рождества, были воспоминания о чудесах, о том, о чем я старался не думать, чтобы не отрицать: Вознесенье, Пятидесятница, Богоявленье, Покров и т. д. При праздновании этих праздников, чувствуя, что приписывается важность тому самому, что для меня составляет самую обратную важность, я или придумывал успокоивавшие меня объяснения, или закрывал глаза, чтобы не видать того, что соблазняет меня» [13, 15-16].

Эти сомнения и отпадение писателя от Церкви нашли свое выражение в концепции ряда его произведений. Например, в романе «Воскресение» постыдный грех с Катюшей Масловой Нехлюдов совершил именно на Пасху — праздник не остановил его и не просветлил его душу.

Замечательны пасхальные эпизоды в удивительной книге И. Шмелева «Лето Господне», в гениальном поэтическом цикле романа Б. Пастернака «Доктор Живаго».

Пасха дала русской литературе больше, чем образы, мотивы, сюжеты, эпизоды, — она дала жанр пасхального рассказа. Пасхальный рассказ был неизбежен в русской литературе.

Как жанр пасхальный рассказ един, но это единство многообразия: сохраняя жанровую сущность неизменной, каждый автор мог выразить в пасхальном рассказе свое, задушевное. И каждый проявил в этом жанре свою меру таланта и литературного мастерства.

У пасхального рассказа славное прошлое в русской литературе. Сегодня у него почти нет настоящего. Современные писатели реже обращаются к пасхальной теме. К современным рассказам русских писателей о Пасхе относится яркий рассказ А.И. Солженицына «Пасхальный Крестный ход» (1966), в котором с поразительной точностью зафиксированы и весь мрак безбожной эпохи, и прекрасное мужество, которое отражалось в лицах небольшой группки верующих, идущих с пасхальными песнопениями через брань, плевки и гоготание пьяной толпы; рассказ Л. Петрушевской «Свой круг» (1988), рассказы неизвестных широкому кругу православных писателей.

Возможно ли будущее у православного рассказа — зависит от нас. Возродится Россия, воскреснет православный мир русской жизни — вернется и этот жанр.

II. Художественные особенности пасхального рассказа о детях

в творчестве А.П. Чехова

Несомненно, значительный вклад в развитие пасхального рассказа внес А.П. Чехов. В жанре пасхального рассказа написаны его значительные произведения - «Святою ночью», «Студент», «Архиерей».

У Чехова нет критического отношения к церкви и священнослужителям, обычного для его современников. «Возможно, это объясняется тем, что Чехов признавал необходимость религиозного начала в жизни, отказываясь, впрочем, обсуждать вопрос о его истоках. Ну и, конечно, в представителе любой профессии Чехов видел прежде всего человека», - считает А.О. Собенников [11, 8]. Есть и еще один аспект этой проблемы, который был отмечен Н. Я. Берковским: «Религия, церковь - это древность в современности, это дорога в древность» [4, 19].

У Чехова нет собственно исторических произведений, но есть обостренное чувство исторического времени. И жанр пасхального рассказа органичен для Чехова именно тем, что позволял видеть в настоящем прошлое, придавая настоящему некий всеобъемлющий смысл. Не вдаваясь в научно-философскую дискуссию о происхождении мира и человека, Чехов воспроизвел все формы религиозного сознания как объективно существующие и ценностно-значимые.

Среди многочисленных чеховских пасхальных рассказов «На страстной неделе» выделяется тем, что писатель обращается к новой тематике - «детскому видению мира» [8, 102] и использует в структуре рассказа новые сюжетно-композиционные приемы.

Л. Чудаков в работе «Мир Чехова» замечает, что «в поисках способов организации жизненного материала, не закованного в каркас новеллистического и вообще «твердого» сюжета, перед Чеховым открывалась…возможность, традиционная для европейской литературы и уже не однажды использованная в русской - форма рассказа от первого лица. Эта форма давала известную свободу включения предметных деталей и эпизодов, нужных не столько для развития сюжета, сколько субъективно важных для рассказчика» [16, 126]. Вместе с тем литературовед подчеркивает принципиальную разницу между рассказчиком 1886 года («Агафья», «Святою ночью», «Рассказ без конца») и рассказчиком 1888 и позднейших годов («Огни», «Скучная история», «Рассказ неизвестного чело­века», «Дом с мезонином» и проч.). В «Агафье», «Святою ночью», «Рассказе без конца» рассказчик, по мнению А. Чудакова, «сторонний» и «все построе­ние сюжета - производная от его наблюдательства». «Однако рассказчик это­го типа и связанные с ним особенности композиции не нашли, - пишет далее исследователь, - у Чехова продолжения. После опыта шестидесятников к образу такого рассказчика, предполагавшего некую заданную позицию «ли­тератора», очевидно возвращаться было уже трудно». И далее Л. Чудаков замечает: «Несколько лет спустя Чехов нашел собственный тип рассказа от 1-го лица, впервые продемонстрированный им в «Огнях». …Для чеховского рассказчика характерна свобода позиции - несвязанность с определенными идеологическими платформами и «литературными» принципами изображения, раскованная медитация, соединяющая в себе элементы философского рассуждения, вещной внимательности и психологического самовыражения» [16, 128].

Интересно, что «На страстной неделе» (1887) ни разу не попал в поле зрения исследователя. Однако, несомненно, анализ этого произведения показателен как для поэтики писателя, так и для осмысления возможностей пасхального жанра.

С первых же фраз пасхального рассказа поражает предельная скрупулезность в описании героем «На страстной неделе», девятилетним Федей своих мыслей, чувств, действий и окружающего пейзажа: «Мать cyeт мне на расходы несколько медных монет и тотчас же, забыв про меня, бежит с остывшим утюгом в кухню. Я отлично знаю, что после исповеди мне не дадут ни есть, ни пить, а потому, прежде чем выйти из дому, насильно съедаю краюху белого хлеба, выпиваю два стакана воды. На улице совсем весна. Мостовые покрыты бурым месивом, на котором уже начинают обозначаться будущие тропинки; крыши и тротуары сухи; под заборами сквозь прошлогоднюю траву пробивается нежная, молодая зелень. В канавах, весело журча и пенясь, бежит грязная вода, в которой не брезгают купаться солнечные лучи» [15, 141].

Такое подчеркнутое внимание героя к внутреннему и внешнему миру мотивировано - сегодня, сейчас мальчик идет на исповедь. Важность предстоящего события отражается и на Фединой лексике. Например, мальчишек, повисших на пролетке, он называет «уличными мальчиками».

Вместе с тем герой - ребенок, и поэтому для него характерно постоянное сближение мира реального с воображаемым. Федя непрерывно «дорисовывает» увиденное. Вот мальчик видит, как «щепочки, соломинки, скорлупа: подсолнухов быстро несутся по воде, кружатся и цепляются за грязную пену». И тут же возникает вопрос: «Куда, куда плывут эти щепочки?» А за ним - полет воображения: «Очень возможно, что из канавы попадут они в реку, из реки в море, из моря в океан... Я хочу вообразить себе этот длинный, страшный путь, но моя фантазия обрывается, не дойдя до моря» [15, 141]. Не менее интересен и следующий случай. Федя видит, «что на задке... пролетки повисли два уличных мальчика». Сначала он хочет присоединиться к ним, но затем вспоминает про исповедь, «...и мальчишки начинают казаться мне величайшими грешниками.

«На страшном суде их спросят: зачем вы шалили и обманывали бедного извозчика? - думаю я. - Они начнут оправдываться, но нечистые духи схватят их и потащат в огонь вечный. Но если они будут слушаться родителей и подавать нищим по копейке или по бублику, то Бог сжалится над ними и пустит их в рай» [15, 141].

Наконец, мальчик заходит в церковь. Он вдруг по-новому начинает ощущать себя, мир, оставшийся за церковной оградой, и предметы в церкви. Примечательно, что герой не только хорошо знает внешнюю сторону православного обряда, но и глубоко проникает в его сущность. «Тут в сумерках, которые кажутся мне густыми и мрачными, как никогда, мною овладевает сознание греховности и ничтожества. Прежде всего бросаются в глаза большое распятие и по сторонам его Божия матерь и Иоанн Богослов. Паникадила и ставники одеты в черные, траурные чехлы, лампадки мерцают тускло и робко, а солнце как будто умышленно минует церковные окна. Богородица и любимый ученик Иисуса Христа, изображенные в профиль, молча глядят на невыносимые страдания и не замечают моего присутствия; я чувствую, что для них я чужой, лишний, незаметный, что не могу помочь им ни словом, ни делом, что я отвратительный, бесчестный мальчишка, способный только на шалости, грубости и ябедничество. Я вспоминаю всех людей, каких только я знаю, и все они представляются мне мелкими, глупыми, злыми и неспособ­ными хотя бы на одну каплю уменьшить то страшное горе, которое я теперь вижу; церковные сумерки делаются гуще и мрачнее, и Божия матерь с Иоан­ном Богословом кажутся мне одинокими» [15, 141-142]. Однако никакие внутренние и внешние «установки» на важность события «не срабатывают» при виде «врага» Митьки, «оборванного, некрасиво остриженного мальчика с оттопыренными ушами и маленькими, очень злыми глазами», «сына вдовы поденщицы Настасьи, забияки, разбойника, хва­тающего с лотков у торговок яблоки и не раз отнимавшего у меня бабки». «Он сердито оглядывает меня и, мне кажется, злорадствует, что не я, а он первый пойдет за ширму. Во мне закипает злоба, я стараюсь не глядеть на него и в глубине души досадую на то, что этому мальчишке простятся сейчас грехи» [15, 142].

Внимание Феди скользит дальше, удивительно тонко подмечая отдельные штрихи и детали окружающего мира. Он видит и «роскошно одетую, красивую даму в шляпке с белым пером. Она заметно волнуется, напря­женно ждет, и одна щека у нее от волнения лихорадочно зарумянилась» [15, 142]. И «прилично одетого молодого человека с длинной, тощей шеей и в высоких резиновых калошах...». Мгновение спустя мальчик начинает мечтать о том, как он вырастет большой и купит «себе такие же калоши». А за­тем, увидев в щелку ширмы исповедующуюся даму, размышляет: «Чем она грешна? ... Боже, прости ей грехи! Пошли ей счастье!» И тут же новый поворот мысли: «Она теперь счастлива, - думаю я, глядя то на нее, то на священника, - простившего ей грехи. Но как должен быть счастлив человек, которому дано право прощать» [15, 143].

Однако «теперь очередь Митьки», и новые ощущения захватывают мальчика. «...Во мне вдруг вскипает чувство ненависти к этому разбойнику, я хочу пройти за ширму раньше его, я хочу быть первым... Заметив мое движение, он бьет меня свечой по голове, я отвечаю ему тем же, и полминуты слышится пыхтенье и такие звуки, как будто кто-то ломает свечи... Нас раз­нимают. Мой враг робко подходит к аналою, не сгибая колен, кланяется в землю [15, 143].

Внезапно волнение охватывает ребенка: «...От мысли, что сейчас после Митьки будет моя очередь, в глазах у меня начинают мешаться и расплываться предметы; оттопыренные уши Митьки растут и сливаются с темным затылком, священник колеблется, пол кажется волнистым...» [15, 143]. И вот страшная минута настала: «Теперь уж и я двигаюсь за ширмы. Под ногами ничего не чувствую, точно иду по воздуху...». Обостренное внимание на миг выхватывает «аналой, который выше меня», «равнодушное, утомленное лицо священника», «его рукав с голубой подкладкой, крест и край аналоя».

В эти мгновения у мальчика обостряются обонятельные и осязательные рецепторы, а слуховые частично отключаются: «Я чувствую близкое соседство священника, запах его рясы, слышу строгий голос... Многого от волнения я не слышу, но на вопросы отвечаю искренно, не своим, каким-то странным голосом...». В сознании Феди проносятся «одинокие богородица и Иоанн Богослов, распятие, ...мать», ему «хочется плакать, просить прогщения» [15, 144].

И вот, наконец, предельное напряжение души героя сменяется восторженным, несколько наивным ликованием. «Как теперь легко, как радостно на душе! Грехов уже нет, я свят, я имею право идти в рай!» Находясь под o6аянием происшедшего, Федя по-другому начинает смотреть на мир: «Мне кажется, что от меня уже пахнет так же, как от рясы, я иду из-за ширм к дьякону записываться и нюхаю свои рукава. Церковные сумерки уже не кажутся мне мрачными, и на Митьку я гляжу равнодушно, без злобы» [15, 144]. Это чувство сохраняется у героя и во весь следующий день.

«На страстной неделе» завершается на лирической просветленной ноте, раскрывая радостные чувства героя, преломляющиеся сквозь призму детской непосредственности. «...В четверг я просыпаюсь с душой ясной и чистой, как хороший весенний день. В церковь я иду весело, смело, чувствуя, что я причастник... В церкви все дышит радостью, счастьем и весной; лица Богородицы и Иоанна Богослова не так печальны, как вчера, лица причастников озарены надеждой, и, кажется, все прошлое предано забвению, все прощено. Митька тоже причесан и одет по-праздничному. Я весело гляжу на его оттопыренные уши и... говорю ему:

- Ты сегодня красивый... Приходи ко мне на Пасху, будем в бабки играть...

А вчерашняя дама кажется мне прекрасной. ... Я любуюсь ею и думаю, что когда я вырасту большой, то непременно женюсь на такой женщине, но, вспомнив, что жениться - стыдно, я перестаю об этом думать и иду на клирос, где дьячок уже читает часы» [15, 145].

Очевидно, что Чехов в традиционной для праздничной литературы теме открывает новые художественные возможности: герой-ребенок с детской непосредственностью воссоздает свое мировосприятие, описывая чувства, мысли, фантазии и поступки, вызванные особыми днями Пасхи.

В Новом Завете Чехова интересует та сторона христианского учения, которая помогает человеку, ребенку ориентироваться в мире, строить и осознавать взаимоотношения между людьми, искать сокровенный смысл жизни. Поэтому в пасхальных рассказах Чехова нет религиозной догматики, нет моральной дидактики, нет легких решений. Читатель должен сам найти ответ на поставленный автором вопрос.

III. Специфика пасхального рассказа о детях в творчестве

А.Т. Аверченко

В после­дующей литературе на возможности, выявленные Чеховым, обратил внима­ние А. Аверченко. Правда, лирическое начало, окрашивающее в мягкие тона серьезно-взволнованный рассказ чеховского героя, замещается у Аверченко началом юмористически-ироническим.

В «Куличе» (1923) писатель сохраняет форму рассказа от первого лица. Как и в рассказе «На страстной неделе», герой-рассказчик - мальчик, повествующий о сво­их мыслях, чувствах и поступках накануне Пасхи. Вместе с тем «Кулич» имеет трехчастную композицию, юмористически обыгрывающую традици­онный ход пасхального рассказа: «падение» и «возрождение» души героя в Великий праздник.

Отец мальчика предлагает сыну заработать рубль - пойти в церковь и посвятить кулич. Конечно же, ребенку хочется получить деньги, но он сразу же вспоминает о препятствии: «Мальчики будут меня бить». Отец, взрослый человек, не понимает всех тонкостей проблемы. Сын же, размышляя над предложением, восстанавливает во всех нюансах свои взаимоотношения со сверстниками. Дело усугубляется еще и тем, «...что вечер Страстной суббо­ты стягивает со всех улиц и переулков уйму мальчиков к оградам церквей нашего города. И хотя я найду там многих мальчиков, которые хватят от ме­ня по морде, но зато во тьме ночной бродят и другие мальчики...

А к этому времени как раз у меня испортились отношения почти со всеми...» [1, 25-26].

Вместе с тем искушение велико, и герой решает обмануть отца. Спрятав под крыльцом узелок с куличом, яйцами и кольцом колбасы, мальчик убегает с товарищами на улицу, надеясь весело провести пасхальную ночь.

Только возвращаясь домой «после церемонии», герой начинает ощу­щать укоры совести: «.. .Весь город будет разговляться свячеными куличами и яйцами, и только наша семья, как басурмане, будет есть простой, не святой хлеб» [1, 28].

Аверченко с мягкой иронией обыгрывает наивно-детское понимание обрядов Великого праздника и вопросов веры или неверия в Бога. Так, герой ду­мает: «Я, может быть, в Бога не верую, но вдруг все-таки Бог есть и он при­помнит мне все мои гнусности: Андриенку бил в такую святую ночь, кулича не освятил да еще орал на базаре во все горло не совсем приличные татарские песни, чему уж не было буквально никакого прощения» [1, 28]. И вот «вся семья уселась вокруг стола и принялась за кулич, а я сидел в стороне и с ужасом думал:

- Едят! Не свяченый! Пропала вся семья.

И тут же вознес к небу наскоро сочиненную молитву:

«Отче наш! Прости их всех, не ведают бо что творят, а накажи лучше меня, только не особенно чтобы крепко... Аминь!» [1, 29].

«Наказание» не заставило себя ждать - на следующий день мальчика обманул цыган, и он остался без рубля. Это происшествие и расстроило героя и обрадовало: «За то, что... Бога думал надуть» - «расквитался своими боками», но «если Бог наказал..., значит, пощадил семью. За одну вину двух на­казаний не бывает» [1, 30].

Заключительное замечание, принадлежащее уже взрослому герою, - «был я мал и глуп», дистанцируясь от предыдущего повествования, заостряет внимание читателя на специфике детского восприятия окружающего мира в основном корпусе рассказа.

В пасхальном рассказе «Маня мечтает» (1925) Аверченко уже в ином ракурсе обыгрывает падение и возрождение души героини - четырнадцатилетней Мани, работающей в швейной мастерской мадам Зины.

Свой рассказ писатель предваряет небольшим наблюдением над «взаимоотношением между положением человека и его желаниями» и приходит к выводу, что Мане, мечтающей о миллионе, «жилось... совсем неваж­но». Да еще «Пасха на носу..., а ты сиди, работай, как собака какая-нибудь» [2, 156]. Ожесточившаяся девочка остро реагирует на окрики хозяйки, но довольно своеобразно - в своих «кровавых» мечтах. И с каждым новым поворотом фантазии героини «судьба madam Зины определяется более ясно»: «хорошо бы ошпарить ей голову кипятком, когда она моет волосы...»; «взять бы эту анафемскую Зинку да положить ногами вместо ветчины...» под нож [2, 157-158]. Дольше всего девочка обдумывает «месть более утонченную, более женст­венную»: «У меня свой дом... Я сижу в зале..., а меня окружает золотая мо­лодежь! Я играю на рояле...», но тут приходит разорившаяся хозяйка и ее на глазах гостей выгоняют на улицу. Примечателен тонкий штрих, вво­димый Аверченко в мечтания Мани. Достаточно поверхностное воссоздание роскошной обстановки дома и «блестящих» действующих лиц резко контра­стирует с профессиональным, необыкновенно подробным описанием одежды героини и мадам Зины: «На мне корсаж из узорчатого светлого шелка; во­ротник из тонкого линобатиста. Юбка в три волана, клеш. Спереди корсажа складки-плиссе. Шарф из тафты или фай-де-шинь. ... Мадам Зина одета криво, косо, юбка из рыжего драпа спереди разорвана, застежка на блузе без басонных пуговиц...» [2, 158-159]. Очевидно, что такая детализация становится своего рода оценкой материального благополучия героинь.

В кульминационный момент «захватывающей, полной глубокого драматизма» сцены мщения над головой Мани раздается неожиданно потеплев­ший голос хозяйки: «Заработалась?... Пойдем ко мне. Разговеешься... Что ж гак сидеть-то, спину гнуть в такой праздник?.. Разговеешься, окончишь то, что осталось, и иди домой спать» [2, 159].

Во время праздничного ужина мечты Мани резко меняют свое направление. Теперь девочка не может представить, «как она, Маня, будет глядеть в искаженное лицо» страдающей под лезвием ножа хозяйки. И в заветной меч­те о собственном доме за миллион рублей героиня находит место для мадам: «Жить вы будете у меня, как подруга!» [2, 160].

Завершается рассказ в духе сентиментальных пасхальных рассказов, но с иронической корректировкой писателя: «Все плачут...

Обилие слез в этой фантастической истории не смущает Маню. Главное дело - чувствительно и вполне отвечает новому настрое­нию...» [2, 161]. Создается впечатление, что «Маня мечтает» - это блестящая пародия на массовый пасхальный рассказ, если бы не второй, серьезный план произ­ведения.

В обычной жизни девочке не хватает тепла и ласки (не случайно Авер­ченко упоминает отца Мани и нигде не говорит о ее матери), и она ожесточе­на. В светлый праздник, чутко уловив доброе к себе отношение, героиня «от­таивает» душой, а проявленная к ней доброта преображает ее внутренний мир.

Несколько иного плана пасхальный рассказ «Три желудя» (1921). Аверченко сохраняет повествование от первого лица, но героем-рассказчиком становит­ся не ребенок, а умудренный жизнью писатель, который стремится во всех деталях припомнить бескорыстную дружбу трех мальчишек, живших в од­ном маленьком провинциальном городе на одной улице и вкусивших «горь­кие корни учения в начальной школе.., сидя рядом на длинной скамейке, как желуди на одной дубовой ветке» [3, 15].

Однако в шестнадцать лет, накануне Пасхи, герои впервые в своей жизни испытывают серьезное горе - их друг Мотька, пожив в Харькове и усвоив мещанские представления о жизни, предает старую дружбу. Это событие, вызвавшее душевные страдания, горькое разочарование и последние слезы детства, позволяет писателю философски осмыслить выбор человеком своего жизненного пути: «...Мы были одинаковы... как три желудя на дубо­вой ветке...

Увы! Желуди-то одинаковы, но когда вырастут из них молодые дубки - из одного дубка сделают кафедру для ученого, другой идет на рамку для портрета любимой девушки, а из третьего дубка смастерят такую виселицу,

что любо-дорого...» [3, 20].

А.Т. Аверченко, развивая чеховские традиции, создает свой тип пасхального рассказа о детях, в котором во всех нюансах выявляется сложный и в то же время немного наивный внутренний мир юных героев и юмористически-ироническое начало приводит к некоторой размытости границы между собственно пасхальным рассказом и пародии на него.

Заключение

И взрослые, и дети конца XIX – начала XX века хорошо знали, что такое Светлое Христово Воскресение. Поэтому авторы пасхальных рассказов писали не столько о событиях Святой ночи, сколько об отклике, который эти события вызывали в душе человека.

У многих художников слова самые яркие пасхальные ощущения были связаны с детством — и нередко пасхальные рассказы писались в форме воспоминаний — о далекой Пасхе детства. Первые яркие пасхальные впечатления описываются в рассказах представителей русского зарубежья С. Кондурушкина «Звонарь», Е. Курч «Колькина Пасха», Л. Черского «Христославы».

Значительный вклад в развитие пасхального рассказа внес А.П. Чехов. Писатель обращается к новой тематике - «детскому видению мира» и использует в структуре рассказа новые сюжетно-композиционные приемы, например, уже не однажды использованную в русской литературе форму рассказа от первого лица. Эта форма давала известную свободу включения предметных деталей и эпизодов, нужных не столько для развития сюжета, сколько субъективно важных для рассказчика» [16, 126]. Для чеховского рассказчика характерна свобода позиции - несвязанность с определенными идеологическими платформами и «литературными» принципами изображения, раскованная медитация, соединяющая в себе элементы философского рассуждения, вещной внимательности и психологического самовыражения» [16, 128].

В традиционной для праздничной литературы теме Чехов открывает новые художественные возможности: герой-ребенок с детской непосредственностью воссоздает свое мировосприятие, описывая чувства, мысли, фантазии и поступки, вызванные особыми днями Пасхи. Жанр пасхального рассказа органичен для Чехова именно тем, что позволял видеть в настоящем прошлое, придавая настоящему некий всеобъемлющий смысл.

На возможности, выявленные Чеховым, обратил внима­ние А. Аверченко. Правда, лирическое начало, окрашивающее в мягкие тона серьезно-взволнованный рассказ чеховского героя, замещается у Аверченко началом юмористически-ироническим. Писатель с мягкой иронией обыгрывает наивно-детское понимание обрядов Великого праздника и вопросов веры или неверия в Бога. Писатель создает свой тип пасхального рассказа о детях, в котором во всех нюансах выявляется сложный и в то же время немного наивный внутренний мир юных героев и юмористически-ироническое начало приводит к некоторой размытости границы между собственно пасхальным рассказом и пародии на него.

У пасхального рассказа славное прошлое в русской литературе. По понятным причинам он исчез из советской литературы, но остался и долго держался в литературе русского зарубежья. Сегодня у него почти нет настоящего. Современные писатели реже обращаются к пасхальной теме.

К современным рассказам русских писателей о Пасхе относится яркий рассказ А.И. Солженицына «Пасхальный Крестный ход» (1966), в котором с поразительной точностью зафиксированы и весь мрак безбожной эпохи, и прекрасное мужество, которое отражалось в лицах небольшой группки верующих, идущих с пасхальными песнопениями через брань, плевки и гоготание пьяной толпы; рассказ Л. Петрушевской «Свой круг» (1988), рассказы неизвестных широкому кругу православных писателей.

Возможно ли будущее у православного рассказа — зависит от нас. Возродится Россия, воскреснет православный мир русской жизни — вернется и этот жанр.

Список использованной литературы

1. Аверченко А. Т. Записки Простодушного. - М., 1992. – 173 с.

2. Аверченко А. Т. Кривые Углы. Рассказы. - М., 1989.- 346 с.

3. Аверченко А.Т. Записки Простодушного. - М., 1992. - 306 с.

4. Берковский Н.Я. О русской литературе. – Л., 1985. – 218 с.

5. Душечкина Е.В. Библейские темы, мотивы, образы и сюжеты в малой прозе русской литературы. – Волгоград, 2006. – 219 с.

6. Душечкина Е.В. Дед мороз: этапы большого пути. – СПб.: Норинт, 2002. – 416 с.

7. Захаров В.Н. Пасхальный рассказ как жанр русской литературы//Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков. – Петрозаводск, 1994. – 256 с.

8. Калиниченко О.Н. Судьбы малых жанров в русской литературе конца XIX - начала XX века (святочный и пасхальный рассказы, модернистская новелла): монография. - Волгоград, 2000. - С. 100-103.

9. Николаева С.Ю. Пасхальный текст в русской литературе XIX века. - М, 2004. – 218 с.

10. Петрушевская Л.С. Дом девушек: Рассказы и повести. – М.: Вагриус, 1999. – 446 с.

11. Собенников А.О. Чехов и христианство. – Иркутск, 2001. - 325 с.

12. Солженицын А.И. Малое собрание сочинений. В 7 т.. – М.: ИНКОМ НВ, 1991.

13. Толстой Л.Н. Исповедь. О жизни. – М.: Азбука-классика, 2008. – 117с.

14. Турков А.М. Чехов и его время. – М., 1980. – 259 с.

15. Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. М., 1983-1988. - Т. 3.

16. Чудаков Л.П. Мир Чехова: Возникновение и утверждение. М., 1986. - 405 с.



Похожие документы:

  1. После колоссальной исследовательской работы, совершенной Я. К. Гротом, в течение пятидесяти лет новых известий о жизни Державина почти не являлось. Точно

    Документ
    ...       После колоссальной исследовательской работы, совершенной Я. К. Гротом ... известном достатке, могли отдавать детей в пансионы (впрочем — ... , во время пасхальной заутрени в Зимнем ... с простодушием и веселостию рассказал Пушкину свое приключение. Зала ...
  2. Работы педагогического совета 30

    Анализ
    ... Макария (Булгакова) начал работу Пасхальный фестиваль. Ребята подготовили ... возможность детям проводить научные опыты, развивают навыки исследовательской работы. ... Понятие рождественского рассказа. Обзор рождественских рассказов русских, зарубежных ...
  3. Работы педагогического совета 27

    Анализ
    ... Макария (Булгакова) начал работу Пасхальный фестиваль. Ребята подготовили ... возможность детям проводить научные опыты, развивают навыки исследовательской работы. ... Понятие рождественского рассказа. Обзор рождественских рассказов русских, зарубежных ...
  4. Работы мку «Детский дом «Остров надежды» на 2016-2017 учебный год

    Документ
    ... взрослого. Дети в творческой, коммуникативной и познавательно-исследовательской деятельности ... Дегтярёва Г. М. рассказала об успеваемости и поведении детей группы. С ... Надежда Т. Лауреат Конкурс творческих работ «Пасхальные традиции». Арт-талант Светлана ...
  5. Образовательная программа моу куминская сош принята на заседании педагогического совета

    Образовательная программа
    ... , свободное письмо исследовательская работа символического видения, ... Рассказы о детях. И.Бутмин «Трус». Рассказы Е.А.Пермяка. Е.А.Пермяк «Бумажный змей». Комбинированный Работа с рассказом ... Живопись: Л. Большакова «Пасхальный натюрморт», Д. Моранди « ...

Другие похожие документы..