Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Заслушав и обсудив информацию «О ходе выполнения решения маслихата города Астаны от 25 сентября 2012 года №68/9-V «О состоянии и перспективах развития...полностью>>
'Рабочая программа'
Формирование общей способности искать и находить новые решения, необычные способы достижения требуемого результата, новые подходы к рассмотрению предл...полностью>>
'Документ'
Медицинское обслуживание осуществляет Фельдшер Чкаловского ФАП Спортивный зал типовой, имеет все необходимое для занятий обучающихся физкультурой....полностью>>
'Урок'
Работа по созданию мультфильмов была проведена с учениками четвертого класса в конце учебного года. Я увидела потенциал в детях и смысл в продолжении ...полностью>>

Главная > Контрольные вопросы

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

УДК 32(075.8)

ББК60.5

Г13

Рецензенты:

Доктора политических наук

В.Н.Дахин (Российская академия государственной службы при Президенте Российской Федерации), Г.В.Каменская (Институт мировой экономики и международных отношений РАН)

Гаджиев К.С.

Г13 Политология: Учебник для высших учебных заведений. – М.: Логос, 2001.– 488 с.: ил.

ISBN 5-94010-022-8

Излагается курс политологии: становление, основные проблемы, методы и темы поли­тической науки. Главное внимание уделяется политологическим аспектам гражданского общества и институтов власти. Рассматриваются основные политические системы, партии и идейные течения. Раскрываются природа демократии, особенности политического развития России, роль в политике средств массовой информации. Содержит вопросы для контроля знании, учебную программу, рекомендуемую литературу. В отличие от книги того же автора «Введе­ние в политическую науку» (М., Логос, 2000) изложение приведено в соответствие с требованиями государственных образовательных стандартов высшего профессинального образования второго поколения.

Для студентов высших учебных заведений. Представляет интерес как для политических деятелей, научных работников, специалистов служб политического консультирования, так и для широкой читательской аудитории.

ББК60.5

ISBN 5-94010-022-8 © К.С. Гаджиев, 2001

© «Логос», 2001

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ 4

Глава 1 ОСНОВНЫЕ ВЕХИ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ 5

Истоки политической науки 5

Формирование основ политической науки 7

Институционализация политической науки 9

Две тенденции в развитии политической науки 12

Политическая наука после Второй мировой войны 14

Сравнительная политология 17

Контрольные вопросы 19

Глава 2 ПОЛИТОЛОГИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУЧНАЯ ДИСЦИПЛИНА 20

Предмет политической науки 20

Место политической науки в системе социальных и гуманитарных наук 23

Методология и методы политических исследований 25

Контрольные вопросы 33

Глава 3 ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО: ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ 33

Истоки гражданского общества 33

Гражданское общество: сущность и важнейшие структурные элементы 35

Принцип разделения различных сфер общественной жизни 38

Контрольные вопросы 41

Глава 4 ВЛАСТЬ: СУЩНОСТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ 41

Исторические корни власти 42

Власть и монополия на законное насилие 44

Основные параметры власти 47

Контрольные вопросы 50

Глава 5 ГОСУДАРСТВО: СУЩНОСТЬ И ПРИНЦИПЫ ОРГАНИЗАЦИИ 50

Общая характеристика 50

Территориальный императив 51

Легитимность 52

Суверенитет 57

Национальное государство 58

Абстрактность и анонимность власти и государства 61

Правовое государство 65

Контрольные вопросы 72

Глава 6 ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА 72

Системный подход или политическая система? 72

Основные характеристики политической системы 74

Опыт типологизации политических систем 77

Политические режимы 79

Территориально-политическая организация государственно-политической системы 80

Контрольные вопросы 85

Снам 7 ДЕМОКРАТИЯ: ПРИНЦИПЫ, УСТАНОВКИ И ЦЕННОСТИ 86

Понятие «демократия»: истоки и содержание 86

Основные принципы и установки демократии 88

Недостатки и достоинства демократии 92

Конституционные основания демократии 94

Либерально-демократические режимы 96

Контрольные вопросы 100

Глава 8 ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ 100

Основные вехи формирования партий 101

Идея и принцип представительства 103

Роль и функции партий в политической системе 106

Партии и заинтересованные группы 110

Опыт типологизации политических партий 112

Особенности межпартийной конкуренции 114

Новейшие тенденции в эволюции партии 117

О перспективах развития партийной системы в России 119

Контрольные вопросы 120

Глава 9 ИЗБИРАТЕЛЬНЫЕ СИСТЕМЫ: МЕХАНИЗМЫ И ПРОЦЕДУРЫ 121

Избирательная кампания 121

Основные типы избирательной системы 125

Контрольные вопросы 126

Глава 10 ДЕМОКРАТИЯ В НЕЗАПАДНОМ МИРЕ 126

Феномен экспансии демократии 126

Соотношение рыночной экономики и демократии 127

Демократия как народовластие 129

Совместима ли демократия с незападными культурами? 130

О выживаемости и управляемости демократии в незападном мире 134

Контрольные вопросы 137

Глава 11 ПОЛИТИЧЕСКИЕ СИСТЕМЫ ДИКТАТОРСКОГО ТИПА 137

Типологизация диктаторские систем 137

Тоталитарные режимы 139

Аннигиляция традиции 142

Тоталитарные перевоплощения интернационализма и национализма 143

Политический и идеологический монизм 146

Террор как сущностная характеристика тоталитаризма 149

Тоталитарный человек и государство 150

Редукционизм и апофеоз конфронтационности 152

Контрольные вопросы 153

Глава 12 ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА 153

Возникновение конвенции политической культуры 154

Что такое политическое сознание? 155

Политическая социализация 157

Составные элементы политической культуры 158

Политическая символика 161

Религиозный аспект политической культуры 164

Типологизация политической культуры 167

Контрольные вопросы 171

Глава 13 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭТИКА 171

Морально-нравственный аспект мира политического 171

Политика между профессионализмом и моралью 175

Антиномия между равенством и свободой 178

Контрольные вопросы 183

Глава 14 ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ: СУЩНОСТЬ И ОСНОВНЫЕ ПАРАМЕТРЫ 183

Политическая теория 184

Политическая идеология 186

Что есть политическая философия? 189

Онтология мира политического 194

Контрольные вопросы 198

Глава 15 ОСНОВНЫЕ ТЕЧЕНИЯ ИДЕЙНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ 198

Либерализм 199

Консерватизм 204

Социал-демократизм 209

Марксизм 212

Контрольные вопросы 217

Глава 16 СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ В ПОЛИТИКЕ 218

Место и роль СМИ в политике 218

Тенденции воздействия СМИ на общественное мнение 221

Что такое «теледемократия»? 223

Взаимоотношения СМИ и властных структур 224

СМИ в качестве инструмента «политического маркетинга» 226

СМИ и опросы общественного мнения 229

«Театрализация» политического процесса 231

Контрольные вопросы 234

Приложение ПРОГРАММА КУРСА «ПОЛИТОЛОГИЯ» 234

ЛИТЕРАТУРА 238

ПРЕДИСЛОВИЕ

Политика представляет собой одну из важнейших сфер жиз­недеятельности людей. Каждый человек так или иначе сопри­касается с миром политического — приходя в государственное учреждение или обращаясь в общественную организацию, рабо­тая, обучаясь в школе или университете, поддерживая какую-либо политическую партию и голосуя на выборах за ее канди­дата. Сами понятия «политика» и «политическое» отличаются многозначностью. Например, говорят о валютной политике бан­ков, о политике профсоюзов во время забастовки, школьной по­литике городских властей, политике дирекции предприятия или школы и, как отмечал известный немецкий социолог М. Вебер, даже о политике умной жены, которая стремится управлять мужем.

В действительности же политика в собственном смысле сло­ва представляет собой одновременно сферу деятельности, связан­ную с властными отношениями в обществе, и саму деятельность государства и его институтов по управлению различными обла­стями общественной жизни: экономикой, социальной сферой, куль­турой, образованием, наукой, здравоохранением и др. В этом пла­не говорят о политике экономической, промышленной, аграрной, социальной, военной, в области образования, здравоохранения. Иначе говоря, политика призвана обеспечить жизнедеятель­ность различных сфер общественной жизни, институтов, орга­низаций, общества в целом.

В качестве основных субъектов политики выступают как го­сударство, так и различные государственные и политические ин­ституты и учреждения, партии, организации, движения и даже отдельные личности. Для правильного понимания сущности и предназначения политики необходимо прояснить вопрос о ми­ре политического, результатом и проявлением функционирова­ния которого она является. Мир политического существует как сложное сочетание политических явлений, институтов, отношений, процессов. Некоторые авторы даже убеждены в том, что политика включает в себя все формы социальной активно­сти, направленной на производство и распределение материаль­ных и человеческих ресурсов. Существует и прямо противоположное мнение, отрицающее за политическим какое-либо реальное содержание.

Поэтому очевидно, что вычленение мира политического из всей совокупности общественных институтов и отношений, изуче­ние и постижение его сущности, структур, ценностей, происхо­дящих в нем событий и процессов, взаимоотношений с другими сферами жизни людей представляет собой трудную, но крайне важную для общества задачу. Особенно возрастают роль и зна­чение этой проблемы в переломные исторические периоды, ког­да подвергаются радикальной трансформации сами основы жиз­неустройства людей, их идеалы, ценности, мировоззренческие установки и ориентации. Именно такой период кардинальных из­менений переживает в настоящее время наша страна. Очевидно, что для ее духовного и интеллектуального возрождения особую актуальность приобретают переосмысление и перестройка всей системы социальных и гуманитарных наук, среди которых до­стойное место занимает политология, изучающая мир политиче­ского во всех его аспектах и проявлениях.

Приступая к изучению любой социальной и гуманитарной дис­циплины, каждый из нас сталкивается с множеством самых разнообразных вопросов: что это за дисциплина? каковы ее со­держание, предназначение и функции? чем она занимается? ка­ков предмет ее исследования? какое место она занимает среди дру­гих обществоведческих наук? Такие вопросы приобретают особую актуальность в отношении политологии как новой для нас на­учной и учебной дисциплины. Поиски ответов на них важны не сами по себе, а для правильного понимания политических реаль­ностей в современном мире. Прочные и разносторонние знания о политике и мире политического — одна из решающих пред­посылок политической социализации людей, формирования культуры гражданственности, утверждения политической свобо­ды, определяющих в свою очередь перспективы и основные направления демократического развития общества.

Важное значение приобретает вопрос о том, какое именно со­держание вкладывается в понятия «политология», «политичес­кая наука», «политическое». Это отнюдь не праздный вопрос, осо­бенно если учесть, что у нас еще не определены конкретные границы, круг проблем, вопросов, институтов и явлений, в совокупности составляющих предмет исследований политической науки. Не в полной мере разработаны ее понятия, категории, методы, язык. Следует подчеркнуть, что создание политологии как само­стоятельной дисциплины у нас только начинается. В силу это­го всякое построение в данной области не может не носить по­исковый характер и его правильность должна быть проверена в про­цессе дальнейших исследований. Поэтому автор заранее благодарен преподавателям, которые сочтут целесообразным на­править ему свои замечания, предложения, пожелания по даль­нейшему совершенствованию учебного курса.

Предлагаемый курс политической науки предназначен преж­де всего студентам, но, конечно, он заинтересует гуманитарную аудиторию, а также всех тех, для кого небезразличны пробле­мы политики и мира политического в целом. Он призван помочь читателю разобраться в таких основополагающих институтах, яв­лениях и проблемах современного общества и общественного развития, как гражданское общество, власть, государство, пра­вовое государство, политика, политическая система и ее формы, демократия и тоталитаризм, политическая культура, политиче­ская философия, политическая этика и др. Автор надеется, что читатель найдет в книге ответы на большинство вопросов, свя­занных с этими проблемами. И что еще очень важно — она по­может ему освободиться от идеологических шор и по-новому взгля­нуть на реальности современного мира и правильно понять их.

Глава 1 ОСНОВНЫЕ ВЕХИ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ

Любой исследователь, интересующийся историей политической на­уки, сталкивается с множеством вопросов: когда возникла эта научная и образовательная дисциплина? какие именно факторы способствовали ее возникновению? кого можно считать ее основателями и разработчика­ми? какие она прошла этапы в своем развитии? и т.д.

Истоки политической науки

В попытках ответить на эти и другие вопросы многие иссле­дователи обращали свой взор на духовное наследие античности. И действительно, к миру политического пристальный интерес проявляли такие выдающиеся мыслители древности, как Платон, Аристотель, Цицерон. Ими и их последователями и оппонентами писались фундаментальные сочинения под красноречивыми назва­ниями: «Политика», «Государство», «Законы», «Республика».

Это дало основание американскому политическому филосо­фу Л.Страуссу утверждать, что именно античные мыслители подняли политическую науку до уровня самостоятельной дисцип­лины и тем самым «стали основателями политической науки в точ­ном и окончательном смысле слова». Однако анализ реального положения не в полной мере подтверждает этот тезис.

Вопрос состоит в том, чтобы не путать политические и иные учения и идеи прошлого с политической наукой в собственном смысле слова, хотя нельзя отрицать факт существования меж­ду ними преемственной, генетической связи. Если первые в той или иной форме возникли с появлением государства, то поли­тическая наука формировалась по мере вычленения политики как самостоятельной подсистемы жизнедеятельности людей. Подобно тому как социология формировалась и развивалась в русле основных тенденций и закономерностей становления и эволюции гражданского общества, политология как самостоятель­ная наука стала возможной в результате вычленения политиче­ской сферы из целостного человеческого социума, отделения мира политического от экономической, социальной и духовной под­систем, что по времени совпадало с Новым и Новейшим пери­одом истории.

В политической науке глубина и совершенство анализа оп­ределяются не только длительностью ее возраста, но и тем, на­сколько систематически и успешно она обновляется (постоянно изменяются как материя, так и дух политического, политичес­ких институтов). История политологии это, по сути дела, про­цесс постоянного обновления и обогащения ее теоретико-методо­логического и методического арсенала. Знание о политическом собирательно по своей сущности. Чем оно шире, многослойное и глубже — а это достигается в процессе постоянных исследо­ваний,— тем больше оно соответствует реальному положению ве­щей в мире политического. Политическая наука немыслима без традиции, в рамках которой она развивается. Именно традиция во многом определяет то, как исследователь подходит к предме­ту своего интереса. Под традицией здесь подразумеваются фор­мы организации науки, системы теорий и идей, форм и методов аргументации, методологии, технические приемы и т.д.

В истории Запада формирование политического знания харак­теризовалось высокой степенью развития. Государственная си­стема формировалась и развивалась не сама по себе, большую роль в этом плане играло политическое знание, которое в той или иной мере отражалось на развитии политической практики. Взаимное влияние политических знаний и практики политических преоб­разований хорошо прослеживается в истории стран Запада в пе­риод Нового и Новейшего времени, в формировании и развитии их государственной системы.

Например, трудно представить создание современной запад­ной государственно-политической системы без идей Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского, Н. Макиавелли, Ш. Монтескье, Дж. Локка, И. Канта и без политической практики таких госу­дарственных деятелей, как Генрих IV, Людовик XIV, Петр I, На­полеон, Бисмарк, Александр II и т.д. Точно так же невозможно представить себе развитие современной политической науки, с одной стороны, без идей и концепций, сформулированных К.Марксом, Ф.Энгельсом, В.Парето, Э.Дюркгеймом, М.Вебером, Б.Н.Чичериным, П.И.Новгородцевым, М.М.Ковалевским и дру­гими, а с другой — без тех социально-политических преобразо­ваний, которые связываются с именами В.И.Ленина, И.В.Сталина, Ф.Д.Рузвельта, У.Черчилля, К.Аденауэра и др.

Можно выделить три крупных периода в истории формиро­вания и развития политологии. Это, во-первых, предыстория от античности до Нового времени. Этот период представлен Арис­тотелем, Платоном, Цицероном, Фомой Аквинским и другими мыслителями древности и средневековья. Значение данного пе­риода состоит в накоплении и передаче от поколения к поколе­нию политического знания.

Политология как самостоятельная наука стала возможна в результате отделения самого мира политического от производ­ственно-экономической подсистемы и гражданского общества в качестве самостоятельной сферы жизнедеятельности людей (об этом более подробно см. гл. 3—5). Этот процесс пришелся на период с начала Нового времени до середины XIX в., который характеризуется формированием важнейших представлений о мире политического, о политике, политической деятельности, государстве, власти, политических институтах в современном их понимании и, соответственно, зачатков их научного анализа. Боль­шой вклад в освобождение политики и политической мысли от теологии и церковной морали внесли Н.Макиавелли, Ж. Боден, Т.Гоббс, Б.Спиноза и др. В данном аспекте в некотором роде этап­ными можно считать такие работы, как «О свободе слова» Дж.Мильтона, «Левиафан» Дж.Гоббса, «Два трактата о государ­ственном правлении» Дж.Локка, «О духе законов» Монтескье, «Об общественном договоре» Ж.-Ж.Руссо, «Гражданское обще­ство» А.Фергюсона и др. В этих работах в той или иной форме выделялась проблема политического как особой сферы жизнеде­ятельности людей.

Примерно с середины XVIII до конца XIX в. политология по­степенно вычленилась из комплекса социальных и гуманитар­ных наук. В 80—90-х годах XIX и первые десятилетия XX в. она уже институционализировалась и утвердилась в качестве особой дисциплины с собственным предметом исследования, методоло­гией, методами. По сути дела, период от античности вплоть до начала Нового времени составляет предысторию политической науки и политической философии, главное значение которой со­стоит в накоплении и трансляции от поколения к поколению по­литического и политико-философского знания.

Первоначально в рамках общественно-политических и социокультурных парадигм политические феномены изучались в свя­зи со всем комплексом общественных явлений. В этом плане в ан­тичной и средневековой культуре имел место своеобразный универсализм, при котором политическое специально не выделя­лось из общей суммы всех общественных явлений. Ученый смо­трел на себя не как на специалиста в какой-либо области знания, а как на искателя знаний и мудрости вообще во всех сферах и про­явлениях человеческой жизни. Отсюда и название «филосо­фия» — любомудрие, которое в течение многих столетий охва­тывало все, что мы сейчас покрываем понятием «наука».

Где-то к концу V в. имело место определенное разграничение отдельных областей знания, например арифметики, геометрии, астрономии и музыки. Но не следует забывать, что трактаты Ари­стотеля по физике, физиологии, этике, политике, риторике и т.д. в течение многих веков рассматривались не иначе как под­разделы своеобразной единой энциклопедии по философии. Спе­циализация интеллектуального труда, разделение его по различ­ным отраслям знания произошли значительно позже, чем в сфере практической материальной деятельности, скажем, между сель­ским хозяйством и ремеслом, а затем внутри этих отраслей.

Если согласиться с этими доводами, то применительно к ан­тичности (да и средневековью) о политической науке, политиче­ской философии и т.д. будет корректнее говорить, по-видимому, в том смысле, в которой Аристотель писал о Zoon politicon.

У древнегреческого мыслителя Zoon politicon не просто «жи­вотное (или существо) политическое», а «животное обществен­ное» в самом широком и глубинном его понимании. В этом смысле вся античная философия является политической, т.е. об­щественной. Иначе говоря, речь может идти отнюдь не о поли­тической философии и политической науке в строгом смысле сло­ва, а о философии или науке об обществе-государстве в лице полиса, что далеко не одно и то же.

В плане признания обоснованности или необоснованности этих доводов нас не должны ввести в заблуждение такие назва­ния работ основоположников античной философии, как «Госу­дарство», «Законы», «Политика» и др. Дело в том, что в них речь идет не только о государстве и мире политического в современ­ном понимании слова. Смысл этих трудов с рассматриваемой точ­ки зрения четко сформулировал Т.Гоббс. Он, в частности, гово­рил «о гражданской науке» (scientia civilis), которой, по его мнению, «первым заинтересовался Сократ, когда она еще толь­ко зарождалась... А за ним обратились к ней Платон, Аристо­тель, Цицерон и прочие философы, как греческие, так и латин­ские».

Обратите внимание, что Гоббс имеет в виду не «политичес­кую науку», не «политическую философию» и даже не «науку о государстве», а «гражданскую науку». И действительно, тру­ды классиков античной мысли — это исследования полиса в его тотальности без различения каких-либо отдельных сфер жизни. Если перевести на язык наших дней, то по тематике (но не по содержанию и глубине проникновения) — это обществоведчес­кие работы, рассматривающие согласно стандартам современной классификации социальных и гуманитарных наук объекты ис­следования социологии, политической социологии, политологии, политэкономии, культурологии, философии в их интегральном единстве, исключающем какую бы то ни было расчлененность на отдельные самостоятельные сферы жизни.

Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к «полити­ческим» по названию трудам Платона «Государство», «Политик» и «Законы» и Аристотеля «Политика», «Риторика» и «Никомахова этика». Если так, то классиков античной мысли можно было бы назвать не только «политическими философами» и «полити­ческими учеными», но с не меньшим на то основанием также «социологами», «политическими социологами», «политэкономиста­ми», «культурологами» и т.д. Но такая постановка вопроса была бы недопустимым «осовремениванием» античных мысли­телей и связанным с этим отказом от историчности соответству­ющих социальных и гуманитарных дисциплин. Поэтому Арис­тотеля, Платона, Цицерона и других мыслителей античности правильнее назвать не политическими учеными или политиче­скими философами, а их предтечами.

Формирование основ политической науки

Качественные изменения с точки зрения возникновения поли­тической науки и политической философии произошли с перехо­дом от средних веков к Новому времени. Суть этих изменений в той мере, в какой это необходимо для понимания анализируемых здесь проблем (см. гл. 3—5), общеизвестна. Здесь отметим лишь то, что только со второй половины XVIII и до начала XIX в. мож­но вести речь о мире политического и гражданском обществе как самостоятельных подсистемах человеческого социума.

В контексте этих изменений протекал подспудный процесс ди­версификации и возникновения новых научных дисциплин.

Уже в средние века право, теология и медицина существовали как самостоятельные дисциплины в университетах. Но филосо­фия продолжала охватывать подавляющую часть знаний о при­роде и обществе. Такой позиции продолжал придерживаться и ряд мыслителей Нового времени. Т.Гоббс, например, утверж­дал, что «философия делится на столько же ветвей, сколько су­ществует родов вещей, которые могут быть доступными челове­ческому разуму, и каждая из этих ветвей получает различное наименование в зависимости от различия изучаемых ею предме­тов... Наука о движении — физикой, наука о естественном пра­ве называется философией морали, тогда как вся наука в целом является философией».

Но как бы то ни было, процесс сегментации единой философии и рождения новых научных дисциплин приобрел необратимый характер. К середине XVIII в., например, философия раздели­лась на естественную и моральную философию, а с возрастани­ем престижа химии, физики, биологии и других дисциплин эти две сферы знания получили название «естественные науки» и «моральные науки». В рамках моральных изучались и анали­зировались почти все общественные и политические явления, про­цессы, институты. В этой связи напомним, что один из отцов-основателей политэкономии А.Смит был профессором моральной философии. В дальнейшем, особенно в свете изысканий А.К.Сен-Симона и О.Конта с их упором на отношения людей в общест­ве, моральные науки получили окончательное название «соци­альные науки», объектом изучения которых стали общество и мир политического в их взаимосвязи и взаимозависимости.

В XIX в. возникло и получило распространение такое понятие, как гуманитарные науки. В рамках социальных и гуманитар­ных наук и сформировались политическая наука и политичес­кая философия. Этот процесс происходил на фоне возрастающе­го интереса к таким ключевым проблемам, как происхождение, сущность и предназначение государства; теория общественного договора; отношения между государством и церковью; народный суверенитет, права и свободы человека; формы правления и т.д.

Существенный толчок развитию политической теории, иде­ям конституционного строя, республиканской и либерально-де­мократической формам правления, а также вызреванию предпосылок формирования и утверждения институтов, отношений и норм, соответствующих этим теориям и идеям, был дан Про­свещением, а затем Великой французской революцией, войной за независимость США конца XVIII в. и серией революций в XIX в. Эта тенденция особенно отчетливо проявилась в англий­ской, американской и французской политических традициях, где республиканская и демократическая системы рассматривались как наилучшие формы правления, оптимально соответствую­щие природе человека. Очевидно, что во второй половине XVIII— начале XIX в. были сформулированы важнейшие подходы, ко­торые явились основополагающими при разработке основных политических теорий и концепций современности. А это, есте­ственно, создавало предпосылки для формирования самосто­ятельной научной дисциплины, призванной профессионально исследовать и анализировать мир политического.

Процесс вычленения политологии с ее собственным понятий­но-категориальным аппаратом, методологическими принципами и системой аргументации протекал в общем контексте развития науки Нового времени. Здесь определяющее значение имели, ес­тественно, утверждение, с одной стороны, атомистических и ме­ханистических представлений о мире и обществе, с другой сто­роны, ньютоновская картина мира с четко очерченными законами и закономерностями, причинно-следственными детерминациями, структурой. Согласно этим представлениям, социальный мир, подобно природной вселенной, изображался как нечто вроде жест­ко детерминированного часового механизма, действия которого может исчерпывающе понять любой человек, обладающий способностью объять и проанализировать все его элементы и отно­шения между ними в их тотальности.

Обращая оружие рационализма против средневековых суеве­рий, Т.Гоббс ценил только эмпирический материал и, веруя в исчислимость политических феноменов с помощью математичес­ких методов, усматривал смысл государства в его полезности и спо­собности обеспечить безопасность и мир для своих граждан. Д.Юм, наряду со многими другими мыслителями Нового време­ни, стремился свести политику к науке с тем, чтобы создать ме­ханизм разрешения или смягчения политических конфликтов. Считалось, что наука о политике, раскрывая причинно-следст­венные закономерности и связи в тех или иных конкретных фор­мах и сферах, дает возможность определить константы и переменные величины, действуя на которые, можно достичь желаемых результатов. Постепенно объяснение политических феноменов и процессов в терминах рационализма становится общепринятым в западном обществознании.

Утверждалось, что в социальных и политических реальнос­тях будут обнаружены законы и закономерности, которые по своей точности и определенности не будут уступать, например, зако­нам физики. Формировалась методология анализа общественно-политических явлений, разрабатывались новые специальные методы исследования, неуклонно возрастал интерес к методам формально-правового анализа, юридической логике и сравнитель­но-правовому анализу. Исследовательские методы, приемы и по­нятия, выработанные в естественных науках, становились до­стоянием социальных и гуманитарных наук. Показательно, что определенные аспекты социальной и политической действи­тельности стали описываться и анализироваться с помощью таких заимствованных из естественных наук понятий, как «прогресс», «эволюция», «организм», «порядок» и др. Уже к началу XIX в. созрело мнение о необходимости систематиче­ского эмпирического изучения политических феноменов, иссле­дования политики с помощью конкретных методов (А.Сен-Симон, О.Конт и др.).

XIX век стал в некотором роде веком не только историчес­кой, но и государствоведческо-правовой, юридической науки, по­скольку он ознаменовался развитием истории и теории права, от­делением государственного права от административного, уголовно-процессуального от гражданско-процессуального, фор­мированием различных школ права, таких как историческая, по­зитивистская, реалистическая и т.д. Наметилась тенденция к политизации и социологизации проблематики государства и права и соответственно к пересмотру юридического формализ­ма. Немаловажную роль сыграли Р.Еринг, С.А.Муромцев, Э.Дюркгейм, М.Вебер и др.

Сложились такие направления политической и правовой мысли, как теория политического представительства, юридиче­ский позитивизм и социологическая юриспруденция, теория пра­вового государства и сравнительное правоведение. При всех вы­явленных позже недостатках заслуга исторической школы права (Савиньи и др.) состояла в том, что ее представители подчерки­вали необходимость изучения правовых норм в их связи с общим контекстом исторического развития общества. Представители со­циологической юриспруденции (И.Бентам, Р.Еринг, С.А.Му­ромцев и др.), подчеркивая несостоятельность юридического формализма, обращали внимание на игнорирование социаль­ных и политических последствий законодательства. Как бы подытоживая эти тенденции и процессы, известный французский историк А. де Токвиль в середине XIX в. пришел к выводу о не­обходимости создать «новую политическую науку для нового ми­ра». С этого времени начинается период окончательного форми­рования политологии как самостоятельной научной и учебной дисциплины.

Институционализация политической науки

Процесс формирования и выделения политологии из общей системы социальных и гуманитарных наук занял несколько де­сятилетий, которые приходятся на конец XIX — начало XX в. Поэтому привязывать ее рождение к какой-либо конкретной дате в той или иной стране можно только условно. В Германии началом собственно политической науки можно считать уже возникновение в первой половине XIX в. правовой школы Staatslehre, поставившей своей целью изучение государства в различ­ных его аспектах и проявлениях. Основы этой школы были за­ложены работами И.Канта и Г.В.Ф.Гегеля, особенно «Философией права» последнего. Немаловажную роль сыграли известные гер­манские правоведы и государствоведы Л. фон Штайн, О. фон Гирке, Р.Еллинек и др.

Главная особенность школы Staatslehre состояла в том, что она сводила политическое исследование к идее государства, ин­терпретируемого как комплекс формальных конституционных норм. Политические процессы внутри страны, в том числе и вопросы государственного управления в целом, изучались в рамках государствоведения.

Постепенно наметилось разделение между государствоведением и собственно политической наукой, которая достигла замет­ного прогресса во второй половине XIX — начале XX в. Замет­ный вклад в разработку важнейших категорий и концепций мира политического внесли такие представители германской политической науки и политической философии, как М.Хасбах, М.Вебер, К.Шмитт и др.

Формирование политической науки во Франции заняло при­мерно полвека между двумя символическими датами: 1871 г., когда Э.Бутли основал «Свободную школу политических наук», и 1913 г., когда была опубликована книга А.Зигфрида «Поли­тическая карта западной Франции при третьей республике».

Между этими датами было опубликовано множество работ, составивших основы французской политической науки. Это прежде всего «Принципы политической науки» Э. де Парье (1870), «Элементы политической науки» Э.Шеврьера (1871), «Философия политической науки» Э.Акола (1877). За ними по­следовали ставшие классическими труды А.Эрсана, А.Мишле («Идея государства», 1896 г., «Политическая доктрина демократии», 1901 г.), Л.Дюги («Конституционное право») и др.

Вычленение и формирование политической науки в Велико­британии началось в конце XIX в. с основания при Лондонском университете Лондонской школы экономики и политических наук. Уже перед Второй мировой войной в Оксфордском, Кемб­риджском, Манчестерском, Ливерпульском и других универси­тетах стали преподавать политические дисциплины. При этом глав­ное внимание концентрировалось на государственном управлении и политических институтах, английском конституционном и ад­министративном праве, политической философии и теории, меж­дународных отношениях и колониальной администрации. В тот период тон в политологических исследованиях задавали Э.Баркер, Д.Коул, Г.Ласки, Ч.Мэннинг, У.Робсон, Г.Файнер и др.

Несколько десятилетий занял процесс формирования поли­тической науки в США. Основателем систематического исследо­вания политики в Америке считался Ф.Либер. Став в 1857 г. про­фессором истории и политической экономии в Колумбийском колледже (позже переименованном в Колумбийский универси­тет), он начал читать лекции по политической философии, в цен­тре которых стояли вопросы теории государства и политической этики. Дж. Берджес, сменивший в 1876 г. Либера, основал в том же Колумбийском колледже в 1880 г. школу политичес­кой науки. Была введена система подготовки научных кадров с на­писанием и защитой диссертаций, а в 1886 г. школа начала вы­пускать журнал «Ежеквартальник политической науки» («Политик сайенс куортерли»).

Примеру Колумбии последовали университет Джонса Гопкинса и другие ведущие учебные заведения США. Немаловажную роль в становлении американской политической науки сыграла кни­га Д.Берджеса «Политическая наука и сравнительное конститу­ционное право», опубликованная в 1890 г. В 1903 г. была созда­на Американская ассоциация политических наук, положившая начало множеству подобных ассоциаций в самих США, а несколь­ко позже и в других странах. В том же году начал издаваться журнал «Анналы американской академии политических и соци­альных наук», а с 1906 г. «Обозрение американской политиче­ской науки» («Америкен политикал сайенс ревью»), с 1939 г.— «Журнал политических исследований» («Джорнел оф политикал стадиз»), которые и в наши дни продолжают играть немаловаж­ную роль в разработке ключевых проблем политической науки.

Формирование социологии и политологии в России шло с не­которым запозданием по сравнению со странами Запада. Этот процесс значительно ускорился после отмены крепостного права, судеб­ной и земской реформ, реформы армии и других преобразований в последние десятилетия XIX в. Эти реформы, которые могли в ко­нечном счете способствовать утверждению начал гражданского общества и правового государства, в огромной степени стимули­ровали интерес русских обществоведов к проблемам права, кон­ституционализма, истории государственного строительства и т.д.

В конце XIX — начале XX в. были заложены основы русско­го конституционализма. В данном контексте большое значение имело возрождение интереса к теории естественного права, ко­торая использовалась для обоснования принципов правового го­сударства. Немаловажная заслуга в разработке этих проблем принадлежит Б.Н.Чичерину, который написал несколько фун­даментальных работ, в том числе 5-томную «Историю полити­ческих учений» (1877), «Очерки философии права» (1901), «О на­родном представительстве» (1857) и др. Дальнейшую разработку эта проблематика получила в работах И.В.Михайловского, Л.И.Петражицкого и др.

Глава московской школы философии права П. И. Новгородцев принял активное участие в основании конституционно-демокра­тической партии. Его учениками и последователями были И.А.Ильин, Б.П.Вышеславцев, Н.Н.Алексеев и другие, внесшие существенный вклад в разработку важнейших проблем полити­ческой науки. Ряд идей Новгородцева плодотворно развивались С.Л.Франком и С.И.Гессеном. В области философии права зна­чительный вклад внесли Е.Н.Трубецкой, Н.А.Бердяев, В.С.Со­ловьев. Не случайно Н.И.Новгородцев называл В.С.Соловьева «бле­стящим и выдающимся представителем философии права» и причислял его к «наиболее видным защитникам правовой идеи среди философов истекшего века».

Нельзя не отметить также тот неоценимый вклад, который внес в разработку проблем политической философии, обоснова­ние принципов конституционализма и сравнительно-историчес­кий анализ представительных учреждений и форм демократии М.М.Ковалевский. Эти и множество других фактов дают доста­точные основания считать, что развитие политической мысли в Рос­сии шло в том же направлении, что и на Западе. Но в отличие от западных стран в России процесс формирования и институционализации самой политической науки в результате целой че­реды катаклизмов, захлестнувших страну, оказался прерванным.

Подытоживая все изложенное выше, можно сказать, что по­следние десятилетия XIX — начала XX в. стали тем периодом, когда окончательно определилось вычленение сферы политиче­ского как самостоятельной подсистемы человеческого социума. Именно к тому периоду относятся формирование и утверждение в большинстве промышленно развитых стран важнейших инсти­тутов, которые в совокупности составили современную полити­ческую систему в различных ее формах. Речь идет прежде все­го о четком разделении властей, утверждении парламента, исполнительной и судебной ветвей как самостоятельных инсти­тутов власти, партиях и партийных системах, избирательной си­стеме, государственной службе и др.

Политическая наука как раз и стала дисциплиной, призван­ной изучать эти институты, феномены и процессы. Следует от­метить, что вплоть до первых десятилетий XX в. продолжались споры и дискуссии относительно статуса и параметров полити­ческой науки. В трактовке некоторых видных представителей со­циальных и гуманитарных наук она охватывала политическую философию, право, политическую историю, исследование госу­дарственно-правовых и политических институтов и даже поли­тэкономию. Это вполне естественно, если учесть, что одни и те же лица выступали в качестве представителей одновременно нескольких дисциплин. Например, второй том «Позитивной политики» О.Конта посвящен разработке весьма широкого спект­ра проблем, таких как собственность, религия, семья, язык, разделение труда и т.д. Не случайно Р.Арон утверждал, что О.Конт — «контрфилософ в социологии и социолог в философии». В этой связи нелишне напомнить, что полное название этой ра­боты звучит так: «Система позитивной политики, или социоло­гический трактат об основах религии человечества». Здесь мож­но согласиться с М.С.Липсетом, который считал, что крупнейшие социологи конца XIX в. в большинстве своем были одновремен­но политическими социологами или же «социологически мыс­лящими политологами». Такие социологи конца XIX — начала XX в., как М.Вебер, Э.Дюркгейм, Б.Парето, были одновремен­но политическими философами. Можно сказать, что в тот пери­од между самоутверждавшимися научными дисциплинами раз­вертывалось нечто вроде конкуренции на предмет распределения мест в статусной иерархии.

В июне 1903 г. в французском философском обществе изве­стный психолог Г.Тард сделал доклад, посвященный проблеме классификации наук О.Конта и А.Курно. По словам Тарда, Конт выделил пять фундаментальных наук в следующей после­довательности: математика, физика-химия, астрономия, биоло­гия, социология. Курно предложил свой перечень. Математика, физические науки, биологические науки, науки о духе и поли­тические науки. У одного, как видно, систему замыкала социо­логия, у другого — политические науки. От того, какая из этих систем одержит победу, зависело, какая из двух наук — социо­логия или политология — займет место в иерархии фундаментальных наук наряду с естественными науками, а какая — ме­сто просто отдельной дисциплины в рамках данной иерархии. Победила классификация Конта.

Но все же по мере дальнейшего разграничения и утвержде­ния мира политического в современном понимании этого слова с его важнейшими институтами — политическими партиями, парламентаризмом, разделением властей, избирательной системой и т.д. политическая наука все отчетливее отпочковывалась от со­циологии, политэкономии, истории, юриспруденции. В этом контексте немаловажное значение имела разработка маститыми обществоведами конца XIX—начала XX в. основополагающих по­литологических концепций и теорий политики и мира полити­ческого.

Здесь прежде всего следует назвать М.Вебера, который стал рассматривать политические явления как особые реальности, име­ющие собственную логику развития и соответственно собствен­ную историю. Он, в частности, полагал, что политика обуслов­лена не только производственными отношениями, как у Маркса, или разделением труда, как у Э.Дюркгейма, но и в равной сте­пени влиянием административных структур. Большое значение имели сформулированные Вебером концепции бюрократии и плебисцитарно-вождистской демократии. Вслед за К.Марксом и М.Вебером целая плеяда ученых — В.Вильсон, Дж.Брайс, В.Парето, Р.Михельс, Г.Моска — выдвинули собственные теории политического развития.

Так, Парето, Моска и Михельс пришли к выводу, что любая система политического правления, независимо от ее формально-юридического или идеологического характера, является, по-существу, олигархической или элитической. Здесь особо следует от­метить теорию элиты, сформулированную Г.Моской в работах «Теория правления и парламентское правление» (1884) и «Основы поли­тической науки» (1896. Т. 1, 1923. Т. 2) и В.Парето в «Тракте по общей социологии» (1916) и «Трансформациях демократии» (1921), а также в «Социологии политической партии в условиях демократии» Р.Михельса. В этих трудах были изложены теории циркуляции элит и железный закон олигархии, согласно кото­рым политические реальности во всех политических системах определяются соперничеством, конкуренцией и соответственно сменой у власти различных группировок элит. Исходя из такой поста­новки вопроса, все они считали основной задачей политической науки изучение элит, особенностей их функционирования и за­кономерностей их периодической смены у власти.

В этот же период были заложены основы современной поли­тической социологии. Здесь в первую очередь следует назвать опять же политологические работы М.Вебера, вышеупомянутую кни­гу Р.Михельса и др. Еще до них, в 1898 г. русский ученый М.Я. Острогорский опубликовал фундаментальный двухтомный труд (на французском языке) «Демократия и политические партии». Лишь в конце 20-х годов она была издана на русском языке. По­казательно, что хотя в нашей стране книга Острогорского и не была такой популярной как на Западе, ее автор, наряду с таки­ми признанными авторитетами того времени, как М.Вебер и Р.Михельс, считался одним из основателей политической со­циологии.

Большой вклад в развитие политической социологии внес амери­канский политический ученый А.Бентли. В начале нынешнего столетия он опубликовал ряд работ, в которых разрабатывалась теория групп. А.Бентли рассматривал группу как фундамен­тальную единицу (или «частицу») политики, действующую под институциональным контролем административных учреждении, судов, законодательных органов и политических партий. Во мно­гом теория групп являлась реакцией против правового форма­лизма, поскольку в ней утверждалось, что групповое взаимодейст­вие конституирует реальность политической жизни, действующей за юридически правовой ширмой общества и государства. При­давая этому основополагающее значение, Бентли и его последователи оценивали группу как важнейший предмет исследования политической науки. В дальнейшем на основе разработок Бент-ли были сформулированы концепции заинтересованных групп, которые наряду с партиями заняли важное место в политологи­ческих исследованиях. Существенный вклад был внесен в раз­работку теории демократии и конституционной формы правле­ния, представительства, избирательных и партийных систем и т.д. (М.Я.Острогорский, Дж.Брайс, В.Вильсон и др.).

Две тенденции в развитии политической науки

В развитии политологии с самого начала обозначались две главные тенденции. В политологии стран континентальной Ев­ропы утвердилась тенденция к синтезу эмпирического и теоре­тического начал. Так, в Германии политическая наука разви­валась в русле немецкой классической философской традиции. Можно сказать, что основы ее теоретико-познавательных и ин­ституциональных рамок были заложены традиционными дис­циплинами — философией и историей. Значительное влияние на характер германской политологии, особенно политической философии, оказало то, что они развивались в контексте прису­щего германскому обществознанию историзма. Для германской политологии характерен традиционный конфликт (который, по сло­вам К.Байме, живуч и сейчас) «между аристотелевским пони­манием политики как практической философии и рационалистическими и эмпирическими теориями Нового времени». Эти теории со времени Н.Макиавелли, Ф.Бэкона и Т.Гоббса интер­претировали политику преимущественно в технико-рационали­стическом духе.

Но вместе с тем еще во времена Аристотеля политика «рас­сматривалась в качестве практической науки, служащей тому, чтобы подготавливать и предопределять действия, а не ограни­чивающейся описанием фактов». В такой трактовке в глазах не­которых германских исследователей политология не является на­укой в строгом смысле слова — эпистемой. По их мнению, политическая наука как практическая дисциплина призвана определять цели и нормы политической деятельности. В этом пла­не в ее задачу входит философское осмысление социальной действительности и ориентация политической деятельности на те или иные социальные и моральные ценности.

С определенными оговорками можно сказать, что вплоть до второй половины 30-х годов примерно в подобном же русле раз­вивалась политология в большинстве стран континентальной Европы. Вместе с тем как в континентальной Европе, так и осо­бенно в англосаксонских странах политическая наука все боль­ше делала крен в сторону позитивизма, в рамках которого на­блюдалась тенденция к приравниванию науки о политике к естественным наукам. Нельзя не отметить, что дань позити­визму отдали и представители русских социальных и гуманитар­ных наук. Так, еще в 1869 г. вышла книга А.И.Стронина «Ис­тория и метод», в которой была поставлена задача обосновать использование естественно-научных методов для изучения обще­ственных явлений и процессов, хотя эта книга подверглась оже­сточенной критике. В 1872 г. была опубликована работа П.Ф.Лилиенфельда «Мысли о социальной науке будущего». В ней автор, следуя в русле изысканий Г.Спенсера, предпринял попытку сформулировать собственный вариант теории органического об­щества. Надо сказать, что эта книга, изданная в Германии на не­мецком языке, уже в 1873 г. пользовалась в Западной Европе не­малой популярностью. Будучи решительными приверженцами позитивизма, оба этих автора выступали за освобождение соци­альных наук, как они говорили, от этических, морально-психологических и иных метафизических наслоений. Исходя из по­стулата единства естественного и социального миров, Лилиенфельд, например, утверждал, что экономическая жизнь — это физиология общества, система правовых институтов — мор­фология, правительство — нервная система и т.д.

В соответствии с основными установками позитивизма были изложены так называемые «научные законы» политики. К ним, в частности, относятся положения, сформулированные в упомя­нутых выше работах М.Я.Острогорского и Р.Михельса. Так, на основе сравнительного исследования английской и амери­канской партийных систем Острогорский пришел к выводу о не­совместимости массовой бюрократической политической пар­тии и демократической системы управления.

Р.Михельс, проанализировав историю и деятельность соци­ал-демократической партии Германии, вывел свой железный закон олигархии. Согласно этому закону, для крупных бюрокра­тических организаций характерна тенденция к сосредоточению власти в руках узкой олигархии. Можно назвать еще немало по­добного рода других «законов» политики. Понимаемая так политология концентрировала внимание в основном на формаль­ных институтах политической системы: парламенте, исполнительной власти, административных учреждениях.

Однако обнаружилось, что для правильного понимания по­литических процессов этого недостаточно и необходимо изучать сами политические процессы, ценности, установки широких слоев населения, их политическое поведение и др. Поэтому уже в первые десятилетия XX в. известные политические ученые За­пада Дж.Уоллес, Г.Ласки, Г.Ласуэлл поставили вопрос о значи­мости исследования социокультурных, религиозных, психологи­ческих факторов, неосознанных и подсознательных мотивов в политическом поведении людей. С этой целью были предпри­няты попытки применить в политологических исследованиях ме­тоды, заимствованные из экспериментальной психологии и психоанализа, а также эмпирической социологии. В тот же период многими политологами была осознана необходимость использо­вания в своих исследованиях методов экономической науки, истории, антропологии, психологии. Политологи стали широко привлекать также математические, статистические и количест­венные методы исследования.

В итоге позитивизм, особенно в англосаксонских странах, прежде всего в США, стал оттеснять политико-философское, теоретиче­ское начало на второй план. Так, в 1923 г. президент Американской ассоциации политической науки Ч. Мерриам, обосновывая необходимость отказа от старых «априорных спекуляций» юри­дическими и сравнительно-историческими методами, утверждал, что техника поиска фактов создает «адекватный базис для на­дежного обобщения» и переводит «политическое исследование на объективную научную основу». В этом русле политическая на­ука США вплоть до конца Второй мировой войны концентриро­вала внимание на американской публичной администрации, публичном праве, политических партиях и группах давления, кон­грессе и исполнительной власти, штатной и местной власти. При этом политические феномены и процессы в возрастающей степени становились объектом математизации и квантификации. Это в свою очередь вело к изгнанию из политологических иссле­дований теоретического, мировоззренческого и ценностного на­чал.

Касаясь вопроса о восхождении сциентистской, позитивист­ской политологии в США, дело нельзя представлять дело так, буд­то противостоящие ей течения совершенно перестали существо­вать. В тот период вышло немало работ, в которых подвергался аргументированной критике позитивистский подход, отстаива­емый Ч.Мерриамом, Дж.Кэтлином и др. Достаточно упомянуть, например, работы У.Эллиота «Прагматический мятеж в полити­ке» (1928) и «Возможности науки о политике» (1931), в которых обосновывалась несостоятельность устремлений тех позитивис­тов, которые пытались превратить политологию в точную науку. Эллиот, в частности, подчеркивал, что сциентизм не способству­ет развитию творческого духа и ориентирует политологов на однобокое накопление фактов «по частным проблемам со ссыл­кой на специфические практические цели».

Но тем не менее фактом является то, что в американской по­литической науке верх одержала позитивистская методология. Этот момент приобретает особенно важное значение, если учесть, что в 30—40-е годы американское влияние стало преобладающим в западной политологии. В тот период в США переместился центр развития социальных и гуманитарных наук. В тоталитар­ных странах Европы исследования в этой области были либо свер­нуты, либо полностью поставлены на обеспечение идеологичес­ких и политико-пропагандистских запросов правящих режимов.

Происходили небывалая в истории утечка умов и переселе­ние цвета интеллектуальной и творческой элиты континенталь­ной Европы в Америку. В период нацизма германская полито-логия как таковая, по сути дела, была уничтожена. С 1932 по 1938 г. Германию покинули более половины всех преподавате­лей высшей школы, а также множество видных представителей интеллектуальной и научной элиты — З.Фрейд, К.Левин, Г.Маркузе, К.Мангейм, Э.Фромм, Т.Адорно и др. Аналогичной стала судьба политической науки в Италии и большинстве других ев­ропейских стран. Девальвация ценности знания, подчинение все и вся целям идеологии и пропаганды делали неуместными социальные и гуманитарные дисциплины, в том числе и поли­тологию.

Особенно трагически сложились судьбы этих наук в Советском Союзе. После Октябрьской революции 1917 г. и установления дик­татуры одной партии многие российские философы, политоло­ги, социологи и представители других социальных и гуманитар­ных дисциплин выехали или были высланы за границу. В их числе находились такие блестящие умы, как Н.А.Бердяев, О.Н.Лосский, С.Л.Франк, П.Струве, И.Ильин, П.Сорокин и другие, получив­шие мировую известность благодаря своим трудам по различным проблемам современного обществознания. Эти труды, составив­шие золотой фонд русского зарубежья, в последние годы возвра­щаются к нам и вносят свой неоценимый вклад в восстановле­ние прерванной российской политологической традиции. Все это позволяет сделать вывод, что в период между двумя миро­выми войнами в политической науке верх взяла вторая тенден­ция. По сути дела, тон в ней задавали научные круги США, и в це­лом западная политическая наука функционировала под знаком позитивизма.

Политическая наука после Второй мировой войны

Послевоенные десятилетия можно рассматривать как но­вый этап в развитии политической науки. Уже в первые годы после войны развернулся широкомасштабный и бурный процесс сначала восстановления, а затем и дальнейшего развития поли­тических наук в европейских странах. Прежде всего обращает на себя внимание неуклонное расширение диапазона политиче­ской науки. В круг ее интересов вошли политические системы, политический процесс и политические партии; заинтересован­ные группы и политические движения; политическое поведение и политическая культура; общественное мнение и средства мас­совой информации в политическом процессе; политическое ли­дерство и элиты; корпоративизм и неокорпоративизм; полити­ческие идеологии, история политических учений, политическая философия и т.д. Значительное внимание, особенно в европей­ской политической науке, уделяется методологическим про­блемам.

В данном контексте немаловажную роль сыграл международ­ный коллоквиум по вопросам политической науки, организован­ный по инициативе ЮНЕСКО в Париже в 1948 г. На нем был сформулирован и принят специальный документ, в котором бы­ла предпринята попытка систематизировать и обнародовать со­ставные элементы политической науки. Были выделены четы­ре блока этих элементов:

1. Политическая теория: а) политическая теория; б) исто­рия идей.

2. Политические институты: а) конституция; б) централь­ное управление; в) региональное и местное управление; г) пуб­личная администрация; д) экономические и социальные функ­ции управления; е) сравнительный анализ политических ин­ститутов.

3. Партии, группы и общественное мнение: а) политические партии; б) группы и ассоциации; в) участие граждан в управле­нии и администрации; общественное мнение.

4. Международные отношения: а) международная политика; б) политика и международные организации; в) международное право.

В 1949 г. под эгидой ЮНЕСКО была создана Всемирная ас­социация политических наук, ежегодные конференции которой внесли существенный вклад в развитие политологических иссле­дований.

Первоначально, особенно в конце 40-50-х годах, тон в миро­вой политической науке продолжали задавать американцы. Именно в США развернулась так называемая бихевиористская революция в социальных науках, в том числе политологии. Американским ученым принадлежит заслуга разработки систем­ного и структурно-функционального анализа политических фе­номенов, политико-культурного подхода, сравнительной полито­логии и т.д.

Показателем расцвета американской политической науки ста­ло появление огромного потока литературы по разнообразным вопросам политики как в США, так и в других странах, создание новых научных и учебных центров, основание множества новых общенациональных и региональных политологических журналов и т.д. Политическая наука в США сосредоточена главным образом в университетах, число кафедр политологии в которых достигло 1340. Причем большинство американских политологов сочетают преподавание с научно-исследовательской работой. Американская политическая наука оказала большое влияние на развитие политической науки в большинстве евро­пейских стран.

Симптоматично, что американские ученые сыграли сущест­венную роль в организации упомянутой выше конференции ЮНЕСКО в Париже в 1948 г. Сразу после этой конференции во Франции были созданы Национальная административная шко­ла, Институт политических исследований при Парижском уни­верситете, Национальный фонд политических наук, а также Французская ассоциация политических наук. Последняя совме­стно с Национальным фондом политических наук с 1951 г. издает «Французский журнал политической науки». В 1956 г. во Франции была введена ученая степень доктора политических наук. По декрету правительства в университетах страны был вве­ден новый курс «Конституционное право и политические инсти­туты», который способствовал пересмотру традиционных мето­дов исследования политических феноменов и процессов. Особенно впечатляющих успехов французская политическая наука в ли­це М.Деверже, Б. де Жувенеля, Ж.Бюрдо, Ж.Веделя, М.Прело, П.Фавра и других добилась в области исследования конституционализма, государства и власти, политических систем и режи­мов, партий и партийных систем.

Английская политическая наука, во многом тяготея к пози­тивистской методологии, не чуждалась историко-философской на­правленности. В 1950 г. по инициативе Г.Ласки, Д.Брогэна, Ч.Уилсона, М.Оукшота была учреждена Ассоциация политиче­ских исследований Соединенного Королевства (АПИСК), ставшая одним из филиалов Всемирной ассоциации политической науки. С того же года начал выходить печатный орган АПИСК «Поли­тические исследования». Помимо него в настоящее время изда­ется несколько других политологических журналов: «Британский журнал политической науки», «Правительство и оппозиция», «По­литический ежеквартальник». Научно-исследовательская деятель­ность в области политики и преподавание политологии осуще­ствляются примерно в 40 университетах страны.

Впечатляющих успехов в послевоенные десятилетия, осо­бенно в 60—80-е годы, добилась политическая наука Федератив­ной Республики Германии. Эти успехи связаны прежде всего с име­нами К.Байме, Г.Рормозера, Г.Люббе, Г.-К.Кальтенбруннера. О характере и направленности германской политической науки можно составить представление уже одним перечислением кру­га проблем, ставших объектом ее изучения. Это — теория поли­тики, история политических идей, философская антропология, теория политических процессов, сравнительный институционализм и др. Важное место отводится политическим институтам, политическим партиям, объединениям, союзам, внутренней по­литике, государственно-административной системе, внешней по­литике.

Очевидно, что германская политическая наука развивается и функционирует в русле традиций органического сочетания теоретических, философских и ценностных начал, с одной сто­роны, и эмпирико-фактографических начал — с другой. Обра­щает на себя внимание существование нескольких концепций по­литической науки в ФРГ. Сторонники первой концепции, сле­дуя традиции школы Staatslehre, отождествляют ее с государствоведением, дополненным изучением динамики государственных институтов. Вторая концепция отрицает единство политической науки, придерживается положения о существовании множества «политических наук»: истории, социологии и экономики. При­верженцы третьей концепции рассматривают ее как один из разделов социологии, концентрируя при этом внимание на соци­ологических аспектах политики. Четвертая концепция пред­ставлена исследователями, усматривающими задачу политоло­гии в историко-герменевтическом анализе современности.

В тех или иных формах политическая наука развивалась и в дру­гих странах. Об этом свидетельствует создание множества наци­ональных и региональных ассоциаций и организаций политиче­ских наук. Широкий размах получило преподавание политологии в университетах и вузах гуманитарного профиля, а также под­готовка бакалавров, магистров и докторов по различным обла­стям политологии.

В нашей стране с середины 80-х годов в этом плане произо­шли существенные сдвиги, создавшие условия для формирования новой российской политической науки. Важным этапом в этом про­цессе стала официальная отмена в 1989 г. руководящей роли КПСС, что соответственно предполагало и отмену научного коммунизма и других связанных с ним предметов в качестве обязательных для изучения в вузах дисциплин. За этим последовало официальное признание политологии как самостоятельной научной и образо­вательной научной дисциплины. Особо важное значение имели уч­реждение экспертного совета ВАК по политическим наукам и вве­дение в вузах страны преподавания политологии. Все это создало основу для развития современной профессиональной политичес­кой науки, формирования системы подготовки и переподготовки научных и преподавательских кадров политологов, установления и присуждения ученых степеней (кандидата и доктора) по поли­тическим наукам и присвоения научных званий (доцента, профес­сора) на политологических кафедрах.

В настоящее время в вузах Российской Федерации функци­онирует более 300 кафедр политологии и политологических от­делений, на которых трудятся более 4 тыс. профессоров и пре­подавателей. Неуклонно и сравнительно быстро растет число политологов различных профилей, работающих в академических институтах, различного рода аналитических центрах, частных исследовательских организациях, органах государственной вла­сти. Многое делается для становления и развития важнейших раз­делов политической науки — политической социологии, поли­тической философии, сравнительной политологии и др. Особенно стремительно развивается такая новая для нашей страны область, как политические технологии.

О том большом пути, который за сравнительно короткий пе­риод прошла отечественная политическая наука, свидетельству­ет тот факт, что в 1991 г. на основе существовавшей ранее Со­ветской ассоциации политических наук была создана Российская ассоциация политических наук, а в 1995 г. организована Ака­демия политической науки.

Вместе с тем не может не вызвать озабоченности факт дефи­цита фундаментальных исследований по ключевым проблемам политической науки, таким как понятие политического вообще, политическая философия, социология политики, власть, государство, методология политического исследования и др. Приходится кон­статировать также и то, что множество учебников и учебных по­собий, появившихся за последние годы, лишены научно-иссле­довательской базы и не отвечают элементарным нормам, предъявляемым к работам такого рода. В этом плане отечествен­ной политической науке предстоит еще много сделать, чтобы за­вершить процесс профессионализации и окончательной институционализации.

Не затрагивая конкретные пути и тенденции развития поли­тической науки после Второй мировой войны по отдельным странам, все же отмечу некоторые ее особенности в США и континентально-европейских странах. В целом европейская политиче­ская наука берет свое начало от истории идей и концентрирует внимание на исследовании государственного права и государст­венно-политических институтов. Американская же политология делала акцент на социальные основания государства. Здесь име­ет место тесное взаимодействие политической науки, политиче­ской практики и политической социализации.

Развитие политической науки в США шло преимуществен­но по линии проведения прикладных эмпирических исследова­ний. Отдавая предпочтение собиранию и систематизации эмпи­рических данных, американская политическая наука не всегда и не в достаточной мере учитывала историческое и теоретичес­кое измерения политики. Если в США она развивалась в русле позитивизма и сциентизма, то в континентальной Европе были восстановлены и успешно развивались историко-правовые, государствовдческие, политико-философские традиции. Если в первом случае преобладало эмпирическое начало, то во втором ис­следования базировались на более органическом сочетании теоретического и эмпирического начал.

В послевоенные десятилетия дальнейшее развитие получили прежде всего те теории, идеи, концепции, которые были выдви­нуты и сформулированы в довоенный период. Это теория групп вообще и заинтересованных групп в частности, связанная с ней теория равновесия политических сил (Д.Трумен, Д.Истон, Р.Тей­лор), теория демократии (Р.Даль, Дж.Сартори), теория элит и элитизма (Г.Ласуэлл, Р.Миллс), идеи власти, контроля и вли­яния (Дж.Кэтлин, Ч.Мерриам, Г.Моргентау). Наряду с этим на­чались и широкомасштабно осуществлялись исследования поли­тических систем современности (Д.Истон, К.Фридрих, К.Дойч, Г.Шильс, Р.Арон), партийно-политических систем (М.Дюверже, У.Д.Бернхэм, Дж.Сандквист, К.Байме), структурно-функци­онального анализа мира политического (Т.Парсонс, Ч.Бернард, Р.Мертон), идей конфликта и консенсуса в политике (С.М.Липсет, Л.Коузер).

Сравнительная политология

В послевоенный период окончательно сформировалась срав­нительная политология как самостоятельный раздел политиче­ской науки методологических принципов политологических ис­следований.

Политология, как и любая другая социальная и гуманитар­ная научная дисциплина, изучает свой предмет путем его соиз­мерения и соотношения с другими феноменами и процессами. Ина­че говоря, сам принцип сравнительности имплицитно присущ любому политологическому исследованию, особенно когда речь идет о классификации типологизации. Политологическая традиция, начиная от Платона и Аристотеля, уже сама по себе содержит значительный элемент компаративизма. Именно на основе срав­нительного подхода Аристотель создал свою типологизацию трех основных систем правления по числу лиц, обладающих властью, или властителей: монархическую, олигархическую и демократи­ческую, в которых верховная власть принадлежит соответствен­но одному, немногим и всем.

Значительный вклад Аристотель внес также в сравнительное изучение конституций древнегреческих городов-государств. К предтечам сравнительного анализа следует причислить Ш.Л.Монтескье. Особенно широко сравнительный метод стал ис­пользоваться в социальных и гуманитарных науках в XIX в. От­дельные его элементы были присущи исторической школе пра­ва Савиньи в Германии и так называемой тевтонской школе историографии в США. Под влиянием этой школы в конце XIX в. сформировалась методология сравнительной политики. Од­ним из ее зачинателей считается Э.Фримен, который в своей кни­ге «Сравнительная политика» (1873) (кстати, в свое время бы­ла переведена на русский язык) показал, что история и политика неотделимы.

Используя методы сравнительной филологии и политики для изучения истории конституционных учреждений, Фримен пытался выявить и объяснить сходные черты у разных народов и государств различных исторических эпох их происхождением от кого-нибудь одного корня. Особенно большую популярность методология сравнительной политики получила в США. Так, здесь сформировалось самостоятельное историческое направление, представители которого (Г.Б.Адамс, А.Уайт, Д.Барджес) пыта­лись выявить генеалогию политических учреждений Америки из институтов общинного самоуправления древних германцев, най­ти в колониальной Америке связующее звено с древнегерманской племенной организацией.

Необходимо отметить, что методология сравнительной поли­тики, как она трактовалась и применялась ее сторонниками, су­щественно отличается от методологии и методов современной срав­нительной политологии. Чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать позицию по данному вопросу известного рус­ского ученого XIX—начала XX в. М.М.Ковалевского, который проявлял определенный интерес к этой проблематике. Не при­знавая за простым сравнением тех или иных учреждений и ин­ститутов каких-либо двух и более произвольно взятых стран ста­туса научного метода, Ковалевский называл его «просто сопоставительным методом». Хотя, говорил он, сопоставить за­конодательства нескольких народов по тому или иному вопро­су и интересно, но делать на этой основе выводы о достоинствах или недостатках этих законодательств неправомерно. Поэтому, продолжал он, «говоря о сравнительном методе, мы отнюдь не разумеем под ним простого сравнения или сопоставления».

Чтобы пояснить свою позицию, Ковалевский предпочитал по­нятию «сравнительный метод» понятие «историко-сравнительный метод». Излагая суть этого метода в юриспруденции того пе­риода, он писал: «Те или другие законодательства сравниваются ими (историками и юристами.— К.Г.) или потому, что те наро­ды, которым принадлежат эти законодательства, происходят от одного общего ствола, а следовательно, способны были в их гла­зах вынести из общей родины общие юридические убеждения и ин­ституты, или же потому, что не имея даже такого общего досто­яния обычаев, нравов и учреждений, они одинаково должны были дорасти до них, другими словами, достигли одинаковых ступе­ней общественного развития».

Что же касается методологии современной сравнительной политологии, то она основывается на иных принципах и исход­ных позициях. В этом качестве сравнительный метод в отдель­ных своих аспектах использовал еще Гегель, особенно в работе «Философия истории». Именно в ней он сформулировал свой те­зис о пассивности, летаргичности и в силу этого неспособности восточного менталитета к социальному, технологическому и иным формам прогресса по сравнению с Западом, где, по его мнению, преобладает активное, рационалистическое творческое начало, способствующее прогрессивному восхождению духа свободы. Эта традиция в рассматриваемом контексте нашла дальнейшее развитие у М.Вебера, особенно в его трудах по социологии рели­гии и культуры. Значительный элемент компаративизма присут­ствовал в фундаментальном двухтомном труде русского ученого М.Острогорского «Демократия и политические партии», опубли­кованном в 1898 г. на французском языке.

Изыскания сравнительного плана продолжались другими ис­следователями в первые десятилетия XX в. Так, работы К.Фридри­ха и Г.Файнера «Теория и практика современной системы правле­ния» (1932) и К.Фридриха «Конституционное правление и демократия» (1937) являются по своему характеру сравнитель­ными исследованиями. В них анализируются различные формы прав­ления, политических институтов и процессов в контексте важней­ших тем политической теории. В 1940 г. с выходом в свет книги М.Фортеса и Е.Притчарда «Африканские политические системы» началась история политической антропологии, сыгравшей немало­важную роль в возникновении сравнительной политологии.

При всем том сравнительная политология как самостоятель­ный крупный раздел политической науки выделилась лишь в 50-х годах. Не случайно в многотомной «Энциклопедии соци­альных наук», опубликованной в 1930-1935 гг., отсутствует статья о сравнительной политологии. Этому способствовал целый ряд факторов. В началу 50-х годов как методологический арсе­нал политической науки, так и ее понятийно-категориальный ап­парат, сложившиеся в предшествующий период, перестали от­вечать реальностям мирового политического развития. Важнейшие политологические концепции разделения властей, представительства, парламентаризма и т.д. и соответствующие им государственные и политические институты возникли в пе­риод, когда широкие массы, по сути дела, еще не были допуще­ны к политике, главенствующие позиции в ней занимали власть имущие, партии и избирательные системы находились еще на ста­дии формирования.

В XX в., особенно после Второй мировой войны, произош­ли существенные социальные и политические изменения. Это — введение действительного всеобщего права голоса, беспреце­дентное расширение круга участников политического процесса, развитие и институционализация политических партий и заин­тересованных групп, возникновение множества общественных организаций, всеобщей системы образования, восхождение средств массовой информации и т.д. Эти широкомасштабные из­менения, естественно, требовали соответствующего концептуаль­ного, методологического и методического инструментария. По­этому были разработаны и стали использоваться концепции политической системы, политических ролей и функций, поли­тической структуры, политической культуры, политической социализации и т.д. Соответственно все большую популярность в политологии приобретали антропологические, социально-пси­хологические, культурологические концепции, теории и мето­ды исторической социологии и социологии в собственном смыс­ле слова. Сравнительная политология как раз и была призвана интегрировать эти новые явления, тенденции и достижения и поднять политическую науку на качественно новую ступень развития.

В первой половине 50-х годов появились работы, которые да­ли стимул к разработке и институционализации этого научного направления. Среди них следует назвать книги Р.Макридиса «Срав­нительное исследование систем правления» (1954) и «Сравнитель­ное исследование политики» (1955). Своеобразным манифестом нового направления стала получившая широкую популярность и отклик статья Г.Алмонда «Сравнительные политические сис­темы» (1956). Последующие плодотворные изыскания самого Алмонда, С.Вербы, Р.Путнема, С.Пая, Д.Эптера существенно расширили и углубили наши знания о структурах, условиях и последствиях политического поведения и политической куль­туры различных слоев населения в индустриально развитых странах.

Немаловажное значение имеют появившиеся позже сравни­тельные исследования заинтересованных групп и неокорпоративистского механизма принятия решений (Ф.Шмиттер, Г.Лембрук, С.Бергер, Дж.Голдтроп и др.), сравнительные исследования политических партий (Дж.Сартори, А.Лийпхарт, Б.Поуэлл и др.). Среди факторов, способствовавших формированию сравнитель­ной политологии, следует назвать беспрецедентный рост масси­ва данных о незападных политических системах, растущий ин­терес страновых политологов к международно-политическим проблемам и связанное с этим внимание к политическим инсти­тутам, ценностям, установкам, традициям, политическим культурам других стран и народов.

С данной точки зрения важная заслуга сравнительного под­хода состоит в том, что большинство его приверженцев факти­чески отказались от господствовавшего в западной политической науке в первой половине XX в. евроцентристского взгляда на по­литику. Собственно говоря, формирование и рост популярности сравнительного подхода именно в послевоенное время во многом объясняется развернувшимися в тот период изменениями миро­вого масштаба, в частности процессами деколонизации и обра­зования новых государств, многие из которых становились са­мостоятельными и активными акторами мировой политики. Естественно, что проблема развития и политической модернизации новых стран Азии и Африки заняла важное место в сравнитель­ной политологии. Под модернизацией в политологии понимает­ся процесс эволюционной трансформации от традиционного об­щества к переходному или модернизирующемуся и через него к индустриальному обществу. Выделяют несколько типов модер­низации. Основываясь на системном подходе, их авторы пыта­ются определить пути и формы влияния не только социальных изменении на политическую системы, но и конкретных типов по­литической системы на эти изменения.

В рамках сравнительной политологии развернулись исследо­вания политической культуры различных стран и регионов, в полный голос заявили о себе новые дисциплины или разделы политической науки — политическая антропология, политиче­ская психология, политическая экология и др. На качественно новый уровень поднялось изучение политической философии и этики. Появилась серия работ, посвященных разработке мето­дологических принципов сравнительной политологии. Среди них можно упомянуть коллективные сборники статей «Методо­логия сравнительного исследования» (1970) и «Сравнительные политические системы» (1977), книги Р.Чилкота «Теории срав­нительной политики: в поисках парадигмы» (1981) и Р.Меррита «Системный подход к сравнительной политике» (1970), ста­тьи Г.Алмонда «Анализ политических систем по типу развития» (1965) и И.Кима «Концепция политической культуры в сравни­тельной политике» (1964) и т.д. Необходимо отметить, что по­ток литературы по данной проблематике продолжает расти. О возросшей значимости этого направления свидетельствует по­явление целого ряда профессиональных журналов, таких как «Срав­нительное обозрение цивилизаций», «Сравнительные исследования по истории и обществу», «Сравнительные политические иссле­дования».

На исходе XX в., пройдя столетний путь со времени своего возникновения, политология приобрела статус поистине сис­темной и междисциплинарной науки.

Контрольные вопросы

1. Каковы различия между политической мыслью и политической наукой?

2. Назовите основные этапы формирования и эволюции политиче­ской науки.

3. Какой вклад внесен на каждом из этих этапов в становление по­литической науки?

4. Можно ли назвать античных мыслителей отцами-основателями политической науки?

5. Кто из мыслителей Нового времени внес наибольший вклад в формирование политической науки?

6. Назовите и охарактеризуйте две основные тенденции в полито­логии.

7. Каковы особенности развития политической науки в европейских странах и США между двумя мировыми войнами?

8. Каковы особенности развития политологии после Второй миро­вой войны?

9. Назовите важнейшие политические теории и концепции, разра­ботанные в послевоенные десятилетия.

10. Что понимается под сравнительной политологией?

11. Дайте характеристику основных этапов формирования сравни­тельной чолитологии.

Глава 2 ПОЛИТОЛОГИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНАЯ НАУЧНАЯ ДИСЦИПЛИНА

Вычленение любой научной дисциплины предполагает определение прежде всего круга тем и проблем, составляющих в совокупности пред­мет ее исследования. Важно сформулировать цели и задачи дисциплины, отличие ее от других социальных и гуманитарных дисциплин и ее реаль­ное место в системе этих дисциплин. Невозможно представить любую научную дисциплину без более или менее четко сформулированных ме­тодологических принципов, собственного арсенала методов и приемов си­стематизации и анализа материалов, а также понятийно-категориально­го аппарата.

Предмет политической науки

Что же такое политология, или политическая наука? Какое место она занимает среди остальных социальных и гуманитар­ных наук? К настоящему времени нет еще общепринятого опре­деления политической науки. Исследователи расходятся между собой в оценке границ и содержания политологии, круга охва­тываемых ею проблем, критериев выделения в самостоятельную научную дисциплину. Прежде всего необходимо определить круг тем и проблем, в совокупности составляющих предмет изучения данной дисциплины. Для этого, в свою очередь, нужно выяснить содержание понятий «политическое», «мир политического», «политическая сфера» и т.д. А эта проблема в значительной ме­ре конкретизируется как проблема вычленения границ между ними и другими подсистемами человеческого общежития. Невозмож­но определить политическое, не ответив на вопрос о характере и типе соответствующего общества.

Этапы формирования политической науки в целом соответ­ствовали этапам осознания людьми политики как самостоятель­ной сферы человеческой деятельности. Как правило, каждая из социальных и гуманитарных дисциплин призвана изучать само­стоятельную, более или менее четко очерченную сферу общест­венной жизни. Собственную сферу имеет и политическая наука. Остановимся на этом вопросе более подробно.

В современной общественно-политической системе как цело­стном социуме выделяются следующие взаимосвязанные и вза­имозависимые подсистемы: производственная, или экономи­ческая, социальная, духовная и политическая. Производственная подсистема обеспечивает материальную инфраструктуру, а поли­тическая — механизм реализации общей воли и общего интере­са всех основных элементов системы. Социальная и духовная сфе­ры в совокупности составляют гражданское общество, которое также можно обозначить как единую подсистему. Эта проблема более подробно анализируется в гл. 3. Здесь отметим лишь то, что в со­ответствии с предложенной классификацией человеческий соци­ум условно можно было бы изобразить в виде схемы, представленной на рис. 1.

Рис. 1

Теперь, руководствуясь этой схемой, попытаемся классифи­цировать социальные и гуманитарные науки, каждая из которых призвана изучать тот или иной аспект, ракурс, компонент одной из четырех подсистем. В таком случае мы имеем следующий рас­клад: А — социальные науки, группирующиеся вокруг социоло­гии, В — науки о духе (философия, культурология, религиоведение и богословие, этика, эстетика и искусствознание и т.д.), С — политические науки и D — экономические науки. Други­ми словами, каждая из четырех главных подсистем служит объ­ектом изучения самостоятельного блока научных дисциплин. Но это лишь самое начало разговора о классификации социальных и гуманитарных наук. Трудности начинаются сразу же, как только мы приступаем к определению места каждой конкретной дисциплины в системе социальных и гуманитарных наук, к бо­лее или менее точному выявлению сферы или предмета ее изу­чения, круга охватываемых ею тем и проблем.

Что касается собственно политологии, то первоначально она сфор­мировалась как дисциплина, призванная изучать предназначение и функции государственных и политических феноменов, инсти­тутов, процессов. В современном же толковании предметом ее ис­следования является мир политического в его тотальности и мно­гообразии, все то, что охватывается понятием «политическое».

В свою очередь всю совокупность проблем, которыми зани­маются политологи, можно подразделить на три блока. Во-первых, социально-философские и идейно-теоретические основа­ния политики, системообразующие признаки и характеристики подсистемы политического, политические парадигмы, соответ­ствующие тому или иному конкретному историческому перио­ду. Во-вторых, политические системы и политическая культура, отличия и сходства между различными политическими система­ми, их преимущества и недостатки, политические режимы, ус­ловия их изменения и смены. В-третьих, политические инсти­туты, политический процесс, политическое поведение. Причем речь отнюдь не идет о какой бы то ни было иерархической соподчиненности этих трех блоков, о большей или меньшей зна­чимости того или иного из них.

Следует исходить из признания их равнозначности, посколь­ку идейно-теоретические основания политики невозможно донять в отрыве от конкретной политической системы, а ее, в свою оче­редь, — без конкретных политических институтов.

Политические феномены, несомненно, представляют интерес прежде всего в их наличном в данный момент состоянии. Зада­ча политолога состоит в выяснении их структуры, составных эле­ментов, функций, условий для нормального функционирова­ния, соотношения и взаимодействия друг с другом. Но без учета исторического фона, идейно-теоретической и социально-философ­ской подоплеки такой анализ был бы односторонним и, стало быть, не раскрывающим адекватно сущности политических явлений. Поэтому политологическое исследование должно включать три важнейших аспекта: исторический, конкретно-эмпирический и теоретический.

Основополагающими объектами исследования политологии яв­ляются государство, власть и властные отношения, составля­ющие как бы осевой стержень политического. Они имеют мно­го измерений — экономическое, социокультурное, философское, социально-психологическое, структурное, функциональное и др. Каждое из этих измерений обладает своими собственными харак­теристиками, нормами и функциями. Поэтому задача политиче­ской науки в этом плане гораздо шире государствоведческой и правоведческой дисциплин, изучающих прежде всего правовые ас­пекты данной проблемы. Политическая наука призвана анализировать государство и властные отношения прежде всего как социальные феномены, как институты политической орга­низации общества, главная цель которой — реализация всеоб­щего интереса.

Но сами эти измерения невозможно сколько-нибудь четко оп­ределить, не выяснив, что понимается под миром или подсисте­мой политического. Один из путей определения сущности и со­держания любого понятия заключается в выявлении основных его контуров, параметров и составных элементов. Проблема оп­ределения мира политического конкретизируется как проблема вычленения границ между ним и другими подсистемами чело­веческого общежития. Мир политического — это весьма слож­ный и многослойный комплекс явлений, институтов, отношений, процессов, включающий множество сфер, таких как государст­венно-правовая, партийная, избирательная, механизмы принятия решений, структурные и системные компоненты.

Естественно, что политические реальности и феномены невоз­можно понять без учета системы общения, средств и механизмов политической коммуникации, которые в одинаковой степени связаны как со сферой общественного сознания, социокультурной и политико-культурной сферами, так и с миром политиче­ского в собственном смысле этого слова. Когда мы говорим о ми­ре политического, то имеем в виду уже застывшие, статичные, наличные в каждый конкретный момент феномены, структуры, составные элементы, в также условия для их нормального функ­ционирования и взаимодействия друг с другом.' Но политичес­кое не ограничивается этим, поскольку одной из важнейших его характеристик является динамика, т.е. это — сфера, которая под­вергается постоянным изменениям. К тому же политическое интегральной своей частью включает в себя теоретический и со­циально-философский аспекты. В данном контексте оно охваты­вает историю политических учений и традиций, политических систем и идейно-политических парадигм и течений и др.

При всем том в центре мира политического стоят государст­во, власть и властные отношения. Они составляют основопола­гающие категории политической философии и политической науки и дают ключ к пониманию сущности и предназначения политики, политических институтов и всего мира политического. Только поняв природу власти и государства, можно выделить по­литику из всей общественной системы и комплекса обществен­ных отношений.

Как правило, в политической сфере зачастую значимость приобретают не только реальные действия и меры правительст­ва или государства, тех или иных общественно-политических об­разований, но и то, как они оцениваются и воспринимаются, в ка­ком контексте подаются. А это определяют господствующие в обществе нормы и правила игры, поведенческие стереотипы, вербальные реакции, политическая символика и знаковая сис­тема, а также другие компоненты национальной культуры. В массиве национального сознания каждого народа имеются ба­зисные, как бы врожденные элементы, определяющие сам дух, менталитет, характер данного народа, и они не могут не накла­дывать родовую печать на его политическую систему. Обществен­ная природа человека такова, что он не может не идентифици­ровать себя с определенной культурой, традицией, с чем-то таким, чем он гордится — собственным языком, собственной сим­воликой. Именно в национальной культуре человек ищет свое от­ражение, в ней он идентифицирует себя с себе подобными и, соб­ственно говоря, узнает себя. Будучи формой бытия человека, культура в равной мере относится и к сущности, и к существо­ванию человека. Можно сказать, что культура — это базис су­веренного бытия людей.

Применительно к рассматриваемому здесь вопросу речь идет о политической культуре, в которой как бы в превращенной фор­ме реализуется ряд важнейших аспектов политического мировоз­зрения людей и политической философии. Политическая куль­тура — это комплекс представлений той или иной национальной или социально-политической общности о мире политики, поли­тического, законах и правилах их функционирования. В этом смыс­ле политическая культура составляет в некотором роде этос или дух, который одушевляет формальные политические институты.

Мир политического состоит как бы из двух самостоятельных сфер. В нем выделяют конкретную или повседневную полити­ческую практику, осуществляемую исполнителями всех уров­ней в лице чиновников, функционеров, служащих государства, партий, организаций, объединений, корпораций, институтов мирового сообщества или международно-политической систе­мы, а также сферу разработки политических программ, идео­логий, курсов стратегического характера на всех уровнях и при­нятия решений относительно путей, форм и средств их реализа­ции. Это примерно соответствует тому водоразделу, который М.Вебер проводил между чиновником и политиком. Задача пер­вого состоит исключительно в беспрекословном профессиональ­ном выполнении принятых политиком решений, при этом он не несет ответственности за направление и содержание политичес­кого решения. Такую ответственность несут политики, которые берут на себя функцию разработки программных установок и ос­новных направлений их реализации.

Исходя из подобных соотношений, австрийский социолог и политик А.Шеффле назвал первую сферой «повседневной госу­дарственной жизни», а вторую — сферой «политики». В первой сфере все решения по каждому конкретному случаю принимают­ся в повседневной практической деятельности в соответствии с четко установленными правовыми или иными нормами, прави­лами, предписаниями и существующими прецедентами. Здесь уме­стно говорить не о политике в собственном смысле слова, а о по­вседневном административном управлении. О политике, считал Шеффле, мы вправе говорить лишь в тех случаях, когда речь идет о легитимизации нового положения вещей, например заключе­нии договора с иностранным государством, принятии парламен­том нового закона о налогах, проведении избирательной кампа­нии, подготовке оппозицией акций протеста или подавлении правительством этих акций. Разумеется, такое разграничение носит условный характер, поскольку новая расстановка полити­ческих сил и соответственно принятие политических решений воз­можны и в процессе повседневного государственного управления.

С рассматриваемой точки зрения интерес представляет то, что в английском языке для обозначения политики используются два термина: «policy» и «politics». Как отмечал видный французский социолог Р.Арон, «слово "политика" в первом его значении — это программа, метод действий или сами действия, осуществ­ляемые человеком или группой людей по отношению к какой-то одной проблеме или к совокупности проблем, стоящих пе­ред сообществом». Во втором же значении это слово «относится к той области общественной жизни, где конкурируют или противоборствуют различные политические (в значении policy) направления. Политика как область — это совокупность, вну­три которой борются личности или группы, имеющие собст­венную policy, то есть свои цели, свои интересы, а то и свое мировоззрение». Все это говорит о том, что политика представля­ет собой одновременно и сферу деятельности, и форму деятель­ности.

Все изложенное выше дает достаточные основания для выво­да, что понятие политического значительно шире и богаче поня­тий государства, политической системы, власти. Однако при всей многозначности данного понятия, когда говорят о мире политического, речь все же идет об особой сфере жизнедеятель­ности людей, связанной с властными отношениями, с государ­ством и государственным устройством, с теми институтами, принципами, нормами, которые призваны гарантировать жизне­способность того или иного сообщества людей, реализацию их общей воли, интересов и потребностей. Иначе говоря, под политичес­ким подразумевается все то, что имеет касательство к феноме­нам, институтам, организационным формам и отношениям в об­ществе, за которыми признаны окончательная власть и авторитет, существующие в этом обществе для утверждения и сохранения порядка и реализации других жизненно важных для него целей.

Проблемы мирового сообщества и всего комплекса междуна­родных отношений составляют предмет исследования несколь­ких обществоведческих дисциплин, таких как история, право­ведение, история дипломатии, социология, отчасти и философия. Естественно, значительное внимание этим проблемам традици­онного уделяется и в политической науке. Дело в том, что госу­дарство является субъектом политики не только как носитель вла­сти и властных отношений в рамках отдельной взятой страны, но и как носитель государственного суверенитета на международной арене, как один из многих субъектов политических отношений между различными государствами. Эта проблема приобрела осо­бую актуальность в наши дни, когда усиливаются интеграцион­ные тенденции во всех сферах жизни разных государств и наро­дов, регионов и континентов.

Политология призвана проанализировать основные параме­тры международных отношений как единой системы со своими собственными системообразующими характеристиками, структур­ными составляющими и функциями. Важной задачей политологии является изучение закономерностей, основных норм и осо­бенностей взаимодействия государств, региональных и всемирных организаций и других субъектов международных отношений в современных условиях. Особенно значимо исследование меха­низмов принятия решений, ролей и функций важнейших инсти­тутов в системе разрешения международных конфликтов и до­стижения консенсуса между государствами.

Подводя итог, можно сказать, что предметом политологии в об­щей сложности является политическое в его тотальности, в кон­тексте исторического развития и реальной социальной действи­тельности, а также взаимодействия и переплетения различных социальных сил, социокультурного и политико-культурного опыта. В фокусе ее зрения — такие разные по своему характеру институты, феномены и процессы, как политическая система, го­сударственный строй, власть и властные отношения, политиче­ское поведение, политическая культура, история политических учений и др. Эти проблемы изучаются не только политологией, но в тех или иных аспектах и измерениях также философией, социологией, государственно-правовой наукой и другими науч­ными дисциплинами. Поэтому естественно, что политическая на­ука открыта влиянию со стороны других социальных и гумани­тарных, а зачастую и естественных наук.

Место политической науки в системе социальных и гуманитарных наук

Мир политического переплетается с историей, культурой, сферой экономики, социальными феноменами. Поэтому не слу­чайно, что на его изучение претендуют и другие социально-гуманитарные дисциплины. Политологам приходится постоянно сопер­ничать и сотрудничать с философами, социологами, историками. Интегрируя отдельные аспекты этих дисциплин, политология рас­полагается как бы в точке их пересечения и представляет собой междисциплинарную науку.

На заре формирования политической науки как самостоятель­ной дисциплины известный английский историк Э.Фримен не без определенных оснований говорил: «История — это прошлая по­литика и политика — это сегодняшняя история». И неудиви­тельно, что политическая наука сформировалась в тесной взаи­мосвязи с историей. Но это отнюдь не говорит об отсутствии серьезных различий между двумя дисциплинами, что можно про­иллюстрировать, сравнив задачи и функции историка и полито­лога. Как правило, историк имеет дело с свершившимися про­цессами и феноменами, ставшими уже достоянием прошлого. Он может наблюдать начало, развитие и конец изучаемых процессов. Политолог, напротив, имеет дело с еще не свершившимися фактами. Он смотрит на эти факты как на продолжающееся дей­ствие. Он смотрит на историю как на спектакль и воспринима­ет ее как действие, участником которого является сам. В отли­чие от историка, который может анализировать свой предмет, как бы став над ним, отстранившись от него, политолог должен со­хранить теснейшую связь с предметом исследования, он находит­ся как бы внутри изучаемого им процесса. Реальный источник его затруднений состоит в том, что он должен оценивать состо­яние политической ситуации до того, как она примет историчес­кую форму, т.е. станет необратимой. А это побуждает политоло­га зачастую смешивать свои собственные желания с реальностью.

Касаясь возможностей той или иной науки адекватно изучить свой объект, уместно применить здесь гегелевскую метафору: «Сова Минервы, начинает свой полет в сумерках». И действительно, более или менее исчерпывающие и соответствующие реальному положению вещей знания о том или ином общественно-полити­ческом феномене можно получить лишь тогда, когда этот фено­мен стал свершившимся объективным фактом общественной жизни. Соответственно исследователь может изучать этот факт, наблюдая и изучая его как бы со стороны. С этой точки зрения положение историка предпочтительнее, поскольку он имеет де­ло с уже свершившимися историческими феноменами и факта­ми. Что касается политолога, то объектом его интереса являют­ся живые реальности, затрагивающие интересы множества действующих в этих реальностях лиц.

Политолог, будучи одним из этих лиц, не способен в полной мере стать над изучаемыми им реальностями, которые еще не ста­ли свершившимися фактами, находятся в движении, процессе становления. Он не может отвлечься от субъективных, сиюми­нутных впечатлений, и его выводы могут быть подвержены вли­янию изменяющихся событий и обстоятельств. Образно говоря, для политолога сумерки еще не наступили и его сова не готова к вылету.

Особенно важен вопрос о соотношении и разграничении политологии и социологии. Строго говоря, социальная сфера явля­ется объектом исследования социологии, а мир политического — политологии. Но при близком рассмотрении обнаруживается крайняя трудность, если не невозможность определения, где именно на линии АС (см. рис. 1) кончается социальная и начи­нается политическая подсистема. Не прояснив этот вопрос, мы не можем, разумеется, даже приблизительно определить круг тем и проблем, охватываемых соответственно социологией и политологией.

Очевидно, что существует комплекс институтов, феноменов, отношений, однозначно относящихся соответственно к граж­данскому обществу (семья, группа, социальные слои, классы и т.д.) и к миру политического (парламент, правительство, го­сударственно-административный аппарата и др.). Но существу­ют и такие институты, которые могут рассматриваться как не­сущие конструкции или составные элементы одновременно и гражданского общества, и подсистемы политического. В этом смысле особенно типично положение политических партий, име­ющих своей социальной базой различные группы, слои, классы гражданского общества. Главная их задача состоит в том, что­бы сгруппировать, выкристаллизовать разнородные конфликту­ющие интересы в этом обществе и, представляя их во властных структурах, трансформировать в соответствующий политический курс в системе законодательной и исполнительной власти.

Пример с политическими партиями показывает, что между гражданским обществом и миром политического существует некое промежуточное пространство, от которого во многом за­висит жизнеспособность и эффективное функционирование обе­их подсистем. Следует отметить, что в гражданском обществе коренятся социально-экономические, социокультурные, этнонациональные, религиозные, образовательные и иные проблемы, которые в совокупности составляют социологические основы по­литики.

Очевидно, что ни политическая наука, ни социология не впра­ве претендовать на исключительную монополию на данный блок проблем. Выход из такой антиномии был найден на пу­тях формирования новой самостоятельной научной дисципли­ны — политической социологии, объектами исследования ко­торой являются институты, механизмы, процессы, действующие на стыке между гражданским обществом и миром политичес­кого. Главное отличие политологии от политической социоло­гии состоит в том, что последняя имеет дело с социальными при­чинами и отношениями распределения власти и властных структур в обществе, факторами, определяющими политичес­кое поведение людей, политические конфликты, политические установки, ориентации и умонастроения широких масс населе­ния. Как отмечали видные представители политической социологии США Р.Бендикс и С.М.Липсет, «в отличие от политологии, которая исходит от государства и изучает, как оно вли­яет на общество, политическая социология исходит от общест­ва и изучает, как оно влияет на государство, то есть на формальные институты, служащие разделению и осуществле­нию власти».

Политическая социология представляет собой своеобразный синтез социологии и политологии. Она в большей степени, чем политология, концентрирует внимание на борьбе за власть меж­ду различными частями общества, социальных конфликтах и со­циальных изменениях, скрытых функциях, неформальных и дисфункциональных аспектах политики. В широком смысле слова в центре внимания политической социологии — социологичес­кое измерение политических феноменов. Она занимается преж­де всего социальной базой власти во всех институциональных сек­торах общества. В этом контексте политическая социология интересуется особенностями социальной стратификации, тем, как они сказываются на политической организации. В узком смыс­ле слова она концентрирует внимание на организационном ана­лизе политических группировок и политического руководства, изучает социальный контекст политических институтов и про­цессов на макро- и микросоциальном уровнях.

Если снова обратиться к рис. 1, то обнаружится, что на ли­нии ВС положение дел оказывается еще более сложным и запу­танным, чем на линии АС. И действительно, где на этой линии кончается духовная сфера и начинается мир политического?

Попытаемся объяснить это на конкретном примере. В каче­стве центрального субъекта мира политического выступает че­ловек. Однако человек является существом не только социаль­ным, политическим и экономическим, но и одновременно духовным, социокультурным, политико-культурным, мораль­но-этическим и др. Было бы напрасным трудом пытаться прове­сти некие линии разграничения между различными ипостасями, в которых одновременно выступает человек. Очевидно, что, об­ращаясь к человеку, политология вторгается в сферу интересов философии, этики, культурологии, антропологии, психологии, а эти последние в свою очередь — в сферу интересов самой по­литологии. На пересечении этих сфер мы и вправе вести разго­вор о политической философии, политической антропологии, политической психологии, политической этике, политической куль­туре как особых областях исследования и, с определенными оговорками, как о самостоятельных дисциплинах или разделах политической науки.

Политическая философия представляет собой отрасль или под­раздел философии, имеющие своим объектом изучения и трак­товки сферу политического. Ее задача — установление добра и зла, справедливого и несправедливого, совершенного и несовершен­ного, подлежащего сохранению или изменению, одобрению или осуждению и т.д. в политике. Если философия призвана постичь природу вещей вообще, то цель политической философии — по­нимание природы политических вещей. Этот аспект более подроб­но будет рассмотрен при анализе мировоззренческого измерения политики.

Политическая психология призвана изучать роль устано­вок, ориентации, убеждений, ожиданий, мотиваций, восприятии в политическом поведении людей. Особенно широко исследова­ния такого рода используются при изучении общественного мне­ния, политической социализации, политического конфликта и сотрудничества, электорального поведения, политических ус­тановок и т.д. Зачинателем политической психологии считает­ся Г.Ласуэлл, который в 1930 г. опубликовал книгу «Психоло­гия и политика», а в 1950 г. в соавторстве с А.Капланом — «Власть и общество». Особое развитие она получила с развертыванием по­сле Второй мировой войны так называемой бихевиористской революции (об этом см. ниже).

Под политической антропологией традиционно понимается дисциплина, занимающаяся системами и институтами управле­ния этнических сообществ, в особенности в развивающихся и примитивных обществах. Она интересуется связями полити­ческого поведения с более широкой культурой группы, коллек­тива, сообщества. Политико-антропологические исследования позволили сравнить разнообразные политические системы и вы­явить этнические факторы в политическом поведении людей.

Методология и методы политических исследований

Политология, как и любая научная дисциплина, имеет свои собственные методологию и методы исследования, а также язык и понятийный аппарат. Их разработка и внедрение стали частью процесса профессионализации и институционализации политической науки. Особенно большой вклад в этом отношении был внесен в период после Второй мировой войны.

Методология представляет собой определенный способ виде­ния и организации исследования, систему аналитических мето­дов и приемов, проверки и оценки, концептуального и идейно­го арсенала, в совокупности составляющих общий подход к решению стоящих перед данной наукой проблем. Она вклю­чает правила и критерии интерпретации фактов, равно как ис­следовательские планы, приемы сбора данных и т.д. Методоло­гия тесно связана с общемировоззренческой системой, которая, в свою очередь, является частью господствующей в данный пе­риод общественно-политической парадигмы. Ее нередко связы­вают с конкретными течениями политико-философской и идей­но-политической мысли, полагая, что каждое из них имеет собственную методологию. Например, говорят о марксистской, позитивистской, неопозитивистской, структурно-функциональной методологиях. Но тем не менее каждая научная дисципли­на, в том числе политическая наука, имеет собственную методо­логию и инструментарий анализа, без соблюдения которых нельзя говорить о действительно объективном изучении предме­та этой дисциплины.

Общественно-политические реальности слагаются из действий людей и характеризуются динамизмом и постоянной изменчи­востью, случайность, событийность, вероятность и необрати­мость составляют их сущностные характеристики. Сущностная характеристика политики — не покой, а движение, и в центре внимания политической науки находится политический про­цесс. Поэтому прав Ж. Бордо, который говорил, что «политика не дает себя сфотографировать». А это означает, что здесь мно­гие феномены, события, процессы настолько эфемерны и быст­ротечны, что зачастую исследователь не в состоянии поспевать за ними, тем более найти в этом калейдоскопическом водоворо­те не то что истину, но и просто элементарные причинно-след­ственные связи.

Политика имеет дело с пониманием и толкованием человече­ских целей, а там, где речь идет о целях, непременно присутст­вуют ценности. Без проникновения в сферу целей и идеалов не мо­жет быть речи и об адекватном изучении мира политического. Общественно-политические реальности невозможно вычислить в количественных терминах и втиснуть в прокрустово ложе каких бы то ни было формул и определений. Социальный и политичес­кий факты нельзя отделить от ценности, ценностные соображения должны быть соотнесены со знанием фактов. Задача политолога состоит в том, чтобы выявить пути достижения наибольшего сов­падения между миром сущего и миром должного. Поэтому поли­тическая наука не может быть ценностно нейтральной.

Законы общественно-политического развития, которые зна­чительно менее устойчивы, нежели естественные законы, прояв­ляются в разных институциональных, ценностно-нормативных, интеллектуальных условиях, раскладе социальных и политиче­ских сил, стечении обстоятельств и т.д. по-разному. Каждая кон­кретная общественно-историческая данность имеет собственные социальные и политические реальности и собственную систему приоритетов, предпочтений, ценностей. Будучи переменными образованиями или величинами, они находятся в состоянии по­стоянного изменения и обновления. Из этого можно сделать вы­вод, что исследование мира политического предполагает не толь­ко установление объективных причинно-следственных связей, но также признание правомерности суждений о вероятностной сущности общественно-политических процессов.

Более того, в современных реальностях в результате научно-технического прогресса стирается грань между реальным, веро­ятным и возможным. Возрастает роль вероятностных, событий­ных начал, динамизма и неустойчивости, необратимости и индетерминизма. К тому же в политике основополагающее зна­чение имеют человеческий выбор, потребности, интересы и це­ли людей. Все это оставляет место для различных путей и направ­лений ее развития и соответственно различных интерпретаций мира политического и тенденций его развития. Разумеется, мы можем выразить и измерить в количественных терминах резуль­таты выборов, их стоимость в долларах или рублях, динамику численности сторонников тех или иных партий и т.д. Но такие важные категории, как «благосостояние», «свобода», «равенст­во», «справедливость» невозможно выразить в каких бы то ни было количественных терминах. Здесь политический анализ требует воображения, своего рода способности «мысленного экс­перимента» по принципу «что было бы, если бы произошло то-то или если бы было предпринято то-то».

Поэтому очевидно, что политический анализ не может осно­вываться на одних только фактах, поскольку конкретные фак­ты приобретают значимость лишь в той мере, в какой их мож­но соотносить с целым, обеспечивающим теоретически обоснованный контекст для интерпретации фактов. В определен­ном смысле невозможно рассматривать политические институ­ты в отрыве от политической мысли, поскольку мысль и дейст­вие пронизывают друг друга. Задача политолога состоит в достижении самого тесного взаимодействия теории и эмпири­ческого начала, рефлексии и действия, интерпретации и прак­тической вовлеченности.

В социальной и политической сферах речь идет не только об объяснении вещей, но и об адекватном их понимании в смысле постижения. Объяснить социальный феномен — значит прежде всего «описать его», разложить на составные элементы, сосчи­тать, измерить, расставить в причинно-следственной последова­тельности, определить основные векторы его развития и т.д. Понимание же предполагает выявление глубинных движущих мо­тивов общественно-политических феноменов. Поэтому очевидно, что исследователь-гуманитарий вносит свой жизненный опыт в трак­товку изучаемых им явлений. Исследование человеческих дея­ний, познание истины в сфере человеческой культуры требуют внутреннего постижения, достигаемого с помощью иных средств, нежели наука, которая изучает неодушевленные предметы. Здесь воображение и научное знание действуют рука об руку. В этом смысле функции художника и ученого совпадают.

Можно сказать, что политический анализ — это не только на­учное исследование, но и в некотором роде искусство, требующее реконструкции не только рациональных, поддающихся количе­ственному исчислению, калькуляции мотивов, интересов людей, но также их иррациональных, подсознательных, неосознанных побуждений, которые не поддаются квантификации и математизации, другим методам естественных наук и требуют воображе­ния, интуиции, психологического проникновения и т.д. Поэто­му изображение мира политики в целом можно представить не как фотографирование, а как создание художественного портре­та. То, как художник изображает, это не точная фотография, а кон­цепция характера, его видение изображаемого объекта. Подобным же образом мир, который мы рисуем в наших политических рассуждениях, постигается, а не только воспринимается. В нашем изображении политической реальности мы скорее представляем наши политические доводы, нежели воспроизводим политичес­кую практику. Это по своей сущности субъективный образ. До­воды, образ, оценка — часть мира политики, так же как порт­рет, созданный художником, является частью мира последнего.

С методологией тесно связаны методы, которые включают про­цедуры и процессы, технические приемы и средства исследова­ния, анализа, проверки и оценки данных. Известный германский философ К. Ясперс не случайно настаивал на том, что всякая под­линная наука представляет собой знание, включающее знание о ме­тодах и границах этой науки.

Метод исследования (от греч. methodos — учение, теория, путь исследования или познания) — совокупность средств и при­емов, используемых исследователем при решении интересующих его проблем — от постановки задачи до интерпретации результа­тов. Метод исследования каждой научной дисциплины тесней­шим образом связан с ее методологией, которая диктует конкретные технические приемы, средства, инструментарий исследования.

Первоначально политическая наука обходилась довольно ог­раниченным исследовательским инструментарием, призванным анализировать прежде всего институциональные, нормативно-правовые, государственно-властные аспекты мира политического. Ар­сенал приемов и методов политических исследований существен­но расширился в 50-е годы, когда почти одновременно мировая политология обогатилась целым комплексом новых методологи­ческих подходов. Среди них следует назвать прежде всего бихе­виористский, системный, политико-культурный, сравнитель­ный и междисциплинарный типы анализа. В политической науке во все более растущей степени стали использовать мето­ды и приемы, заимствованные из культурной антропологии, со­циальной психологии, социологии и ряда естественных наук. В ито­ге политическая наука получила возможности для более всестороннего исследования массовых социально-политических движений, процессов и явлений.

В качестве метода могут выступать разного рода операции и приемы сбора, систематизации и классификации эмпиричес­ких фактов и материалов, которые во многом определяются ис­пользуемым исследователем методологическим подходом. Суще­ствует целый комплекс методов, имеющих для социальных и гуманитарных наук общенаучный характер. К ним относят­ся, в частности, сбор и обработка данных, квантификация, обобщение и систематизация, сравнение, анализ и синтез, дедукция и индукция, классификация или типологизация и т.д. Они базируются на посылке о единообразии, повторяемости и исчислимости элементов, составляющих в совокупности политические феномены.

Среди перечисленных методов значительное место занимают приемы квантификации, т.е. расчленение анализируемого мате­риала на то или иное количество элементов, которые легко мож­но количественно измерить и сопоставить как друг с другом, так и с другими элементами, чтобы выявить их истинную значимость для определения сущности и особенностей развития исследуемо­го феномена. Этот прием особенно эффективен при анализе ре­зультатов опросов общественного мнения, голосования на выбо­рах в те или иные органы власти и разного рода других явлений массового характера. В тесной связи с ним используются приемы опроса, интервьюирования, шкалирования. Квантификапия про­сто незаменима при так называемом контентанализе, построенном на выявлении и количественной обработке содержания различ­ных источников информации, в частности программ политиче­ских партий и движений, межгосударственных договоров, средств массовой информации и т.д.

В основе бихевиористского анализа лежит позитивистский подход, базирующийся на посылке о единообразии, повторяемо­сти и исчислимости элементов, составляющих в совокупности политические феномены. Этот тип анализа утвердился сначала в социальных и гуманитарных науках США, а затем и в других странах Запада в ходе так называемой бихевиористской или бихевиоральной революции, развернувшейся там в 50-е годы.

Бихевиористский подход концентрирует внимание прежде все­го на поведении отдельного индивида, группы, разного рода со­циальных, культурных, профессиональных и иных общностей. В политической науке он призван определить реальные параме­тры и причины политического поведения на массовом уровне и, соответственно, политических процессов и функционирования политических систем. Если традиционная политическая наука де­лала ударение на формально-юридическом анализе государствен­но-правовых и политических институтов, формальной структуре политической организации общества, то объектом анализа бихевистского анализа являются различные аспекты поведения лю­дей как участников политического процесса.

Для бихевиористского анализа характерно широкое использо­вание междисциплинарных методов, в частности математических и статистических и связанной с ними квантификации, а также при­емов, заимствованных из культурной антропологии, социальной психологии, социологии и т.д. Это дало возможность для более все­стороннего исследования массовых движений и широких социальных процессов, которые традиционной политологией либо отодви­гались на задний план, либо вовсе игнорировались.

В рамках бихевиористского анализа важнейшим инструмен­том выявления соотношения и состояния общественных умо­настроений, ориентации, установок, позиций широких масс людей по важнейшим политическим вопросам стали опросы об­щественного мнения. Развитие методологии опросов в совокупности с другими исследовательскими приемами и инстру­ментами бихевиоризма и неопозитивизма позволило выяснить многие вопросы о том, существуют ли особые признаки, при­сущие исключительно той или иной нации, и особые субкуль­туры, и если да, то в каком плане и в какой степени; имеют ли четкие ориентации в отношении политики социальные классы, функциональные группы и элиты, и какую роль в формирова­нии этих ориентации играет политическая социализация. Следует отметить, что западная политология добилась внуши­тельных успехов в исследовании процессов и механизмов функ­ционирования политических систем, институтов, партий, раз­личных ветвей, уровней и органов власти, политического и избирательного процесса, поведения избирателей, результа­тов голосований и т.д.

Важной особенностью бихевиоризма как одного из вариантов неопозитивизма является постулат о недопустимости в полито­логическом исследовании ценностного подхода. Его привержен­цы считают единственно верными лишь факты, которые либо экс­периментально подтверждены, либо получены с помощью формально-логических или математически формализованных методов естественных наук. По их мнению, политологи должны вывести за скобки морально-этические и ценностные вопросы и за­ниматься преимущественно описанием и анализом поведения уча­стников политического процесса; политическую науку следует от­делить от философии и теории, поставив при этом во главу угла фактологическое исследование.

Тем самым ненаучные выводы отвергаются как умозаключе­ния ценностного, мировоззренческого, идеологического характе­ра. Тезисы вроде «свобода предпочтительнее равенства», «госу­дарственное состояние лучше анархии» и т.д., предполагающие занятие говорящим определенной позиции, неприемлемы для пози­тивизма и бихевиоризма, поскольку их нельзя квантифицировать и верифицировать математическими или иными сциентистскими методами. Своего апогея этот подход, особенно в американской политической науке, получил в 50—60-х годах, когда бы­ло объявлено о смерти политической философии в качестве предмета академических исследований и конце идеологии.

Но в целом, при всей разработанности исследовательского ап­парата бихевиоризм оказался не способен охватить и раскрыть политические феномены и процессы во всей их полноте и мно­гообразии. Обнаружилось, что, оставаясь на почве исключи­тельно эмпирических фактов, абстрагируясь от ценностей, норм, теоретического и идеального начала, невозможно раскрывать ре­альное содержание политических феноменов. Как указывали несколько позже сами приверженцы бихевиоризма, он «породил значительное число псевдонаучных опытов», которые выпячи­вают форму, а не сущность исследуемой проблемы. Поэтому не­удивительно, что в 70-х годах многие западные политологи ста­ли говорить о «смерти» позитивизма и бихевиоризма, о том, что они стали «реликтами прошлого». Результатом подобных умона­строений явились появление в социальных и гуманитарных науках Запада новейших течений постбихевиоризма и постпози­тивизма, возрождение интереса к политической теории и фило­софии, ценностным и идеальным началам в политике.

Разработанный в 30-х годах представителями естественных наук системный анализ стал достоянием социальных и гумани­тарных наук в 50-х годах. Здесь следует назвать прежде всего ра боту физиолога У. Кэннона «Мудрость тела», опубликованную еще в 1932 г. и сыгравшую большую роль во внедрении систем­ного анализа в социальные науки. Важное значение имели ис­следования Л. Берталанфи по биологии и общему системному ана­лизу. Политологи же, хотя прямо не обращались к этим работам, тем не менее не могли не испытать их влияние через широко из­вестные работы Т. Парсонса, Дж. Хоманса, Р. Мертона и других исследователей, которые в 40— 50-х годах стали широко ис­пользовать достижения системников в социологии и экономиче­ской науке. Именно благодаря этим достижениям им удалось раз­работать теорию структурно-функционального анализа, ставшую одним из важнейших методологических подходов в изучении об­щества после Второй мировой войны.

С точки зрения системного анализа любые человеческие со­общества можно рассматривать как более или менее постоянные образования, функционирующие в рамках более широкой среды. Они характеризуются как целостные системы, состоящие из оп­ределенного комплекса взаимозависимых элементов, которые можно вычленять и анализировать. Системы имеют более или ме­нее четко очерченные границы, отделяющие их от окружающей среды, причем существуют тенденция к некоему равновесию. В 50— 60-х годах в плане внедрения системного подхода в политологи­ческие исследования были предприняты заметные усилия. Здесь можно назвать, в частности, работы К. Эрроу, Э. Доунса, Д. Блэка, Дж. Бьюкенена, Г. Тэллока и др. Особенно большую роль в внедрении системного подхода в политическую науку сыграли американские исследователи Д. Истон, К. Дойч, Г. Олмонд. Суть подхода состоит в том, что мир политического изуча­ется как комплекс элементов, образующих целостную систему в ее связи со средой — гражданским обществом и экономико-хозяйственной системой.

Симптоматично, что само понятие «политическая система» стало возможным с введением в политическую науку системно­го подхода. Необходимость его использования в политической на­уке определяется прежде всего сложностью, многообразием и многосложностью самого мира политического. Это обусловли­вает то, что политология по самой своей природе — междисциплинарная наука, которая широко использует междисциплинар­ные методы исследования. Наиболее выпукло и обозримо этот факт проявляется при системном анализе, предполагающем всесторон­нее изучение политических феноменов, используя методы, ин­струменты, системы аргументации и т.д. других социальных, гу­манитарных и отчасти естественных наук. Системный подход предполагает стандартизацию и унификацию научных понятий, систематизацию и упорядочение знаний о политических фено­менах и реальностях.

Для любой системы, в том числе политической, характерны три основополагающих измерения: ставшее или реально суще­ствующее, проявляющееся в структуре; действование, поведение или функция; становление или эволюция. В идеале системный анализ должен охватить все три измерения в совокупности. Од­нако в реальной исследовательской практике главное внимание системники концентрируют на первых двух аспектах, отодвигая на задний план третий. Это и объяснимо, если учесть, что сис­темный анализ наиболее эффективен там, где существует некое равновесие, факты определились, приобрели более или менее за­вершенные очертания, их можно систематизировать, свести к количественным параметрам, легко поддающимся измерению статистическими и математическими методами.

Важно отметить и то, что приверженцы системного подхода могут избрать разные углы зрения, соответственно будут отли­чаться результаты их изысканий. Так, если один из основопо­ложников структурно-функционального подхода Т. Парсонс кон­центрировал внимание на диалектической взаимосвязи между структурой и функциями составных элементов социальных си­стем, то Д. Истон поставил своей целью анализ механизма об­ратной связи между результатами политики, поддержкой боль­шинством населения политической системы и требованиями к ней. В системном анализе выделяются понятия «вход» и «вы­ход». На «входе» политической системы решающее значение имеют такие компоненты, как политическая социализация, вычле­нение и формулирование интересов, их представительство в политике, политическая коммуникация. На «выходе» мы име­ем определение правил или законов, программ, политических кур­сов, их применение и контроль за их соблюдением. Очевидно, что системный анализ позволяет исследовать политические феноме­ны во всей их сложности и взаимопереплетенности, учитывая как социальные основания политики, так и обратное влияние послед­ней на социальные реальности.

Важным средством в руках политолога является политико-культурный подход, призванный объять социокультурное и поли­тико-культурное измерения политики. Он позволяет преодолеть формально-юридическое понимание политики, традиционный подход к политике в терминах политической системы, государ­ственно-правовых институтов и т.д. Обосновывая необходимость отказа от формально-правового подхода к политике, один из зачинателей концепции политической культуры Г. Алмонд пред­лагал разграничить два уровня исследования политической си­стемы: институциональный и ориентационный. Если первый уровень концентрирует внимание на исследовании институцио­нальной структуры политической системы, то второй уровень предусматривает изучение ориентации людей на эту систему и ин­ституты. Комплекс этих ориентации, включающих когнитивные (познавательные), аффективные (эмоциональные) и ценностные, и был назван политической культурой. Тем самым субъектив­ный аспект политического поднимался до уровня значимости ин­ституциональной структуры.

Политико-культурный подход дает возможность определить, почему одинаковые по своей форме социально-политические ин­ституты действуют по-разному в разных странах или же в силу каких причин те или иные институты оказываются дееспособ­ными в одних странах и совершенно неприемлемыми в других. Он позволяет проникнуть вглубь — от явленного, поверхностно­го и одномерного видения политической системы и ее институ­тов, их деятельности и т.д., нащупать глубоко запрятанные кор­ни национальных мифов, традиций, представлений и т.д., существующих в сознании всех членов общества от главы госу­дарства до маргинала. Достоинством политико-культурного под­хода является то, что он интегрирует в себя социологию, социокультурологию, национальную психологию и новейшие методы исследования социальных и политических установок людей в единый междисциплинарный подход. Это дает возможность пол­нее и глубже понять реальные механизмы и закономерности ре­ализации политических процессов. Эти моменты особенно важ­но подчеркнуть с учетом того, что одной из важнейших проблем, которой занимается политология, является политическая куль­тура, включающая в себя разного рода ориентации, установки, национальные мифы, стереотипы и т.д.

Немаловажное место в арсенале политических исследований занимает междисциплинарный анализ. Его необходимость опре­деляется прежде всего тем, что сама политология представляет собой научную дисциплину, располагающуюся на стыке целого ряда других социальных и гуманитарных наук. Отдельные эле­менты междисциплинарного подхода в политической науке ста­ли использоваться уже в XIX в. в рамках разработки методоло­гии и новых методов формально-правового, юридического, исторического и сравнительного анализа. Достоянием социаль­ных и гуманитарных наук, в том числе и политологии, станови­лись ряд исследовательских методов, приемов и понятий, выра­ботанных в естественных науках. Показательно, что определенные аспекты социальной и политической действительности стали описываться и анализироваться с помощью таких заимствован­ных из естественных наук понятий, как «прогресс», «эволюция», «организм», «порядок» и др.

Особенно широкий размах использование методов и приемов других научных дисциплин в политической науке получило в XX в. Уже в первые десятилетия века известные политичес­кие ученые Запада Дж.Уоллес, Г.Ласки, Г.Ласуэлл поставили во­прос о значимости исследования социокультурных, религиозных, психологических факторов, неосознанных и подсознательных мотивов в политическом поведении людей. С этой целью были предприняты попытки применить в политологических исследо­ваниях методы, заимствованные из экспериментальной психоло­гии и психоанализа, а также эмпирической социологии. В тот же период многими политологами была осознана необходимость использования в своих исследованиях методов экономической на­уки, истории, антропологии, психологии. Политологи стали ши­роко привлекать также математические, статистические и коли­чественные методы исследования.

В 50-е годы, как уже говорилось, почти одновременно мировая политология обогатилась целым комплексом новых методологи­ческих и концептуальных подходов, методов и приемов иссле­дования. В политологии приобретали популярность антрополо­гические, социально-психологические, культурологические концепции; теории и методы исторической социологии и соци­ологии в собственном смысле слова. В результате политическая наука оказалась на перекрестке «междисциплинарного» дви­жения, охватившего почти все общественные науки. Она полу­чила благоприятные возможности для более всестороннего иссле­дования массовых движений и широких социальных процессов, которые традиционной политологией либо отодвигались на зад­ний план, либо вовсе игнорировались.

При этом следует отметить, что в политической науке наря­ду с чисто формализованными методами и приемами широко ис­пользуются также обыкновенное наблюдение за происходящи­ми событиями, личный опыт исследователя, сбор информации в повседневной жизненной практике, собственная интуиция и т.д., призванные определить прежде всего эмпирические аспек­ты и параметры изучаемых феноменов и процессов. В то же вре­мя большинство типов или форм политического анализа предполагает использование различных идей, концепций, теорий, которые позволяют выявить мировоззренческое, концептуальное и цен­ностное измерение мира политического.

Большое значение с точки зрения профессионализации поли­тической науки имела также разработка ее понятийно-категори­ального аппарата. Понятия и категории, обозначая те или иные явления, призваны выделять особенности, признаки, сущностные характеристики реального мира. Например, атомы, протоны, нейтроны и т.д. в физике, реальное и идеальное, сущее и должное, бытие и сознание в философии и т.д. Абстрагируясь от конкретных феноменов, событий, ситуаций, процессов, поня­тия и категории указывают на общие свойства, характерные для целой группы вещей и явлений. Они должны обладать единооб­разным содержанием и указывать исследователям на одни и те же или сходные признаки. Понятийно-категориальный хаос в любой научной дисциплине недопустим, поскольку в таком слу­чае она не будет в должной мере способна выполнять стоящие перед ней задачи по накоплению, систематизации, интерпрета­ции и трансмиссии научного знания. Поэтому каждая научная дисциплина неизбежно сталкивается с проблемой создания соб­ственного понятийно-категориального аппарата.

Следует подчеркнуть, что при разработке понятий и катего­рий в политической науке, равно как и в других социальных и гу­манитарных науках, существенную роль играет абстракция. Особенно отчетливо она проявляется в понятиях, которые, отра­жая явления, не связанные с определенным контекстом, с кон­кретными местом и временем, характеризуются различной сте­пенью всеобщности. К таким понятиям относятся, например, война, государство, власть, нация, конституция, которые выражают общие для обозначаемых ими феноменов качественные характе­ристики, а не конкретные признаки, присущие, скажем, не пелопоннесской или тридцатлетней войне, а войне вообще, не конкретно взятому российскому или французскому государству, а государству вообще и т.д. Задача понятий и категорий состо­ит в том, чтобы упростить реальность для целей исследования, при атом не искажая ее сути.

Осмыслить, объяснить и предсказать события можно, толь­ко определив отношения между различными понятиями. Теоре­тические суждения систематизируются и организуются в соот­ветствии с избранным теоретиком углом зрения и понятийным аппаратом. Более того, идеи, теории, постулаты, принципы, со­ставляющие ткань политической науки, возможны лишь как ре­зультат группирования понятий в суждения или утверждения. Сами теоретические суждения могут в той или иной степени от­личаться друг от друга по форме. Существует множество аргу­ментов как за, так и против различных форм. Это вполне есте­ственно, если учесть, что для поисков правильных ответов на поставленные вопросы необходимы соответствующие параметры и критерии их оценок. Поэтому естественно, что в задачу поли­тической науки входят разработка и осмысление содержания конкретных политических понятий.

Члены Венского кружка — основатели школы логического по­зитивизма — считали, что почти все проблем в обществе порождены неопределенностью понятий, терминов, слов и т.д. И дей­ствительно, для адекватного профессионального изучения мира политического, политических феноменов необходимо опреде­лить, вычленить и уточнить языковые формы, категории и по­нятия политологии. Политика зачастую представляет собой не столь­ко четко очерченную, раз и навсегда фиксированную сферу, сколько то, что сами люди считают политикой, хотя ее и нель­зя рассматривать всецело как результат некоего вербального про­извола. Это вполне естественно, особенно если учесть, что власть и политика отражают человеческие отношения и представления об этих отношениях, которые подвержены изменениям.

С данной точки зрения немаловажное значение приобретает правильная трактовка основополагающих понятий и категорий политической науки, соответствующая национально-культур­ным и общественно-историческим реальностям. Возьмем, на­пример, понятие «демократия». Если проанализировать базовые признаки античной и современных форм демократии, то между ними обнаруживаются далеко идущие качественные различия. В современном мире базовые демократические ценности и прин­ципы получили практическое воплощение в разнообразных политических режимах, соответствующих национально-культурным, историческим и иным традициям различных стран и народов. Это верно применительно к большинству понятий политической науки, таким как либерализм, консерватизм, радикализм, поли­тическая система, государство, власть и др., содержание кото­рых в соответствии с изменившимися социальными и политиче­скими реальностями в процессе исторического развития подвергались существенным изменениям. В то же время необхо­димо отметить, что любой политический феномен, например власть, взятый сам по себе, невозможно сколько-нибудь четко фик­сировать в понятиях, взятых изолированно от других феноменов. Чтобы выявить ее сущность, необходимо определить содержание понятия «государство», а его в свою очередь нельзя выяснить, не выявив то, какое именно содержание мы вкладываем в поня­тие «политическое», и т.д.

Политические понятия формируются и развиваются в связи с историческими реальностями и самым тесным образом связа­ны с системой общенаучных категорий и понятий эпохи. Более того, именно используемые категории и понятия могут помочь определить период (по крайней мере, нижние хронологические границы) возникновения той или иной политической доктрины.

Если, например, понятия «полис», «политика», «демократия» и т.д. возникли в эпоху античности, то такие понятия, как «суверени­тет», «радикализм», вошли в обиход в Новое время. Многие биологические метафоры, характерные для политической науки XIX — начала XX в., ассоциировались с идеей органического госу­дарства. А популярные ныне термины, такие как «системный ана­лиз», «политический процесс», «модель», связаны с механисти­ческой концепцией государства, которая, в свою очередь, связана с физикой и технологией. Такие термины, как «установки», «перекрестное давление», «взаимодействие», «правила игры», за­имствованы из прикладной социологии, основанной на позити­визме.

Понятия «правые» и «левые», «консерватизм», «либера­лизм» и «радикализм» получили хождение в социальных и гу­манитарных науках в XIX в. С тех пор в перипетиях бурных XIX и XX столетий вкладываемое в них содержание претерпело су­щественные, а в некоторых отношениях радикальные изменения. Ряд важнейших их функций подверглись инверсии: некогда консервативные идеи приобрели либеральное значение, и наобо­рот, отдельные либеральные идеи — консервативное значение. Например, в настоящее время уже потерял убедительность прин­цип, согласно которому индивидуалистические ценности жест­ко привязывались к правому флангу идейно-политического спе­ктра, а коллективистские ценности — к его левому флангу. В свете всего сказанного нуждаются в переосмыслении и более четком толковании с учетом нынешних реальностей понятия «ле­вые», «правые», «консерватизм», «либерализм» и т.д. Поэтому очевидно, что определение того или иного течения политической мысли как некоторого комплекса неизменных и однозначно трактуемых идей, концепций и доктрин может лишь исказить его действительную сущность, поскольку одни и те же идеи и концепции в разные исторические периоды и в различных со­циально-экономических и политических контекстах могут быть интерпретированы и использованы по-разному для достижения разных целей.

Немаловажную проблему для политической науки составля­ют неоднозначность и полисемичность (или многозначность) многих понятий, категорий и терминов. «Один человек,— писал Т. Гоббс,— называет мудростью то, что другой называет стра­хом, один называет жестокостью то, что другой называет спра­ведливостью, один мотовством то, что другой — великодушием, один серьезностью то, что другой — тупостью». Здесь сложность состоит не только в множестве значений каждого отдельного взятого слова, но и в возможности смешения этих зна­чений, неясности, какое значение в данный момент подразуме­вается. Это можно продемонстрировать на примере понятия «идеология», с которым связаны самые разные смысловые ассо­циации: идея, доктрина, теория, наука, вера, притворство, цен­ность, убеждение, миф, утопия, истина, познание, классовый ин­терес. То же самое можно сказать о других основополагающих понятиях и категориях политологии, таких как «власть», «по­литика», «свобода», «права человека». Помимо многозначности, полисемии тех или иных понятий проблема состоит также в фе­номене синонимии, поскольку разные понятия могут означать одно и то же. Поэтому сами понятия «власть», «свобода», «демокра­тия», «равенство» и т.д. нуждаются в тщательном исследовании, в установлении того, какое именно в них вкладывается конкрет­ное содержание в конкретном контексте.

Поэтому перед политическим ученым неизменно возникает проблема, состоящая в том, чтобы разобраться и сориентировать­ся в разнобое, разночтении определений и формулировок различ­ных категорий политологического исследования.

Контрольные вопросы

1. Что вы понимаете под политической наукой?

2. Каковы предмет, круг тем и проблем, изучаемых политической наукой?

3. Каковы ее место и роль среди других социальных и гуманитар­ных наук?

4. Чем отличаются друг от друга социология, политическая соци­ология и политическая наука?

5. В чем отличие между историей и политологией?

6. Какое содержание вкладывается в понятие «методология»?

7. Какую роль она играет в политическом исследовании?

8. Назовите и охарактеризуйте основные методы политического ис­следования.

Глава 3 ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО: ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ

Политика, ее сущность, характер, формы функционирования, реали­зации в значительной мере детерминируются факторами, процессами и событиями, разворачивающимися в гражданском обществе. Поэтому для выявления сущности политического в целом, политических феноменов и процессов необходимо определить тип общества, тех социологических оснований и условий, на которых они разворачиваются. Гражданское об­щество представляет собой одну из ключевых категорий современного обществознания. Не является исключением и политология.

Что же такое гражданское общество и какое оно занимает место в об­щественно-политической системе? В трактовке этой сложной и многопла­новой проблемы существует довольно большой разброс мнений и оценок как в западной, так и в отечественной литературе. Дискуссионным остает­ся вопрос о происхождении, исторических судьбах и хронологических рам­ках гражданского общества. На правом фланге, преимущественно у либертаристов, оно понимается сугубо позитивно, как своего рода синоним рыночных или других форм «частной» жизни, которые считаются совершен­ными уже в силу того, что они противостоят государственной власти.

Ортодоксальные левые в целом негативно относятся к разделению граж­данского общества и государства, полагая, что это затемняет основопо­лагающие проблемы частной собственности, классового разделения и классовой борьбы. Часть исследователей придерживаются того мнения, что сама идея гражданского общества как независимого от государства образования верна лишь применительно к ранней «либеральной» стадии развития капитализма. В подтверждение этого тезиса приводится тот до­вод, что в современных условиях границы между гражданским обществом и государством практически стерлись, что государство, по сути дела, вмешивается в решение всех фундаментальных экономических и социаль­ных проблем. Представители либеральной и умеренно-консервативной тра­диций вслед за Гегелем рассматривают гражданское общество и право­вое государство как две стороны одной и той же медали. Известно также мнение, которое отождествляет гражданское общество с человеческим об­ществом вообще. Его сторонники убеждены в существовании гражданского общества при первобытно-общинном строе, античности, феодализме, капитализме и социализме. Мысль о том, что общество как таковое воз­никло и развивалось вместе с государством, сама по себе верная и не под­лежит сомнению.

Но здесь мы имеем смешение общества как основной формы самоорганизации людей вообще и «гражданского общества» как исторического феномена, возникшего на определенном этапе развития челове­ческого общества, прежде всего западной цивилизации.

Истоки гражданского общества

Говорить о гражданском обществе в современном понимании этого слова можно лишь с момента появления гражданина как самостоятельного, сознающего себя таковым, индивидуального члена общества, наделенного определенным комплексом прав и сво­бод и в то же время несущего перед обществом моральную или иную ответственность за все свои действия.

Путь западной цивилизации к гражданскому обществу был отмечен острыми и длительными социальными, политическими и идеологическими коллизиями, включая серию широкомас­штабных политических революций. Это был процесс не только экономической, социальной и политической, но также социокультурной, духовной и морально-этической трансформации. Об этом свидетельствуют как перипетии формирования и развития само­го гражданского общества, так и история разработки концепции гражданского общества в западной общественно-политической мысли.

Понятие «гражданское общество» восходит своими корнями к периоду античности. При этом прежде всего следует обратить внимание на тот факт, что у античных мыслителей понятия «граж­данское общество», «политическое сообщество» и «государство» выступали в качестве синонимов и взаимозаменяемых терминов. Это «polls» и «politea» у древних греков, «res publica» и «societas civilis» у древних римлян. Они охватывали все важнейшие сферы жизни людей. Например, для греческого полиса было ха­рактерно тесное слияние гражданского коллектива с государст­вом.

Гражданам полиса было чужда идея неприкосновенности ча­стной сферы. Приверженность духу гражданского коллективиз­ма выражалась в том, что общие интересы полиса сливались с ча­стными интересами отдельных граждан, а в случае их столкновения приоритет бесспорно отдавался первым. Констати­руя этот факт, Аристотель подчеркивал: «даже если для одного человека благом является то же самое, что для государства, более важным и более полным представляется все-таки благо государства, достижение его и сохранение». «Желанно, разуме­ется, и (благо) одного человека, но прекраснее и божественней благо народа и государства» — утверждал он в «Никомаховой этике».

Здесь Аристотель, по сути дела, констатировал тот факт, что жизнь отдельного человека и экономически, и политически, и социально определялась его принадлежностью к полису как к основополагающей реальности. Иначе и не могло быть, посколь­ку государству-полису придавалось самодовлеющее значение. С этой точки зрения большой интерес представляет позиция Аристотеля, изложенная им в «Политике». Он, в частности, ут­верждал, что «государство принадлежит тому, что существу­ет по природе». Развивая эту мысль дальше, Аристотель писал: «Первичным по природе является государство по сравнению с се­мьей и каждым из нас: ведь необходимо, чтобы целое предше­ствовало части... Государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку, поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является сущест­вом самодовлеющим, его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому».

Очевидно, что Аристотель не оставляет человеку места вне го­сударства. «Тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим,— утверждал он,— не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемен­та государства, становясь либо животным, либо божеством». Человек, сколь бы значительным он ни был, всецело зависел от государства-полиса; имело место тождество частного и общест­венного. Показательно, что однокорневое древнегреческое при­лагательное переводится как «гражданский», «общественный».

Поэтому знаменитый афоризм Аристотеля о Zoon politikon не случайно на современные языки переводится по-разному: «чело­век — существо политическое», «человек — существо общественное», «существо, живущее в полисе». Этот «политический чело­век» не мыслил себя вне экономической, социальной, религиозной и иных сфер. Основополагающие аспекты жизни человек антич­ности и средневековья воспринимал в их целостности, не делая различий между государством и гражданским состоянием, фак­тами и ценностями, реальным и идеальным. Миросозерцание лю­дей характеризовалось целостностью и нерасчлененностью на от­дельные сферы. Также они воспринимали свое социальное окружение. Хотя это отнюдь не говорило о гармоничности жиз­ни или отсутствии в ней противоречий и конфликтов.

Очевидно, что понятие «полис», которое, как правило, в рус­ском переводе обозначается термином «государство», никоим образом не предполагает противопоставление государства и об­щества, такое разграничение чуждо античной философской мыс­ли. Здесь само общество, все его сферы пронизаны политическим, государственным началом. У античных мыслителей речь идет об обществе-государстве как единой целостности. Фактически су­ществовали понятие права, предшествующее политическому строю и стоящее вне его, идея прав личности, призванная поста­вить четкие границы государственной власти. Конфликт между отдельным индивидом и государством еще не обнаруживается в то время именно потому, что мысль противопоставить их друг дру­гу не получила признания.

Современным эквивалентом понятия «полис» корректнее считать не государство, а страну, сообщество или какое-либо иное понятие, адекватно выражающее реальное содержание этого ис­торического феномена. Поэтому вполне естественно, что в антич­ности (и в средневековье, поскольку в рассматриваемом смысле вплоть до Нового времени не произошло существенных измене­ний) все знания о социальном мире, в том числе о полисе, по­нимаемом как общество-государство, были едины и нераздели­мы.

Переход к Новому времени ознаменовался созданием граж­данского общества и соответственно выявлением отличий меж­ду ним и сугубо государственными институтами. В основе этого процесса лежал целый комплекс факторов, таких как утверж­дение идеи личности с особыми неотъемлемыми правами и сво­бодами, а также интересами, которые могут не совпадать с ин­тересами общества; растущее осознание факта существования конфликтов и противоречий между обществом и государством; постепенное вызревание институтов, ценностей и идей граж­данского общества, а также мира политического как самостоя­тельных подсистем человеческого социума.

Мыслители Нового времени, открыв личность, вмете с тем осо­знали непреложный факт вечной антиномии между личностью и обществом. Отвергается античная и средневековая идея тож­дества частного и общественного, утверждается идея первично­сти общества по отношению к государству. Все это в конечном итоге способствовало формированию идеи гражданского общества и мира политического как самостоятельных подсистем челове­ческого социума. Она окончательно утвердилась во второй поло­вине XVIII—XIX в. в процессе формирования капиталистической системы с ее основополагающими атрибутами — частной собст­венностью, рыночной экономикой, представительно-парламент­ской демократией и правовым государством, разграничением между социальной и политической сферами, экономическими, социальными и политическими функциями.

В итоге традиционная концепция гражданского общества-государтва стала подвергаться эрозии и соответственно пересмот­ру. Это все более отчетливо стало обнаруживаться в традиции, представленной Дж. Локком, А. Фергюсоном, С. Пуфендорфом, И. Кантом, физиократами. Как утверждал, например, Дж. Локк, общество предшествует государству, оно существует «по приро­де», а государство представляет собой некое «новое тело». Если оно каким-либо образом уничтожается, то общество сохраняет­ся со всеми своими естественными законами и праваим. Даль­нейшее развитие эта идея получила в Декларации независимо­сти Соединенных Штатов 1776 г., программном документе Великой французской революции 1789 г.— Декларации прав че­ловека и гражданина, работах представителей классического либерализма, а затем в различных течениях общественно-поли­тической мысли XIX—XX вв.

Гражданское общество: сущность и важнейшие структурные элементы

Суть идеи гражданского общества, как можно убедиться из изложенного выше, состоит в признании дуализма общества и государства, индивидуального и коллективного начал. Причем такой дуализм характерен главным образом для общественно-по­литической системы, отождествляемой с капитализмом, полити­ческой демократией и правовым государством. Здесь, как в це­лостном социуме, выделяются следующие взаимосвязанные и взаимозависимые подсистемы: производственная (или эконо­мико-хозяйственная), социальная, духовная и политическая. Производственная подсистема обеспечивает материальную ин­фраструктуру, а политическая — механизм реализации общей воли и общего интереса всех основных составных элементов си­стемы в целом. Социальная и духовная сферы в совокупности со­ставляют гражданское общество, которое также можно обозна­чить как единую подсистему.

С идеально типологической точки зрения гражданское обще­ство — это своего рода социальное и социокультурное простран­ство, в котором люди связаны и взаимодействуют между собой в качестве независимых как друг от друга, так и от государст­ва индивидов. Именно в гражданском обществе обеспечиваются самые различные формы плюрализма — от сугубо социального до конфессионального и этнонационального. Это арена деятель­ности частных лиц, классов, групп, корпораций, сословий, ин­ститутов, которая регулируется гражданским правом и прямо не зависит от государства. Как отмечал Г.В.Ф. Гегель, многочислен­ные составляющие общества зачастую несопоставимы, неустой­чивы и подвержены серьезным конфликтам. Оно напоминает по­ле боя, где сталкиваются частные интересы, причем чрезмерное развитие одних элементов гражданского общества может приве­сти к подавлению других его элементов.

Иначе говоря, гражданское общество представляет собой форму самоорганизации людей, включающую разного рода до­бровольно сформировавшиеся негосударственные социальные, эко­номические, профессиональные, образовательные, религиозные, культурные и иные институты, организации, объединения, со­юзы. Это система обеспечения жизнедеятельности социальной, социокультурной и духовной сфер, их производства и воспроиз­водства, система самостоятельных и независимых от государст­ва общественных институтов и отношений, которые призваны обес­печить условия для социализации и самореализации отдельных индивидов и коллективов, реализации частных интересов и по­требностей, будь то индивидуальные или коллективные. Вступая в систему общественных отношений, отдельный индивид от­нюдь не утрачивает своего личностного начала, своей безуслов­ной значимости. С нравственной точки зрения личность не долж­на превратиться в простое средство, для которого высшей целью является общество, государство или иное коллективное образо­вание.

Общество — прежде всего союз личностей, и вне этих послед­них оно лишено всякого смысла. Качество общества зависит от качеств составляющих его личностей, налагающих печать сво­ей воли, своих устремлений, нравственных ориентиров на фор­мы общественной жизни. Здесь возможно одно из двух: либо ре­жим всеобщего принудительного согласия, исключающий какое-либо отклонение от намеченного плана жизни общества, либо условия для полного проявления творческих потенций каждого индивида, противоречий и конфликтов, без чего нельзя представить себе сам животворящий дух истории. Естественно, что формирование гражданского общества неразрывно связано с формированием идеи индивидуальной свободы, самоценности каждой отдельно взятой личности.

С этой точки зрения основополагающее значение имели фор­мирование и утверждение в Новое время идеи о прирожденных, неотчуждаемых правах каждого человека на жизнь, свободу и стремление к счастью. Неудивительно, что мыслители Нового времени объявили потерявшими силу все формы наследственной власти и сословных привилегий. Они поставили на первое место свободу и естественные способности отдельного индивида как самостоятельной, независимой единицы социального действия. Коль скоро основополагающая доминанта гражданского общества — от­дельно взятая личность, то его несущими конструкциями явля­ются все те институты, организации и группы, которые призва­ны содействовать всесторонней реализации личности, ее потенций, интересов, целей, устремлений. Эти институты и ассоциации служат для отдельного индивида источниками власти и влияния. Разумеется, в данном аспекте основополагающая роль централь­ной ячейки общественного организма, источника влияния и ав­торитета сохраняется за семьей.

Немаловажную роль играют родственные связи, соседские об­щины, профессиональные организации, творческие научные и образовательные институты, трудовые коллективы, сословия, социальные слои, классы и т.д., с которыми люди так или ина­че отождествляют себя. Важной единицей социального действия в гражданском обществе является группа. Как отмечал Н.Смелзер, «группой называется совокупность людей, которые взаимо­действуют друг с другом определенным образом, чувствуют свою принадлежность к данной группе и воспринимаются другими как члены этой группы».

Существуют множество групп по роли, предназначению и функциям. Их можно типологизировать как первичные и вто­ричные. Первичная группа состоит из небольшого числа людей, вступающих в прямое и непосредственное взаимодействие, бази­рующееся на их индивидуальных особенностях. Примером такой группы является семья или любая группа друзей, сподвижников, соплеменников, между которыми сложились более или менее глу­бокие эмоциональные отношения. Объединяющим началом для вторичной группы являются не столько эмоциональные отношения, сколько достижение определенной цели. Типичный пример такой группы — бригада рабочих, созданная для выполнения чет­ко сформулированной цели.

Очевидная характеристика группы — функциональная вза­имозависимость составляющих ее членов. Группа существует и функционирует в силу разделяемых всеми ее членами интере­сов, целей, установок, ценностей, что в свою очередь предпола­гает взаимную зависимость ее членов друг от друга в деле реа­лизации совместных целей и интересов. Чем очевиднее и определеннее эти цели и интересы, тем выше жизнеспособность и функциональная эффективность группы. Спаянность группы обеспечивается тем, что поведение всех ее членов регулируется определенным комплексом норм и правил, нарушение которых чревато далеко идущими последствиями вплоть до распада дан­ной группы. Одной из наиболее институционализированных форм группы являются заинтересованные группы, представля­ющие собой разного рода организации или ассоциации рабочих, фермеров, предпринимателей, представителей различных про­фессий (например, врачей, адвокатов, инженеров и т.д.), церковные, женские, молодежные и иные общественные органи­зации, объединенные общностью интересов. Заинтересованные группы и организации представляют отдельному индивиду не­обходимое поле для реализации его возможностей и потребнос­тей. Они отражают разнообразие экономических, этнических, ре­лигиозных, региональных, демографических, профессиональных и иных интересов.

В результате социальная жизнь оказывается ареной столкно­вений и сотрудничества конкурирующих друг с другом групп, всту­пающих в разного рода союзы, коалиции, компромиссы, согла­шения. Это помогает группам уравновешивать друг друга, удерживая всю социальную и политическую систему в своеобраз­ном равновесии, препятствуя резкому сдвигу общественно-поли­тической оси влево или вправо. Все эти институты, организации и центры служат в качестве опор и своеобразных референтных групп для отдельной личности в его взаимоотношениях с госу­дарством. В значительной мере степень независимости граждан от государства, степень демократичности общественно-политиче­ской системы пропорциональна степени полицентричности рас­пределения власти в обществе.

Гражданское общество, вычлененное из человеческого соци­ума в качестве самоосознанной и самостоятельной сущности, при­дает ему новое качество. Все его подсистемы пронизаны единым комплексом основополагающих, или осевых принципов, ценно­стей, установок и ориентации. Такое понимание уже само по се­бе означает, что каждая из названных ранее подсистем может со­храниться и функционировать лишь при том условии, что все остальные подсистемы также исправно выполняют свои функции. Наличие тесной, неразрывной взаимосвязи между подсистема­ми наглядно обнаруживается на примере стран бывшего СССР, в том числе России, которые в процессе преобразования тотали­тарных структур на путях демократизации зачастую сталкива­ются с неразрешимыми проблемами.

На каждом шагу выясняется, что для успешного проведения экономических реформ важно не только декларировать лозунги о ликвидации созданной тоталитарным государством распреде­лительной системы материальных благ, но и создавать реальные механизмы социальной защиты трудящихся, учащейся молоде­жи, неимущих слоев населения и т.д. А это невозможно реали­зовать без широкомасштабных структурных политических реформ. Реформы же, направленные на демократизацию властных струк­тур, остаются лишь декларациями и благими пожеланиями, когда они не подкреплены реальными сдвигами в экономичес­кой и социальной сферах. Поэтому очевидно, что рыночная эко­номика, гражданское общество и политическая демократия ос­танутся несбыточными утопическими прожектами, пока не появится четкое осознание того, что они предполагают и прони­зывают друг друга и просто не могут существовать отдельно.

При всем сказанном гражданское общество нельзя представ­лять как промежуточное звено, некую прокладку между сферой производства и сферой политической. Оно органически прони­кает в сферу как политического, так и экономики. С определен­ными оговорками можно сказать, что гражданское общество и правовое государство в свою очередь предполагают определен­ный тип экономики, основанный на частной собственности и си­стеме свободного рынка (применительно к современному обще­ству, возможно, на принципах свободы экономического выбора). Более того, можно сказать, что экономика, если абстрагиро­ваться от ее инфраструктурных и чисто технико-экономических аспектов, является частью гражданского общества.

Обратившись к схеме, приведенной в гл. 1, мы можем убе­диться в том, что исключение любой из ее вершин ведет к отпа­дению от нее половины, а исключение оси АВ вообще лишает ее смысла. Если взять данную конфигурацию за основу, то сам со­бой снимается пресловутый вопрос о том, определяет ли базис надстройку или, наоборот, надстройка — базис. В силу своей не­разрывной взаимосвязанности все подсистемы детерминируют друг друга.

Сказанное надо понимать не в смысле замены одной разно­видности детерминизма другой его разновидностью. Разумеется, отказ от экономического детерминизма отнюдь не означает игнорирование фактора экономики в важнейших сферах общест­венной жизни, в том числе и сфере политической. Речь идет о том, что экономическая деятельность во всех ее проявлениях есть функ­ция конкретных людей, составляющих гражданское общество. В определенном смысле можно сказать, что каковы эти люди, ка­ково гражданское общество, такова и экономика. Например, экономический рост стал интегральной частью демократическо­го процесса. Но он зависит от состояния здоровья общества, его умонастроений, морально-этических ориентиров, социальных установок, интеллектуальной атмосферы и т.д. Можно сказать, что экономика и политика есть функции гражданского общест­ва. В этом контексте экономическая свобода и политическая свобода суть формы проявления более фундаментальной свобо­ды индивида в обществе как самоценной и самодостаточной личности.

Показателем единства всех подсистем человеческого социу­ма является также существование комплекса так называемых про­межуточных институтов, которые выступают в качестве несущих конструкций одновременно и самого гражданского общества, и мира политического. Речь идет, например, о политических пар­тиях, организациях, объединениях, средствах массовой инфор­мации, анализу которых посвящаются специальные главы.

Следует учесть также то, что гражданское общество — это не только определенный комплекс институтов, но и система отно­шений. В этом качестве оно есть духовное, социокультурное и политико-культурное образование. Соответственно оно вклю­чает не только институты, функционирующие в этих сферах, но и всю произведенную в них продукцию, как материальную, так и духовную. Поэтому естественно, что гражданское общест­во невозможно представить без национальных, религиозных и других традиций, обычаев, мифов, символов, стереотипов по­ведения, морально-этических норм, ценностей и т.п. Оно вклю­чает систему социальных связей, в которой формируются и ре­ализуются экономические, профессиональные, культурные, ре­лигиозные и иные интересы людей.

Принцип разделения различных сфер общественной жизни

Свобода личности предполагает наличие как многих центров власти, исключающих монополию какого-либо одного лица, со­циальной группы, партии и т.д. и уравновешивающих всевлас­тие государства, так и свободы выбора во всех сферах обществен­ной жизни. Основополагающее значение с этой точки зрения имеет частная собственность. Вслед за Гегелем можно сказать, что гражданское общество — это сообщество частных собственников, которые независимо от своего социального статуса, религиозных и политических воззрений, расовой, этнонациональной принад­лежности и иных обстоятельств в юридически-правовом отноше­нии равны перед законом.

Члены гражданского общества вправе преследовать свои ин­тересы с помощью всех тех средств, которые предусмотрены за­коном, выбирать род занятий и профессию, место проживания и т.д. Как писал С.Л.Франк, «частная собственность есть ре­альное условие бытия человека как духовно-телесного сущест­ва; тем самым она есть реальное условие его свободы как чле­на общественного целого и, следовательно, условие бытия самого гражданского общества».

Разумеется, в современных условиях эта роль частной собст­венности нуждается в определенном переосмыслении, но фактом остается то, что свобода выбора в важнейших сферах жизни, в том числе и политической, невозможна без свободы экономическо­го выбора, что в свою очередь предполагает наличие альтерна­тивных источников получения средств существования. Система отношений собственности, или система имущественных отноше­ний, а также отношения купли и продажи во всех их проявле­ниях фиксируются в системе гражданского права, реализация ко­торой обеспечивается государством. При этом важно учесть, что необходимым условием возникновения и утверждения подлин­ного гражданского общества является разграничение между эко­номической и политической властью, между собственностью и властью. Слияние политической и экономической власти не­избежно ведет к той или иной форме тирании.

Индивидуализм, основанный на отождествлении личной сво­боды и частной собственности, стал могущественной стимулиру­ющей силой развития производительных сил, общественного развития и формирования политической демократии. И дейст­вительно, как показала история и демократических, и тотали­тарных систем, не может быть свободы личности там, где нет раз­нообразия, многообразия источников жизнеобеспечения и свободы экономического выбора. Такой выбор может быть обеспечен прежде всего ограничением огосударствления средств производ­ства и всей экономической сферы при сохранении в тех или иных масштабах и формах частной собственности, что характерно для всех этапов развития стран с либерально-демократическими ре­жимами. Без свободы выбора ни одно занятие не способно ока­зывать благотворное влияние на человека. То, что человек не выбрал по собственной воле, то, что навязано ему извне, принудитель­но, не может стать частью его внутренней сущности, остается чуж­дым его истинно человеческой природе.

«Политическая свобода служит гарантией личной свободы, но она не может ее заменить»,— подчеркивал Б.Констан. По­этому естественно, что гражданское общество предполагает раз­граничение между правами человека и правами гражданина. Как писал К.Маркс, «droits de I'homme — права человека, как та­ковые, отличаются от droits du citoyen — прав гражданина го­сударства. Кто же этот homme, отличаемый от citoyen? He кто иной, как член гражданского общества. Почему член граж­данского общества называется «человеком», просто человеком, почему его права называются правами человека? Чем объясня­ется этот факт? Только отношением политического госу­дарства к гражданскому обществу, сущностью политичес­кой эмансипации». Другими словами, в рассматриваемом контексте гражданское общество обеспечивает права человека, в то время как государство — права гражданина. В обоих слу­чаях речь идет о правах личности, в первом случае — ее пра­вах как отдельного человеческого существа на жизнь, свободу, стремление к счастью, а во втором случае — о ее политических правах.

Очевидно, что в качестве основополагающего условия суще­ствования как гражданского общества, так и правового государ­ства выступает личность, ее право на самореализацию. Оно ут­верждается на признании права индивидуальной, личной свободы. Особенность гражданского общества состоит в разделении поли­тической и социальной сфер, политических и социальных функ­ций. Здесь правовой статус человека отделен от его социально-экономической роли в гражданском обществе. Он одновременно частное лицо и гражданин общества. Сфера частных интересов, наемного труда и частных прав освобождена от политического контроля.

С этой точки зрения обращает на себя внимание некая расщепленность позиций значительной части людей, с одной сторо­ны, как личностей, членов гражданского общества, с другой стороны, как граждан государства, членов политического сооб­щества. Эта расщепленность, в частности, проявляется в том, что большинство людей в странах Запада, занятые насущными про­блемами жизнеобеспечения и жизнедеятельности, уделяют ма­ло внимания политической сфере, рассматривая ее как далекую от конкретных реалий жизни.

Реалии тоталитаризма и демократии реагируют на такое по­ложение вещей совершенно по-разному. Тоталитаризм стремит­ся к тому, чтобы ликвидировать частное начало и автономию в со­циальной жизни, демократия — защищает их. Гражданское общество и правовое государство возникли и развивались как ре­акция против идеала средневековой теократии. Одна из основ­ных их характеристик — это светское начало, которое столь же существенно, как и правовое начало. Здесь упраздняется гомо­генное единство политики и религии, политики и идеологии, ут­верждается раздвоение общественного и частного, общества и го­сударства, права и морали, политической идеологии и науки, религиозного и светского и т.д.

Религия, мораль, наука, искусство и другие духовные фено­мены начинают существовать в полном своем объеме и в своем истинном качестве с их отказом от политического характера. Это можно наглядно продемонстрировать на примере религии. Как подчеркивал К. Маркс, «так называемое христианское государ­ство нуждается в христианской религии, чтобы восполнить се­бя как государство. Демократическое же государство, дейст­вительное государство, не нуждается в религии для своего политического восполнения. Напротив, оно может абстрагиро­ваться от религии, ибо в нем осуществлена мирским способом человеческая основа религии».

Противопоставив абсолютный авторитет творца авторитету тра­диции и церкви, обосновав идею равного ничтожества всех пе­ред богом и возможности равного постижения божественной истины каждым отдельно взятым верующим независимо от коллек­тивного опыта, М.Лютер, а за ним Ж.Кальвин и другие отцы-основатели протестантизма подвели почву под отрицание сред­невековой иерархичности как в религиозной, так и в мирской сфере. Вера была сделана личным делом самого верующего, который уже сам мог выбрать церковную деноминацию для отправления сво­ей веры.

Процесс дальнейшей дедогматизации, демифологизации и се­куляризации различных течений христианства, довершив дело, способствовал формированию идеи свободы совести как одного из основополагающих прав личности и гражданина. В результа­те отделения религии от государства она уже выражает не общ­ность, а различие. Она оказывается изгнанной из политической общности в сферу частных интересов, перемещенной из государ­ства в гражданское общество, из сферы публичного права в сфе­ру частного права. Аналогичную метаморфозу претерпевают также наука, литература, искусство, все, что составляет социо-культурную и духовную сферы, весь комплекс институтов и ор­ганизаций, призванных осуществить социокультурное и духов­ное воспроизводство общественной жизни, обеспечить социализацию, воспитание и обучение подрастающего поколения. При всей необходимости государственной поддержки и помощи это та сфера, где требуется наивозможно большая степень само­стоятельности, инициативы, самовыражения, поскольку имен­но здесь человеческое начало проявляется в наиболее концент­рированном виде. Это та сфера, где недопустимы какой бы то ни было классовый подход, идеологизация, политизация, государ­ственное вмешательство и тем более огосударствление.

В целом сущностной характеристикой гражданского общест­ва является своеобразный эклектизм — сочетание и учет инте­ресов самых разнообразных социальных и политических сил, что предполагает столкновения, противоречия, конфликты между ни­ми, дополняющиеся противоречиями между частными и государ­ственными интересами. Как говорил И.Кант, «человек стре­мится к гармонии, но природа лучше знает, что хорошо для рода человеческого: она хочет дисгармонии». Это не в меньшей мере верно для общества. Средством полного развития человеческих сил природа избирает противоборство этих сил в обществе. Это противостояние — тоже форма общения и общежития, хотя и «антиобщественная». Человеку по самой своей природе при­суща склонность делать все по-своему. Естественно, что в этом отношении он встречает противодействие со стороны других ин­дивидов, которые также стремятся делать все по-своему.

Но вместе с тем главное предназначение гражданского обще­ства состоит в достижении консенсуса между различными соци­альными силами и интересами. Оно призвано определить нормы и границы, способные блокировать разрушительные потенции борь­бы различных сил и направить ее в созидательное русло. Про­тиворечия и борьба перестали бы выполнять функцию двигате­ля общественно-исторического прогресса, если бы они оставались безысходным и непримиримым антагонизмом между людьми.

Еще И.Кант ввел понятие «моральной автономии» личности, согласно которому о правовом государстве можно говорить лишь там, где признается, что общество само, независимо от государ­ства, располагает средствами и санкциями, с помощью которых оно может заставить отдельного индивида соблюдать общепри­нятые нравственные нормы. Именно институты гражданского об­щества, такие как семья, школа, церковь, соседские или иные общины, разного рода добровольные организации и союзы, спо­собны играть эту роль. Такая функция в сущности чужда госу­дарству, и оно прибегает к ее выполнению лишь в том случае, если институты гражданского общества демонстрируют свою неспособность к этому. Здесь основополагающее значение име­ет встроенный механизм достижения гражданского согласия.

Суть вопроса заключается в том, что именно интегральная со­вокупность, а не арифметическая сумма всех составляющих, их сущностное единство, а не безразличное многообразие, дела­ют гражданское общество тем, что оно есть на самом деле. Осо­бенность любого, более или менее жизнеспособного сообщества людей, в том числе гражданского общества, состоит в его сущностном единстве, в том, что оно есть совокупность не только од­нопорядковых, сходных между собой элементов, составляющих его людей, социальных групп, отношений, установок, но также их различий, многообразия, плюрализма. В то же время этот плюра­лизм нельзя представлять, как это нередко делается, в виде некого хаотического разнообразия, простого множества разнооб­разных изолированных начал, лишенного внутреннего субстан­ционального единства. Совсем наоборот. Как подчеркивал С.Л.Франк, «гражданское общество есть как бы молекулярная общественная связь, изнутри сцепляющая отдельные элемен­ты в свободное и пластически гибкое целое». Иначе говоря, для граж­данского общества характерно сосуществование в его рамках разнородных социальных сил, институтов, организаций, заин­тересованных групп и т.д., объединенных общим.

Из всего изложенного можно сделать вывод, что гражданское общество представляет собой исторический феномен, возник­ший на определенном этапе исторического развития. Оно тесней­шим образом связано с рыночной экономикой, политической де­мократией и правовым государством. Все эти составляющие современной общественно-политической системы обусловливают и дополняют друг друга. Поэтому для нас весьма актуален и ва­жен вопрос о том, существует ли гражданское общество в Рос­сии, и если да, то каковы его особенности.

Чтобы правильно ответить на этот вопрос, необходимо отметить, что в настоящее время Россия еще в полной мере не преодоле­ла переходный период, главное содержание которого состоит в радикальной трансформации прежней советской общественно-политической системы, основанной на фактическом слиянии господствовавшей коммунистической партии, государства и граж­данского общества, в современную политическую демократию и пра­вовое государство. В данной связи важно учесть, что в марксизме, служившем идеологической основой советского режима, была зало­жена возможность полного растворения индивидуально-лично­стного начала в коллективном, будь то гражданское общество или государство. Маркс был убежден в том, что человек может най­ти себя и освободиться лишь тогда, когда он станет действитель­ным родовым существом, что его спасение — в слиянии с родом, обществом.

У основоположников марксизма речь шла о построении ком­мунистического общества без государства. Вот почему в их гла­зах применительно к будущему отношения между государством и гражданским обществом теряли всякий смысл. В царстве сво­боды вы не вправе поднимать вопросы о свободах. Они представ­ляли себе общество не только без господства, но и без власти. Счи­талось, что освобождение человечества придет в результате уничтожения классовых различий и последующей ликвидации разделения между гражданским обществом и государством, а также достижения координации и объединения личного и кол­лективного существования. В итоге в условиях реального соци­ализма государство, которое рассматривалось как выразитель и га­рант всеобщего интереса, по сути дела полностью подчинило, поглотило и подменило гражданское общество.

С исчезновением СССР и переходом России на рельсы эконо­мической модернизации и создания политической демократии на повестку дня со всей остротой встал вопрос о гражданском об­ществе, о его сущности, путях и формах возрождения и укреп­ления его институтов, ценностей, отношений. На этом пути Рос­сия за последние десять лет добилась заметного прогресса. Прежде всего восстановлено в правах частное начало в общест­венной жизни и особенно его краеугольный камень — частная собственность. Постепенно в экономике утверждаются рыночные принципы свободной конкуренции. Восстановлены и более или менее успешно функционируют множество автономных, незави­симых от государства социальных, культурных, профессиональ­ных, образовательных и иных институтов. При всех возникаю­щих на этом пути трудностях формируются разнообразные заинтересованные группы и политические партии, свидетельст­вующие о более или менее успешно протекающем процессе кри­сталлизации и структурирования интересов различных соци­альных сил. Наиболее зримым показателем успеха в этом направлении является формирование и институционализация не­зависимых средств массовой информации. Однако нельзя забы­вать, что Россия прошла лишь незначительный отрезок этого весь­ма сложного и долгого пути.

Контрольные вопросы

1. Назовите основные подсистемы человеческого социума и дайте их общую характеристику.

2. Какова взаимосвязь этих подсистем?

3. Какое место среди этих подсистем занимает гражданское обще­ство?

4. Перечислите основные исторические вехи формирования и эво­люции гражданского общества.

5. Каковы сущностные характеристики гражданского общества?

6. Назовите основные элементы гражданского общества.

7. В чем суть плюрализма и принципа разделения различных сфер общественной жизни?

8. Каковы особенности формирования гражданского общества в России?

Глава 4 ВЛАСТЬ: СУЩНОСТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Власть и господство — базовые характеристики любого человеческо­го сообщества. С этим мы в той или иной форме встречаемся почти во всех сферах жизни людей. Речь может идти, например, о власти родителей над детьми в семье, руководителя предприятия над работниками, прези­дента ассоциации над ее членами, мэра города над своими подчиненны­ми, папы над прихожанами католической церкви. Часто понятие «власть» используется в качестве метафоры. Говорят, например, о власти традиций, власти предрассудков, власти идей, власти любви. Говорят также о влас­ти человека над самим собой, власти над природой.

При всем том свое наиболее адекватное выражение понятие власти на­ходит в политической сфере. Большинство исследователей совершенно справедливо придерживаются того мнения, что лишь власть, осуществля­емая государством, его институтами и должностными лицами, является политической властью. Она отличается совершенством внутренней орга­низации и степенью подчинения себе управляемых. Государство — главный и единственный носитель политической власти. Специфическая особен­ность государственной власти состоит в том, что она осуществляется единой системой специальных центральных или высших и местных или ни­жестоящих органов, взаимосвязанных между собой по вертикали и гори­зонтали.

Именно понимаемая так власть и является предметом исследования данного раздела. Хотя власть и наделяется некоторыми общими, универ­сальными значениями, в разных социокультурных системах она может пониматься по-разному, иметь особые оттенки, включаться в разные сис­темы координат идеального и т.д. Власть подразумевает людей — субъ­ектов властных отношений, и с этой точки зрения она есть социальный инсти­тут. Поэтому вполне естественно, что ее трактовка связана с субъективными позициями разных социальных групп или выражающих их интересы.

Исторические корни власти

Власть, как и государство, является одним из ключевых элементов мира политического. В течение многих веков мысли­тели, ученые и исследователи различных социально-философских и идейно-политических направлений пытались определить фун­даментальную природу власти, основные ресурсы, обеспечиваю­щие обладание властью и ее реализацию, границы, в которых мо­гут быть использованы эти ресурсы, и соответственно примене­ние самой власти. Немаловажное место в этих поисках занима­ло установление основных источников власти, факторов ее возникновения и последующей эволюции.

Как социально-политический феномен власть составляет ан­титезу состояния безвластия, отсутствия власти. Началу «архэ» (власти) в качестве символа организованного порядка в сообще­стве людей, регулируемого определенным комплексом общеобя­зательных норм и правил, противопоставлялось начало «анархэ» (безвластия) в качестве символа общественного устройства, в котором отсутствуют всякая власть, господство и принуждение. Ксенофан называл «анархией» время без Архона, т.е. без выс­шего правителя государства. Идеал такого общества, получивший позже большую популярность, на рубеже нашей эры изобразил римский поэт Овидий, назвавший его «золотым веком», «когда люди без всяких судей сами, по собственной воле соблюдают че­стность и справедливость».

Греческое слово «анархэ», означающее свободу от господст­ва или состояние свободы, равно как и прилагательное «анархос», сохраняют свое значение в почти неизменном виде со времен Го­мера и Геродота. Анархическими можно считать общину без вож­дя, общество без государства, армию без командующего, коман­ду корабля без капитана, банду разбойников без главаря и др. Причем большей частью с античных времен это слово употреб­лялось с отрицательным оценочным оттенком. Для подавля­ющего большинства античных мыслителей был самоочевидным тот факт, что человеческое общежитие всегда нуждается в «ар-хе», т.е. властном начале, призванном укротить стихийные им­пульсы людей и обеспечить порядок в обществе.

Анализ исторических форм сообществ людей показывает, что разного рода идеи о некогда существовавших свободных об­ществах без принуждения и господства относятся к жанру по­литических утопий, но никак не к реальной истории. То же са­мое верно и применительно к различным вариантам анархизма, которые, в отличие от большинства традиционных утопий, пред­лагавших модели справедливой власти, предлагают (во всяком случае в идеале) идею свободы от любых форм власти. Уже в первобытно-общинных сообществах существовали системы нормирования и регулирования социальных отношений. М. Вебер называл эту систему «регулируемой анархией». Но с такой оценкой можно согласиться лишь с соответствующими оговор­ками, поскольку, хотя в отдельных общинах, возможно, и не бы­ло каких-либо четко фиксированных норм и правил институционализации и функционирования системы власти, вряд ли правомерно говорить о какой бы то ни было анархии в собствен­ном смысле слова или тем более о некоем «безличном господс­тве», «господстве без господ», как это пытаются обосновать не­которые авторы. Уже первобытная община, по-видимому, была немыслима без конкретных обязательных норм, правил и табу, предусматривающих самую широкую гамму наказаний, в том чис­ле насильственных.

Более того, властный императив теснейшим образом связан с первоначалами человеческой истории. Рассматриваемую в ка­честве инструмента контроля поведения людей власть лишь с определенными оговорками можно назвать историческим фе­номеном. Дело в том, что власть коренится в самой природе че­ловека как общественного существа. В данном случае речь идет не только и не столько о природной склонности человека подчи­нить себе других людей, стремиться к более высокому положе­нию в статусной иерархии или ницшеанской воле к власти, сколько о том, что без власти не может быть и самого человека и человеческого общества. Именно властное начало сыграло ес­ли не определяющую, то во всяком случае немаловажную роль в процессе вычленения человека из стада. Дело в том, что само возникновение человека, его выход из животного или стадного состояния теснейшим образом связан с укрощением отдельных природных задатков. Необходимость в таком укрощении была вы­звана потребностями формировавшегося человеческого общест­ва подчинить эгоистически-индивидуалистические и агрессивные устремления отдельно взятого индивида императивам формиро­вавшейся социальной жизни, интересам общины, коллектива в ли­це рода или племени. По-видимому, особенно на первоначальных этапах в основе власти лежало скорее отрицательное, нежели по­ложительное начало. Не случайно табу и по сей день имеет за­претительный смысл.

В этом смысле рудиментарные элементы власти первона­чально возникли в форме отдельных табу, или запретов на те или иные действия или акты, которые считались очевидными в стад­ном состоянии. Или иначе говоря, превоначально власть коре­нилась в табу. Первым властным актом, по-видимому, нужно счи­тать именно первое табу, т.е. запрет делать, или приказ, веление не делать человеку то-то и то-то. «Приказ,— писал Э. Канетти,— старше, чем язык, иначе его не понимали бы собаки. Дрессиров­ка животных заключается как раз в том, чтобы они, не зная языка, научились понимать, что от них хочет человек. В ко­ротких ясных приказах, которые в принципе ничем не отли­чаются от приказов, адресуемых людям, животным объявля­ется воля дрессировщика. Они ее исполняют, соблюдая также запреты. Поэтому с полным основанием корни приказа мож­но искать в древности; по крайней мере ясно, что в каких-то формах он существует и вне человеческих обществ».

По-видимому, первого, кто произнес сакраментальное выра­жение «Ты не должен...», можно считать основателем власти и за­кона. Без таких табу невозможно себе представить переход лю­дей от состояния безвластия и вседозволенности, или анархэ к состоянию архэ, когда человеку под угрозой наказания, в том числе и путем применения физического насилия, не дозволяет­ся делать те или иные вещи.

В основе этого лежит тот факт, что сама сущность человека определяется прежде всего социальным началом. Поскольку становление человека — процесс формирования его сущности, ан­тропогенез представляет собой одновременно социогенез. Иначе говоря, антропогенез и социогенез теснейшим образом связаны друг с другом, составляют две стороны единого процесса антропосоциогенеза. Процесс становления человека и человеческого об­щества представлял собой процесс формирования механизмов обуз­дания, ограничения, подавления зоологических инстинктов, таких, например, как пищевой и половой, постановки их под кон­троль общества, введения в определенные социальные рамки. Дру­гими словами, императивы очеловечивания диктовали необхо­димость формирования внешних механизмов подчинения человека нормам человеческого общежития. Более того, возни­кающие в процессе антропогенеза новые социальные потребно­сти были одновременно потребностями в ограничении биологи­ческих потребностей.

Одним из таких важных механизмов и являлось табу. Оно, как искусственное человеческое образование, лежит у истоков вла­сти и позитивного закона или права. Иначе говоря, власть так же стара, как и сам человеческий вид. В этом смысле процесс табуизации, по сути дела, совпадал с процессом формирования власти. Стало быть, власть возникла не на определенном этапе человеческой истории, а вместе с самим человеком, возникновение власти неотделимо от возникновения человека. Не случай­но древнегреческое слово «архэ» означает одновременно «власть», «главенство», «начало» или «первоначало». Аристотель сообща­ет, что Фалес, считая воду первоначалом всех вещей, именовал это первоначало словом «архэ». [Правда, Гегель утверждал, что «в действительности Анаксимандр был первым, употребившим выражение архэ, так что Фалес еще не обладал этим опреде­лением мысли; он знал архэ как начало во времени, но не как начало, лежащее в основании вещей».] Не случайно и то, что, про­возгласив свою знаменитую максиму panta rei, Гераклит объя­вил сам процесс изменения, беспрерывную смену возникновения и разложения первоначалом — архэ. В более поздние эпохи, на­пример в поздней античности и в наше время, ослабление вла­сти связано с вольным или невольным снятием тех или иных та­бу, с процессом частичной детабуизации. С этим же связаны различные формы анархии, нигилизма, вседозволенности.

Из сказанного можно сделать вывод, что власть возникла с воз­никновением человеческого общества и вместе с ним прошла длитель­ный путь развития. Весь исторический опыт убедительно показы­вает, что она — необходимый элемент общественной организации, без которого невозможны жизнеспособность и функционирова­ние общества, она призвана регулировать взаимоотношения между людьми, между ними, обществом и государственно-поли­тическими институтами. Более того, власть является одиним из главных (если не самым главным) ресурсов любого человеческого сообщества. Притягательность власти с данной точки зрения состоит в том, что властные рычаги дают возможность влиять на производство, распределение и потребление этих ресурсов. Оче­видно, что те, кто занимает подчиненное положение, будут стре­миться свергнуть существующие власти и занять их место. По­этому борьба между теми, кто обладает властными рычагами, и теми, кто стремится их взять, составляет неизменный закон человече­ской жизни.

Ключ к власти лежит в способности ее субъекта контроли­ровать поведение других людей и манипулировать социально-по­литическими процессами. В данном контексте под властью подразумевается способность ее субъекта (отдельной личности, группы людей, организации, партии, государства) навязать свою волю другим людям, распоряжаться и управлять их действия­ми с помощью насильственных или ненасильственных средств и методов. Другими словами, здесь речь идет о способности то­го или иного субъекта навязать свое господство другим людям, группам, классам, обществу в целом.

Власть и монополия на законное насилие

Можно выделить множество первоначальных истоков влас­ти и господства. Самым бесспорным из них является сила, ко­торая, в свою очередь, выступает в разных формах. Следует от­метить, что по данному вопросу существует широкая гамма мнений от буквального отождествления власти с силой и физи­ческим насилием до полного отрицания ее связи с силой. Как счи­тал, например, Э. Фромм, «в психологическом плане жажда власти коренится не в силе, а в слабости». По его мнению, во вла­сти «проявляется неспособность личности выстоять в оди­ночку и жить своей силой». Власть — это не что иное, как от­чаянная попытка приобрести заменитель силы, когда подлинной силы не хватает. Более того, «сила в психологическом смысле не имеет ничего общего с господством; это слово означает обла­дание способностью... "власть" и "сила" — это совершенно раз­ные вещи». Понятия «господство» и «потенция» — отнюдь не сов­падающие, а взаимоисключающие друг друга понятия. «Власть,— утверждал Фромм,— это извращение силы, точно так же как сексуальный садизм — извращение половой любви». Несколько другая точка зрения представлена С.Л.Франком, по мнению которого «насилие и принуждение может быть в по­литике только подсобным средством, но не может заменить собою естественного, органического, почвенного бытия».

Но это только в идеале. В реальной же истории человечест­ва любая властная система так или иначе, в той или иной сте­пени основана на акте или актах насилия. Сила слишком часто выступала в качестве не последнего, а первого и решающего ар­гумента. Необходимость насилия и принуждения в качестве ме­ханизмов регулирования поведения людей в обществе определя­ется недостаточностью одних только средств поощрения и порицания. Неотъемлемым атрибутом власти являются санк­ции, наказания, в том числе физическое принуждение. Подчер­кивая значимость этого факта, в «Законах Ману» отмечалось: «На­казание — царь, оно — мужчина, оно — вождь и оно — каратель... Если бы царь не налагал неустанно Наказание на заслуживающих его, более сильные изжарили бы слабых, как рыбу на вертеле... Весь мир подчиняется (только) посредством На­казания... Все варны испортились бы, все преграды были бы. со­крушены, и произошло бы. возмущение всего народа от колеба­ния в (наложении) Наказания. Где идет черное, красноглазое Наказание, уничтожающее преступников, там подданные не возмущаются, если вождь хорошо наблюдает». Необходимость санкций, наказаний, запретов вытекает из самой противоречи­вой природы человека.

По-видимому, выражение «сильный всегда прав» восходит еще к тем временам, когда спор решался исключительно с помощью физического насилия. В этом смысле власть представляет собой проявление превосходства в сугубо материальном смысле: если я обладаю способностью подавить или убить другого человека, то я «сильнее» его, я способен подчинить его своей власти.

Слишком часто власть являлась результатом военной побе­ды, узурпации, брато- и отцеубийства, государственного перево­рота или какого-либо другого незаконного деяния. Для любого историка это настолько очевидный факт, что здесь вряд ли на­до приводить какие-либо примеры. Поэтому без всякого преуве­личения можно сказать, что с самого зарождения власти на ней, как говорится, лежит каинова печать. Приходится признать и то, что в основе множества самых мирных, считающихся в на­ши дни самыми законными и укладывающимися в рамки пра­ва общественных и политических феноменов лежат насилие и другие формы противозаконных действий. Так, все важнейшие атрибуты современной демократии и правового государства про­шли испытание насилием. Например, национально-государствен­ный суверенитет, торжество права и закона над божественным правом государей на власть, разделение властей первоначально являлись объектами ожесточенной идеологической и политиче­ской (в том числе и вооруженной) борьбы между противоборст­вующими группами, сословиями, классами, государствами.

На пути разработки, учреждения и институционализации этих принципов и институтов каждая страна прошла через ре­волюции, гражданские войны, цареубийства и другие формы на­силия. Великобритания, считающаяся одной из самых совершен­ных демократий современного мира, пережила две революции, причем в первый раз она избавилась от своего короля отрубив ему голову. Еще в большей степени это верно применительно к Фран­ции, которая прежде чем окончательно принять демократичес­кие ценности и институты, прошла через несколько революций и переворотов. В США политическая демократия и рыночно-капиталистические отношения одержали окончательную победу лишь в результате самой жестокой и кровопролитной со времен Ма­рия и Суллы гражданской войны.

Естественно, что власть ни в коем случае нельзя свести к си­ле, тем более, к голой физической силе или насилию. Но нель­зя не учитывать и тот факт, что власть, не опирающаяся на си­лу, не способная добиться реализации своих решений, в том числе силой или угрозой применения насилия, может оказаться благим пожеланием или просто блефом. В этом смысле власть представ­ляет собой форму выражения силы. Одна из главнейших задач государства — разрешение противоречия между необходимостью порядка и разнообразием интересов в обществе, сопряженных с кон­фликтами. С этой точки зрения государство и власть, политиче­ское в целом призваны внести порядок в рациональную органи­зацию, в социально-политический процесс, обуздать стихию человеческих страстей.

Поэтому естественно, что и государство и власть самым тес­ным образом связаны с насилием. Государство, даже самое де­мократическое, представляет собой во многих отношениях ме­ханизм принуждения, насилия над людьми. Но это насилие особого рода. Еще Т. Гоббс (продолжая в этом вопросе традицию Н. Макиавелли) усматривал главный признак государства в «монополии (курсив мой.— К.Г.) на принуждение и насилие». Дж. Локк считал политической властью «право создавать зако­ны, предусматривающие смертную казнь и соответственно все менее строгие меры. наказания для регулирования и сохранения собственности, и применять силу сообщества для исполнения этих законов и для защиты, государства от нападения из­вне — и все это только ради общественного блага».

С тех пор этот тезис в разных редакциях стал общим местом в большинстве теорий государства. Данную мысль в несколько иной форме выразил известный немецкий правовед XIX в. Р. Еринг, который подчеркивал, что государство обладает абсо­лютной монополией на принуждение. Наиболее завершенную раз­работку данный тезис получил у М. Вебера. Он, в частности, ут­верждал, что государство невозможно определить социологически в терминах его целей или из содержания его деятельности, по­скольку нет такой задачи, которая была бы исключительным до­стоянием государства. Поэтому, говорил Вебер, четко очерчен­ный признак государства следует искать в средствах, которые оно использует. Таким средством, по его мнению, и является наси­лие: «Государство есть то человеческое сообщество, которое вну­три определенной области... претендует (с успехом) на моно­полию легитимного физического насилия. Ибо для нашей эпохи характерно, что право на физическое насилие приписывается всем другим союзам или отдельным лицам лишь настолько, на­сколько государство со своей стороны допускает это насилие: единственным источником «права» на насилие считается го­сударство».

Исходя из этой посылки, М. Вебер рассматривал государст­во как «организованный по типу учреждения союз господства, который внутри определенной сферы добился успеха в монопо­лизации легитимного физического насилия как средства господ­ства и с этой целью объединил вещественные средства предпри­ятия в руках своих руководителей, а всех сословных функционеров с их полномочиями, которые раньше распоря­жались этим по собственному произволу, экспроприировал и сам занял вместо них самые высшие позиции». Хотя сущность государства и власти, политического в целом, как будет показа­но ниже, и нельзя свести всецело к отношениям господства и подчинения, все же с точки зрения власти и властных струк­тур эти отношения отличают политическое от других сфер обще­ственной жизни. Более того, государство, власть и насилие не­мыслимы друг без друга. Хотя, подчеркнем, насилие не является единственным средством государства. Но это специфическое для него средство.

Государство, особенно если речь идет о современном государ­стве, в котором как бы в едином организме сочетается множе­ство разнообразных конфликтующих, зачастую несовместимых друг с другом интересов, устремлений, установок и т.д., не в со­стоянии обеспечить выполнение своей главной функции по ре­ализации общей воли своих подданных одними только уговора­ми или благодаря их сознательности и доброй воле. В данном контексте власть является как бы данью, отдаваемой греховной природе человека, средством, призванным бороться с несовершен­ством человека и социального мира в целом.

Мировая история по большому счету еще не знала государ­ства без механизмов и средств предотвращения и наказания уголовных правонарушений, без системы исправительных учреж­дений. Насилие или угроза применения насилия является мощ­ным фактором, сдерживающим людей от всякого рода пополз­новений на жизнь, свободу, собственность других членов обще­ства. Непременные атрибуты государства — человек с ружьем, армия, полиция, призванные гарантировать внутреннюю и внеш­нюю безопасность как самого государства, так и всех без исклю­чения его подданных. Они составляют инструмент силового обеспечения политики государства. В этом контексте прав фран­цузский мыслитель конца XVIII—начала XIX в. Ж. де Мэстр, ко­торый говорил: «бог, сотворивший власть, сотворил и наказание... палач сотворен вместе с миром».

Государство отличается от всех других форм организации лю­дей тем, что оно располагает военной силой и судебно-репрессивным аппаратом. Более того, государство вправе не только при­менить к своим подданным в случае необходимости насилие, но и требовать от них служения с оружием в руках для приме­нения вооруженного насилия к врагам самого государства.

При этом необходимо учесть следующее обстоятельство. В принципе насилие может быть применено и нередко применя­ется родителями в отношении своих детей, руководителем пред­приятия — в отношении своих подчиненных и др. Но все дело в том, что в любом из этих случаев действия применяющих на­силие противоречат закону. Более того, закон запрещает такие действия под угрозой применения к ним самим насилия. Что ка­сается государства, то формы, средства, условия использования им насилия или угрозы применения насилия строго определены и регламентированы законом.

Поэтому и говорят о легитимном, или узаконенном насилии со стороны государства. Важно учесть также не только легитимность насилия, применяемого государством, но и то, что ему и толь­ко ему принадлежит это исключительное право. Коль скоро все граждане независимо от социального положения, националь­ной, религиозной, профессиональной или иной принадлежнос­ти равны перед законом, то ни один из них не вправе (кроме тех случаев, которые предусмотрены законом) применить насилие в от­ношении другого человека. Это касается и разного рода органи­заций, объединений, союзов, заинтересованных групп.

Другими словами, право применения или угрозы применения насилия отнято у всех индивидов и коллективов, составляющих общество, и сосредоточено в одном месте — у государства. Госу­дарство не просто наделено правом на применение насилия, а пользуется исключительным правом, т.е. монополией на при­менение насилия. Поэтому-то и говорят, что государство обладает монополией на легитимное, или узаконенное насилие. При­чем такая монополия составляет важнейшее условие самоорга­низации и интеграции высокодифференцированного общества.

Очевидно, что в современном государстве сила, насилие и принуждение облекаются в форму писаных или неписаных за­конов, разного рода запретов и предписаний, которые в сущест­венной своей части строго определены и при необходимости ис­полняются с использованием силы. При всем сказанном, власть отнюдь не сводится всецело к функции насилия. Во властных от­ношениях подчиненный, будучи одной из сторон, тоже являет­ся участником этих отношений. Выше уже говорилось, что цель самоорганизации государства дается как бы изнутри. Это выра­жается, в частности, в том, что сама идея государственности вклю­чает в своей основе начало солидарности, вытекающей, как под­черкивал С.Л.Франк, из онтологического единства «мы». «Государственное единство в лице патриотического сознания более всего утверждается через интимное сознание местных областных единств, через любовь к своеобразию своего родного города или родной области, через привязанность к местным обы­чаям, песням, диалекту... Общество, как живой организм, имен­но постольку прочно и жизненно: поскольку оно, как всякий слож­ный организм, складывается как иерархическое многоединство подчиненных и соподчиненных низших общественных единств».

Государство представляет собой единство всеобщего и част­ного интереса, синтез всеобщей и частной идеи. Здесь к началу личной свободы и личных прав присовокупляются начала обя­занности. Каждый конкретно взятый гражданин должен дейст­вовать не только в собственных интересах, но и во имя общего блага, преследовать не только частные цели, но и носить в сво­ем сознании начала общественные. Все это позволяет сделать вы­вод, что власть проявляется не только в насилии, но также в различных «динамичных формах зависимости, независимос­ти и взаимозависимости между человеком и человеком, лично­стью и обществом, социальными группами, классами, государ­ствами, блоками государств».

Общество или государство представляет собой не некое меха­ническое соединение тех или иных институтов и отношений, а фор­мы самоорганизации человеческих сообществ, где единство не на­вязано извне силой, а дано как бы изнутри. С данной точки зрения немаловажен тот факт, что помимо насилия власть имеет своим основанием целый ряд других источников, например традицию, обычай, добровольное делегирование полномочий гражданами на основе договора и т.д., место, значение и роль которых общеиз­вестны. Поэтому политическая власть никогда не бывает всеисключающей. Рядом с ней и зачастую в противовес ей существу­ет множество других источников и форм власти и авторитета, которые призваны уравновешивать и ограничивать ее. Это власть и авторитет традиции и обычая, разного рода организаций, объ­единений, институтов гражданского общества, такие как церковь, семья, университеты, бизнес, общественное мнение и средства мас­совой информации, профсоюзы и заинтересованные группы, гос­подствующие в обществе нравственные императивы.

В значительной мере степень независимости граждан от го­сударства, степень демократичности общественно-политической системы прямо пропорциональна степени полицентричности распределения власти в обществе. Как же в этом случае совме­стить принцип единства и неделимости верховной власти госу­дарства? Дело в том, что в соответствии с большинством совре­менных теорий верховная государственная власть имеет некие границы, которые она не вправе преступать. Это — неотчужда­емые права личности на жизнь и свободу мысли от внешнего вме­шательства. Как подчеркивал П.И.Новгородцев, императивом для верховной власти остается «идея суверенитета народа и лично­сти». Между правом, государством и отдельно взятой личностью существует некий договор относительно этих неотчуждаемых прав личности на жизнь, свободу и независимость, договор, подкреп­ленный «народовластием и парламентаризмом» в Конституции. Гарантией сохранения и реализации прав личности Новгородцев считал строгое разделение прерогатив и функций властей, при­званное не допустить перекоса в пользу какой-либо ветви влас­ти, в том числе и «деспотизма парламента». При этом он всяче­ски подчеркивал, что «под единой властью... не разумеется, конечно, власть единоличная».

Очевидно, что в современную идею суверенитета органичес­ки встроены принципы, не допускающие ее использование в це­лях установления деспотизма, будь то исполнительная или за­конодательная ветвь власти или отдельное лицо. Необходимо учесть, что в подавляющем большинстве стран развитого мира сама по­литическая власть не является неким монолитом, а различные ее компоненты уравновешивают друг друга как бы изнутри. Этому, в частности, служит система сдержек и противовесов, предполагающая существование множества конкурирующих между собой центров власти, призванных обеспечить «равновесие власти». Особо важное значение для достижения такого равно­весия имеет принцип разделения власти на три главные равносущные ветви — законодательную, исполнительную и судебную. Разделение властей отражает конкретные интересы конкрет­ных социальных и политических сил, их борьбу и взаимодейс­твие.

Основные параметры власти

При анализе власти неизбежно возникает вопрос о ее соотно­шении с политическим влиянием и политическим авторитетом. Авторитет и власть настолько связаны друг с другом, что неред­ко встречаются довольно существенные трудности при их разгра­ничении. Показательно, что в английском языке слово «аuthourity» используется для обозначения как власти, так и авторитета. Абстрагируясь от этого момента, можно констати­ровать, что на различных этапах исторического развития авто­ритет, по-видимому, служил одним из немаловажных источни­ков власти. Это могли быть та или иная форма харизмы, авторитет полководца, ученого, мага, жреца, священнослужите­ля, хорошего специалиста в своей области и т.д. Интересны в этом плане наблюдения германского исследователя О. Хеффе. Он, в частности, обратил внимание на тот факт, что современ­ное немецкое слово «Herrschaft» (господство) восходит к древнегерманскому слову «herscaf(t)», которое в свою очередь явля­ется производным от другого древнегерманского слова «her» (в современном немецком языке — «hehr»), означающего «бла­городный», «почтенный». Получается, что «господство» перво­начально служило для обозначения превосходства в социальном статусе и авторитета. Позже значение слова «herrschaft» стали выводить из другого слова «herr», которое обозначает превосходс­тво в возрасте и авторитете. «Herr» представляет собой, преж­де всего, форму обращения, но постепенно оно приобрело смысл правового и экономического превосходства.

По мнению некоторых авторов, влияние — наиболее всеохва­тывающее из этих понятий, поскольку объединяет все формы убеж­дения, давления, принуждения и т.д. Выделяется также принуж­дение, рассматриваемое как форма влияния, характеризующаяся высокой степенью оказываемого давления, выражающегося в различных формах от экономического, социального, полити­ческого или иного запугивания до применения насилия. И дей­ствительно, в определенном смысле политическую власть и по­литическое влияние невозможно отличать друг от друга, поскольку власть представляет собой определенную форму вли­яния, а влияние, в свою очередь, это просто проявление причин­но-следственных отношений. При всем том власть отличается от просто влияния тем, что она опирается на санкции. Как отме­чали Г.Лассуэлл и А.Каплан, «именно угроза применения санк­ций отграничивает власть от влияния вообще. Власть это осо­бый случай осуществления влияния: она представляет собой процесс воздействия на политику других агентов с помощью (ре­альной или потенциальной угрозы) применения строгих санк­ций за неподчинение объявленному политическому курсу».

Или, иначе говоря, власть может использовать физические санкции или угрозу физических санкций в случае неподчинения повелению или приказу. Влияние же предполагает, что то или иное лицо может модифицировать свое поведение или образ жизни, полагая, что его интересы лучше могут быть реализова­ны, если следовать образу жизни, поведения или просто совету другого лица. О политическом авторитете мы можем говорить в том случае, если лицо, которому приказывают поступить опреде­ленным образом, считает, что тот, кто приказывает, имеет на то моральное или иное право. Можно, например, обладать высоким научным или нравственным авторитетом, не обладая при этом властью. В целом власть нельзя отождествлять ни с авторитетом, ни с влиянием, хотя в идеале эти последние являются важны­ми ее ингредиентами. В данном аспекте власть представляет со­бой систему отношений господства и подчинения, главная цель которой состоит в обеспечении выполнения директивы, прика­за, воли и т.д. с помощью влияния, авторитета, разного рода санк­ций и прямого насилия.

Таким образом, с функциональной точки зрения задача вла­сти состоит в реализации целей управления, здесь власть при­звана осуществлять отношения господства и подчинения между правителями и управляемыми. Государство невозможно предста­вить себе без властвования, господства и подчинения. Более то­го, можно сказать, что феномен власти имманентно присущ об­ществу. Но вместе с тем следует особо подчеркнуть, что власть имеет множество различных источников и опор и представляет собой многосторонний феномен, различающийся по своим масштабам, весу, объему и стоимости. Выделяются различные фор­мы проявления и функционирования власти: насилие и принуж­дение, наказание и поощрение, контроль и управление, сопер­ничество и сотрудничество. Она может носить как негативный, так и позитивный характер.

Из этого можно сделать вывод, что государство обладает пуб­личной властью, т.е. прерогативами отдавать приказы и принуж­дать повиноваться этим приказам, что обеспечивается, в частно­сти, монополией на легитимное насилие. Вместе с тем социальная система власти, будучи некоторой целостностью, включает ряд подсистем — правовую, административно-управленческую, во­енную, воспитательно-образовательную и другие, в которых как по горизонтальному, так и по вертикальному срезу устанавли­ваются определенные, характерные для каждой из них отноше­ния. Конституции, кодексы, законы, административные реше­ния и т.п. являются средствами реализации власти. В то же время власть подчиняется праву, призванному четко определить вла­стные прерогативы и функции государства. В данном контекс­те особенность государства состоит в том, что оно обеспечивает реализацию повелительной силы норм права, которые отличают­ся от моральных, вероисповедных или иных норм, куда государ­ству нет доступа.

Власть существует не в вакууме. Основные ее параметры оп­ределяются в зависимости от ресурсов, которыми она располага­ет, целей, которые она перед собой ставит и ее способности контролировать положение. Она предполагает прежде всего взаимодействие между различными ее субъектами, в качестве которых в сфере международных отношений выступают различ­ные государства. В этом контексте можно сказать, что власть — это своеобразная система коммуникации между различными ее субъ­ектами, субъектами и объектами, между двумя или более лица­ми или сторонами, участвующими в системе властных отношений, а не просто достояние одной из сторон. «Власть,— подчеркивал Т. Парсонс,— занимает в анализе политических систем место, во многих отношениях сходное с тем, которое занимают день­ги в экономических системах». В этом смысле, по справедливо­му замечанию К. Дойча, власть представляет одно из «платежных средств» в политике, которое применяется там, где не срабатыва­ет влияние или добровольное согласование действий.

Суверенное национальное государство — главный субъект по­литики в качестве носителя не только власти в рамках отдель­но взятой страны, но и главного субъекта политических отноше­ний на международной арене. Будучи носителем суверенитета и еди­ной воли составляющих его людей, государство вправе исполь­зовать свои полномочия не только внутри страны, но и распространять свои действия вовне, вступая во взаимоот­ношения с другими государствами. Именно государство имеет ре­альные властные полномочия осуществлять внешнюю политику, выступать в качестве субъекта отношений с другими государст­вами, заключать межгосударственные договоры и соглашения, объявлять войну и заключать мир.

В сфере международных отношений власть — это прежде все­го способность одного субъекта контролировать поведение дру­гого субъекта или группы субъектов. При таком понимании власти необходимо определить, кто кого или что контролирует. А это предполагает, что актеры (действующие лица) междуна­родных отношений взаимодействуют друг с другом. Соответст­венно, власть в данной сфере предполагает конфликт. С этой точ­ки зрения важно определить, как субъекты международной политики, вступающие в взаимоотношения друг с другом или на­ходящиеся в состоянии конфликта между собой, воспринимают и оценивают друг друга.

Как правило, субъектов мирового сообщества называют сверх­державами, великими державами, средними и малыми государ­ствами в зависимости от масштабов власти, которой они облада­ют. Естественно, от масштабов власти зависит вес и влияние конкретного государства на мировой арене. Из этого можно сде­лать вывод, что в международных отношениях, как и во внут­риполитической системе, власть зачастую играет ту же роль, ко­торую деньги играют в экономике, или, как отмечал Дж. Ротгеб, роль «международно-политической валюты», используемой для приобретения определенных результатов или достижения своих внешнеполитических целей.

Власть — величина не постоянная. Как и сумма денег, объ­ем ее может уменьшаться или увеличиваться. Например, энер­гичный деятель, пользующийся поддержкой населения, спосо­бен придать власти дополнительную значимость и силу. Власть сама по себе носит символический характер и является инстру­ментом выявления, определения и реализации коллективных це­лей. Ее эффективность в данном контексте определяет меру ее ценности. Власть прибегает к силе лишь в тех случаях, когда чле­ны коллектива не подчиняются его общим интересам.

С этой точки зрения власть сильна и дееспособна не тогда, ког­да она всемогуща и прибегает к силе в качестве не prima ratio (первый аргумент), a ultima ratio (последний аргумент). Она сильна тогда, когда проявляет максимум заботы о членах обще­ства и обеспечивает оптимальные условия для их безопасности и самореализации. Злоупотребление властью, подавление свобо­ды граждан заложены не в сущности самой власти, а в необос­нованной и неоправданной ее концентрации. Нельзя забывать, что политика — это не только насилие или угроза применения насилия, наказание и конфликт, но и обещания, вознагражде­ния, сотрудничество, обмен и др. В методологическом плане власть как отношение между двумя или более партнерами опи­рается на общепринятые или юридически закрепленные в дан­ном обществе ценности и принципы, определяющие и регулиру­ющие место, роль и функции как отдельного человека, так и социальных групп в системе общественных и политических от­ношений.

Государство как носитель и субъект власти, обладая специ­альным профессиональным аппаратом, выполняет основные функции по управлению делами общества и распоряжается его природными, материальными и людскими ресурсами. Среди этих функций важное место занимают управление социальны­ми и экономическими процессами, сферами духовной жизни, ре­гулирование социальных, национальных, международных отно­шений, обеспечение национальной безопасности и общественного порядка, гарантирование соблюдения общеобязательных норм и пра­вил поведения в обществе и государстве.

Контрольные вопросы

1. Какое именно содержание вкладывается в понятие «политичес­кая власть»?

2. Когда и почему возникла власть?

3. Что такое монополия на законное насилие?

4. Каково соотношение между властью, авторитетом и влиянием?

5. Можно ли свести власть к одному только насилию? Если нет, то почему?

6. Что имеют в виду, когда говорят, что в сфере политики власть играет ту же роль, что деньги в экономике?

Глава 5 ГОСУДАРСТВО: СУЩНОСТЬ И ПРИНЦИПЫ ОРГАНИЗАЦИИ

Государство и власть являются теми ключевыми элементами, вокруг которых объединяются все остальные составляющие мира политическо­го. Определение сущностных характеристик государства и власти сопря­жено с немалыми трудностями. Само понятие «государство» в смысле по­литически организованного общества сравнительно новое и связано с именем Н.Макиавелли. Древние греки использовали в данном значении слово polis, а римляне — термины res publics, civitas. Выражение status rei publicae и подобные ему, например status rei romanae, которые были в хождении в античности, в конечном счете трансформировались в понятие «государство» (stao, staat, etat, state). С самого начала данное понятие предполагало отношения господства и подчинения. Этот факт нашел на­иболее законченное выражение в своем русском эквиваленте — слове «государь».

Общая характеристика

Как правило, само понятие «государство» используется в двух значениях. Так, когда говорят, например, о вмешательстве го­сударства в экономическую жизнь или же за что-то оно подвер­гается критике, то речь идет об институтах и должностных ли­цах, составляющих в совокупности систему управления. А когда говорят, что Франция, Великобритания, Россия являются госу­дарствами, то имеется в виду, что они составляют человеческие сообщества особого типа, особым образом организованные нации, обладающие суверенитетом. Очевидно, что эти два значения тес­но связаны между собой: государство в первом смысле управля­ет государством во втором смысле.

Государство организует и формализует мир политического. Оно является носителем политической власти, которая приведена в институционализированную форму и в этом качестве играет опре­деляющую роль в реализации отношений власти. Государство пред­ставляет собой базисную структуру правления и порядка в обществе. Это — институт, призванный коллективно ограни­чивать индивидуальные интересы и страсти и тем самым обеспечивать контролируемую и упорядоченную свободу перед лицом возможного злоупотребления силой, хаоса и беспорядков. Оно тес­но связано с такими вещами, как механизмы, структуры, учреж­дения, юрисдикция, власть и властные отношения, права, ком­плекс систематизированных отношений и т.д.

Государство включает систему, или вернее, машину управле­ния — правительство, состоящее из конкретных органов и лиц, занимающих официальные должности и осуществляющих власть от имени государства. Высшие органы государственной власти в лице главы государства и его аппарата, правительства, парла­мента и судебных органов в совокупности играют роль управля­ющей подсистемы, составные компоненты которой связаны меж­ду собой сложными функциональными отношениями. Они принимают решения общенационального значения, обязательные для исполнения как всеми без исключения звеньями государст­венного аппарата, так и гражданами. Каждый из высших орга­нов государственной власти имеет реальную структурно-функци­ональную определенность, установленную конституцией, обладает известной самостоятельностью по отношению друг к другу. Это вытекает из самого принципа разделения властей на три само­стоятельные ветви — законодательную, исполнительную и судеб­ную. В этом качестве каждый из них выступает как самостоя­тельная субсистема в отношении общей управляющей системы.

Ключевыми особенностями современного государства явля­ются: централизация политической власти, единые механизмы административного управления, постоянные профессиональные армии, легитимизация власти через институт представительст­ва и др. На протяжении всего XX столетия происходило неуклон­ное расширение инструментария политики государства в эконо­мической и социальной сферах, что вело к дальнейшему увеличению его роли в общественной жизни.

Современное государство есть одновременно и арена полити­ческой борьбы за власть и ставка последней. Государственная идея — комплекс формализованных, догматизированных поли­тико-правовых норм, правил, установок. В целом можно согла­ситься с Г.Алмондом, который характеризовал государство как нормативный центр политической системы, ее предел и оправ­дание. При таком подходе политику можно было бы определить как государственное осуществление общего блага, хотя при этом допускаются негосударственные и неполитические формы осуще­ствления общего блага. Зачастую государство не без оснований рассматривается как институциональный аспект политического взаимодействия людей, составляющих то или иное общество. Бо­лее того, государство есть в некотором роде наиболее высокоор­ганизованная форма политического сообщества.

Ключевая роль государства в мире политического помимо всего прочего, как выше указывалось, проявляется и в том, что именно вокруг него как выразителя интересов всего общества, группируются все остальные политические институты, борьба между различными социально-политическими силами развора­чиваются прежде всего за завоевание государственной власти и рычагов государственного управления. Государство по свое­му существу призвано обеспечить целостность и единство ин­ститутов и учреждений, выполняющих разнообразные функции управления. Например, политические партии, избирательная система, система представительства и т.д. немыслимы взятые сами по себе вне их связи с государством. Если партии и дру­гие институты представляют интересы и позиции тех или иных категорий и группировок граждан в политической системе, то государство призвано выражать всеобщий интерес, оно есть главный инструмент реализации власти, главный субъект су­веренитета.

Территориальный императив

Государство представляет все общество в совокупности, им и от его имени принимаются все без исключения властные ре­шения, касающиеся всех членов общества и обязательные для выполнения всеми ими. В основе государства лежит стремление к достижению стабильности внутреннего и внешнего мира, про­низывающее все человеческое бытие. Внутри государства, вокруг государства и между государствами развертывается большая часть политических процессов. Государство представляет собой основную форму политической самоорганизации общества на строго ограниченной географической территории, подчиненной определенному виду политического господства. С данной точки зрения отличительной особенностью современного государства яв­ляется то, что оно представляет собой коллективность, жестко привязанную к определенной территории. Или, иначе говоря, важ­нейшей ее особенностью является так называемый территориаль­ный императив. Вопрос о государстве — это с самого начала и прежде всего вопрос о границах, отделяющих территорию одних го­сударств от других. Территория, важнейшие параметры которой в свою очередь определяются географией и месторасположени­ем, имеет немаловажное значение для исторических судеб и пер­спектив любого государства или народа. Более того, в древней­ший период истории человечества, когда природа в буквальном смысле слова продолжала диктовать людям формы жизнеустрой­ства и хозяйственной организации, географический фактор иг­рал определяющую роль в жизни людей и государств.

При этом важно учесть, что география и месторасположение имеют множество аспектов, такие как размеры и масштабы тер­ритории конкретного государства, топография, климат, условия для сельскохозяйственного производства, наличие природных ре­сурсов, доступ к морям и океанам и др. От этих аспектов зави­сит целый ряд параметров, которые указывают на потенциаль­ные и реальные возможности государства, определяющие его место в мировом сообществе стран. Как показывает исторический опыт, сама земля, территория государства составляет тот стра­тегический ресурс, который по значимости, возможно, превос­ходит все остальные ресурсы.

Ландшафт, степень плодородия почвы, природные ресурсы и дру­гие факторы непосредственным образом сказываются как на структуре и отдаче народного хозяйства, так и на плотности на­селения. Топография и климатические условия страны крайне важны для развития путей сообщения, размещения ресурсов и народнохозяйственной инфраструктуры, внутренней и внеш­ней торговли. Положение относительно океанов и морей опреде­ляет близость или удаленность от важнейших рынков, центров силы и очагов конфликтов. Немаловажное значение для безопас­ности и национальных целей имеет также близкое окружение го­сударства. Все эти и другие связанные с ними факторы имеют решающее значение при реализации госудаством своих внутри- и внешнеполитических проблем. Поэтому неудивительно, что на протяжении всей истории, вплоть до недавнего времени, государ­ства видели свою цель в защите и, по возможности, расширении территорий. Государства, особенно великие или мировые, во все времена руководствовались императивом расширения своего контроля над соседними странами и народами, а при возможно­сти и над всей международной системой.

Со времени Вестфальского мира 1648 г. территориальные гра­ницы государств считаются священными и неприкосновенными (об этом более подробно см. ниже). Политическая организация современного мира базируется прежде всего и главным образом на разделении стран и народов по территориальному принципу. Причем, как увидим ниже, на данной территории нет какой-ли­бо иной власти, кроме власти суверенного государства, юрисдик­ция которого распространяется на эту территорию. Государство есть субъект права и в качестве юридического лица его право-законность основывается на коллективности, неделимости еди­ной территории, на которой живет эта коллективность. Как подчеркивал Л. Дюги, «характер государства может и должен признаваться только за коллективностью, располагающей по­литической властью и обитающей на определенной террито­рии». Поэтому неудивительно, что само понятие политической власти с самого начала отождествлялось с отправлением власти на определенной территории и с самой этой территорией. Цер­ковь, например, обладает той или иной формой власти и авто­ритетом, но она не является государством. Католическая и пра­вославная церкви по всем признакам представляют собой организованную коллективность. Церковь обладает верховной вла­стью в делах веры, располагает администрацией, построенной по иерархическому принципу, но в отличие от государства не свя­зана с определенной территорией.

Легитимность

Было бы чистейшей воды лукавством утверждать, что госу­дарство в одинаковой мере служит интересам, потребностям, нуж­дам всех слоев, классов, групп, категорий населения. Никогда нельзя забывать ту банальную истину, что общество не гомоген­ное образование — оно состоит из разнородных конфликтующих социально-политических сил, обладающих разными весом и вли­янием, потребностями и интересами, разными, так сказать, ве­совыми категориями. Поэтому при любой форме государствен­ного правления, в том числе и демократической, будут члены общества или граждане, более и менее равные. Даже примени­тельно к демократии нельзя в буквальном смысле трактовать те­зис, постулирующий, что власть принадлежит народу. Сторон­ники буквалистского толкования принципа народовластия, отстаивая формулу «пусть народ решает сам», в должной ме­ре не учитывают тот факт, что сначала необходимо установить, из кого именно этот самый народ состоит. Народ, взятый сам по себе, — это абстрактная категория и в качестве такового он ничего не может решать, он не правит и не может сам собой пра­вить. Это противоречит самой природе власти. Всякие рассуж­дения о народной власти, народовластии и прочие представля­ют собой не более чем политические и идеологические лозунги. Власть имеет иерархическую природу и на протяжении всей ис­тории она часто служила интересам отдельных личностей, групп, классов, кланов, династий. Как полагают, еще в 430 г. до н.э. Перикл утверждал: «лишь немногие могут творить по­литику, но судить о ней могут все». В том же духе через бо­лее чем две тысячи лет Ш.Л.Монтескье говорил: «хотя все пригодны для того, чтобы выбирать, не каждый пригоден быть избранным».

И действительно, ни один народ не может обойтись без лю­дей, способных управлять и властвовать, он просто нуждается в них. По-видимому, были правы В. Парето, Г. Моска и другие авторы, которые считали, что ведущие позиции в структурах вла­сти, особенно в ее верхних эшелонах, при любом политическом режиме занимают представители элиты. Фактом является то, что при любом режиме имеется относительно компактные и более или менее организованные группы лидеров, из среды которых выдвигаются руководители государства, политических партий и движений. В совокупности они составляют так называемый политический класс. Но при этом необходимо отметить, что ин­ституциональные, социокультурные, идейно-политические и иные факторы и особенно сам тип политической системы оказывают глубокое влияние на роль элит в различных поли­тических режимах. Правящая или политическая элита по-разному осуществляет властные функции при демократических, авторитарных и тоталитарных режимах. Что касается демо­кратической формы правления, то она отличается от других форм не отсутствием элит, а наличием множества элит, конкуриру­ющих друг с другом в борьбе за голоса избирателей.

Поэтому любая власть не может не испытывать потребности в системе легитимизации, сущность которой состоит в обоснова­нии и оправдании права властвования существующей в данной стране формы правления. Эта проблема теснейшим образом свя­зана с другим кардинальным вопросом об источниках и преде­лах власти. Устойчивость и жизнеспособность любой социально-политической системы или формы правления зависят от готовности ее субъектов или составляющих жить в соответствии с определенными законами и правовыми нормами. А это в свою очередь зависит в большей степени от уважения к власти и за­кону со стороны если не всех, то во всяком случае большинст­ва граждан, признания ими законности или легитимности этой системы, нежели от страха применения к ним тех или иных санк­ций. Обеспечение легитимности, или легитимизация — это фор­ма обоснования, которая призвана интегрировать разрозненные институты, отношения, процессы, подсистемы и т.д., тем самым придавая смысл всему социальному порядку.

Политическая легитимизация — это признание по меньшей мере большинством общества правомерности господства, дейст­вующего в данный конкретный период политического режима. Даже самые тиранические режимы прошлого и наших дней претендуют на легитимность своей власти и считают нужным вся­чески подчеркивать ее. Как показывает исторический опыт, такую легитимность невозможно обеспечить одними только на­сильственными средствами. К примеру. Римская империя осно­вывалась не только на силе и страхе применения принудитель­ных санкций, но и на согласии, доброй воле и уважении ее подданных. Раз эти последние потеряны, презумпции законно­сти режима и справедливости его законов бросается вызов.

Симптоматично, что доверию и уважению народа к правите­лям еще Конфуций придавал огромное значение. Так, отвечая на вопрос одного из своих учеников — Цзы Гуна о сущности ис­тинного управления, он говорил, что в хорошо управляемом го­сударстве должно быть достаточно продовольствия, достаточно вооружения и народ должен верить правителям. Причем, утверж­дал он, в случае крайней необходимости можно отказаться от во­оружения. продовольствия, но не от доверия народа, поскольку «без доверия [народа] государство не сможет устоять». Мно­гие могущественные мировые державы, которые казались веч­ными и незыблемыми, распадались и становились достоянием ис­тории именно вследствие потери большинством граждан веры в его способность обеспечить их безопасность, благополучие и справед­ливость.

Тем более такая вера необходима для молодых, слабых, не устоявшихся государств. Быстрота и легкость, с которыми рух­нула, например. Веймарская республика, объясняется прежде всего тем, что в глазах большинства немцев она не пользовалась легитимностью, поскольку считалось, что она была навязана Германии несправедливым Версальским договором. Особенно пока­зателен в этом отношении пример Советского Союза, который не­смотря на кажущуюся монолитность, фундаментальность и веч­ность рухнул в буквальном смысле слова в одночасье именно потому, что большинство народа перестало верить в его легитимность. А по­чему так произошло, это уже другой вопрос.

Иначе говоря, законная власть — это та, которую весь народ, во всяком случае большинство, признает властью. Некоторые ав­торы (например, М.Дюверже) даже считают, что принуждение силой, физической, экономической или иной, нельзя называть властью. По их мнению, о власти можно говорить лишь в том случае, когда подчиняющийся верит в то, что, подчиняясь ве­лениям власти, он поступает нормально, справедливо и на закон­ных основаниях. Таким образом, власть предполагает не толь­ко физическое принуждение, но и веру в законность такого принуждения.

Система легитимизации власти прошла длительный и слож­ный путь формирования и эволюции. В течение всей истории человечества вплоть до Нового времени определяющую роль в этом отношении играли мифология и религия. Их роль и функции состояли в обосновании идеи божественного происхождения вла­сти вообще и власти того или иного князя, царя, императора, династии в частности. Нужно учесть, что в той или иной фор­ме эта «божественная идея» прошла через историю почти всех существующих на земле народов, способствуя их консолидации в самые трудные времена. Более того, многие идеи, ценности, установки, связанные с мифологией и религией, составляли са­му инфраструктуру общественного сознания различных сообществ людей, племен и народов. Мифы и религия, будучи частью ис­торической традиции того или иного народа, пронизывают его культурное наследие и не могут не отразиться на характере об­щественного сознания. Большинство мифов древних народов на­стойчиво подчеркивали божественный характер власти вер­ховных правителей. Считалось само собой разумеющимся фактом, что цари, фараоны, императоры, короли прошлого получали власть как бы прямо из рук богов или же сами объ­являли себя верховными божествами.

В большинстве мифов древних народов божества, от которых правители получают власть, являются, как правило, воплоще­ниями справедливости, правды и добродетели, например шумер­ский бог Шамаш, древнеегипетская богиня Маат. Божественный характер власти фараонов означал, что она соответствует естественному божественному порядку справедливости — богине Ма­ат. Эти представления отражены почти во всех известных древ­них законах. Так, изображая предложенные им законы как результат воли богов, древневавилонский царь Хаммурапи (1790 г. до н.э.) подчеркивал: «По велению Шамаша, великого судии небес и земли, да сияет моя справедливость в стране, по сло­ву Мардука, моего владыки, да не найдут мои предначертания никого, кто бы отменил их». Согласно Ведам и Упанишадам, все варны должны следовать божественой дхамме — закону, долгу, обычаю, правилу поведения.

В древнекитайском мифе о божественном происхождении власти вся власть сосредоточена в личности императора Подне­бесной, который является звеном, связывающим народ с Небом. Так, обосновывая божественную природу власти, Конфуций рас­сматривал ее в качестве незаменимого инструмента поддержания порядка в обществе и регулирования отношений между господ­ствующими и подвластными. В системе государственного устрой­ства Конфуция роль высшей направляющей силы отводилась Небу, определяющему, по его мнению, судьбу как самой Подне­бесной, так и всех ее жителей. Оно помогает людям овладеть эти­ческими нормами. Характерно, что прерогативы интерпретации воли Неба принадлежит исключительно цзюнь-цзы, т.е. тем, кто в совершенстве овладел принципами ли, или, иначе говоря, са­мим правителям и бюрократии. Поэтому неудивительно, что Не­бо изображается как страж основных догматов учения самого Кон­фуция, одно из центральных мест в котором занимает идея о цзюнь-цзы.

Согласно Священному Писанию, законы еврейского народа получены Моисеем прямо от Бога. Бог или боги передали власть людям, но в экстремальных случаях они действуют не­посредственно, например через откровения, разного рода чуде­са и т.д. Эта идея получила дополнительное подтверждение в кон­цепции естественного права, как она была сформулирована стоиками и христианскими мыслителями в конце античности. Как считали христианские теологи, мир — это творение выс­ших сил, всевышнего и соответственно все его творения, в том числе и люди, связаны его волей, которая проявляется отчасти через откровение, как оно интерпретируется церковью, отчас­ти с помощью естественного разума. В соответствии с подобны­ми установками в средние века легитимность власти обосновывалась волей божественного провидения и выводимым из него естественным правом.

Показательно, что и в наши дни нередко формирование той или иной нации, ее вступление на общественно-историческую аре­ну обосновываются ссылками на некое божественное провидение. В поисках аргументов часто обращаются к Библии, особенно к тем ее местам, где говорится, что Бог не только правит миром, но и избирает из среды всех народов только один, наделяя его своей благодатью. Крайние формы этого мифа отводят другим на­родам и странам лишь роль фона, на котором разворачивается история того или иного богоизбранного народа. История предо­ставляет нам множество свидетельств того, что идея величия и бо­гоизбранности была присуща чуть ли не каждому великому на­роду, особенно в период его восхождения.

Тесно связанный с нравственными нормами обычай представ­ляет собой древнейшую форму хранения и трансляции социокультурного опыта от поколения к поколению и играет немаловаж­ную роль в жизнедеятельности людей. В отличие от предметной стороны социальной культуры — орудий труда, продуктов ма­териального и духовного производства — обычай представляет собой элемент деятельной ее стороны, которая включает обще­признанные нормы и правила общественно-политической жиз­ни, взаимоотношений между людьми, их поведения, легитимизировавшиеся силой привычки, традиции и общественного мнения.

Легитимность власти нередко достигалась — и этот способ от­нюдь не стал достоянием истории — путем ее персонификации. Здесь личность носителя власти в глазах подданных становит­ся воплощением власти и даже самой властью, человек отожде­ствляется с властью, он сам по себе как бы приобретает атрибу­ты власти. Этот феномен проявляется, в частности, в таком признаке, как приверженность харизматическому лидеру,— признак, который Алмонд считал достоянием обществ, где гос­подствуют доиндустриальные и смешанные политико-культур­ные традиции. Речь идет о том, что то или иное лицо, облечен­ное властью или домогающееся ее, обосновывает свои притязания собственными достоинствами, такими как мужество, храбрость, героизм в бою, решительность в действиях, мудрость и знания при принятии тех или иных решений, какие-либо физические и духовные качества. Нередко именно личные качества давали возможность их носителям вознестись к вершинам власти и, бо­лее того, навсегда прописаться в качестве главных героев в ан­налах истории. Это первые племенные вожди, воины, «основа­тели» наций, городов-государств, империй, религий, «спасите­ли отечества», люди, подобные Цезарю, солдатские императоры в поздней Римской империи периода упадка. Наполеон и т.д.

Ярко выраженная персонализация политической жизни и го­сударственной власти характерна для России. Она способствует тому, что установки, симпатии и антипатии россиян ориентиро­ваны скорее на личности конкретных политиков, нежели на политико-идеологические программы. В этом контексте облик и судь­бы российской истории на различных ее этапах определяли Иван Грозный, Петр Первый, Екатерина II, В. Ленин, Б. Ельцин и другие личности. По сравнению с остальной Европой в России отделение власти над людьми и власти над вещами, государст­венной власти и собственности, государственной или политиче­ской сферы и экономической, социальной и иных сфер произо­шло значительно позже и в весьма несовершенной форме.

Не требуется особых усилий, чтобы продемонстрировать, что харизматичность в различных ее новых формах и модификаци­ях сохраняет актуальность и в современном мире. Более того, ха-ризматические лидеры и харизма как факторы, определяющие симпатии и/или антипатии избирателей и соответственно их выбор, стали важнейшими элементами политической культуры всех типов в эпоху информационной революции и электронных средств массовой информации. Что касается тоталитарного типа политической культуры, то харизма в крайних формах покло­нения вождю — фюреру также является его неотъемлемой со­ставной частью. По-видимому, во многом феноменом персонифи­кации и харизматизации носителей власти объясняется широко наблюдающийся на всем постсоветском пространстве факт мас­совой поддержки избирателями бывших первых секретарей ре­спублик и областей, т.е. тех, кто являлся носителями власти, уже потерявшей свою легитимность. Получается в некотором роде па­радоксальная ситуация, когда нелегитимная власть сохраняет ле­гитимность, плавно перетекая в новые структуры, при этом про­сто переименовываясь или облекаясь в новые формулы, лозунги, программные документы.

Чтобы доказать законность своей власти или подчинить лю­дей своей воле, государи во все времена использовали самые ухи­щренные средства. Среди них центральное место занимал запрет на информацию, которая каким-то образом способна подорвать господствующую форму правления. Именно этой цели с самого начала служила цензура, призванная скрыть от широкой обще­ственности неугодные правящему режиму факты и сведения, за­крыть ей доступ к так называемым подрывным идеям и концеп­циям. Этим объясняется то, что одни государи, как отмечал известный деятель Великой французской буржуазной революции конца XVIII в. Ж.П. Марат, «изгоняют из своих государств ли­тературу, другие запрещают своим, подданным, путешествия, третьи не дозволяют народу размышлять, постоянно развле­кая его посредством парадов, зрелищ, празднеств или же пере­давая его азарту игр... Если же добродетель недовольных не под­дается подкупу, государи выдвигают против них наемные перья подлых писак, всегда готовых оправдывать угнетение, кле­ветать на друзей отечества, чернить со всем присущим им ис­кусством защитников свободы, которых они объявляют нару­шителями общественного покоя».

Верность этого суждения доказывается множеством приме­ров из истории человечества от античности до наших дней. Це­лый ряд подобного рода примеров приводились в гл. 1. Самые, казалось бы, светлые головы античности в лице Гераклита, Пла­тона и других призывали запретить, например, Гомера, Гесиода. Как известно, пресловутая практика «изгнания философов» широко применялась в самых что ни на есть демократических Афинах. Именно там институт остракизма стал одним из важ­нейших средств защиты спокойствия и целомудрия рядовых граждан. Для достижения данной цели не брезговали и цикутой, как это было с Сократом.

Особенно широкие масштабы цензура во всех ее формах и проявлениях приняла с институционализацией христианства в качестве государственной религии Римской империи. Рассма­тривая величайших мыслителей древности как исчадия ада и на этой основе санкционировав уничтожение большинства их тво­рений, отцы церкви и христианские мыслители, по сути дела, способствовали фактическому обрыву античной традиции и пре­данию забвению на многие века духовного наследия античного мира. После принятия императором Константином христианст­ва оно стало государственной религией Римской империи и при­ступило к утверждению своего верховенства в вопросах как ве­ры, так и государственного правления, используя для этого все возможные и невозможные средства — от составления списков запрещенных книг до костров инквизиции.

Харктерно, что в тех случаях, когда не хватает аргументов для обоснования законности режима или формы правления, как правило, прибегают к разного рода лжи и фальсификациям. Так, признавая за государством право внедрять мифы, способст­вующие сплочению общества, Платон опрадывал обман и ложь, если они служат интересам государства. Однако, говорил он, ложь может быть исключительным правом правительства: должна быть «одна царская ложь». В средние века Игнаций Лойола в «Ду­ховных упражнениях» совершенно серьезно рассуждал: «Дабы избежать заблуждения, мы должны быть всегда готовы счесть черным то, что нам видится белым, если это предписывает­ся духовными властями». То, что эти доводы отнюдь не явля­лись просто упражнениями в словесной казуистике, свидетельствует множество примеров из жизни многих стран и народов.

Классическим примером такой лжи, построенной на фальси­фикации, являлся так называемый «Константинов дар», грамо­та, составленная в папской канцелярии примерно в середине VIII в., с помощью которой римские папы в течение многих столетий обос­новывали свои притязания на светскую власть а Западной Ев­ропе. В ней, в частности, утверждалось, что еще император Константин, принявший христианство и сделавший его государ­ственной религией Римской империи в IV в., передал собствен­норучно папе Сильвестру I верховную власть над западной час­тью империи, в том числе над Италией. Подложность грамоты удалось доказать только Лоренцо Валле в XV в.

При всем том государство, как и любой другой общественный институт, считается легитимным, если оно служит благу всей со­вокупности его граждан. Главное требование, предъявляемое к властителям,— это гарантия справедливости правления. Прин­цип справедливости служит оправданию власти независимо от того, как трактуется само это понятие. Здесь как нельзя лучше подходит максима: «salus populi suprema lex», т.е. благо наро­да — высший закон. Однако остается нерешенным вопрос о том, что есть благо, интерес, воля народа. Именно по критерию спра­ведливости и несправедливости и соответственно легитимности и нелегитимности проводилось разграничение между различ­ными формами правления.

Так, добродетель, составной частью которой считалась спра­ведливость, — ключевая категория античной философии. Под ней подразумевалось прежде всего качество, дающее человеку право управлять другими людьми. Поэтому философ, интересующийся проблемами политического правления, ставил прежде всего кар­динальный вопрос: «Что есть добродетель?» По этому критерию в соответствии с традицией, заложенной Платоном, Аристотель, например, различал формы правления, в которых правители уп­равляют «в общих интересах», т.е. для достижения «хорошей жиз­ни» не просто лично для себя, а для всех членов государства, от форм правления, в которых правители преследуют скорее собственный корыстный интерес, нежели общий интерес. Правильными Ари­стотель считал те формы, которые независимо от числа властву­ющих управляются, «руководствуясь общественной пользой», а те, которые имеют в виду собственную выгоду, «только благо правящих — все ошибочны, и представляют собой отклонения от правильных: они основаны на началах господства, а государ­ство есть общение свободных людей». К первым он относил мо­нархию, аристократию и политию, а ко вторым — тиранию, олигархию и демократию, выражающие соответственно выгоду од­ного, немногих и многих неимущих.

Намного более сложную систему легитимизации мы имеем в современном мире. Она сложилась в процессе возникновения и институционализации современного светского национального государства со всеми его атрибутами и сущностными хараткристиками, такими как сувененитет, конституционализм, парла­ментаризм, правовое начало, разделение властей и др.

Большой интерес с данной точки зрения представляют типы легитимизации, предложенные М. Вебером. Вебер полагал, что правители могут претендовать на легитимность своего правления, а управляемые принять его законность на следующих трех ос­нованиях. Первое — это «авторитет вечно вчерашнего», нравов, «традиционное» господство в том виде, «как его осуществляли патриарх или патримониальный князь старого типа». Здесь ле­гитимность основывается на общепринятом убеждении в святости традиций и необходимости подчинения правителям, осуществ­ляющим власть согласно традициям. Вебер рассматривал это как самый универсальный и самый примитивный вариант власти. Од­нако и современные системы в значительной мере черпают свою легитимность из своих традиций. Так, многие аспекты полити­ческой системы Великобритании, например монархия, принима­ются ее гражданами в силу их традиционности.

Второе — исключительные личные качества правителей, на­пример героизм, принципиальность, смелость, решительность и т.д., объединяемых понятием харизмы.

Третье — «господство "легальности", в силу веры в обязатель­ность легального установления (Satzung) и деловой компетент­ности, обоснованной рационально созданными правилами, т.е. ори­ентации на подчинение при выполнении установленных правил». Здесь законность власти определяется по признакам ее соответ­ствия принципам рациональной организации, эффективности и права. То, что делается на законных основаниях, рассматри­вается как легитимное. Отсюда Вебер выводил следующие типы власти: традиционную, харизматическую и правовую.

В современных системах легитимизации в той или иной ме­ре сохраняют актуальность и значимость все названные Вебером типы. Например, одной из опор, на которых держится англий­ская государственно-политическая система, являются тради­ционные институты монархии и палаты лордов. Еще большее значение для ее сохранения, жизнеспособности и эффективно­го функционирования имеют принципы рациональной органи­зации, среди которых центральное место занимают принципы правления права и закона, конституционализма и парламента­ризма и др. В определенных условиях, хотя и косвенно, в об­щественном мнении прочность прерогатив того или иного пра­вительства в значительной степени может быть усилена харизмой его руководителя или тех или иных его членов (наглядный пример этого — М.Тэтчер).

Разумеется, помимо названных в зависимости от нацио­нально-исторических, политико-культурных и иных факторов могут быть использованы также иные средства, доводы и аргу­менты. Например, при легитимизации либеральной демократии с этой целью привлекаются все ее важнейшие атрибуты, служа­щие показателями ее народности и справедливости: принципы представительства, выборности, плюрализма и др.

Суверенитет

В большинстве современных подходов к легитимности цен­тральное место занимает идея суверенитета. Иначе и быть не мо­жет, поскольку она затрагивает такие ключевые вопросы, как ис­точник и природа верховной власти. Трудно установить источник суверенитета государства. Но тем не менее это реальный фено­мен. Проблема суверенитета затрагивает не только иерархию вла­стных структур в рамках государства, но и место самого государства в ряду человеческих сообществ, союзов, коллективов. Ког­да говорят о суверенитете государства, то подразумевается, что' все другие коллективы — общины, семьи, ассоциации, провин­ции, товарищества занимают подчиненное в отношении к нему положение.

Теория национального или государственного суверенитета формировалась вместе с идеей национального государства. Еще Ж. Боден совершенно справедливо подчеркивал, что государст­во без суверенитета немыслимо. И действительно, суверенитет со­ставляет одну из основополагающих сущностных характеристик государства, тем более современного национального государства. Значимость и универсальность суверенитета состоит в том, что государству всецело и исключительно принадлежит верховная власть над всеми другими конкретными формами и проявлениями вла­сти на всей территории, на которую распространяется юрис­дикция данного государства. Суверенная власть не зависит от ка­кой-либо иной власти, наоборот, все остальные власти зависят от нее, берут свою легитимность от нее. Государство может быть только суверенным. Суверенитет — основополагающий критерий государства. Если нет суверенитета, то нет и государства. Суве­ренитет определяет само бытие государства. Он призван обеспе­чить унификацию, единение, самоопределение и функциониро­вание властной системы и служит критерием различения государства от догосударственного состояния.

Немаловажный интерес представляет вопрос об источниках суверенитета. Само собой разумеется, что при господстве идей божественного происхождения власти источником верховной вла­сти в государстве считалась божественная воля. Как отмечалось ранее, постепенно сформировалась теория договорного проис­хождения государства и, соответственно, власти. К ним восхо­дят теории народного суверенитета, согласно которым власть коренится в воле народа. Обращает на себя внимание тот факт, что уже со времен античности все настойчивее пробивала себе дорогу мысль о том, что власть или государство должны слу­жить народу, а не наоборот. Так, еще Аристотель говорил, что семья как общественная структурная единица первична по от­ношению к государству. Не семья и другие простейшие чело­веческие реальности должны приспосабливаться к государству, а, наоборот, государство должно приспосабливаться к ним. Эта мысль получила дальнейшее развитие на рубеже средних веков и Нового времени. В 1574 г., т.е. через два года после Варфоломеевской ночи (24 августа 1572 г.), когда были уничтожены тысячи гугенотов, Т.Беза опубликовал анонимно свою работу «О правах властителей по отношению к своим подданным», в ко­торой, по сути дела, было сформулировано положение, ставшее одним из основоположений теории общественного договора. В начале работы Беза поставил вопрос: «Следует ли подчинять­ся властителям так же безоговорочно, как воле Божьей?» От­вечая на этот вопрос отрицательно, Беза обосновывал мысль о том, что, если короли нарушают божественные заповеди и бывают несправедливы, то народ вправе не подчиняться им. «Не наро­ды существуют для правителей,— писал Беза,— а правите­ли для народов, так же как пастух нужен для стада, а не ста­до для пастуха».

Эта постановка вопроса получила дальнейшее развитие в Но­вое время. Считая, что верховная власть — не продукт естест­венного права, а некий исторический факт, Г. Гроций, например, утверждал, что она представляет собой результат добровольно­го договора, заключенного людьми «ради права и общей поль­зы». Само учение о народном суверенитете предполагает, что по­скольку всякая власть исходит от народа, то за ней нельзя признать большей божественности, чем за самим народом, пред­ставителем которого эта власть является. Этот тезис стал азбуч­ной истиной почти всех современных либерально-демократиче­ских теорий политики и политических систем.

Суверенитет означает, что юрисдикция государства распро­страняется на всю его территорию и на всех людей, проживаю­щих на этой территории. В силу суверенитета государство обла­дает правом устанавливать связи с другими государствами, защищать и реализовать свои интересы. Таким образом, суверен­ное государство представляет собой территориальное образова­ние, которое контролирует население, а также организации и группы, ассоциируемые с данной территорией. Государствен­ный суверенитет включает такие основополагающие принци­пы, как единство и неделимость территории, неприкосновенность территориальных границ и невмешательство во внутренние де­ла. Если какое бы то ни было иностранное государство или внешняя сила безнаказанно нарушает границы данного государ­ства или заставляет его руководителей принять то или иное ре­шение, не отвечающее национальным интересам его народа, то можно говорить о нарушении его суверенитета. А это явный признак слабости данного государства и его неспособности обеспечить собственный суверенитет и национально-государственные интересы.

Различается суверенитет внутренний и внешний. Внутрен­ний суверенитет — это право и полномочия повелевать всеми людьми, обитающими на национальной территории, как граж­данами данного государства, так и не гражданами. Внешний су­веренитет призван обеспечить территориальную целостность и невмешательство во внутренние дела страны со стороны внеш­них сил.

Национальное государство

Как уже отмечалось, идея суверенитета неразрывно связана с национальным государством. В средние века и большую часть Нового времени власть политического центра не в одинаковой сте­пени покрывала все население и все находящиеся в его подчи­нении территории. То, что внешне казалось единым политико-государственным образованием или пространством, на самом деле представляло собой конгломераты множества сатрапий, провинций, княжеств, владений и др. Чем дальше они отдаля­лись от центра, тем слабее оказывалась хватка центра. Так что зачастую на периферии государства обширные территории в по­литическом отношении пользовались значительной долей само­стоятельности. В данном смысле правы те авторы, которые счи­тают, что в период до утверждения национальных государств государства и империи имели владения, но не четко очерченные.

Период феодализма примерно с VIII по XV в. характеризо­вался системой взаимно пересекающихся связей и обязанностей, в которой весь средневековый мир был фрагментирован на мно­жество мелких, автономных по отношению друг к другу частей. Так, на Апеннинском полуострове на большую часть террито­рии одновременно претендовали римский папа, император Свя­щенной Римской империи и император Византии. Причем на эти же территории претендовали также местные правители и полу­автономные города. Политическая карта Европы с тех пор мно­жество раз перекраивалась. На территории одной только Герма­нии до ее объединения в последней трети XIX в. существовало около трехсот самостоятельных политических образований. По данным же исследователей в 1500 г. в Европе существова­ло примерно 500 более или менее самостоятельных политичес­ких образований, которые нередко имели весьма неопределен­ные границы.

Сложная сеть королевств, княжеств, герцогств и других центров власти еще больше осложнялась возникновением новых альтернативных центров власти в городах. Города и городские федерации, будучи зависимы от торговли и ремесла, а также на­копления капитала, создавали различные социальные и полити­ческие структуры и пользовались независимыми системами правления, гарантированными специальными хартиями. Вслед за Венецией и Флоренцией в Европе возникли сотни городских центров. Но нигде одни они не определяли характер политиче­ского правления или политической идентичности.

В результате ни одного правителя или ни одно государство нельзя было считать суверенным в смысле обладания верховной властью над данной территорией и конкретным населением. Су­ществовали государственные образования, которые не полно­стью контролировали свои территории в том смысле, что не об­ладали монополией на законное насилие на подведомственной ему территории. Например, феодальные государства сквозь пальцы смотрели на вооруженные стычки и конфликты между своими вассалами, но при условии, что последние не забывали о своих обязанностях перед верховным сюзереном.

В течение Нового времени политическая карта Европы ра­дикально перекроилась. И действительно, национальное госу­дарство в строгом смысле слова лишь около 200 лет выполня­ет роль главного субъекта власти и регулятора общественных и политических отношений, в том числе и международных от­ношений. Германия и Италия, какими мы их знаем в современ­ном виде, вышли на общественно-политическую авансцену лишь в второй половине XIX в. Начало коренной перестройке меж­дународно-политической системы в данном направлении в Ев­ропе было положено Реформацией и восхождением националь­ных государств.

Централизованное национальное государство руководствует­ся скорее национальными или общегосударственными, нежели династическими интересами того или иного правящего дома. По ме­ре формирования крупных национальных государств и поглоще­ния ими множества мелких политических образований и четкой фиксации государственных границ политическая карта Европы приобретала совершенно иной вид. Так, к 1900 г. число государств сократилось примерно до 25.

Процесс формирования национальных государств сопровож­дался формированием соответствующей международно-полити­ческой системы. Условием притязаний каждого государства на верховную власть на своей территории является признание и за другими государствами равных прав на ведение дел по своему ус­мотрению в пределах своих границ. В результате формирование современных национальных государств стало частью процесса вза­имного признания права юрисдикции в пределах соответствую­щих территорий, тем самым каждое государство обязывалось не вмешиваться в юрисдикцию другого государства.

Очевидно, что характер и форма современных государств определились на пересечении национальной и международной сфер. Именно на этом пересечении действовали те факторы, которые определили размеры государства, его внешнюю конфигурацию, организационные структуры, этнический состав, материальную инфраструктуру и т.д. Центральное значение с данной точки зре­ния имела способность государств обеспечивать и увеличивать свою мощь и в силу этого контролировать положение дел внутри страны и отношения с внешним миром. Иными словами, речь шла о способности государств организовывать средства принуждения в лице армии, военно-морских сил и других атрибутов военной мощи и использовать их в случае необходимости. Некоторые ав­торы даже утверждают, что функции государства «носят преиму­щественно военный и преимущественно геополитический, не­жели экономический и внутриполитический характер».

При этом каждое государство на практике проводило поли­тику, направленную на защиту национальных интересов. Лучше всего это проявлялось в лихорадочном захвате ведущими евро­пейскими державами в XIX в. колоний. Земля, море и постепен­но воздушное пространство стали рассматриваться в качестве ре­сурсов, подпадающих под законный суверенитет того или иного государства на том единственном основании, что именно оно пер­вым захватило определенную территорию и осуществляет над ней контроль. Захват и раздел ресурсов и территорий удавался тем державам, которые располагали соответствующими вооруженны­ми силами, поскольку большей частью это было результатом си­ловой политики.

Иначе говоря, постепенно утвердился принцип суверенного равенства всех входящих в международное сообщество госу­дарств как друг перед другом, так и перед самим международ­ным сообществом. Согласно этому принципу, мировое сообщест­во состоит из суверенных государств, каждое из которых само­стоятельно определяет свою собственную форму правления, ча­сто силой оружия или с помощью угрозы применения силы, и не признает над собой какой-либо иной верховной власти. Всякие пограничные или иные инциденты, возникающие между двумя соседними государствами, являются делом самих этих госу­дарств, которые способны решать их без вмешательства треть­их стран, конечно, кроме тех случаев, когда сами заинтересован­ные стороны не попросят об этом. В качестве высшей ценности рассматривалась максимально возможная свобода каждого отдель­но взятого государства в плане реализации своих национальных интересов. Здесь над государствами нет какой-либо иной суве­ренной власти, способной на законных основаниях навязать им свою волю. Именно государству принадлежит определяющая роль в реализации национального интереса на международной арене. Причем каждое государство ставит свой национальный ин­терес выше интересов всех других государств.

Международно-политические системы, как и экономические рынки, по своему происхождению носят индивидуалистический, спонтанный, непреднамеренный характер. Поэтому вполне ес­тественно, что эту систему в литературе часто называют анар­хической. Считается, что в рамках этой системы в отношени­ях между государствами естественное состояние — это состояние войны или состояние, при котором господствует гоббсовский закон «войны всех против всех». Такой подход объ­ясняется тем, что среди государств, как и среди людей, анар­хия или отсутствие правительства ассоциируется с возможно­стью применения несанкционированного насилия. Это заставляет все государства при отсутствии какого-либо вер­ховного надгосударственного арбитра проводить силовую поли­тику для защиты своих жизненных интересов. Более того, важнейшим, не всегда последним аргументом при решении спорных проблем между государствами выступала сила. При та­ком положении взаимное сдерживание государствами друг дру­га служит своего рода «ограничивающим фактором» по отноше­нию к действиям тех государств, которые стремятся проводить политику, игнорирующую национальные интересы других су­веренных государств.

Стержневым элементом международного права является принцип суверенного равенства. В этом плане суверенитет пред­ставляет собой международную юридически-правовую концепцию, используемую для определения главного субъекта верховной власти в международной системе. Такой верховной властью или суверенитетом обладает только государство, оно является един­ственным или главным носителем прав и обязанностей в систе­ме международного права, единственным законным агентом применения легитимного насилия. Только государства имеют пра­во формулировать и реализовывать международную политику. Все другие организации, группы или отдельно взятые лица та­ким правом не обладают.

Концепция суверенного равенства всех государств, независи­мо от их размеров, веса и влияния, была официально выдвинута на Второй Гаагской мирной конференции в 1907 г. Окончатель­но она получила санкцию международного права в Преамбуле Хар­тии Объединенных Наций, где зафиксировано положение о «рав­ных правах... наций, крупных и малых» и в статье 2, в которой утверждается суверенное равенство всех членов Объединенных На­ций. Это положение получило отражение и в порядке голосования в Генеральной Ассамблее ООН — голоса какой-либо малюсенькой страны Карибского бассейна и США имеют равный вес.

Данная концепция касается вопросов обеспечения безопасно­сти и целостности государства перед лицом всех форм внешних угроз. Этот принцип предполагает другой, не менее важный принцип невмешательства одного государства, каким бы могу­щественным оно ни было, во внутренние дела другого государ­ства. И это независимо от форм правления, их внутренней по­литики и др. Иначе говоря, речь идет о взаимных обязательствах государств друг перед другом. Г.Моргентау выделил следующие три принципа, определяющие эти обязательства: независимость, равенство и единогласие. Независимость означает, что каждое государство вправе разрабатывать и осуществлять свою внешнюю и внутреннюю политику самостоятельно, не испрашивая на то разрешения у какой бы то ни было посторонней силы. Равенст­во предусматривает, что все государства в соответствии с норма­ми международного права и международных традиций равны меж­ду собой. Ни одно государство, независимо от его мощи, веса и влияния не может претендовать на свое превосходство над дру­гими государствами, какими бы малыми они не были. Единогла­сие означает, что любое государство связано международными нор­мами и правилами игры лишь в том случае, если оно изъявила свое согласие с этими нормами и правилами. От каждого госу­дарства ожидают их соблюдения.

Таким образом, международное право предусматривает коор­динацию поведения государств, а не подчинение воли одних го­сударств воле других государств. Поэтому очевидно, что сувере­нитет государства отнюдь не означает, что оно вправе и способно делать все, что хочет, и может действовать изолированно от других членов мирового сообщества. Суверенитет и взаимозави­симость государств друг от друга отнюдь не являются противо­речивыми категориями. Суверенитет государства в рассматрива­емом плане означает лишь то, что оно само для себя решает, как справиться с своими внутренними и внешними проблемами, включая и проблемы поиска союзников и помощи извне, тем са­мым ограничивая собственную свободу. «Независимость — это не что иное, как умение распорядиться своей зависимостью»,— справедливо подчеркивал такой решительный сторонник неза­висимости и величия Франции, как Ш. де Голль.

Абстрактность и анонимность власти и государства

Государство — такое образование, в котором в различных со­четаниях представлены и теснейшим образом сплетены этнонациональные, социокультурные, имущественные и гражданские интересы людей. Для его самоорганизации ключевое значение име­ет основополагающая цель, ради реализации которой различные компоненты пришли к согласию. Как правило, содержанием та­кой цели считается прежде всего осуществление общей воли, обес­печение всеобщего блага или интереса. Но сами эти последние также нуждаются в объяснении, поскольку, как и государство, они не имеют сколько-нибудь реальной формы существования, которую можно было бы ощутить или проверить с помощью ор­ганов чувств, представить в какой-либо материальной форме.

Если мы говорим, что государство действует, то допускаем, что оно обладает некой общей волей, в соответствии с которой оно дей­ствует. Но что такое воля и где, в каком конкретно органе, ин­ституте, феномене она сосредоточена? Скажем, в монархической Франции или самодержавной России можно было говорить о во­ле Франции или России, которая персонифицировалась в лично­сти соответственно французского короля или русского царя. Оче­видно, что весьма трудно, если не невозможно, во-первых очертить конкретные контуры этой воли, во-вторых, определить, каким имен­но образом она выражается в личности конкретного короля и царя. Мало что можно сказать и о воле какого-либо народа или на­ции, поскольку это также абстрактное понятие.

При всем том речь, разумеется, идет об общей воле всей со­вокупности граждан государств и об их общем интересе. Кто же эти граждане государства? Попытаемся ответить на этот вопрос. Формирование нации предполагает подчинение родовых, племен­ных, архаических, патриархальных и других начал неким уни­версальным, космополитическим началам, разумеется в преде­лах определенной территории. Здесь фактически во всех случаях имеет место длительный исторический процесс сведения к еди­ному знаменателю множества исходных элементов, являвших­ся достоянием отдельных родоплеменных, этнических и иных об­разований, и конструирования на их основе некоторой общей для всей нации социокультурной инфраструктуры. На различных эта­пах исторического процесса в орбиту этого процесса попадал все более широкий круг родоплеменных групп, этносов, народов.

В государственных образованиях, созданных на родоплеменной или этнокультурной основе, отношения между людьми ре­гулируются с помощью обычаев и традиций, в национальном же государстве — с помощью государственно-правовых норм и за­конов. Государство в современном смысле этого слова возникло, по-видимому, только тогда, когда родоплеменной принцип, прин­цип кровно-родственных отношений организации жизнеустрой­ства людей и их разграничения дополнился территориальным прин­ципом. По сути дела, государство в современном мире немыслимо без четкого разграничения территории, которую оно занимает, и территорий других государств. Можно привести множество слу­чаев, когда принадлежность к нации не совпадает с этнической и антропологической принадлежностью. Можно сказать, что на­ция предполагает не только и не столько антропологическое и этническое происхождение индивида, сколько его социокультурную, историко-культурную и государственную принадлежность. Национальное государство пришло на смену сословному, партикуляристскому и административному. Во многих аспектах про­цессы формирования гражданского общества и национального го­сударства, во всяком случае на Западе, совпадали, взаимно стимулировали друг друга.

В обоих случаях имел место процесс универсализации и космополитизации. В случае с гражданским обществом это был про­цесс ликвидации сословных или иных привилегий и утвержде­ние гражданского статуса всех членов общества, равных перед законами государства. Государство, в свою очередь, измеряет по­ведение всех своих граждан общей меркой, независимо от их со­циальной, религиозной, профессиональной или иной принад­лежности. Государство способствует национальному сплочению и институционализации нации, хотя государство не заменяет и не упраздняет ее. Но прав Л.А.Тихомиров, который писал: «нация есть основа, при слабости которой слабо и государство; госу­дарство, ослабляющее нацию,— тем самым доказывает свою не­состоятельность». Однако нельзя не учитывать и то, что наци­онализм (особенно этнонациональное начало) в политике может быть фактором как национального и политического освобожде­ния, так и централизации государства, сопряженной с усилени­ем репрессивного аппарата.

В рассматриваемом плане важный принцип государства — уни­версализм, или всеобщность. Его в формальном смысле не ин­тересуют специфически национальные стереотипы поведения, куль­турное своеобразие поведения тех или иных этнических, религиозных или иных групп. Они интересуют его лишь в тех случаях, когда наносят ущерб интересам и правам отдельного граж­данина, независимо от его социальной, национальной, религи­озной принадлежности. Можно сказать, что государство имеет дело не с конкретным Ивановым, Сидоровым, Карапетяном, Мухаметшиным, Магомедовым и т.д., как представителями кон­кретных народов или конфессий, а с абстрактным гражданином, оно озабочено обеспечением условий реализации его интересов, прав и свобод.

Как не без оснований отмечал Э. Дюркгейм, назначение го­сударства состоит в том, чтобы, с одной стороны, направлять «не­разумную мысль» толпы с помощью «более продуманной мыс­ли», а с другой стороны, освободить индивида, возвратить личности тот «простор», который отняли у нее «местные груп­пы, обладающие властью, и церковь». Государство владеет на­иболее совершенной внутренней организацией и в силу этого спо­собно добиваться эффективного подчинения делу реализации своих целей всех подданных или граждан. Государства представ­ляют собой конкретные политические образования в отличие от цивилизации, мирового сообщества, международно-политической системы, которые не имеют собственных границ, пределов юри­сдикции, официальных институтов и руководителей, полномоч­ных принимать решения и реализовать их, не может контроли­ровать ресурсы и т.д. Всеми этими атрибутами располагает национальное государство, которое обладает узаконенными пол­номочиями и средствами мобилизовывать своих граждан, соби­рать с них налоги, наказывать врагов и награждать друзей, объявлять и вести войны и многое, многое другое, что не под си­лу, во всяком случае в обозримой перспективе, цивилизации или тому или иному культурному кругу.

Государство призвано обеспечить предсказуемость поведе­ния как людей, так и общественных и политических институ­тов, освободить население от страха за свою жизнь, создать бла­гоприятные условия для его безопасности и взаимодействия как граждан единого государства. Государственная власть носит институпионализированный характер и отделена от личности то­го или иного конкретного руководителя, главы государства или правительства, от самого правительства, находящегося в данный конкретный период у власти. Эти последние в глазах управля­емых предстают как простые агенты государства. С данной точ­ки зрения основополагающими сущностными характеристиками современного государства являются его абстрактность, безлич­ность и анонимность. В истории человечества государство в боль­шинстве случав носило персонифицированный характер, т.е. отождествлялось с личностью определенного правителя или ди­настией, которой принадлежала власть в данном государстве. В древ­нем Вавилоне, это, например, государство Саргонидов, в Персии — империи Ахеменидов и Сасанидов, в средневековой Европе — ко­ролевства Каролингов и Меровингов. Нередко империи или цар­ства, созданные той или иной выдающейся личностью, прекра­щали свое существовние со смертью своего основателя. Такую участь постигли, например, империи Александра Македонского и На­полеона Бонапарта.

Это положение радикально изменилось с появлением наци­онального правового государства, которое постепенно оттеснило административное государство. В нем абстрактность и безличность достигли совершенной формы и проявляются, в частности, в су­веренитете, правовом характере и монополии на законное наси­лие, которые предполагают единый, обязательный для всех пра­вовой порядок, уничтожение неравенства и разнообразия прав, которые зависели бы от социального, наследственного или ино­го статуса конкретного члена общества. Утверждаются равносущ-ность всех граждан и принцип равного обеспечения их прав.

В современном национальном государстве само государство и государственный аппарат как бы отделены от работающих в них чиновников и служащих, правительство как таковое от его членов в том смысле, что государство и правительство, государ­ственный аппарат не являются собственностью тех, кто обеспе­чивает их функционирование. Политики, чиновники должност­ные лица государства являются наемными работниками, нанятыми этим последним для выполнения определенных ролей и функций. Их мировоззренческие и иные позиции должны быть отодвинуты на второй план, приоритет отдается критери­ям профессионализма. Религия и идеология, которые, при всех их различиях эпистемологического, сущностного и концептуаль­ного характера, в методологическом плане представляют собой однопорядковые явления, отделены от государства. Парламент­ская демократия с ее этнокультурным, социальным, социокультурным и иными формами плюрализма не приемлет ни государ­ственной религии, ни государственной идеологии. Признав плюрализм интересов и партий, религиозных, этнокультурных, социально-экономических и иных различий, нельзя не признать плюрализм идеологий или идеологических течений в каждой от­дельной стране, позиции которых по ряду важнейших вопросов совпадают, особенно что касается системообразующих аспектов. Такое положение и создает основу «единства во многообразии», консенсуса по основополагающим вопросам государственно-по­литического устройства.

Формирование и утверждение принципов абстрактности и без­личности государства можно продемонстрировать на примере бю­рократии. Государство представляет собой комплекс институтов, учреждений и органов, каждый из которых выполняет свои специфические функции законодательного, исполнительного и судебного характера. Речь идет прежде всего о парламенте (в де­мократических государствах), правительстве, правоохранитель­ных органах. В плане ведения повседневных дел в государстве ключевая роль принадлежит правительству. Важнейшая функ­ция правительства — управление государственным аппаратом, посредством которого осуществляются властные функции. Адми­нистративный аппарат составляет как бы становой хребет совре­менного государства, органически скрепляющий в единое целое различные его институты по горизонтам и вертикали. Государ­ственно-административный аппарат играет главную роль в реа­лизации государственного регулирования и управления экономи­ческими и социальными процессами. В настоящее время во всех индустриально развитых странах государственный аппарат во главе с правительством представляет собой мощную разветвлен­ную систему разнообразных органов, министерств и ведомств, служб управления государственными предприятиями, разного рода си­стем специализированных комитетов и комиссий.

Огромная административная организация, созданная для ре­шения сложных проблем современной жизни, постепенно заво­евывая определенную автономию от законодательной и судебной ветвей, нередко оказывается в состоянии самостоятельно форму­лировать и практически осуществлять политический курс в тех или иных сферах жизни. Хотя юридически правительство счи­тается высшим органом управления, одновременно оно приобре­ло статус и функции волеформирующего политического инсти­тута. В соответствии с ныне действующими во многих странах конституционными нормами правительство имеет широкие пол­номочия для вынесения важнейших политических решений, связывающих и законодателя. У него появился ряд новых функ­ций, относящихся к так называемому политическому планиро­ванию, оно вторгается в сферу законодательства, разрабатывая и формулируя многие законопроекты, которые затем проходят через парламент.

Более того, развитие событий в этой области привело к тому, что возникло совершенно новое образование анонимной власти — современное бюрократическое государство. Его монополия на сред­ства насилия расширяется с помощью системы сбора налогов, ре­ализации внешней политики, осуществления принятых законов и т.д. При всех негативных коннотациях, ассоциируемых с бю­рократией, она превратилась в неотъемлемый элемент современ­ных организаций, а также всех политических систем. М.Вебер рассматривал бюрократию как систему административного уп­равления, характеризующуюся следующими признаками: ие­рархия соподчиненности и ответственности; безличность, т.е. вы­полнение функций в соответствии с четко фиксированными правилами; постоянство, в соответствии с которым работа выпол­няется в течение полного рабочего дня на основе и при гарантии доминантного места и продвижения по службе; профессионализм. Конечно, не все могут согласиться с такой оценкой, но эти и по­добные им признаки отражают сущность бюрократии.

Восхождение и институционализация бюрократии были пред­определены самими закономерностями становления современного государства. Более того, образование и утверждение современно­го государства на Западе М.Вебер связывал с формированием бю­рократического аппарата. Зависимость государства от бюрокра­тии увеличивается по мере его разрастания. Государство, бюро­кратия и капитализм развивались в тесной зависимости друг от друга. Именно с помощью бюрократического аппарата, как счи­тал Вебер, были преодолены негативные последствия сословно­го порядка и передачи феодальной власти по наследству.

Один из атрибутов бюрократического аппарата — класс чи­новников, оплачиваемый из государственной казны. Содержание огромной армии таких чиновников, идентифицируемых со сво­ими функциями (что снимает вопрос об их социальном происхож­дении), возможно только в условиях современной «денежной» эко­номики. Разумеется, любое государство или государственное образование, заслуживающее это название, немыслимо без кате­гории служащих и чиновников, обеспечивающих его повсед­невное функционирование. Эта категория играла немаловаж­ную роль в Древнем Египте, империи Ахеменидов, Римской империи. Апогеем, своего рода гимном бюрократии стала система обоснования государства и государственной власти, разработан­ная Конфуцием. Ему принадлежит образ «благородного санов­ника» — цзюн-цзы, с помощью которого он поднял вес и значение бюрократии в системе управления и в обществе на беспрецедент­ную высоту. Бюрократии предписывались весьма широкие и важ­ные функции по соблюдению ритуала, правил (ли), рассматри­ваемых в качестве основы основ законности и жизнеспособности государства, а также по их реализации. Однако в древнем Ки­тае, равно как и в других государствах древности, не было го­сударственной администрации в собственном смысле слова, по­скольку там чиновники получали вознаграждение натурой и почти полностью зависели от местных источников материаль­ных богатств.

Иное дело современный аппарат государственно-администра­тивного управления, который невозможно представить без чет­ких рационально разработанных формальных норм и правил, без строгой профессионализации политики, что тесно ассоции­руется с бюрократией. Его особенность состоит в том, что он но­сит постоянный характер. В отличие от высших органов государ­ственной власти, которые находятся в прямой зависимости от результатов избирательной борьбы и расстановки сил в парламен­те, государственный аппарат не зависит от этих колебаний и пе­рестановок на вершине государственной машины. Будучи инст­рументом осуществления непосредственных властных функций, армия чиновников и служащих государственного аппарата про­должает делать свое дело независимо от правительственных кризисов, роспуска парламента или досрочных выборов. В отли­чие от глав правительств, министров и администраторов высше­го звена, которые, как правило, приходят и уходят, основная мас­са чиновничества представляет собой стабильный контингент лиц, составляющих костяк системы государственного администра­тивного управления. Поэтому неудивительно, что чиновничест­во стало могучей и влиятельной силой, подчас независимой от подлежащих периодической смене правительства и выборных ор­ганов власти.

Чиновник, занимающий тот или иной пост в структуре ад­министративного аппарата, является экспертом определенного про­филя, в то время как его выборный руководитель, как правило, находится в положении дилетанта. Более того, в процессе выпол­нения им своих обязанностей чиновник накапливает большой объ­ем конкретной информации, что еще более усиливает его влия­ние и позиции. Этому же способствуют так называемые «кодексы бюрократии», согласно которым важнейшие сферы ее деятель­ности изъяты из-под контроля общественности. Формально ря­довые граждане вправе оспаривать действия бюрократии. В оп­ределенной степени влияние и вес бюрократии можно ограничить и уравновесить с помощью выборных представительных органов. Но под прикрытием конфиденциальности и секретности бюрокра­тия способна противодействовать попыткам выборных органов получить соответствующую информацию. В результате бюро­кратизм во всевозрастающей степени пронизывает выборные де­мократические институты, завоевывая у них одну позицию за дру­гой. В современном высокоразвитом индустриальном обществе принципы плюралистической представительной демократии за­частую вступают в противоречие с принципами административ­ной эффективности, с их упором на обеспечение рационального принятия решений и эффективной их реализации. Императивы специализации, профессионализма и компетентности приобрета­ют большую значимость.

К тому же существенные коррективы в функционирование по­литической системы демократии внесены дополнением полити­ческого представительства так называемым функциональным пред­ставительством. Суть его состоит в том, что представители различных заинтересованных групп вступают в договорные от­ношения друг с другом и государством для решения тех или иных проблем. Это так называемый корпоративизм или неокорпора­тивизм. Как правило, этот последний определяется в качестве институционального механизма, в котором публичная полити­ка вырабатывается посредством взаимодействия между государ­ственным аппаратом, с одной стороны, и уполномоченными вли­ятельных корпоративных союзов,— с другой. Корпоративным организациям предоставляется монополия предоставительства в со­ответствующих сферах их интересов в обмен на их подчинение определенным ограничениям, налагаемым государством. Други­ми словами, политическое представительство дополняется функ­циональным или представительством интересов, что, естествен­но, вносит существенные изменения в систему функционирования традиционных общественно-политических институтов.

Правовое государство

Власть варьируется от состояния полной анархии до жесто­чайшей диктатуры. В сущности неразрешимая антиномия меж­ду ними делает достижение более или менее приемлемого поло­жения между этими двумя крайностями весьма трудным делом. Как показывает исторический опыт, всякая анархия, беспоря­док, революция кончаются установлением самых крайних форм всевластия. Когда перестают действовать внутренние обязатель­ства, в действие вступают внешние формы, призванные обеспечить организационные принципы. Существует своего рода закономер­ность: чем меньше мы способны обуздывать свои внутренние сти­хийные побуждения, особенно деструктивные, тем больше ве­роятность их подавления извне помимо нашей воли и желаний. Если в обществе господствуют нетерпимость, анархия, хаос, война всех против всех, то рано или поздно это кончается ус­тановлением той или иной формы диктатуры. А диктатура, в свою очередь, ведет к полному подавлению всех проявлений свободы.

В Новое время более или менее приемлемое решение данной проблемы было найдено на путях создания политической демо­кратии и правового государства. Как уже отмечалось, государ­ство основано на силе, в правовом государстве эта сила узаконе­на, более того, она строго подчинена нормам права. Отвергая постановку вопроса о том, что первично — право или государ­ство, германский правовед Г.Хенкель не без оснований утверждал, что «государство есть право как нормирующая деятельность, а право есть государство как нормированное состояние».

Иными словами, в правовом государстве они взаимно пред­полагают и дополняют друг друга. Государство становится пра­вовым именно потому, что оно подпадает под власть права. С этой точки зрения можно, по-видимому, говорить, что праву принадлежит приоритет перед государством, и вслед за Л. Дю­ги утверждать, что «государство есть не что иное, как сила, от­данная на служение праву». В правовом государстве четко и точ­но определены как формы, пути и механизмы деятельности государства, так и пределы свободы граждан, гарантируемые пра­вом. Это значит, что государство связано правом; оно вправе раз­рабатывать и принимать тот или иной закон, но само в свою оче­редь обязано действовать в рамках этого закона, подчиняться ему. Иначе говоря, государство, издавшее закон, обязано уважать этот закон до тех пор, пока он существует и продолжает действовать, хотя оно и правомочно его пересмотреть или даже отменить. Бо­лее того, оно подсудно своим собственным судом и может быть осуждено ими. Именно это в значительной мере обеспечивает пра­вовой характер государства.

Соответственно представление о правовом государстве ассо­циируется с двумя основополагающими принципами: порядок в го­сударстве и защищенность гражданина. Отцам-основателям либерального мировоззрения принадлежит идея, что в государ­стве должны властвовать не отдельные личности, а право и за­коны. Задача государства состоит в том, чтобы регулировать отношения между свободными гражданами на основе строгого со­блюдения законов, которые призваны гарантировать свободу личности, неприкосновенность собственности и другие права че­ловека и гражданина. В сугубо юридически-правовом смысле пра­во и закон призваны установить и обеспечить порядок, а не справедливость. Тем не менее нельзя безоговорочно принять по­зицию тех, кто считает, что право и закон регулируют внешнее поведение, в то время как нравственность — исключительно вну­треннее поведение. Ведь существуют тождественные по содержа­нию нормы права и нормы нравственности, например, такие, как «не убий», «не кради», «не лжесвидетельствуй» и т.д., хотя они по разному реализуются в государственно-правовой и морально-этической сферах. Нормы права призваны прежде всего фикси­ровать взаимные претензии и обязанности, вытекающие из спон­танно формирующихся в гражданском обществе отношений.

Основное различие норм права от норм обычая и морали со­стоит в том, что действенность первых обеспечивается силой го­сударства, а вторых — обществом. В правовом государстве толь­ко законно избранное правительство правомочно применять силу в качестве инструмента принуждения. Как подчеркивал немец­кий правовед XIX в. Р. Еринг, право никогда не может заменить или вытеснить основной стихии государства — силы. Слабость вла­сти есть смертельный грех государства, она зачастую в глазах лю­дей менее простительна, чем жестокость и произвол со стороны государства. Не случайно, например, в мусульманском мире средневековья был весьма популярен хадис: «имам-деспот лучше смуты». В Европе в период религиозных войн формировалось убеж­дение, что даже тирания лучше гражданской войны, ввергающей народ в хаос. И действительно, нередко для большинства людей бывает важнее эффективность и дееспособность власти в обеспече­нии порядка в обществе, нежели ее легитимность и демократичность. Именно из-за слабости власти, ее неспособности защищать инте­ресы как своих граждан, так и национально-государственные интересы Веймарская республика рухнула под натиском нацио­нал-социалистического движения, установившего в Германии самую свирепую тираническую диктатуру. Точно так же во мно­гом из анархии периода Гражданской войны в нашей стране ро­дился жесткий большевистский режим.

В данном контексте правовое государство призвано достичь более или менее приемлемую гармонию между властью государ­ства и принципом правовой самостоятельности подвластного. За­дача, прямо скажем, весьма трудная, особенно если учесть ан-тиномичность отношений власти и права. «Власть,— писал Б.П.Вышеславцев,— стремится сбросить с себя оковы права и все­гда получает известную сферу, непроницаемую для права. Пра­во всегда стремится подчинить себе власть, сделать ее ненуж­ной, ибо право есть, по своей идее, взаимодействие свободных и равных лиц, есть идея безвластной организации». Если власть в принципе содержит в себе момент бесконтрольности и произ­вола, то право не признает их. Во власти всегда есть бесправие, а в праве — безвластие. Но это отнюдь не значит, что право и власть несовместимы и исключают друг друга. В действительности они не только взаимоисключают, но и взаимно дополняют друг дру­га. «В самом своем зародыше власть уже предполагает элемент права. И, с другой стороны, в самом своем завершении право то­же сохраняет известное отношение к власти. Всякая власть предполагает минимум права; всякое право предполагает ми­нимум власти».

Достижение некоего равновесного состояния между этими дву­мя началами обеспечивается конституционной юрисдикцией, призванной оспаривать любой акт государственных органов, ес­ли он противоречит конституции или ущемляет права и свобо­ды личности. Она служит защите не только частных прав, но и публичных интересов, не только прав индивида, но и кон­ституции. Правовое государство в отличие от деспотического или полицейского само себя ограничивает определенным комплек­сом постоянных норм и правил. В прежние времена ограниче­ния носили чисто личностный и духовный характер. Прави­тель считался наместником самого бога и в силу этого как бы добровольно соглашался с моральными императивами тради­ций, обычного права, веры, учения церкви и т.д. В Новое вре­мя с победой правового государства или республиканской фор­мы правления нормы и правила, ограничивающие власть государства, получили законодательное закрепление в конститу­ции. Закон и право были поставлены выше личности короля. Кон­ституция, независимо от формы, включает принципы организа­ции, законы, правила, нормы, регулирующие деятельность государства.

Как уже указывалось, в правовом государстве должны гос­подствовать законы, а не люди, функции государства состоят в ре­гулировании отношений между гражданами на основе закона. Пре­дусматривается неукоснительное соблюдение принципа верховенства права и закона, призванного обеспечить права и свободы всех граждан во всех сферах жизни, а со стороны граж­дан — уважение к законам и институтам существующей систе­мы. При таком понимании сила государства законна лишь в том случае, если она применяется в строгом соответствии с правом, всецело служит праву. Причем закон, каким бы суровым он ни был, обязывая отдельного гражданина к соблюдению общепри­нятых правил поведения, в то же время ставит четко очерчен­ные границы прерогативам государства в отношении индивиду­альной свободы. Еще И. Кант сформулировал основополагающую идею правового государства: «Каждый гражданин должен обла­дать той же возможностью принуждения в отношении власт­вующего к точному и безусловному исполнению закона, что и вла­ствующий в его отношении к гражданину». Законодатель так же подзаконен, как и отдельный гражданин. Подзаконность го­сударственной власти дополняется признанием за отдельной личностью неотъемлемых и неприкосновенных прав, предшест­вующих самому государству. Именно при таком подходе свобо­ду можно рассматривать как право каждого индивида делать то, что позволяют законы. В правовом государстве законы имеют оди­наковую силу для всех без исключения членов общества, неза­висимо от их социального, политического или иного статуса, за­щита отдельного человека от власти и произвола соответствует защите всех. Поэтому личное право невозможно без гарантии в по­литическом праве, уравновешивающем всех друг перед другом. Как писал К.Ясперс, «даже величайшие заслуги перед государ­ством не являются основанием неприкосновенности власти ин­дивидуума. Человек остается человеком, и даже лучший из лю­дей может стать опасным, если его власть не сдерживается определенными ограничениями».

Прочная власть — это власть плюс законность. Прочность власти зависит как от ее эффективности, так и от ее законнос­ти. Сущность правового государства заключается в определении способов, которыми осуществляются цели и содержание государ­ственного правопорядка. Оно призвано обеспечить оптималь­ные условия для реализации способностей и интересов гражда­нина как суверенного и самостоятельного существа в рамках установленных в соответствии с принципами всеобщности (ка­тегорического императива) и взаимности (золотого правила).

Следует провести различие между законом и правозаконно-стью. Но для понимания этого положения необходимо осознание различий между законом и правом, что не всегда имеет место. Например, Кельзен утверждал, что поскольку законность есть формальное соответствие правовым нормам, то всякое государ­ство есть правопорядок и соответственно правовое государство. Верно, что закон представляет собой важный инструмент и ат­рибут любого государства, обеспечивающий его универсальность. Он обладает некоторой формой всеобщности в том смысле, что его правомерность и авторитет должны признать все и соответ­ственно все должны ему подчиняться. Как справедливо подчер­кивал В.П.Вышеславцев, «закон есть первая субстанция вла­сти. Все великие властители и цари были прежде всего законодателями (Соломон, Моисей, Наполеон, Юстиниан). В законе и через закон власть существенно изменяется: она пе­рестает быть произволом и становится общеобязательной нормой».

Но тем не менее, если принять позицию Кельзена, то любой закон, принимаемый в любом государстве, по логике вещей на­до признать правозаконным. В целом трудно себе представить го­сударство без законов и без определенных правовых норм. В этом плане любое государство есть определенный законом правопоря­док. Мы говорим о римском праве, но в то же время исходим из того, что правовое государство — это исторический феномен, воз­никший на известном этапе исторического развития западного общества, а именно в Новое время, с возникновением буржуаз­ных общественных отношений. Это, по сути дела, означает, что республиканский и императорский Рим имел право, правопоря­док, но в то же время не был правовым государством.

В данной связи обращает на себя внимание тот факт, что вы­ражение «lex Romanae» можно толковать и как римский закон и как римское право. Здесь нет сколько-нибудь четкого разгра­ничения между понятиями права и закона, между правом и го­сударством. В этом плане все древние и средневековые государ­ства имели законы и правопорядок, при этом еще не будучи правовыми государствами. Причем это относится ко всем без ис­ключения формам правления — деспотической, аристократиче­ской, олигархической, республиканской и др. То же самое отно­сится и к современным тоталитарным государствам, которые зиждились на беззастенчивом нарушении основополагающих прав человека.

Одновременно правозаконность предполагает равное отно­шение государства ко всем без исключения гражданам государ­ства. «Всякий, кто обладает политической властью,— писал Л.Дюги,— будет ли это отдельный человек, класс или числен­ное большинство страны, обладает ею фактически, а не по пра­ву, и действия, которые он производит, приказы, которые он формулирует, законны и обязательны, для повиновения толь­ко в том случае, если они соответствуют верховной норме пра­ва, обязательной для всех управляющих и управляемых». Пра­возаконность предусматривает также, что государство может принять, регулировать, модифицировать и исправлять законы не самочинно, а лишь в известных, установленных правом ограни­ченных пределах. Т.Гоббс одним из первых сформулировал эту мысль так: «Никакие решения предыдущих судей, какие когда-либо были, не могут стать законом, если они противоречат ес­тественному праву, и никакие судебные прецеденты не могут делать законным неразумное решение или освободить данного судью от заботы найти то, что справедливо (в подлежащем его решению случае), исходя из принципов собственного естествен­ного разума».

Но история Нового и Новейшего времени знает немало при­меров, когда этот принцип явно или неявно нарушался. Даже в ус­ловиях демократии большинство может действовать законно и вместе с тем нарушая принципы правозаконности и справед­ливости. Поэтому ряд исследователей совершенно справедливо указывали на то, что демократия способна привести к установ­лению самой жесткой диктатуры. Об этом убедительно свидетель­ствуют перипетии прихода к власти А. Гитлера в 1933 г.

В тоталитарном государстве действия аппарата насилия, как правило, не ограничиваются какими бы то ни было заранее ус­тановленными правовыми и законодательными нормами и пра­вилами. В условиях персонификации политических режимов, отож­дествления государства с личностями конкретных вождей или фюреров, как в СССР и нацистской Германии, право и закон слу­жили режиму, а не наоборот. Поставленные на обслуживание пар­тийно-политических и идеологических целей руководителей КПСС и НСДАП, они слишком часто приносились в жертву по­литической, идеологической, революционной или какой-либо иной целесообразности. Следует отметить, что эти моменты мо­гут быть фиксированы в законе, указе или постановлении пра­вительства или какого-либо другого государственного органа, но от этого их действия отнюдь не станут правозаконными. В принци­пе можно узаконить любой орган, любой режим, но при этом они не будут правозаконными.

Как выше отмечалось, гражданское общество и правовое го­сударство возникли и развивались как реакция против идеала средневековой теократии. Одна из основных их характерис­тик — это светское начало, которое столь же существенно, как и правовое начало. Здесь упраздняется гомогенное единство по­литики и религии, политики и идеологии, утверждается раздво­ение общественного и частного, общества и государства, права и морали, политической идеологии и науки, религиозного и свет­ского и т.д. Религия, мораль, наука, искусство и другие духов­ные феномены начинают существовать в полном своем объеме и ис­тинно своем качестве с их отказом от политического характера. Это можно наглядно продемонстрировать на примере религии. Как подчеркивал К. Маркс, «так называемое христианское го­сударство нуждается в христианской религии, чтобы восполнить себя как государство. Демократическое же государство, действительное государство, не нуждается в религии для сво­его политического восполнения. Напротив, оно может абстра­гироваться от религии, ибо в нем осуществлена мирским спо­собом человеческая основа религии».

Аналогичную метаморфозу претерпевают также наука, литера­тура, искусство — все, что составляет социокультурную и духов­ную сферы, весь комплекс институтов и организаций, призван­ных осуществить социокультурное и духовное воспроизводство общественной жизни, обеспечить социализацию, воспитание и обучение подрастающего поколения. При всей необходимости государственной поддержки и помощи это та сфера, где требу­ется наивозможно большая степень самостоятельности, иници­ативы, самовыражения, поскольку именно здесь человеческое на­чало проявляется в наиболее концентрированном виде. Это та сфера, где недопустимы какой бы то ни было классовый подход, идеологизация, политизация, государственное вмешательство и тем более огосударствление.

При всем том необходимо исходить из признания того фак­та, что не бывало и не бывает идеальной власти и идеального го­сударства. Человечество еще не придумало некую совершенную форму государственного устройства, которая была бы эффек­тивна, жизнеспособна, справедлива, иными словами, одинаково нравилась бы всем и в одинаковой мере выражала бы интересы и волю всех без исключения групп, слоев, сословий, классов, од­новременно соответствовала бы принципам защиты прав чело­века и свобод личности. В известном изречении древних римлян «Gubernatorum vituperatio populo placet» народу нравится критиковать правителей — отражена суть вопроса.

Это относится ко всем без исключения формам власти, в том числе и к демократии. Известно, что все сторонники аристократи­ческой формы правления, начиная с Гераклита и Платона, не го­воря уж о приверженцах различных форм единоличной диктатор­ской и тиранической власти, всячески порицали ее и предавали анафеме. Другие же ученые и политики, будучи не всегда прин­ципиальными противниками демократии, предупреждали о ее не­достатках и таящихся в ней угрозах. Достаточно отметить, что опыт XX в. в целом подтвердил правоту А. де Токвиля, преду­преждавшего о таящихся в демократии опасностях для свободы, возможностях «тирании большинства», которая может быть не менее, если не более жестокой, чем тирания немногих или од­ного. При всех достоинствах и преимуществах демократии оче­видны относительность и ограниченность таких ее атрибутов, как парламентаризм, система представительства, всеобщего изби­рательного права и др. Они не способны раз и навсегда разрешить все стоящие перед обществом проблемы. Решение одних проблем чревато возникновением новых, порой еще более серьезных про­блем.

Необходимо затронуть еще один аспект. В последние годы ме­сто и роль государства как главного субъекта власти и носителя суверенитета, его перспективы подвергаются переоценке в связи с теми процессами и сдвигами, которые происходят на уровне меж­дународно-политической системы. Особенность нынешней ситу­ации состоит в увеличении числа реальных акторов мировой по­литики вследствие интенсификации в последние десятилетия процессов интернационализации, универсализации и глобализа­ции. Наиболее зримо эти процессы проявляются в постоянно растущей тенденции к экономической и политической интегра­ции, регионализации и образовании множества международных, межгосударственных и неправительственных организаций, при­обретающих все более возрастающую роль в качестве активных действующих сил мировой политики и субъектов международно-политической системы. Все большее влияние на конфигурацию, характер и функционирование международно-политической си­стемы оказывют транснациональные и многонациональные кор­порации. Они созданы в угоду частным интересам, которые фор­мулируют и реализуют свои цели самостоятельно, пересекая национально-государственные границы. В политическом плане они порождают целый ряд проблем, которые, несомненно, оказыва­ют влияние на роль государства в международно-политической системе.

Эти сдвиги и перемены не могут не сказываться на роли и функ­циях отдельно взятых государств. Их результатом является, в частности, то, что благосостояние простых граждан более не за­висит исключительно от действий, предпринимаемых прави­тельствами их стран. Во все более растущей степени они оказы­ваются в зависимости от действий и решений, например, по таким вопросам, как валютная политика, установление процентных ста­вок, инвестиционная политика, принимаемых далеко за преде­лами их собственных стран, другими правительствами или меж­дународными организациями. Благодаря прогрессирующему размыванию границ между национальными экономиками проблемы, ранее считавшиеся исключительно внутриполитически­ми, приобретают международно-политический характер. Имеет место беспрецедентное взаимопроникновение внутренней и внеш­ней политики. Растет значимость внутриполитических послед­ствий внешней политики и внешнеполитических последствий вну­тренней политики. Все меньше остается сфер, в которых правительство отдельного государства могло бы принять чисто внутристрановые решения, не оказав в той или иной степени вли­яния на внутреннюю политику других стран. Темпы технологи­ческих изменений, особенно в сфере информатики и телекомму­никаций, способствуют ускорению этого процесса.

Из всего изложенного выше можно сделать вывод, что на про­тяжении второй половины XX в. международно-политическая си­стема, в которой в качестве осевой составляющей выступало су­веренное национальное государство, претерпела существенные изменения. Международные отношения, осуществляемые прави­тельствами отдельно взятых государств, дополняются отношени­ями между частными лицами, группами, организациями, кор­порациями, что не может не иметь далеко идущие последствия для положения вещей в мире. Возникает сакраментальный во­прос: не стало ли суверенное национальное государство в каче­стве главного актора международной политики достоянием ис­тории?

И действительно, многими исследователями и наблюдателя­ми ставится под сомнение роль суверенного национального го­сударства как центрального субъекта международных отношений. Приобрела популярность идея о том, что так называемая «дер­жавная» концепция международных отношений безнадежно ус­тарела, что взгляд на государства как главные субъекты между­народных отношений не соответствует реальностям мирового развития. Постепенно утверждается мнение о том, что националь­ное государство превращается в пережиток прошлого. Как утверж­дал, например, В.Вайденфельд, в контексте обозначенных сдви­гов «традиционное понятие национального суверенитета во всевозрастающей степени представляется идиллически-наив­ным, взятым из архива».

Однако сознавая значимость всех этих реальностей, было бы преждевременно списать национальные суверенные государ­ства в архив истории. Поднимая новые и по-новому ставя тра­диционные проблемы, весь комплекс обозначенных выше изме­нений и сдвигов способствует значительному осложнению международной политики, при этом отнюдь не изменяя ее осно­вополагающие принципы. Хотя и происходит определенная мо­дификация параметров национального суверенитета, говорить о ка­кой бы то ни было отмене роли силы ни внутри отдельно взятых стран, ни на международной арене пока нельзя. При этом базо­вая власть, наделенная монополией на легитимное насилие, ос­тается в руках государства. За редким исключением междуна­родные организации не обладают собственными источниками финансирования. Они лишены территориальной основы и поэто­му не в состоянии осуществлять самостоятельный контроль над природными и иными ресурсами планеты.

Что особенно важно, международные организации не впра­ве создавать и содержать собственные вооруженные силы или иные легитимные инструменты насилия. Монополия на легитимное на­силие сохраняется за государствами, кроме, естественно, тех случаев, когда государства по взаимному согласию могут деле­гировать такую власть для выполнения специальных, строго оговоренных операций той или иной международной организа­ции, например ООН. При таком положении единственной инстан­цией, к которой может обратиться рядовой гражданин, остает­ся национальное государство. Центральная роль государств в международной политической системе подтверждается хотя бы тем фактом, что в чрезвычайных ситуациях негосударственные акторы часто прибегают к их помощи. Особенно отчетливо это обнаружилось, например, в период энергетического кризиса се­редины 70-х годов, когда именно действия великих держав сы­грали решающую роль в разрешении создавшейся взрывоопас­ной ситуации. А в 80-х годах в условиях обострения кризиса с внешними долгами многонациональные банки один за другим обращались к своим правительствам за помощью в возвращении странами-должниками кредитов и займов.

Вовлечение государств в международные организации от­нюдь не означает, что они отказываются от своего суверенитета в пользу этих организаций. Государства, приспосабливаясь к но­вым реальностям, ищут новые пути и средства реализации сво­их национальных интересов. Международные организации созда­ются суверенными государствами для решения определенного комплекса специфических проблем, которые не под силу ре­шать отдельно взятому государству в одиночку. Это — обеспе­чение международной безопасности, регулирование междуна­родной торговли, помощь развивающимся странам, координация экономической политики индустриально развитых стран и др. Именно с этой целью были созданы и функционируют ООН, Международный валютный фонд (МВФ), Международный банк реконструкции и развития (МБРР), Организация экономическо­го сотрудничества и развития (ОЭСР), Всемирная торговая орга­низация (ВТО) и др. Все они построены на государственно-цен­тристском принципе, предусматривающем суверенное равенство всех входящих в нее государств. С этой точки зрения ООН кор­ректнее было бы назвать организацией объединенных госу­дарств.

Очевидно, что роль, которую международные организации иг­рают в современном мире, производна от роли входящих в них государств. Они создаются и существуют по воле государств и способны более или менее эффективно функционировать, по­скольку этого хотят сами создавшие их государства. Как прави­ло, в подавляющем большинстве случаев решения международ­ных организаций принимаются на основе принципа единогласия. Принцип равного суверенитета ООН резервирует за каждым го­сударством как равноправным членом международного сообще­ства право не признавать любые решения, которые они не под­держивают. Нельзя забывать, что ООН создана на инфраструктуре системы государств, и она сколько-нибудь радикально не изме­нила ключевые характеристики этой системы.

Со всех рассмотренных точек зрения международные органи­зации нельзя считать самостоятельными действующими лицами или субъектами мировой политики, способными автономно без участия или без учета мнения составляющих их государств при­нимать и осуществлять сколько-нибудь масштабные решения. Фун­даментальными составляющими международно-политической системы остаются суверенные национальные государства, каж­дое из которых ревниво защищает свою независимость в конку­рентной борьбе с другими государствами и стремится сохранить свободу действий на международной арене.

Нельзя упускать из виду, что оборотной стороной интерна­ционализации и роста взаимозависимости стран и народов явля­ется усиление конкуренции и трений между ними в экономиче­ской и иных сферах. Возникла и приобретает все большую значимость регионального и общемирового масштаба проблема обострения противоречия между возрастающей экономической и политической взаимозависимостью стран и народов, с одной стороны, и сохранением за национальным государством сувере­нитета и соответственно роли главного субъекта международных отношений — с другой.

Вряд ли следует ожидать, что в обозримой перспективе че­ловечество пойдет по пути создания единой всеохватывающей мо­дели миропорядка. Это потребовало бы преодоления сложив­шихся в течение многих поколений, а то и веков многообразных национальных стереотипов, предрассудков, предубеждений, мо­рально-этических ценностей и выработки некого транснациональ­ного сознания, изменения структуры человеческих потребностей, если угодно, самого типа человеческой личности. Потребова­лось бы вместо множества существующих идейно-политических течений, которые зачастую несовместимы и находятся в состо­янии резкого противоборства друг с другом, сформулировать новую единую трансгосударственную идеологию, способную пре­одолеть антагонистические противоречия и конфликты, религи­озный или иной фанатизм, национализм, идеологию, которая име­ла бы всеобщую притягательность. Мировое правительство может быть лишь воплощением единой мировой воли или единой во­ли всего мирового сообщества, формирующегося в процессе све­дения интересов, ценностей, норм всех стран и народов к неко­му единому знаменателю. Все это, в свою очередь, предполагает не только своего рода идейную и социокультурную реформацию, но и радикальное изменение самой природы человека.

Поэтому, как представляется, нет никаких серьезных осно­ваний утверждать, что народы и государства уступят свою неза­висимость и право самим решать свои проблемы какой-то абст­рактной наднациональной, надгосударственной бюрократии. «Всемирное правительство с единой мировой столицей,— пи­сал М.Линд,— чисто технически было, вероятно, возможно со времен Чингисхана — и вне всякого сомнения, со времен Напо­леона. Провал всех попыток достижения мирового господства коренится вовсе не в уровне развития технологии — он выте­кает из упорного нежелания народов жить под игом каких бы то ни было завоевателей. Это верно и по отношению к новей­шим стремлениям к всемирному владычеству».

Фактом является то, что государство, наряду с семьей, язы­ком, культурой, является одним из неискоренимых фундамен­тальных институтов, составляющих инфраструктуру жизнедея­тельности человека как общественного существа. Не случайно Б.Н. Чичерин считал государство главным двигателем и творцом истории. В этом смысле государство, особенно современное, действительно заслуживающее это название, ни в коей мере не яв­ляется просто политическим выражением голого экономическо­го интереса. Если бы это было так, то оно могло бы иметь в луч­шем случае лишь форму своего рода олигархической республики. Однако на деле экономическое господство собственников ужива­ется с разнообразными политическими формами — как с дик­татурой, так и с демократией. Имущие классы, конечно, стре­мятся превратить институты власти в орудие своего господства. Однако принципы политической самоорганизации человечес­ких сообществ, заложенные в основу государственного устрой­ства, обеспечивают значительную степень его независимости от тех или иных экономических и, соответственно, социально-классовых интересов.

Государство не может быть также арифметической суммой от­дельно взятых социальных, культурных, языковых и подобных им других аспектов жизнеустройства людей. Государство пред­ставляет собой результат органического синтеза всех этих аспек­тов, пронизанного неким единым этосом, выражающимся в един­стве идеала, всеобщей воли и интереса, нерасторжимо объединяющих их независимо от всех неизбежных разногласий, противоречий, конфликтов. Как писал Гегель, «государственное устройство народа образует единую субстанцию, единый дух с его религией, с его искусством, и философией или, по крайней мере, с его представлениями и мыслями, с его культурою вооб­ще (не говоря о дальнейших внешних факторах, о климате, со­седях, положении в мире). Государство есть индивидуальное це­лое, из которого нельзя взять одну отдельную, хотя и в высшей степени важную сторону, а именно государственное устройст во само по себе».

Существование государства, права и закона обусловлено са­мой природой человека. Как справедливо подчеркивал русский правовед С.А.Котляревский, «если государство не есть земное божество Гегеля, то оно и не холодное чудовище, каким его уви­дел Ницше; оно — отражение всей человеческой природы — и в ее темных низах, и в обращенных к вечному свету ее вер­шинах». Иначе говоря, не следует ни обожествлять, ни инфернализировать государство, ни упразднять его, ни наделять бес­смертием.

Как показывает исторический опыт, приверженность государ­ству, стране зачастую оказывается сильнее привержености иде­ологии и даже религии. Наглядный пример обоснованности это­го тезиса дают социал-демократы Германии и Великобритании, которые накануне и во время Первой мировой войны, опроки­нув все марксистские догмы о солидарности и братстве пролета­риев всего мира, поддержали правительства своих стран в их во­енных усилиях. По сути дела, марксисты-интернационалисты сломали свои зубы именно о патриотизм пролетариев разных стран, которые в двух всемирных плясках смерти XX в. вступили, не­важно как, во взаимное противоборство не на жизнь, а на смерть. Еще один пример — Пакистан, народы которого, несмотря на при­надлежность к единой исламской вере, отдали предпочтение идеям национального самоопределения и добились его раздела на два самостоятельных государства — собственно Пакистан и Бангладеш.

Всемирная история стала тем, чем она является, благодаря народам, которые создали свои государства. Более того, история сохранила память прежде всего об этих народах именно потому, что они стали творцами и субъектами государств, создавших те материальные и духовные атрибуты, которые оказались способ­ны донести до нас свидетельства об их жизни и деяниях. В этом смысле нельзя не согласиться с мнением, согласно которому предметом истории является не прошлое как таковое, а прошлое, о котором мы располагаем историческими свидетельствами. Нет сомнений в том, что залогом бессмертия древнеегипетского мира стали памятники его народа, воплотившего свой дух в величе­ственном государственном строительстве. Гордо возвышающие­ся над безмолвной пустыней пирамиды и сфинксы, устремившие свой загадочный взгляд за горизонт, преодолев время, напоминают нам и будут напоминать нашим потомкам о жизни, вели­ких деяниях своих творцов. Не было бы государства фараонов, не было бы и этих памятников, не было бы и изумительной кра­соты древнеегипетской письменности, а мы вряд ли знали бы что-нибудь о бессмертных Осирисе и Изиде, о неподвластной време­ни красоте Нефертити.

Контрольные вопросы

1. Почему государство является осевым элементом мира политиче­ского?

2. Дайте характеристику государства как формы политической са­моорганизации общества.

3. В чем сущность государства как территориального коллектива?

4. В каких формах выступает государство?

5. Что понимается под легитимностью?

6. Что понимается под суверенитетом?

7. Как соотносятся между собой нация и государство?

8. Дайте основные сущностные характеристики правового государ­ства.

9. В чем отличие правового государства от других форм политиче­ской самоорганизации общества?

Глава 6 ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА

Прежде чем приступить к анализу политической системы, необходи­мо принять во внимание, что одним из важнейших методических инстру­ментов анализа в западной политической науке начиная с 50-х годов стал системный анализ. Однако с легкой руки зачинателей этого подхода — аме­риканских политологов Д.Истона, К.Дойча, Г.Алмонда понятия «политиче­ская система» и «системный подход» на Западе фактически стали исполь­зовать как синонимы.

К сожалению, многие наши авторы, не разобравшись в сути вопроса, воспроизводят давно отвергнутые схемы, смешивающие два указанных выше понятия. Поэтому следует еще раз отметить, что системный подход пред­ставляет собой одно из методологических направлений в политологиче­ских исследованиях и его никак нельзя путать с политической системой, представляющей собой реальное институциональное образование.

Системный подход или политическая система?

Большинство западных политологов подразумевает под поли­тической системой совокупность политических взаимодействий, ролей и функций, существующих в каждом сообществе. Как счи­тал, например, Д.Истон, «мы можем характеризовать полити­ческую систему как... комплекс взаимодействий, с помощью ко­торых достигаются и осуществляются властное размещение ресурсов в обществе».

Модель политической системы Истона построена по аналогии с кибернетической системой, функционирующей в замкнутой це­пи. Для него отправной точкой служит разрыв с традиционным подходом, построенным на изучении прежде всего структуры си­стемы и используемых в ней механизмов принятия решений. Ис-тон рассматривал систему как некий «черный ящик», мало ин­тересуясь при этом происходящим внутри него.

Он анализировал главным образом отношения системы со сво­ей средой, которая в свою очередь состоит из комплекса других систем, входящих в глобальную социальную систему: экономи­ческой, культурной, религиозной, экологической, биологической, психологической, международной и др. Отношения между политической системой и ее средой определяются двоякого рода эле­ментами: интересами, требованиями и поддержкой граждан, дающими системе импульс для действия и называемыми входом, и решениями, принимаемыми системой в качестве реакции на эти интересы, требования и поддержку, называемыми, выходом. Или, говоря иначе, вход идет со стороны среды и дает импульс системе, а выход является реакцией системы на импульс среды. Таким образом осуществляется обратная связь между входом и вы­ходом. Выход вызывает обратную реакцию среды, которая по­рождает новый вход, на который система реагирует новым вы­ходом и т.д. до бесконечности по принципу действия замкнутой кибернетической цепи. В схематическом виде модель Д.Истона представлена на рис. 2.

Рис. 2

Справедливости ради следует отметить, что в принципе сто­ронники системного анализа, например в лице Г.Алмонда, при­знают необходимость выделения при анализе политической сис­темы структур, выполняющих политические функции. Но при этом Алмонд считал, что единицей политической системы является роль. По его мнению, преимущество концепции роли по сравнению с та­кими понятиями, как «институты», «организации» или «груп­пы», состоит в том, что она более широкая и более открытая. Она может включить формальные и неформальные учреждения, се­мьи, электорат, толпу, временные и постоянные группы и т.д., поскольку они имеют касательство к политической системе. Исходя из этого Алмонд определяет политическую систему «как комплекс взаимодействующих ролей или как структуру ро­лей, если понимать под структурой систематизацию взаимо­действий».

Очевидно, что при таком подходе вопрос об институциональ­ной структуре, «анатомии» политической системы как бы теря­ет актуальность. К тому же Истон, Алмонд и другие привержен­цы данного подхода исходили из того, что понимаемую так по­литическую систему можно обнаружить во всех коллективах, осу­ществляющих функции адаптации и интеграции.

Как считал, например, М.Дюверже, имеется столько вариа­ций политической системы, сколько существует разновидностей коллективов или человеческих сообществ. Можно конструиро­вать и анализировать политические системы отдельной партии, объединения партий в одной стране, однотипных партий в не­скольких странах. Можно говорить также о политических сис­темах профсоюзов, ассоциаций, администраций, общин, регио­нов, церквей, армий.

Очевидно, что такой подход в значительной мере обесцени­вает саму идею вычленения политической системы как самосто­ятельного феномена, обладающего собственными, только ему одному присущими характеристиками. В нем внимание кон­центрируется на ролях, функциях и взаимодействиях в ущерб изучению самой политической системы с ее институтами, струк­турами и их взаимоотношениями, которые как бы выносились за скобки. В результате получалось, что сторонники такого под­хода, делая ударение на действии, отодвигали на задний план или вовсе игнорировали субъекты этих действий в лице политичес­ких институтов. Взаимодействия политической системы со сре­дой, обратные связи входов и выходов, разумеется, важны, но они составляют лишь один из множества аспектов проблемы.

Центральное место в исследовании должны занимать сама по­литическая система, ее структурные элементы, конфигурация и т.д. Как представляется, в рассматриваемом контексте главная зада­ча исследователя состоит в том, чтобы определить и проанализи­ровать то, что находится и происходит внутри черного ящика.

Политическая система предполагает наличие не только систе­мы отношений, но и в первую очередь структур, институциональ­ной инфраструктуры, на основе которых могут развертываться эти отношения. Как подчеркивал Т.Парсонс, структура состав­ляет «анатомию» социальной системы, а функции — ее «физи­ологию». Этот постулат не в меньшей мере верен и применитель­но к политической системе. Говоря о политической системе, мы подразумеваем политическое устройство, политическую само­организацию общества, которые невозможно представить себе без институциональной структуры. При анализе политических от­ношений и взаимодействий прежде всего необходимо определить их субъекты. Возьмем, например, нормы и правила политичес­кой игры. Можно ли изучать их, взятые сами по себе, без того основополагающего документа — конституции, в которой эти нор­мы и правила законодательно зафиксированы. В этом случае во­прос, кем и с помощью каких механизмов и инструментов уп­равляется та или иная страна, не менее важен, чем вопрос, как управляется страна. Если поставить эти вопросы или один из них перед россиянином, то, по-видимому, получим ответ: «Президен­том в тесном сотрудничестве и взаимодействии с Государствен­ной Думой и Советом Федерации, а также судебной властью, в со­ответствии с федеральной конституцией». Если задать эти вопросы американцу, то ответ, очевидно, будет аналогичным: «Пре­зидентом страны в тесном сотрудничестве и взаимодействии с Конгрессом и Верховным судом». Другой возможный ответ, вы­текающий из системного подхода: «В процессе взаимодействия ролей в сфере политики» — не отражал бы во всей полноте ре­альное положение вещей.

Разные политические системы отличаются друг от друга преж­де всего наличием или отсутствием тех или иных институтов, ха­рактером их конфигурации, структурных взаимоотношений, вы­полняемых ими функций и т.д. Политические режимы составляют устойчивые и хорошо скоординированные комплексы институтов, элементы которых трудно отделить друг от друга. Существует так­же тесная взаимозависимость между политическим режимом и экономическими структурами, идеологиями, системами ценно­стей и господствующим в обществе мировоззрением.

Основные характеристики политической системы

Не вызывает сомнений тот факт, что системные или органи­зационные характеристики приобретает все то, что подпадает под понятие политического. Основные его компоненты, тяготея к цен­тру. формируются в систему. Этот факт определяется уже в силу существования между различными компонентами политического более или менее тесных взаимоотношений. В зарубежной и оте­чественной литературе все еще не затихают дискуссии относитель­но содержания и сущности политической системы. На мой взгляд, любая система или организация предполагает прежде всего струк­туры, институциональную инфраструктуру, на основе которых мо­гут развертываться взаимодействие и взаимоотношения различ­ных составляющих. Политическое устройство, политическую са­моорганизацию общества невозможно представить себе без инсти­туциональной инфраструктуры. Разные политические системы отличаются друг от друга прежде всего наличием или отсутстви­ем тех или иных институтов, характером их конфигурации, струк­турных взаимоотношений, выполняемых ими функций и т.д.

Система состоит из структуры и взаимодействующих друг с дру­гом частей. Структура представляет собой основополагающий элемент, который и позволяет говорить о системе как неком едином целом. Она служит в качестве объединяющего все компоненты системы элемента. Более того, структуру условно можно опре­делить как постоянную величину, а составляющих систему ак­торов как переменные величины.

Можно говорить о политической системе двух уровней — странового и международного, т.е. политической системе как госу­дарственной самоорганизации того или иного общества и меж­дународно-политической системе, охватывающей все мировое сообщество. В первом случае она представляет собой комплекс институтов и организаций, в совокупности составляющих полити­ческую самоорганизацию общества. Это прежде всего институ­ты и органы управления, руководства и координации политиче­ской жизни страны. Выделение понятия «политическая система» на этом уровне диктуется тем, что оно свободно от правоведческих и законоведческих значений, ассоциируемых с понятием «го­сударство». Его концептуальное значение шире и позволяет включать феномены и процессы, не всегда отождествляемые с собственно государством. Но тем не менее без государства нет политической системы, и, естественно, оно, будучи концентри­рованным воплощением идеи политического, выступает в каче­стве центрального, осевого элемента политической системы, во­круг которого группируются остальные институты.

Немаловажное место в политической системе занимают пар­тии и связанные с ними организации, объединения, союзы, ко­митеты политического действия, институты и механизмы реали­зации политического процесса, принятия политических решений. Они во многом определяют жизнеспособность и функционирова­ние политической системы. Более того, современные политиче­ские системы немыслимы без партий и связанных с ними инсти­тутов.

Особо важное значение имеют партии. Как будет показано ни­же, их главная функция состоит в том, чтобы множество частных интересов отдельных граждан, социальных слоев, групп пре­вратить в совокупный политический интерес.

Подводя итог изложенному выше, можно сказать, что полити­ческая система охватывает институционально-организационный аспект подсистемы политического с его основополагающими це­лями, субъектами, отношениями, процедурами, механизмами и функциями. Она характеризуется интегрированностью, что, в свою очередь, предполагает вертикальную и горизонтальную согласованность ее структурных элементов. Жизнеспособность по­литической системы определяется тем, насколько в ней преоб­ладают согласие и сотрудничество между отдельными элемента­ми. Политическая система самодостаточна в том смысле, что в силу своей внутренней организации и ресурсов, а также ее доступно­сти к необходимым ресурсам в окружающей среде она обладает способностью функционировать автономно, реализуя свои цен­ности, нормы и коллективные цели, приспосабливаясь к усло­виям среды. Политическая система любой страны открыта вли­янию окружающей среды, с которой она вовлечена в процессы взаимообмена и из которой получает важнейшие стимулы для сво­ей деятельности. Открытость уже сама по себе предполагает, что политическая система является частью или подсистемой другой, более всеохватывающей системы, а именно, мирового сообщест­ва, воплощенного в свою очередь в международно-политической системе.

В рамках политических систем конструируются политичес­кие режимы, которые строятся в соответствии с принципами ор­ганизации ветвей и конкретных институтов власти, формами и ме­тодами осуществления власти. Именно в политических режимах национально-страновая специфика политической самооргани­зации общества проявляется в наиболее очерченном виде.

Мировое сообщество представляет собой совокупность элементов, между которыми существуют устойчивые связи, зависимости, от­ношения. Это единая система со своими особыми системообра-зующими характеристиками, структурными составляющими и функциями. Но здесь неизбежно возникает вопрос об инсти­туциональной инфраструктуре или просто структуре. Если на уров­не внутриполитической системы структура группируется вокруг государства, выступающего в качестве ее осевого элемента, то в международно-политичесой системе данная проблема ока­зывается, на первый взгляд, неразрешимой в силу отсутствия еди­ного осевого элемента. Структура предполагает организацию, упо­рядочение, систематизацию, стуктурирование составных эле­ментов. В международно-политической системе эти начала обес­печиваются в силу утверждения ифраструктуры взаимодействия главных субъектов международной политики в лице независи­мых, самоопределяющихся акторов конкретной исторической эпо­хи: городов-государств, империй или национальных государств.

Необходимо учесть, что структура — это абстракция, кото­рая основана на некоей ранжировке институтов и отношений. Но ос­тается вопрос о принципах и формах самой ранжировки. Во вну­триполитической системе она устанавливается в соответствии с действующими писаными или неписаными конституциями. Ее составные элементы располагаются в порядке иерархического со­подчинения низших уровней высшим. Одни — вышестоящие уров­ни — призваны командовать или управлять, а другие — ниже­стоящие — подчиняться. Национальное правительство не только вправе принимать законы, обязательные для всех граждан госу­дарства, но, как правило, также обладает достаточными ресур­сами и средствами контролировать действия всех граждан, на­ходящихся под его юрисдикцией.

Поэтому внутриполитическая система характеризуется как ие­рархическая, вертикальная, централизованная, гомогенная, уп­равляемая. Интернациональная сфера — горизонтальная, де­централизованная, гетерогенная, неуправляемая, ее составные элементы взаимно адаптируются друг к другу. В централизован­ной системе решения принимаются на самом верху, а в сфере меж­дународной политики — на самом низу, т.е. на уровне конкрет­ных государств. Формально все они равны между собой. Ни одно из них не вправе командовать другими и не обязано подчинять­ся другим. Здесь нет единого правительства, полномочного кон­тролировать или регулировать политическую деятельность всех акторов. Поэтому современную международно-политическую си­стему называют децентрализованной, анархической.

На национально-государственном уровне сила государства осуществляется именем права и справедливости. Противники су­ществующего режима бросают вызов его претензиям на власть, они ставят под сомнение его право на правление. На междуна­родном уровне сила государства используется во имя собствен­ной защиты и пользы. Конфликты и войны между государства­ми не могут — во всяком случае не всегда могут — решать вопросы власти и права, они могут лишь фиксировать масштабы потерь и приобретений вовлеченных сторон. На национальном уровне устанавливаются иерархические отношения власти, на между­народном уровне — отношения сравнительной мощи. На наци­ональном уровне частная сила, использованная против правительст­ва, представляет угрозу политической системе. На международном уровне сила, использованная конкретным государством против другого государства, не представляет угрозу системе международ­ной политики, хотя она и составляет угрозу отдельным членам мирового сообщества.

Дело в том, что организационные принципы внутриполити­ческой и международно-политической систем существенно отлича­ются друг от друга. Внутриполитические структуры имеют правительственные институты и учреждения, наделенные пол­номочиями управлять и командовать. Международно-политиче­ские структуры такими институтами не располагает. В данном случае формально все государства равны по отношению друг к дру­гу и ни одно государство не вправе командовать другими. Отсут­ствуют отношения иерархии и соподчиненности, а также какой-либо наднациональный орган, правомочный принять решения, обязательные для всех членов международного сообщества. Ко­нечно, существуют международные организации. Но они не правомочны принять решения или законы, обязательные для всех членов международного сообщества.

Очевидно, что без соответствующего выяснения вопроса об ана­томии и институциональных субъектах политической системы не может быть и серьезного разговора о ее целях и функциях, об условиях и принципах распределения и реализации полити­ческой власти и о многих других ключевых проблемах политологии. С этой точки зрения политическая система представляет собой комплекс институтов и организаций, в совокупности составля­ющих политическую самоорганизацию общества. Это прежде всего институты и органы управления, руководства и координа­ции политической жизни. Нередко имеет место фактическое отождествление политической системы и государства, что со строго научной точки зрения не совсем правомерно. Выделение понятия «политическая система» диктуется прежде всего тем, что оно свободно от правоведческих и законоведческих значений, ас­социируемых с понятием «государство». Его концептуальное значение шире и позволяет включать феномены и процессы, не все­гда отождествляемые с собственно государством, но тем не ме­нее без государства нет политической системы, и, естественно, оно должно стоять в центре внимания политологического иссле­дования. Борьба между различными социально-политическими силами разворачивается прежде всего за завоевание государст­венной власти и рычагов государственного управления. Государ­ство по своему существу призвано обеспечить целостность и един­ство разнообразных институтов и агентств, выполняющих разнообразные функции управления.

Например, политические партии, избирательная система, система представительства, немыслимы вне их связи с государ­ством. Если партии и другие институты представляют интересы и позиции тех или иных категорий и группировок граждан в политической системе, то государство выражает всеобщий ин­терес, оно есть главный инструмент реализации власти, главный субъект суверенитета. Это, собственно говоря, основная форма по­литической интеграции общества на строго ограниченной геогра­фической территории, подчиненной определенному виду поли­тического господства.

В самом государстве центральное место занимают парла­мент, правительство и все исполнительные органы власти, адми­нистративный аппарат, институты, занимающиеся отправлени­ем правосудия. Высшие органы государственной власти в лице главы государства и его аппарата, правительства, парламента и су­дебных органов в совокупности играют роль управляющей под­системы, составные компоненты которой связаны между собой сложными функциональными отношениями. Каждый из высших органов государственной власти обладает реальной структурно-функциональной определенностью, установленной конституцией, известной самостоятельностью по отношению друг к другу. Это вытекает из самого принципа разделения властей на три са­мостоятельных ветви: законодательную, исполнительную и су­дебную. В этом качестве каждая из них выступает как самостоятельная субсистема по отношению к общей управляющей системе.

Как уже отмечалось, немаловажное место в политической си­стеме занимают партии и связанные с ними организации, объ­единения, союзы, иные механизмы реализации политического про­цесса. Подчеркивая значимость партий, германский политолог К. фон Байме называл современные западноевропейские поли­тические системы «партийными демократиями». Нередко пар­тии, партийные и избирательные системы рассматриваются как самостоятельная сфера, существующая отдельно от политичес­кой системы. Более обоснованной в этом вопросе представляется позиция Г.Алмонда. Он, в частности, проводил различие между двумя уровнями политических структур: институцио­нальным и ассоциативным. При этом государство и его инсти­туты составляют первый, а партии — второй уровень. Однако пар­тии играют существенную роль как в определении структуры политической системы, так и в ее функционировании.

Показательно, что ряд исследователей оценивают партии в качестве структурообразующих элементов политических режи­мов в рамках той или иной политической системы. Они во мно­гом определяют жизнеспособность и функционирование полити­ческой системы. Более того, в тоталитарной системе единственная господствующая партия органически и неразрывно сливается с го­сударством, так что выделить институциональный и ассоциатив­ный уровни здесь невозможно.

Современные политические системы немыслимы без партий и связанных с ними институтов. Не случайно, например, в кон­ституции ФРГ зафиксирован юридический и политический ста­тус партий, они признаются главными политическими органи­зациями государства.

Помимо названных базовых структурных элементов полити­ческая система включает различные общественно-политические организации, комитеты политического действия, институты и механизмы принятия решений, такие, например, как инсти­туты корпоративизма (об этом см. в последующих главах). В це­лом политическая система охватывает институционально-орга­низационный аспект подсистемы политического с его основополагающими целями, субъектами, отношениями, процедурами, механизмами, функциями.

Опыт типологизации политических систем

Функционирование политической системы, как уже отмеча­лось, предполагает определенные правила игры. Различаются правила, призванные регулировать пути, способы и методы воз­действия членов общества на политическую власть, и правила, оп­ределяющие способы реализации политической власти. Первые охватывают отношения подчинения и участия, а вторые — уп­равления и регулирования. Поэтому естественно, что важная структурно-функциональная составляющая мира политического — это политические отношения. Если речь идет об отношениях, то пред­полагается существование и субъектов этих отношений. К.Маркс считал субъектами политики и политических отношений клас­сы, А.Парето и Г.Моска — элиты, А.Бентли, Д.Трумен и др.— за­интересованные группы. Однако очевидно, что политические от­ношения могут реализоваться как между различными политическими институтами, так и различными социально-поли­тическими силами — классами, этносами, массами, электоратом в целом, мафией, партией, университетом, церковью, военно-промышленным комплексом и т.д. Иначе говоря, и те и другие могут выступать в качестве субъектов политических отношений.

С рассматриваемой точки зрения одним из основных для всех теорий политического является вопрос, поставленный не­когда Платоном: кто должен господствовать? или, другими сло­вами, чья воля может и должна доминировать в обществе? На этот вопрос существует множество разных ответов: воля все­вышнего, воля истории, воля государства, воля народа, воля боль­шинства, воля класса, партии, вождя и т.д. Вопрос может быть поставлен и несколько иначе: кому следует править? почему? как? в чьих интересах? и т.д. В зависимости от ответов на эти и по­добные им вопросы формулируются и конструируются основопо­лагающие параметры политической системы. Поэтому естествен­но, что классификация или типологизация политических систем составляет одну из важнейших задач политологии.

Значительный интерес представляют существующие типоло-гизации, истоки которых можно обнаружить в античной обще­ственно-политической мысли. Еще Платон разделил древнегре­ческие города-государства на следующие типы: 1) монархия — правление одного хорошего человека и ее искаженная форма — тирания; 2) аристократия — правление нескольких хороших лю­дей и ее искаженная форма — олигархия; 3) демократия — прав­ление многих или всего народа. Показательно, что Платон не приводит искаженную форму демократии, считая, что сама де­мократия — наихудшая форма правления. Продолжая традицию Платона, Аристотель выделял два основных критерия для раз­личения государства или «конституции»: «природа цели, ради которой государство существует, и различные формы власти, ко­торой люди и их ассоциации подчиняются». В соответствии с первым критерием Аристотель проводил различие между си­стемами, в которых правители управляют «в общих интересах», т.е. для достижения «хорошей жизни» не просто лично для се­бя, а для всех членов системы, и системами, в которых правители преследуют скорее собственный корыстный интерес, неже­ли общий.

Правильными Аристотель считал те формы власти, которые независимо от числа властвующих управляются, «руководству­ясь общественной пользой», а те которые имеют в виду собствен­ную выгоду, только благо правящих — все ошибочны и представ­ляют собой отклонения от правильных: они основаны на началах господства, а государство есть общение свободных людей. В со­ответствии же со вторым критерием Аристотель различал фор­мы правления по количеству властвующих. «Государственное ус­тройство,— писал он,— означает то же, что и порядок государственного управления, последнее же олицетворяется верховной властью в государстве, и верховная власть непремен­но находится в руках либо одного, либо немногих, либо большин­ства». По Аристотелю правление одного — это монархия, или царская власть, правление немногих — аристократия и боль­шинства — полития. Их отклонения составляют соответственно, тиранию, имеющую в виду выгоды одного правителя, олигархию — выгоды состоятельных граждан, и демократию — выгоды неиму­щих. Схематически типологизация Аристотеля выглядит следу­ющим образом:

Сколько властвует

Чьи интересы выражает

Всех

Свои

Один

Немногие

Многие

Монархия Аристократия

Полития

Тирания

Олигархия Демократия

В Новое время наиболее известные типологизации систем прав­ления принадлежит Т.Гоббсу и Ш.Л.Монтескье. Т.Гоббс разли­чал три формы государства в зависимости от числа людей, в ру­ках которых сосредоточена власть: правление одного — монархия, части граждан — аристократия, всего народа или большинства народа — демократия. Что касается тирании и олигархии, гово­рил Гоббс, то это лишь «различные названия монархии и арис­тократии». А те, «кому причинено огорчение при демократии на­зывают ее анархией». Сам Гоббс отдавал предпочтение безоговорочно монархической форме правления.

Ш.Л.Монтескье, продолжая традицию Аристотеля, в пер­вых 13 книгах своего главного труда «О духе законов» (1748) раз­работал типологизацию, в которой различаются три главные формы правления — республика, монархия, деспотия. «Респуб­ликанское правление,— писал он,— это то, при котором верхов­ная власть находится в руках или всего народа или части его; монархическое, при котором управляет один человек, но посред­ством установленных неизменных законов; между тем, как в де­спотическом все вне законов и правил движется волей и произ­волом одного человека».

В принципе, характеризуя так же, как Аристотель, эти две си­стемы по количеству властителей, Монтескье вместе с тем внес в их трактовку существенные корректировки. Например, рассматривая монархию и деспотию как системы, в которых властвует один, Мон­тескье делал важную оговорку: монархия — это система, в кото­рой властвует один, однако строго придерживаясь установленных законов, а деспотия — система, при которой правит один, не при­знавая каких бы то ни было фиксированных законов, на основе произвола. Если для Аристотеля демократия и аристократия со­ставляли совершенно разные типы правления, то Монтескье рас­сматривал их как две формы одного и того же — республиканско­го правления. При первой правит весь народ, при второй — часть его. Причем, по его мнению, каждая форма правления базирует­ся на неком этосе или принципе, без которого невозможны ее ста­бильность и жизнеспособность. Это — добродетель при республи­ке, честь при монархии и страх при деспотизме.

Далее Монтескье подверг сомнению универсальность аристо­телевской типологизации, ее пригодность для всех исторических эпох и обществ. Она основывалась на греческом полисе, который Аристотель считал универсальной формой самоорганизации об­щества. Монтескье, наоборот, исходил из того, что каждый из выделенных им типов правления появляется в конкретных об­щественно-исторических условиях. Например, если республикан­ская форма правления была характерна для античных полисов, то монархия — для современной ему Европы, а деспотия — для азиатских империй. Как считал Монтескье, каждый из трех ти­пов правления соответствует определенным размерам территории, занимаемой данным политическим сообществом: республика — небольшой территории; монархия — территории средней вели­чины, а деспотизм — обширным размерам империи.

Большой популярностью пользуется типологизация систем легитимизации и правления, предложенная М.Вебером (см. гл. 5). Напомним, что Вебер выделял три власти: традиционную, «ха-ризматическую» и правовую.

Существует целый ряд других типологизаций. Они в целом развивают и конкретизируют только что приведенные и в то же время повторяют, дополняют и перекрывают друг друга. Назо­вем некоторые из них. Так, Г.Алмонд различал следующие ти­пы политической системы: англо-американский; континентально-европейский, исключая страны Скандинавии и Бенилюкса, которые в свою очередь включают признаки обоих названных типов; доиндустриальный или полуиндустриальный тип, распространен­ный за пределами евроамериканского региона, и тоталитарный. М.Дюверже выделил следующие типы: либерально-демократи­ческий, социалистический, консервативно-диктаторский, тради­ционную монархию и др. Д.Эптер писал о диктаторской, олигар­хической, косвенно-представительной и прямой представительной системах.

Интерес представляет классификация С.Н.Айзенштадта, включающая примитивные (или первобытные) системы, патри­мониальные империи, кочевые или завоевательные империи, го­рода-государства, феодальные системы, централизованные бюро­кратические империи и современные системы, которые в свою очередь подразделяются на демократические, автократические, тоталитарные и слаборазвитые категории.

Каждая из перечисленных типологизаций имеет свои досто­инства и недостатки. С учетом всех достижений мировой и отече­ственной политической науки ниже автором предлагается собст­венная типологизация политических систем. В античной Греции типологизацию строили на одной и той же модели политической организации — полисе. В наши дни в большинстве случаев ис­пользуется однолинейная схема типологизаций: либо по верти­кали — разграничение и сравнение «низших» и «высших» форм правления (рабовладельческие — феодальные — капиталистиче­ские; патриархальные — традиционалистские — рационалисти­ческие), либо по горизонтали (коллективистские — индивидуа­листические; диктаторские — либеральные; тоталитарные — демократические и т.д.). Поэтому часто вне поля зрения иссле­дователей оставалась проблема соотношения разных уровней типологизаций, например соотношение между собой демократии — унитаризма; тоталитаризма — федерализма; демократии — фе­дерализма и т.д.

Предлагаемая здесь типологизация строится на основе выде­ления системообразующих характеристик, наличия или отсут­ствия тех или иных институтов, их конфигурации и взаимоот­ношений как друг с другом, так и с гражданским обществом, прин­ципов функционирования, приверженности нормам права и ос­новным ценностям прав и свобод человека. В соответствии с эти­ми признаками различаются либерально-демократический и диктаторский типы политической системы, в рамках которых, в свою очередь, обнаруживаются довольно существенные наци­ональные и типологические различия. С политическими систе­мами теснейшим образом связаны политические режимы, кото­рые отличаются друг от друга по принципам и характеру организации и функционирования властных институтов. Здесь также нельзя обойтись без выявления и анализа форм террито­риально-административного устройства государства. С этой точ­ки зрения выделяются такие типы государства, как унитарное, федерация и конфедерация, каждый из которых в конкретных национально-страновых условиях имеет свою специфику. Кон­туры политической системы в самой общей форме уже были очер­чены. Сущностные характеристики конкретных блоков и типов политических систем будут рассмотрены в гл. 7 и 11. Здесь внимание будет сконцентрировано на третьем аспекте типологи­заций, но прежде вкратце рассмотрим, что понимается под по­литическим режимом.

Политические режимы

Наряду с термином «политическая система» часто использу­ется понятие «политический режим». Как же соотносятся эти два понятия? Пожалуй, это еще один запутаннейший вопрос в совре­менной политической науке. Не случайно между ними нередко вообще не делается каких бы то ни было различий. Например, американский политолог М.Хагопян использует понятия «полития», «политическая система» и «режим» как синонимы. По его словам, эти термины в широком смысле обозначают «фундамен­тальную организацию политической жизни». Они выражают общие структурные характеристики политического порядка. М.Дюверже, приложивший немало усилий для раскрытия этой проблемы, использовал понятия «политическая система» и «поли­тический режим» как синонимы. В нашей литературе нередко с одинаковым значением также используются понятия «прези­дентский режим» — «президентская система», «парламентская система» — «парламентский режим», «демократический режим» — «демократическая система», «тоталитарный режим» — «тоталитарная система» и др.

Существуют ли различия между этими парами понятий и, ес­ли существуют, то в чем они состоят? Главные отличия полити­ческого режима намечаются в рамках самих политических си­стем по принципам организации ветвей и конкретных институтов власти, формам и методам осуществления политической власти. Некоторые политологи рассматривают партии и партийные си­стемы в качестве стрежневых элементов политических режимов.

По словам, например, М.Дюверже, «базой для фундамен­тальной классификации современных режимов становится раз­ница между однопартийными, двухпартийными и многопартий­ными системами». В принципе такой подход не противоречит только что высказанному тезису, поскольку, как будет показано в гл. 6, конфигурация партийных систем в значительной мере зависит от характера соответствующего режима. В либерально-демокра­тической системе определяющее значение для классификации по­литических режимов имеет характер разделения властей, кото­рое оказывает существенное влияние на конфигурацию, соотношение, прерогативы и функции основных властных инсти­тутов. Здесь прежде всего необходимо различать режимы по ро­ли, которую играют глава государства и глава правительства. С этой точки зрения различаются режимы: конституционная монархия, парламентская республика, президентская республика и смешанная президентско-парламентская республика. При этом необходимо отметить, что конституционная монархия, за исключением про­цедуры избрания главы государства, по базовым параметрам совпадает с парламентским режимом. Схематически эту типологизацию можно изобразить в следующем виде (рис. 3).

Рис. 3

В диктатуре или политической системе диктаторского типа разделение властей отсутствует. Поэтому в качестве главного критерия можно принять формы организации и функционирования унитарной иерархической власти. По этому критерию в совре­менной диктаторской политической системе различаются авто­ритарные и тоталитарные режимы. Внутри этих последних су­ществует целая гамма особенностей, нюансов, модификаций. Так, в рамках тоталитаризма различаются большевистский, на­цистский и фашистский режимы. В рамках авторитаризма так­же выделяется несколько типов режимов — традиционно-монар­хический, гражданский, военный, авторитаризм модернизации. Поэтому схематически типологизация режимов политической си­стемы диктаторского типа приобретает более сложную конфигу­рацию (рис. 4).

Рис. 4

Необходимо учесть, что как в авторитаризме, так и в тота­литаризме (об этом будет сказано ниже) существуют смешанные типы, сочетающие в себе разные элементы.

Территориально-политическая организация государственно-политической системы

Политическая организация современного мира базируется прежде всего и главным образом на разделении стран и народов по территориальному принципу. Само государство теснейшим об­разом связано территориальным интересом. Политическая власть, как правило, всюду ограничена определенной территорией. Хо­рошо охраняемые национальные границы указывают на преде­лы распространения территориального контроля и принудитель­ной системы. В рамках самого национального государства внутригосударственные территориальные границы определяют пре­делы административного контроля, которым наделены те или иные субнациональные уровни или органы управления. Масштабы территориальной и функциональной дисперсии центральной власти и автономии территориальных или функциональных подразделений варьируются от страны к стране, а нередко и в рамках одной и той же страны.

Как писал А.Дучесик, люди оказываются рационально и под­сознательно привержены территории своего проживания, обра­зу жизни, ее институтам, культуре в ходе сложного процесса, ко­торый можно назвать территориальной социализацией. В данном случае имеют в виду географический аспект общего процесса по­литической социализации. С малых лет люди узнают о ценнос­тях и целях, политической власти и политической культуре, на­родной культуре, существовании системы наград и наказаний, так же как и о существовании географических границ между их собственной территорией и внешним миром. Школьные карты, на которых мир разделен на разноцветные фрагменты, наглядно демонстрирует то, что именуют политической социализацией.

Существует множество территориальных символов — флаги, цветы, деревья, птицы, эмблемы, лозунги, гимны и т.д., способ­ные воспитывать гордость и чувство принадлежности к данной территории, будь то государство, провинция, город. Особую зна­чимость этой проблеме придает тот факт, что во всяком государ­стве существует распределение властных функций и полномочий между различными органами власти как по горизонтали, так и по вертикали. Выделяются функциональное и территориальное распределения этих полномочий. Под первым имеется в виду на­деление специализированными ролями конкретных лиц и инсти­тутов в соответствии с их профессиональными или иными каче­ствами.

Примерами таких специализированных агентств или агентов в самом широком смысле являются администраторы, менедже­ры, законодатели, судьи и т.д. Функциональные институты раз­дробляются на все более узко специализирующиеся подразделе­ния. Такое функциональное раздробление существует во всех ветвях власти: законодательной, судебной и исполнительной.

Когда говорят о территориальном или территориально-адми­нистративном разделении, то имеют в виду принципы и меха­низмы взаимоотношений между центральными и местными ор­ганами государственной власти. В реальной жизни эти принципы и механизмы выражаются в унитаризме, федерализме и конфедерализме. Как же эти последние соотносятся с различными ти­пами политических систем и режимов? Анализ реального поло­жения не дает оснований для установления каких бы то ни было устоявшихся однозначных корреляций между тремя уров­нями типологизации. Так, для США и ФРГ, где господствует ли­берально-демократическая система, характерен федеративный прин­цип государственного устройства, но такой же принцип был характерен для тоталитарного Советского Союза и Бразилии, ког­да там господствовала авторитарная система.

В то же время унитарное устройство было реализовано в на­цистской Германии и фашистской Италии, унитарными являются большинство современных либерально-демократических госу­дарств. Либерально-демократическая Швейцария считается конфе­дерацией кантонов, но рабовладельческие штаты, отделившиеся от северных штатов США во время Гражданской войны, также отдали предпочтение конфедеративному устройству государства. Федерализм встречается как в многонациональных странах (Ин­дия, Россия), где сочетаются территориально-политический и тер­риториально-национальный принципы, так и в преимущественно однонациональных странах (ФРГ) с их территориально-полити­ческим принципом государственного устройства.

Предельно упрощенно различия между тремя типами поли­тической системы или государства в рассматриваемом контекс­те изобразил Д.Найс (рис. 5).

Рис. 5

Унитарный тип является одной из самых распространенных форм территориально-политической организации как в современном мире, так и в прежние периоды истории человечества. Боль­шинство национальных государств сформировались как уни­тарные. Таковыми были все абсолютистские монархии Европы, все восточные деспотии. В отличие от федерального государст­ва, в котором три уровня управления — федеральный, субъек­тов федерации и местный, в унитарном существуют лишь два уров­ня — общенациональный и местный. В унитарном государстве полномочия делегируются центральными властями территори­альным органам самоуправления, а в федеральном государстве унитаризм существует в рамках субнациональных единиц: шта­тов, земель, провинций, областей. Унитарное государство, неза­висимо от того, централизованное оно или децентрализованное, демократическое или авторитарное, характеризуется господством единой системы органов власти и правосудия, руководствующих­ся едиными правовыми и конституционными нормами.

Здесь все управленческие образования сверху донизу подчи­нены правительству и являются административными подразде­лениями. Руководители местных органов власти избираются на выборах, но их прерогативы существенно ограничены, а деятель­ность контролируется центральным правительством. Разумеет­ся, масштабы централизованное™ и такого контроля варьиру­ются в разных странах. Но вместе с тем необходимо отметить, что унитарное устройство не обязательно предполагает жест­кую административную централизацию. Такая централизация, как правило, характерна для авторитарных и тоталитарных го­сударств, независимо от их территориально-государственного устройства. Например, хотя СССР формально считался федера­тивным государством, на деле для него были характерны жест­кий унитаризм, централизация и регламентация.

В современных высокоразвитых индустриальных обществах централизация, сыгравшая положительную роль на определен­ном этапе исторического развития (например, в периоды обра­зования национальных государств, индустриализации, восстанов­ления народного хозяйства после Первой и Второй мировых войн и т.д.), утрачивает характерные для нее преимущества.

В последние десятилетия во многих унитарных государст­вах, таких как Италия, Франция, Великобритания, более четко проявляется тенденция к децентрализации, передаче местным ор­ганам большего круга властных прерогатив и функций. Напри­мер, в Италии имеются различия между областями с обычным статусом и теми, которые сохраняют особый статус на основе спе­цифических культурных, этнических или исторических особен­ностей. Это — Сицилия, Сардиния, Валле-д'Аоста, Трентино-Альто Адидже. Большей самостоятельности в решении местных проблем добиваются Шотландия, Уэльс и другие области Вели­кобритании. Это даст им возможность оперативно реагировать на изменяющиеся условия жизни на местах, гибко и эффективно ру­ководить социальными и политическими процессами. Но при этом в силе остается основополагающий принцип, по которому всю конституитивную структуру сверху донизу определяют централь­ные органы государства. Децентрализованные образования не вправе производить какие бы то ни было изменения по собствен­ному усмотрению без согласия на то центральных властей.

С этой точки зрения в ряде стран в самое последнее время про­исходят существенные изменения. Так, с принятием конститу­ции 1978 г. в Испании, по сути дела, наметилась тенденция к фе­дерализации. Сначала Страна Басков и Каталония, а затем Галисия и Андалусия получили автономию при сохранении сильного центра. Другие провинции Испании также имеют соб­ственные правительства, обладающие гарантированными консти­туцией властными полномочиями. В результате эта страна заня­ла как бы промежуточное положение между унитаризмом и федерацией.

В процессе реформирования государственно-административ­ной системы в течение трех десятилетий (1962—1993 гг.) Бель­гия из унитарного государства превратилась в федерацию: две эт­нолингвистические общности, из которой состоит эта страна, — франкоязычная Валлония и фламандскоязычная Фландрия — ста­ли равноправными субъектами федерации.

Во многих странах современного мира утвердился федератив­ный тип государственно-территориального устройства. К их числу относятся Австралия, Австрия, Аргентина, Бразилия, Индия, Канада, Малайзия, Мексика, Нигерия, США, ФРГ. Фе­деративный путь государственного обустройства избрала и новая Россия.

Те или иные элементы федерализма существовали еще в усло­виях античной Греции, в современном смысле он связан с возник­новением буржуазного общества и капиталистического государст­ва. Одной из первых федераций была Нидерландская республика, состоящая из семи соединенных провинций и основанная в 1579 г. по Утрехтской унии. В силу целого ряда причин она вскоре рас­палась. Наиболее старой из всех существующих федераций являются США, основанные конституцией 1787 г. Зачинателем теории федерализма считается Иоханнес Альтузиус (1562-1638), который разработал так называемую федеральную теорию народного суве­ренитета. Согласно этой теории государство характеризовалось как союз общностей, иерархически возвышающийся над меньшими по размерам общностями или союзами, связанными между собой прямо или косвенно особым соглашением. Особенно большую по­пулярность идеи федерализма получили во второй половине XIX—XX в., когда интенсифицировались процессы образования со­временных национальных государств. Прудон даже предсказывал, что XX век откроет эру федераций. Как бы подтверждая право­ту Прудона, известный французский социолог Р.Арон рассматри­вал федерализм как единственное пригодное для наших дней средство, способное вывести из тупика и наладить порядок. Фе­дерализм, утверждал Арон, «для середины XX века играет ту же роль, какую играл либерализм в XVIII веке, марксизм в середи­не XIX века, т.е. он соответствует идеям нашего времени, позво­ляя использовать их в теории и на практике».

Федерация представляет собой союзное государство, состоя­щее из множества (как в случае с Россией и США) или несколь­ких (Канада) государственных образований, обладающих опре­деленной степенью самостоятельности в тех или иных сферах общественной жизни. Федеративное устройство призвано обес­печить хозяйственное и политическое единство страны с большой территорией и разобщенными районами. Оно успешно сочетает в себе преимущества государственного единства и централизован­ной власти со сбалансированной самостоятельностью членов в том, что называется «общая воля». Последняя служит некой невидимой осью государства и вырабатывается как бы из двой­ного источника — волеизъявления всех его граждан, с одной сто­роны, и субъектов федерации — с другой. Федеративное устрой­ство государства существенным образом отражается на структуре высшего законодательного органа, который состоит из двух в принципе равноправных палат, например сената и палаты представителей конгресса США. Существование двух палат поз­воляет сочетать представительство населения страны в целом с тер­риториальным представительством от земель, штатов или иных административно-территориальных образований. Две палаты отличаются друг от друга по своим функциям, властным преро­гативам, а во многих случаях и по способу избрания депутатов. Если нижние палаты, как правило, формируются посредством пря­мых выборов, то верхние палаты в разных странах комплекту­ются по-разному.

При всей разработанности федеративное устройство остается одной из дискуссионных проблем со множеством неясностей, дву­смысленностей и недоразумений. Американский политолог Д.Элазар считает, что причины этого заключается в том, что: 1) фе­дерализм относится одновременно и к структуре и к функцио­нированию государственной власти; 2) обеспечивает синтез един­ства и разнообразия; 3) выступает одновременно как политическое и социальное явление; 4) предусматривает определенные цели и сред­ства их достижения, причем эти цели могут быть по своему ха­рактеру ограниченными и глобальными; 5) допускает существо­вание нескольких моделей политической организации федералистского характера.

Пожалуй, самая сложная и запутанная из всех проблем, связанных с федерализмом, — это проблема суверенитета. Вы­ше уже затрагивался вопрос о суверенитете как одном из важ­нейших сущностных признаков государства. В данной связи го­ворилось и о некоторой модификации в сторону смягчения чрезмерно жесткой трактовки суверенитета, характерной для мно­гих исследователей XIX в. В значительной мере такая модифи­кация была вызвана необходимостью соотнесения суверенитета с принципами федеративного устройства государства.

Споры о государственном суверенитете при федерации развер­нулись еще в XIX в. между сторонниками трех конфликтующих позиций. Так, Г.Еллинек, П.Лабанд, В.Уиллоуби считали, что су­веренитетом обладает лишь федеративное государство в целом. Ди­аметрально противоположную точку зрения высказывали М.Зейдель и Дж.Кэлхун, по мнению которых суверенитет принадлежит составным частям федерации, обладающим правом свободного вы­хода из нее. Компромиссный подход выдвинули А. де Токвиль и Г.Вайду, утверждавшие, что суверенитет делится между феде­рацией и субъектами федерации в соответствии с закрепленной в конституции долей разделения властных полномочий по вер­тикали. Эти споры и дискуссии не затихают и в наши дни. Они получили новый мощный стимул в результате развала коммуни­стических систем в Восточной Европе и СССР, образования но­вой российской государственности на принципах федерализма.

В нашей литературе по данному вопросу высказываются две полярно противоположные, по сути дела, исключающие друг дру­га точки зрения. Одни считают, что в федеративном государстве субъекты федерации не могут обладать суверенитетом, посколь­ку не может быть государства в государстве, суверенитета в суве­ренитете. По мнению других, в федеративном государстве каждый субъект федерации сохраняет политико-правовое качество суверен­ной государственности, хотя его суверенитет и ограничивается рам­ками переданных федеративным органам компетенции.

В то же время суверенитет федерации также ограничен компетенциями ее субъектов. Эти споры и дискуссии убедительно по­казывают всю сложность соотнесения принципа государственно­го суверенитета с принципами федерализма. Л.Дюги не без оснований подчеркивал, что с точки зрения понятия суверени­тета «нельзя создать юридически удовлетворительную конст­рукцию федерального государства». И действительно, федерация предполагает государственность на двух уровнях.

В принципе федерация как единое неделимое государство не­мыслима без его безусловного суверенитета на всей занимаемой им территории. Вместе с тем федерация — это объединение го­сударств или государственных образований. Поскольку о госу­дарстве можно говорить тогда и только тогда, когда оно облада­ет той или иной долей суверенитета, то можно сказать, что федерация делит суверенитет со своими субъектами. Но здесь воз­никает вопрос о качестве и объеме суверенитета на двух государ­ственно-властных уровнях. Иначе говоря, речь идет о делимос­ти суверенитета между федеральным уровнем и субъектами федерации. Здесь два источника и уровня власти: центральное или федеративное правительство и правительства отдельных штатов (как в США) или земель (как в ФРГ). Последние часть своих властных полномочий делегируют федеральному правитель­ству. В принципе в ведение последнего передаются основопола­гающие для любого государства проблемы обороны, внешней по­литики, денежного обращения и финансового регулирования, политика в области труда и трудовых отношений, социальной за­щиты населения и др. Полномочия по всем вопросам, не пере­данным федеральному правительству, остаются за субъектами фе­дерации. При разграничении прерогатив и компетенции между двумя уровнями обеспечивается верховенство федеральной кон­ституции и законов, соответствие им конституций и законов субъ­ектов федерации.

Одним из важнейших принципов федерализма можно счи­тать субсидиарностъ. Его суть состоит в распределении полно­мочий между различными уровнями власти таким образом, что в ведении верхних эшелонов власти остаются только те функции, которые они могут выполнять лучше, чем нижние эше­лоны. Соединяя политические и экономические идеи федерализ­ма, субсидиарность является практическим воплощением прин­ципов децентрализации и плюрализма в территориальных терминах. Проиллюстрируем, как это осуществляется в ФРГ. Со­гласно Основному закону этой страны в исключительное веде­ние федерального центра входят следующие сферы: внешняя по­литика и оборона; координация деятельности по защите конституции и основ конституционного строя, внешнеполити­ческих и внешнеэкономических интересов страны; гражданст­во; денежная система; таможня и охрана границ; почта и эле­ктросвязь; железные дороги и авиация; авторское и издательское право; координация взаимодействия земель в борьбе с уголов­ной преступностью.

Что касается прерогатив земель, то каталог так называемо­го конкурирующего законодательства, т.е. законов, которые мо­гут принимать и земли и федерация, включает около 25 сфер ре­гулирования. В ведении земель культурная, полицейская и коммунальная сферы, вопросы гражданского и уголовного права, судоустройства и судопроизводства, хозяйственного пра­ва, национализации, судоходства и др. Федерация и земли само­стоятельно решают бюджетные проблемы, хотя при этом долж­ны учитывать требования национальной экономической стратегии и долгосрочного финансового планирования.

Из принципа субсидиарности вытекает принцип автономно­сти, самоуправляемости субъектов федерации. Субъекты феде­рации, а именно земли в Австрии и Германии, штаты в США, провинции в Канаде имеют право принимать собственные кон­ституции и законы, обладают значительной степенью самостоя­тельности в решении достаточно широкого круга проблем. Они регулируют свои отношения с центральным правительством на договорной основе при соблюдении равноправия всех субъектов федерации. Проблемы, как правило, решаются на том уровне, на ко­тором они возникают. Иначе говоря, власть осуществляется множеством правительственных органов, каждый из которых об­ладает своими властными прерогативами и компетенциями. Имеет место определенное разделение властей по вертикали, призванное сдерживать и уравновешивать вес и влияние различ­ных органов управления. Федерализм подразумевает многообра­зие реализации властных функций в рамках упорядоченной структуры связей. Здесь мы имеем не слияние, а единство в мно­гообразии.

Различаются договорные и конституционно-договорные фе­дерации. В первом случае федерация — это объединение государств, которые на основе договора делегировали ряд своих прав и пре­рогатив общему для всех центральному правительству. При этом каждый член федерации сохраняет за собой суверенитет в при­надлежащей ему юрисдикции. Центральное правительство не мо­жет внести каких-либо изменений в конституционный договор, а каждый член может при желании расторгнуть этот договор. Во вто­ром случае, т.е. в конституционно-договорной федерации, не предусмотрено право какого-либо из субъектов выйти из союза.

В истории было несколько случаев разделения федерации — в 1965 г. из федеративного государства Малайзия, образованно­го в 1963 г., вышел один из штатов — Сингапур, определивший­ся как самостоятельное суверенное государство. В 1992 г. Чехос­ловацкая федерация распалась на два самостоятельных государства — Чехию и Словакию. Попытки же силового реше­ния проблем выхода из федерации, как правило, чреваты непред­сказуемыми кровавыми последствиями. Это воочию продемон­стрировали события и перипетии, связанные с выходом из состава США одиннадцати южных штатов в начале 1860-х го­дов, развалом СССР и Югославии в наши дни.

Исторический опыт, особенно нашей страны, Югославии и Чехословакии, показал бесперспективность попыток разре­шения национального вопроса в рамках федерации путем ее на­ционально-политической организации. С этой точки зрения для нас несомненный интерес представляет то, что перед таким классически федеративными государствами как США и Герма­ния, продемонстрировавшими свою жизнеспособность, не стояла проблема решения национального вопроса. Там политико-терри­ториальное деление не привязано к национально-территориаль­ному делению, определение национальности привязано к граж­данству страны.

Конфедерация представляет собой внутренне противоречивую форму политической организации. Для нее прежде всего харак­терны юрисдикционные споры, немыслимые для федеративно­го и унитарного государств. Здесь каждое входящее в конфеде­рацию государственное образование почти в полном объеме сохраняет свои конституитивные прерогативы и власть. Поэто­му центральное правительство и спрашивает у правительств от­дельных государственных образований полномочия для выпол­нения тех или иных проблем. Последние сами решают, какие имен­но полномочия предоставить центральному правительству.

Поскольку слабое центральное правительство получает сред­ства на свою деятельность за счет более или менее добровольных взносов от нижестоящих правительств, индивидуальный граж­данин испытывает на себе влияние центрального правительства лишь косвенно и отдаленно. В целом можно утверждать, что фе­дерация предполагает наличие центра, который вправе прини­мать властные решения, затрагивающие всех субъектов федера­ции, конфедерация же, будучи союзом независимых государств, таким центром не располагает.

В качестве примеров конфедерации можно привести США со времени завоевания независимости 1776 г. до принятия конститу­ции континентальным конгрессом в 1787 г. (точнее до ее введе­ния в действие в 1789 г.). Германский союз в 1815—1867 гг. Здесь особняком стоит Швейцария. Швейцарская конфедерация воз­никла в 1291 г. как союз трех кантонов (Швиц, Ури, Унтервальден) для защиты от Габсбургов. По-видимому, ее можно относить к конфедерациям только до середины XIX в. С тех пор в ней все более отчетливо преобладала тенденция к дрейфу в сторону фе­дерализма. Как показал исторический опыт, конфедерация яв­ляется одной из самых нежизнеспособных форм государственно­го устройства.

По-видимому, прав один из отцов-основателей Общего рын­ка Ж.Моне, который говорил, что существуют два типа конфе­дераций: те, которые трансформируются в федерации, и те, ко­торые терпят неудачу. США, которые из слабо структурированной конфедерации превратились в мощное федеральное государство, и Швейцария, которая, формально сохранив название конфеде­рации, на деле приобрела качество федерации, подтверждают обос­нованность этого тезиса. Это необходимо учесть при анализе перспектив развития новой государственности в России, перед ко­торой стоит проблема создания действительно федерального го­сударства, где приоритет отдается федеральным конституции и законам.

Контрольные вопросы

1. Что такое политическая система?

2. Чем она отличается от системного подхода?

3. Какие существуют типологизации политических систем?

4. Назовите основные типы политических систем.

5. Чем они отличаются друг от друга?

6. Что такое политический режим?

7. Каково соотношение между политической системой и политиче­ским режимом?

8. Что понимается под территориальным разделением властей?

9. Дайте общую характеристику унитарного, федеративного и кон­федеративного типов государства.

Снам 7 ДЕМОКРАТИЯ: ПРИНЦИПЫ, УСТАНОВКИ И ЦЕННОСТИ

В политической литературе, да и в публицистике, а также средствах мас­совой информации редко можно встретить какой-либо другой термин, который использовался бы столь часто, как термин «демократия». Трудно назвать также проблему, которая бы привлекала столь пристальное вни­мание исследователей, как проблема демократии. Эта проблема необъ­ятна по своим масштабам, поэтому естественно, что ее освещение в учеб­ном курсе политологии сопряжено с прямо-таки непреодолимыми трудностями. В предлагаемой главе основное внимание уделяется анали­зу основополагающих принципов демократии и ее конкретного институ­ционального воплощения в лице правового государства.

Понятие «демократия»: истоки и содержание

Основные факторы и этапы формирования и эволюции либе­рально-демократической системы правления и идей демокра­тии в целом совпадают с важнейшими вехами формирования и эво­люции гражданского общества и правового государства. Более того, все этих три компонента в совокупности составляют основу ли­берально-демократической общественно-политической системы. Она связана с утверждением и легитимизацией в процессе капи­талистического развития новой, по сравнению с средневековьем, системы миропонимания, где свободный индивид признается в качестве самостоятельной единицы социального действия. В этом контексте либерализм, особенно на начальном этапе, внес наибольший вклад в формирование и утверждение демокра­тической формы правления и правового государство, поэтому-то и принято говорить о либеральной демократии. Однако совре­менная демократия отнюдь не сводится к либерализму, в ее формирование значительный вклад — особенно в XX в.— вне­сли и другие идейно-политические течения.

Демократия имеет длительную и древнюю историю, и ее можно рассматривать как результат развития западной цивили­зации, особенно греческого и римского наследия, с одной сторо­ны, и иудео-христианской традиции — с другой. Термин проис­ходит от греческого слова «demokratia», состоящего в свою очередь из двух слов «demos» — народ и «kratos» — власть, прав­ление. Обращает на себя внимание многозначность и неопреде­ленность самого понятия «демократия». Еще Х.Кельзен утверж­дал, что в XIX и XX столетиях, став всюду господствующим лозунгом, слово «демократия» утратило четко очерченное и твер­дое содержание. В этом не расходился с Кельзеном П.И.Новгородцев, который в 1923 г. подчеркивал, что понятие демократии «принадлежит к числу наиболее многозначных и неясных поня­тий современной политической теории».

Нельзя сказать, что этот вопрос окончательно решен в наши дни, когда демократия стала как бы велением времени и весь мир как будто стал на рельсы демократизации. В настоящее время термин «демократия» используется в нескольких значениях. Во-первых, в своем первоначальном смысле он означает форму правления, при которой право принятия политических решений осуществляется прямо всеми без исключения гражданами, дей­ствующими в соответствии с правилами правления большинст­ва. Эта форма известна под названием прямой демократии, или демократии участия. Во-вторых, это форма правления, где граждане осуществляют свое право не лично, а через своих представителей, избранных ими и ответственных перед ними. Ее, как правило, называют представительной, или плюралистиче­ской. В-третьих, это форма правления, где власть большинства реализуется в рамках конституционных ограничений, имею­щих своей целью гарантировать меньшинству условия для осу­ществления определенных индивидуальных или коллективных прав, таких, например, как свобода слова, вероисповедания и др. Это либеральная, или конституционная демократия. В-четвертых, термин «демократический» часто используется для характеристики любой политической или социальной системы, которая независимо от того, является ли она действительно де­мократической или нет, ставит своей целью свести к минимуму социальные и экономические различия, в особенности те, кото­рые вызваны неравным распределением частной собственности. Данную форму называют социальной демократией, крайним выражением которой является социалистическая демократия.

Можно привести еще множество других значений понятия «де­мократия». Но и сказанного достаточно, чтобы убедиться в непра­вомерности какого бы то ни было однозначного его толкования. Прямая демократия представляет собой одну из самых очевидных форм организации политического сообщества. Ее можно обнару­жить в примитивных обществах периода родового строя. В запад­ной политической традиции возникновение идеи демократии ас­социируется с городами-государствами Древней Греции. Платон и Аристотель в своих изысканиях по созданию систематической теории политики характеризовали демократию как один из пя­ти или шести главных типов правления. Греческую историю в период ее расцвета можно рассматривать как историю борьбы между демократическими и олигархическими или аристократи­ческими государствами, наиболее ярко выраженными представи­телями которых выступали Афины и Спарта.

Древнегреческая демократия во многих своих аспектах суще­ственно отличалась от демократии наших дней. Прежде всего это была система прямого правления, при которой весь народ (точ­нее, совокупность свободных граждан) являлся как бы коллек­тивным законодателем и в которой не была известна система пред­ставительства. Такое положение стало возможным в результате ограниченных размеров древнегреческого государства, которое охватывало, как правило, город и прилегающую к нему сельскую территорию, население которых крайне редко превышало 10 тыс. граждан. В древних демократических городах-государствах каж­дый гражданин был наделен правом участвовать в принятии ре­шений, касающихся их жизни и деятельности. Значительная часть граждан в течение своей жизни хотя бы раз занимали один из множества существовавших в городе-государстве выборных по­стов. Не было разделения между законодательной и исполнитель­ной властями: обе эти ветви были сосредоточены в руках граж­дан. Политическая жизнь характеризовалась значительной активностью граждан, которые живо интересовались всеми сто­ронами и аспектами процесса управления.

Прямая демократия такого рода рассматривалась в качестве идеальной формы многими мыслителями Нового времени. Рефе­рендум и гражданская инициатива, сохранившиеся в конститу­циях ряда стран (например, Швейцарии), могут рассматривать­ся как элементы прямой демократии, унаследованные от прошлого представительной демократией.

Другое важное отличие античной демократии в сравнении с со­временной состояло в трактовке равенства. Античная демокра­тия не только была совместима с рабством, но и предполагала его в качестве условия освобождения от физической работы сво­бодных граждан, которые посвящали себя разработке и решению общественных проблем. Современные же демократии, как правило, не признают в политической сфере какие бы то ни было различия и привилегии, основанные на социальном происхож­дении, классе, расе и поле.

Различаются демократическая теория и демократические ин­ституты. И в том и в другом качестве демократия, начиная с ан­тичности, претерпела существенные изменения. В средние ве­ка отчасти в результате открытия как бы заново Аристотеля возрос интерес к вопросам, касающимся разработки принципов наи­более совершенных, по представлениям того периода, форм правления. Высказывались доводы относительно того, что со­вершенной может быть лишь та форма правления, которая служит общему благу и основана на согласии всех членов со­общества.

Но вместе с тем в средние века большинство мыслителей, оза­боченных проблемой достижения единства общества, рассматри­вали монархию, т.е. правление одного, как наилучшую форму, наиболее пригодную для обеспечения этого единства. Однако в Но­вое время в контексте формирования идей свободы личности, граж­данского общества, народного суверенитета, национального го­сударства взамен феодальных хартий вольностей возникают законодательные механизмы ограничения единоличной власти монархов. Так, в XVII в. в Великобритании в ходе борьбы меж­ду парламентом и короной были приняты «Петиция о правах» (1628), «Хабеас корпус акт» (1679), «Билль о правах» (1689), в ко­торых были зафиксированы писанные юридически-правовые га­рантии, устанавливающие более или менее точно пределы вла­сти. Эта тенденция получила дальнейшее мощное развитие в Декларации независимости и Конституции США, в Деклара­ции прав человека и гражданина и Конституции Великой фран­цузской революции конца XVIII в.

Основополагающее значение для формирования и утвержде­ния демократии имела возникшая в Новое время идея прирож­денных, неотчуждаемых прав каждого человека на жизнь, сво­боду и частную собственность. Неразрывная взаимосвязь этой триады выражается в убеждении, что частная собственность — основа индивидуальной свободы, которая, в свою очередь, рассматрива­ется в качестве необходимого условия самореализации отдельно­го индивида, выполнения главного предназначения его жизни (эта проблема более или менее подробно изложена в гл. 3). Теории демократии интегрировали в себя основной комплекс идей, отно­сящихся к этим двум феноменам. Здесь отметим лишь то, что XX век внес свои коррективы в теорию и практику демократии. Несомненно, необходимым условием демократии в любых ее формах является политическая свобода. Но она не может быть соответствующим образом реализована там, где нет реального вы­бора в социальной и экономической сферах, где велико социаль­ное неравенство.

Свобода как идеал в условиях демократии всегда соотносит­ся с принципом справедливости. При этом надо помнить, что там, где социальное неравенство способствует подрыву принципа справедливости, необходима та или иная система перераспределе­ния материальных благ. Рыночная система и свободная конку­ренция, как показывает мировой опыт, обеспечивают наилучшие условия и возможности для роста производительности и стиму­лирования индивидуальной инициативы. Но в то же время ры­ночные силы постоянно порождают социальную несправедливость, выталкивая часть граждан на обочину общественной жизни. С этой точки зрения противоречие между требованиями социаль­ной справедливости и императивами экономической эффектив­ности остается постоянно воспроизводящим себя противоречием современного индустриального общества.

Одной из попыток решения этого противоречия стала систе­ма кейнсианства, сыгравшая большую роль в преодолении Великой депрессии 30-х годов и построенная на постулате иде­ологической, политической и социально-экономической недо­статочности индивидуализма, свободной конкуренции и свобод­ного рынка. Эта система обосновала и необходимость усиления роли государства в. важнейших сферах жизни общества. За го­сударством была признана функция регулятора экономических и социальных процессов. В противовес концепции государства — «ночного сторожа» была выдвинута концепция государства бла­госостояния. Она основана на идее необходимости и возможно­сти преодоления социальных конфликтов путем обеспечения с помощью государственного вмешательства удовлетворительных условий жизни всем слоям населения.

Сторонники государства благосостояния исходят из того, что рынок сам по себе не способен обеспечить такое распределение материальных благ, которое гарантировало бы малообеспеченным слоям населения необходимый минимум благ и услуг. Более того, они рассматривают политическую власть в качестве важ­ного элемента корректировки социальных издержек рынка. Они постулируют равную значимость экономической и социальной сфер и необходимость органического соединения свободно-рыночных отношений с социальной политикой государства, сочетания ры­ночных принципов с социальными принципами, гуманизации рын­ка посредством разработки и реализации государством системы социальной политики, направленной на гарантирование мини­мального жизненного уровня всем слоям населения.

Главную цель государства благосостояния его сторонники усматривали и продолжают усматривать в том, чтобы добиться синтеза экономической свободы, социальной защищенности и справедливости. Другими словами, в государстве благососто­яния политические права дополняются социальными правами, предусматривающими предоставление всем членам общества принятого в данном обществе минимума материальных благ.

Вводится принцип социальной ответственности как частных корпораций, так и государства. Социальные программы стано­вятся неотъемлемой частью правового государства. Более того, правовое государство приобретает форму государства благососто­яния. На этой основе происходит расширение функций государ­ства, во многом дополняющих, а в ряде случаев и заменяющих функции институтов гражданского общества. Изменяющиеся границы и трактовки государства благосостояния определяются не просто решениями политических руководителей, а фундаментальными структурными изменениями современного общества. Поэтому его следует рассматривать как центральный структур­ный элемент современной демократии.

Основные принципы и установки демократии

Демократия — это одна из основных форм политической са­моорганизации общества. Комплекс институтов и организаций, структура и функционирование которых основываются на либе­рально-демократических мировоззренческих и ценностных по­стулатах, нормах, установках, составляет политическую систе­му демократии. В настоящее время существует несколько теорий демократии, основными из которых являются плюралистичес­кая, партиципаторная (или демократия участия), рыночная, плебисцитарная, консоциативная, представительная, народ­ная, социалистическая. Наиболее распространенной из них является плюралистическая. Следует отметить, что во всех этих теориях, за исключением социалистической, присутствуют основ­ные элементы плюрализма. Например, консоциативная, или со­гласительная модель демократии, в наиболее законченной фор­ме реализованная в Швейцарии, предусматривает систему прав­ления, основанную не на принципе власти большинства, а пропорционального распределения власти между политически­ми, религиозными и этническими группами. Приход к власти эли­ты (что дает основание говорить об элитарной модели демокра­тии) не обязательно устраняет различия между демократией и авторитаризмом и тоталитарными режимами. Еще Ш.Л.Мон­тескье говорил о том, что хотя все пригодны для того, чтобы вы­бирать, не каждый пригоден быть избранным.

По-видимому, были правы В.Парето, Г.Моска и другие уче­ные, которые считали, что ведущие позиции в структурах вла­сти, особенно в ее верхних эшелонах, при любом политическом режиме занимают представители элиты. И действительно, при каждом режиме имеются относительно компактные и более или менее организованные группы лидеров, из среды которых выдвигаются руководители государства, политических партий и дви­жений. В совокупности они составляют так называемый поли­тический класс. Но при этом необходимо отметить, что инсти­туциональные, социокультурные, идейно-политические и иные факторы (и особенно сам тип политической системы) оказыва­ют глубокое влияние на роль элит в различных политических ре­жимах. Правящая или политическая элита по-разному осуществ­ляет властные функции при демократических, авторитарных и тоталитарных режимах.

В целом демократическая форма правления характеризует­ся не отсутствием элит, а наличием множества элит, конкури­рующих друг с другом за голоса избирателей. Учитывая все это, при анализе основных принципов и установок демократии в качестве исходной берется плюралистическая модель. Хотя ин­ституты и формы демократии в разных странах могут варьиро­ваться, существует некоторый комплекс принципов, норм и цен­ностей, составляющих условия sine qua non, без которых любой режим нельзя расценивать как демократический в собственном смысле слова. В этом контексте интерес представляет «индекс де­мократии», составленный К.Болленом на основе шести показа­телей. Первые три из них характеризуют уровень народовластия: честные и свободные выборы; система избрания законодательной власти; система избрания исполнительной власти. Три других по­казателя относятся к политическим свободам: свобода печати; свобода деятельности оппозиционных групп и организаций; прави­тельственные санкции.

Основными институтами современной либеральной демокра­тии являются: народное представительство, осуществляемое с по­мощью свободных выборов; система разделения властей, обеспе­чивающая контроль исполнительной власти (президента, правительства) властью законодательной (парламентом); иерар­хия юридически-правовых норм, основанная на принципе за­конности, и др. Один из важнейших принципов, на которых по­коится современная демократия,— система разделения властей, которая обеспечивает сдержки и противовесы. Следует отметить, что в любой политической системе, в любом государстве в той или иной форме существует разделение труда или разделение функ­ций между различными органами и уровнями власти. Но разде­ление властей в собственном смысле слова предполагает самосто­ятельность и независимость разделенных ветвей. Сама эта теория в более или менее четко сформулированной форме возникла в конце XVII — первой половине XVIII в. Симптоматично, что Т.Гоббс в середине XVII в. категорически отвергал саму мысль о воз­можности разделения единой суверенной власти на том основа­нии, что разобщенные ветви власти просто сожрут друг друга.

Существенный вклад в разработку этой проблемы внес Дж. Локк, ставший в некотором роде идеологом «славной рево­люции» 1688 г., когда решался вопрос об ограничении властных полномочий монарха в пользу парламента. Обосновав необходи­мость четкого разграничения законодательной и исполнительной ветвей власти, Локк вместе с тем не выделял судебную власть как самостоятельную ветвь и рассматривал судопроизводство как прерогативу исполнительной власти.

Обосновывая мысль о необходимости учреждения судебной вла­сти в качестве самостоятельной ветви, Ш.Л.Монтескье писал: «Ес­ли власть законодательная и исполнительная будут соедине­ны. в одном лице или учреждении, то свободы, не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или сенат станет созда­вать тиранические законы, для того, чтобы также тираниче­ски применять их. Не будет свободы, и в том случае, если су­дебная власть не отделена от власти законодательной и исполнительной... Все погибло бы, если бы. в одном и том же лице или учреждении... были соединены эти три власти». При этом важно подчеркнуть, что Монтескье подчеркивал не толь­ко независимость ветвей власти друг от друга, но и необходимость их взаимного дополнения и уравновешивания. У него разделен­ные власти выступают как подсистемы единой системы, как три ветви единого ствола.

Таким образом, именно Монтескье принадлежит приоритет в окончательном формулировании теории разделения верховной власти на три самостоятельные ветви — законодательную, испол­нительную и судебную. В этой теории в той форме, какую она приняла к настоящему времени, независимость различных вет­вей власти обосновывается тем, что в любом государстве суще­ствуют некие фундаментальные функции, которые в силу корен­ных различий в самой их природе можно реализовать раздельно. Поэтому государственную власть следует разделить на несколь­ко сфер или ветвей, каждая из которых обладает собственными специфическими функциями.

Глава государства, парламент, правительство, судебная власть имеют строго очерченные права и полномочия. Условием обес­печения политической свободы является установление опти­мальных взаимоотношений между различными ветвями и орга­нами власти. При этом ни одна из властей не должна быть неограниченной или преобладать над другими ветвями. Как от­мечал Ш.Л.Монтескье, «чтобы не было возможности злоупотреб­лять властью, необходим такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга». Судебная власть выступает главным гарантом соблюдения кон­ституции и законности двумя другими ветвями власти, арбитром при возникновении трений и споров между ними. Она обеспечи­вает бесперебойное функционирование системы сдержек и про­тивовесов. Для этого создается специальный судебный орган. Во Франции — это Конституционный совет, в функции которого входят определение правомочности действий президента и пар­ламента, соответствие принимаемых ими указов, постановле­ний и законов конституции, а также международным соглаше­ниям и договорам. В ФРГ аналогичные функции выполняет Федеральный конституционный суд, обладающий довольно ши­рокими полномочиями. Среди них наиболее важными являют­ся разрешение споров, касающихся прав и обязанностей феде­рального правительства и земель, толкование основного закона применительно к тем или иным политическим коллизиям, ре­гулирование принципиальных вопросов политической жизни и др. В США конституционный надзор осуществляет Верховный суд, а в России — Конституционный Суд.

Мерилом демократичности и правового характера современ­ного государства во второй половине XX века становится его при­верженность принципам и положениям Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г. и дополненной 19 декабря 1966 г. двумя пактами — один об эко­номических, социальных и культурных правах, другой — о граж­данских и политических правах. Без принципа неприкосновен­ности личности, без свободы слова и прессы, а также доступа к информации, касающейся общественных дел, право голоса теряет смысл. Без свободы от произвольных арестов партия, находящаяся у власти, может терроризировать своих противни­ков и серьезно ослаблять оппозицию. Для обеспечения граждан­ских, политических и других прав основополагающее значение имеет система политически независимых судов.

Одним из ключевых характеристик демократии является политическое равенство всех без исключения граждан перед за­коном с его принципом «один человек, один голос». Эта харак­теристика, чтобы не оставаться просто декларацией, предпола­гает целый ряд других элементов, которые интегрально входят в само определение демократии. Речь идет прежде всего об идее, согласно которой правительство должно действовать в соответ­ствии с четко фиксированными и общепринятыми процедурами, позволяющими без каких-либо препятствий выражать и обнародывать позиции, интересы, устремления всех заинтересованных лиц и групп. Демократия предполагает, что все лица, контроли­рующие политические властные структуры, должны периодиче­ски через строго установленные периоды переизбираться и не­сти ответственность перед своими избирателями. Избирателям должна быть предоставлена возможность организовываться в пар­тии для реализации своих целей.

Основополагающее значение для теории демократии имеют формирование и утверждение современной идеи народного пред­ставительства, в соответствии с которой представительные органы власти избираются не пожизненно, а на определенный строго фик­сированный конституцией срок. Периодическая подотчетность вы­борного представителя перед избирателями стала сущностным эле­ментом демократической теории. И это естественно, поскольку если демократия действительно означает самоуправление наро­да, то недостаточно, чтобы на государственные посты должност­ные лица только избирались народом (даже всеобщим голосова­нием), они еще должны периодически отчитываться перед народом за свои действия. Сущность принципа представительст­ва состоит в том, что в политической сфере избиратели опреде­ляют цель, а избранный ими представитель — наиболее подхо­дящее средство ее достижения.

В плюралистической модели сфера политики рассматривается как хорошо отлаженный механизм, в котором участвует множе­ство заинтересованных групп, взаимно сдерживающих и урав­новешивающих друг друга в процессе реализации своих интере­сов. Она предполагает наличие в обществе множества центров власти, вступающих в конфликты, соглашения, компромиссы, в ходе ко­торых принимаются взаимоприемлемые решения. Такой плюра­лизм гарантирует условия для борьбы различных социально-по­литических сил в случае возникновения между ними конфликтов, достижения равновесия и компромисса в обществе. Поскольку общество разделено по многим параметрам, суть демократии заключается в признании законности различных социально-политических сил, каждая из которых преследует собственные интересы.

Исключая монополию на власть со стороны какого-либо од­ного лица, социальной группы, партии и т.д., либерально-демо­кратическая модель постулирует идею самого широкого выбора во всех сферах общественной жизни. Основополагающее значе­ние с данной точки зрения имеет свобода экономического выбо­ра и соответственно наличие альтернативных источников полу­чения средств существования. Здесь в качестве само собой разумеющихся, самоочевидных постулатов принимаются идеи ча­стной собственности, свободного рынка, свободного предприни­мательства. Наиболее рьяные приверженцы этих идей рассмат­ривают индивидуализм и свободную конкуренцию в условиях свободного рынка в качестве естественных законов, не подвла­стных действиям отдельных людей и общественных институтов, политических партий и государства. Считается, что свобода, ра­венство, конкуренция и индивидуализм в условиях саморегули­рующегося рынка в рамках гражданского общества могут обес­печить социальную справедливость, а демократия призвана способствовать беспрепятственной конкуренции различных со­циально-политических сил за свою долю власти.

Именно в силу той значимости, которая придается данному принципу, на Западе большую популярность получила так на­зываемая рыночная теория демократии. Основные положения этой теории впервые сформулировал Й.Шумпетер в книге «Капитализм, коммунизм, демократия», опубликованной в 1942 г. В ней откровенно и однозначно использовалась рыночная терминоло­гия для анализа и трактовки демократии и демократического про­цесса. «Демократический метод,— писал Шумпетер,— представ­ляет собой институциональный инструмент для достижения политических решений, на основе которого отдельные индиви­дуумы получают власть: принимать решения путем соревно­вания, объектом которого являются голоса избирателей». Про­должая эту линию, Э.Доунс, Э.Шатшнайдер, А.Вильдавски и другие отождествляли политический процесс с обменом в ус­ловиях конкуренции на рынке.

Целью каждого участника в данном случае является «мак­симизация прибыли при минимизации издержек». При этом сам «торг» ведется по определенным общепринятым правилам игры. Например, голосование рассматривалось как обмен голосов за определенный политический курс, а деятельность политиков — как деятельность предпринимателей, занятых на рынке завое­ванием и укреплением позиций путем торгов и наращиванием поддержки в поисках коалиций. Если в тоталитарных и автори­тарных системах государство доминирует над обществом, то при демократии, наоборот, общество доминирует над государством или, во всяком случае, общество пользуется значительной автономи­ей в отношении государства. Важной ее особенностью является определенное дистанцирование государства от общества.

Показательно, что в индустриально развитых демократиче­ских странах средний гражданин в повседневной жизни при нормальных условиях лишь спорадически соприкасается с госу­дарством, зачастую имея весьма смутное представление о поли­тических событиях, происходящих в «коридорах власти» и «сто­лицах», за пределами своей общины, деревни, городка. Более того, для него государство нечто отдаленное, чуждое, вмешательство которого в частные дела нежелательно. Например, значительной части американцев присущи недоверие и даже неприязненное от­ношение к государству, государственным институтам и отожде­ствляемой с ними политике вообще. Общеизвестен и тот факт, что американцы отдают предпочтение правительствам штатов пе­ред федеральным правительством, органам местного правитель­ства перед правительствами штатов, семье, общине и индивиду перед обществом в целом.

Либерально-демократическая система включает принцип «со­гласия не соглашаться» с мнениями и позициями других членов или групп общества. «Недостаточно иметь охрану только от правительственной тирании,— писал Дж.С.Милль,— но необ­ходимо иметь охрану и от тирании господствующего в обще­стве мнения или чувства, от свойственного обществу тяготе­ния, хотя и не уголовными мерами, насильно навязывать свои идеи и свои правила тем индивидам, которые с ним расходят­ся в своих понятиях... Есть граница, дальше которой общест­венное мнение не может законно вмешиваться в индивидуаль­ную независимость; надо установить эту границу, надо охранять ее от нарушений — это также необходимо, как не­обходима охрана от политического деспотизма». «Все, что уничтожает индивидуальность, есть деспотизм»,— утверждал Милль. И, действительно, где нет свободы несогласия или гос­подствует принцип единогласия, там нет и не может быть демо­кратии, независимо от того, как она называется — «народной», «либеральной», «буржуазной», «социалистической».

В этом смысле демократии близки принципы критического рационализма, особенно готовность выслушивать критические ар­гументы и учиться на опыте, руководствуясь принципом: «Я мо­гу заблуждаться, прав можешь быть ты, и вместе мы, возмож­но, нападем на след истины». При таком подходе при решении сколько-нибудь значимых проблем в идеале отвергается волевое навязывание позиций одной части общества другой его части. С дан­ной точки зрения существенным признаком демократии как формы правления большинства является соблюдение интересов и прав меньшинств. Это, в частности, выражается в наличии ло­яльной и конструктивной оппозиции в качестве законного парт­нера в демократическом процессе. Терпимость в отношении эле­ментов, которые отвергают фундаментальные принципы демократии и ее право на существование, не может быть прием­лема, поскольку они представляют угрозу самому существованию демократии. Само собой предполагается соблюдение и правитель­ством и оппозицией «правил игры», суть которых состоит в об­щепринятом согласии на мирную передачу власти от одной (по­бежденной) партии другой (победившей) в ходе избирательного процесса, ротацию власти на всех уровнях и т.д. Различным не­зависимым как от государства, так и друг от друга организаци­ям, ассоциациям, иным заинтересованным группам на законных основаниях предоставляются конституционные гарантии мирной конкуренции за доступ к власти.

Особо важное значение имеет то, что в отличие от тоталитар­ной и авторитарной моделей, где сила занимает статус prima ratio, т.е. первого, или главного аргумента, призванного решать воз­никающие в обществе конфликты путем нанесения противной сто­роне поражения, в демократической модели сила отодвинута на задний план и оставлена про запас в качестве ultima ratio, т.е. последнего аргумента, используемого только в случае необходи­мости, а конфликты разрешаются путем соглашений, компромис­сов, судебных разбирательств.

Недостатки и достоинства демократии

Демократия в значительной мере представляет собой меха­низм или средства решения возникающих в обществе проблем. В этом смысле главное ее предназначение состоит в создании при­емлемых для большинства людей рамок и механизмов разреше­ния конфликтов. Поэтому в процедурах демократии важное ме­сто занимает определение источников конфликта и его субъектов. Поскольку демократия — это процесс, в котором участвуют раз­нообразные силы, ее ни в коем случае нельзя свести к какому бы то ни было одному цвету, одному «изму». Самое главное со­стоит в том, чтобы при любых путях и средствах реализации ос­новополагающих принципов демократии последние были со­блюдены.

Здесь уместно привести весьма удачную аналогию П.И.Новгородцева. Дав одной из своих статей название «Демократия на распутье» (заимствовано у английского исследователя Дж. Гирн-шоу — автора одноименной книги), он объяснял суть данного по­нятия так: «Поскольку демократия есть система свободы, есть система политического релятивизма, для которого нет ниче­го абсолютного, который все готов допустить, всякую полити­ческую возможность, всякую хозяйственную систему, лишь бы это не нарушало начала свободы,— она и есть всегда распутье: ни один путь тут не заказан, ни одно направление тут не за­прещено. Над всей жизнью, над всей мыслью господствует принцип относительности, терпимости, широчайших допуще­ний и признаний». В этом сила, жизнеспособность и одновременно слабость демократии. В стремлении же избавиться от заложен­ных в ней слабостей, исправить, заменить формальную демокра­тию «сущностной», «социальной» или иными формами «истин­ной» демократии имманентно присутствует опасность тотализации путем слияния общества и государства и соответственно унич­тожения самой демократии.

Не случайно Ж.Ж.Руссо, который говорил об освобождении человека, обеспечении его безграничной свободы путем стирания границ между управляющими и управляемыми, некоторые ав­торы не без определенных оснований причисляют к духовным пред­течам тоталитаризма. «Каждый из нас,— провозглашал Руссо,— отдает свою личность и всю свою мощь под верховное руковод­ство обществами, и мы вместе принимаем каждого члена как нераздельную часть целого». При такой постановке вопроса не существует места каким бы то ни было оппозициям правящему большинству, равно как и места подчинения управляемым уп­равляющим. Властвует абстрактная общая воля, которой долж­ны подчиняться и те, и другие. «Если кто-нибудь откажется повиноваться общей воле,— утверждал Руссо,— то он будет при­нужден к повиновению всем политическим организмам; а это означает лишь то, что его силой заставят быть свободным». Однако, как справедливо отмечал германский политолог И.Изен-зее, принуждение к «истинной свободе приведет к тому, что в ра­дикальной демократии тюрьма будет называться «Libertas».

Многие мыслители прошлого, будучи не всегда противника­ми демократии, предупреждали о ее недостатках и таящихся в ней угрозах. Примечательно, что Платон считал демократию самой коррумпированной после тирании формой правления. Аристотель называл демократию самой низшей из всех законных форм правления, в наибольшей степени склонной перерождаться в ти­ранию. Продолжая эту тенденцию, И.В.Гете писал: «Ничто так не отталкивает, как большинство, ибо оно состоит из куч­ки сильных лидеров, из плутов, которые приспосабливаются, из сла­бых, которые ассимилируются, и из массы, которая движет­ся за ними, не имея ни малейшего представления о том, чего она хочет».

Подобных не совсем лестных оценок деятельности демокра­тии выдающимися мыслителями прошлого множество. Но доста­точно отметить, что опыт XX в. в целом подтвердил правоту А. де Токвиля, предупреждавшего о таящихся в демократии опасностях для свободы, возможностях «тирании большинства», которая может быть не менее, если не более жестокой, чем ти­рания немногих или одного. Здесь уместно отметить, что А. де Токвиль был одним из тех, кто рассматривал развитие государственно-политических систем по пути демократии как неизбеж­ную закономерность. Комментируя эту мысль, П.И.Новгородцев писал в 1923 г.: «В странах, испытавших эту форму (демокра­тию.— К.Г.) на практике, она давно уже перестала быть пред­метом страха, но она перестала быть и предметом поклоне­ния. Те, кто ее опровергает, видят, что в ней все же можно жить и действовать; те, кто ее ценит, знают, что, как всякое зем­ное установление, она имеет слишком много недостатков для того, чтобы ее можно было безмерно превозносить». Разумеет­ся, нет и не может быть совершенной демократии, но несмотря на все недостатки она самая лучшая и самая гуманная форма прав­ления из всех до сих пор известных. У.Черчилль как-то говорил, что «демократия — ужасная форма правления, если не считать всех остальных».

Демократическая форма правления действительно характери­зуется многими недостатками и связана с целым рядом издержек. Но при всем том человечество еще не придумало более эффектив­ную и вместе с тем более соответствующую воле большинства чле­нов общества и одновременно духу свободы личности форму правления. Достоинства демократии могут быть сомнительны, но по­роки диктатуры самоочевидным. Очевидны относительность, вре­менная и пространственная ограниченность парламентаризма, системы представительства, всеобщего избирательного права и других атрибутов демократии. Они не способны раз и навсег­да разрешить все стоящие перед обществом проблемы. Решение одних проблем чревато возникновением новых, порой еще более серьезных, но это не может служить достаточным основанием для потери веры в саму демократию. Демократия есть прежде всего фундаментальная установка, своего рода шкала ценностей, опре­деленная концепция человека и его места в обществе.

В некотором смысле демократия представляет собой также об­раз жизни, базирующийся на фундаментальном постулате о ра­венстве всех людей перед законом и праве каждого члена обще­ства на жизнь, свободу и частную собственность. Очевидно, что демократия предполагает определенные условия для своего ут­верждения и нормального функционирования. Важно, чтобы каждый человек сознавал не только пределы своих интересов и прав, но также пределы своей ответственности и обязанности к само­ограничению. А это вещи, приобретаемые в результате длитель­ного исторического опыта. «Если демократия открывает ши­рокий простор свободной игре сил, проявляющихся в обществе,— писал П.И.Новгородцев,— то необходимо, чтобы эти силы под­чиняли себя некоторому высшему обязывающему их началу. Сво­бода, отрицающая начала общей связи и солидарности всех чле­нов общения, приходит к самоуничтожению и разрушению основ государственной жизни».

Несмотря на большую по сравнению с другими моделями по­литической системы сложность демократии, ее выживаемость во многом зависит от того, насколько ее принципы и механизмы до­ступны пониманию среднего человека, от того, что избиратели подразумевают под подлинной демократией. Сущность демокра­тии в политических, социальных и экономических проявлени­ях определяется ее возможностями как морального и духовного фактора, детерминирующего общественное сознание. Демократи­ческая форма правления сохраняет жизнеспособность и эффек­тивно функционирует в силу активного участия граждан в делах общества, обеспечения высокого уровня информации о состоянии общественных дел и широко распространенного чувства граждан­ской ответственности. Что касается современных условий пар­ламентской демократии,— всеобщего голосования, плюрализма партий и политических организаций, представляющих разного рода заинтересованные группы, то очевидно, что ни одно прави­тельство не может завоевать власть без согласия и доброй воли большинства избирателей. Здесь немаловажное значение имеют состояние умов общества, социально-психологический климат, общественное мнение. В этой связи показательно, что, несмот­ря на различия — порой существенные — по широкому спект­ру идей и концепций общественного и государственно-политиче­ского устройства, большинство политически активного населения стран Запада разделяет идеи конституционализма, индивидуа­лизма, свободы вероисповедания, свободы слова и печати.

Соблюдение и реализация этих принципов создавали предпо­сылки для признания каждой из противоборствующих сторон «за­конности» существования разнообразных конфликтующих друг с другом интересов, группировок, партий. В этом контексте важно подчеркнуть, что стабильность в обществе и обеспечение такой законности имеют мало шансов, когда политические про­тиворечия совпадают с мнениями социального, религиозного, куль­турного, расового, этнонационального или иного разделения в обществе. Стабильность демократии особенно эффективно обес­печивается в том случае, если главные политические партии име­ют сторонников среди различных слоев и групп населения.

Конституционные основания демократии

Демократический характер политической системы опреде­ляется тем или иным основополагающим документом, прежде всего в форме конституции, которая фиксирует гражданские сво­боды и права человека, плюрализм, договорную систему и прин­цип представительства. Важное значение для развития демокра­тической теории имели формирование и утверждение идеи о необходимости ограничений на политическую власть, ограни­чений, требуемых для того, чтобы правительство реализовало свои основные функции обеспечения общего блага. Первоначаль­но эти ограничения носили чисто личностный и духовный ха­рактер. Правитель считался наместником самого бога и в си­лу этого не имел права делать нечто такого, что противоречило бы воле всевышнего. Этот внутренний запрет составлял могу­щественный стимул до тех пор, пока правители добровольно при­нимали моральные императивы традиций, обычного права, ве­ры, учения церкви и др. Однако постепенно стала очевидна необходимость также более или менее четко очерченных внеш­них ограничений. Средневековая идея договора между народом и правителем действовала довольно эффективно. В случае на­рушения этого договора правитель в теории переставал быть ко­ролем и превращался в тирана и тем самым народ оказывался вправе не подчиняться его власти.

Некоторые политические мыслители (например, Исидор Севильский) считали, что правитель должен быть ограничен соб­ственными законами. Принцип римского права в тот период интерпретировался как средство, с помощью которого народ ут­верждает своего правителя и устанавливает четко очерченные рам­ки, в которых правитель вправе действовать. Здесь можно обна­ружить первые зародыши идеи конституционного правления, впоследствии ставшей одной из несущих конструкций демокра­тической теории.

Принцип конституционного правления, который прошел сложный и длительный путь формирования и эволюции, стал в не­котором роде материальным воплощением идеи ограничения действий верховной власти в рамках народного согласия. Но что же такое конституционное правление и конституция? Говоря о «кон­ституции государства», Аристотель имел в виду его сущностное содержание, или структуру. В аналогичном духе говорилось о «конституции человека». В таком широком смысле любое го­сударство имеет свою «конституцию». У древних греков консти­туция (Politea) означала форму правления, следовательно, счи­талось, что все шесть форм правления, которые выделял Арис­тотель, имели конституции.

История все же отдала предпочтение иному пониманию кон­ституции и конституционализма. Здесь уместно отметить и сле­дующий момент. Великая хартия вольностей, принятая еще в 1215 г. и входящая в число действующих конституционных ак­тов Великобритании, является писаным документом. Такие пар­ламентские акты, как законы о реформах 1832, 1867 и 1884 гг., которые расширили право голоса граждан Великобритании, представляют собой писаные статусы и равнозначны по своей зна­чимости конституционным положениям.

Конституция, независимо от формы, включает принципы организации, законы, правила, нормы, регулирующие деятель­ность государства. В узком смысле, когда говорят, например, о кон­ституционном режиме, то имют в виду, что этот режим или пра­вительство подлежит определенным ограничениям и действует в соответствии с установленными правилами и нормами, а не про­извольно, по своему усмотрению. Под «конституционализмом» понимается также комплекс теорий или идей, характеризующих и обосновывающих конституционные принципы.

С самого начала конституция была призвана поставить закон выше личности властителя. Именно в силу того, что суверен во всех странах ставился выше закона, стала неизбежна революция, призванная подчинить его закону и создать законодательные со­брания, в той или иной форме и степени представляющие волю народа. Отсюда появление в ходе французской революции 1789 г. и особенно революций 1848 г. «писаных» конституций на евро­пейском континенте.

Главная идея конституции — это разделение и ограниче­ние власти для оптимального обеспечения свободы. Заслугу от­цов-основателей американской конституции лорд Дж. Эктон ви­дел в том, что им удалось решить проблему, которая веками волновала многих политических философов и мыслителей. Суть этой проблемы состояла в следующем: как наделить го­сударство достаточными властными полномочиями, чтобы оно было способно обеспечить общественный порядок и эффек­тивность управления, и в то же время ограничить эти полно­мочия, для того чтобы исключить незаконное ущемление граж­данских свобод.

Конституция определяет горизонтальное и вертикальное рас­пределение прерогатив между различными ветвями и уровнями власти, фиксируя, какие органы или ветви осуществляют соот­ветственно законодательные, исполнительные и судебные функ­ции, как они формируются, как взаимодействют друг с другом, какими правилами, нормами и процедурами в своих действиях руководствуются. Тем самым конституция четко очерчивает рамки и формы коллективной политической борьбы, смены пра­вительства, взаимодействия правительства и оппозиции, приня­тия политических решений и др.

В этом пункте вопрос о конституционализме соприкасает­ся со сферой демократии и демократических институтов. И это естественно, поскольку в наши дни конституционное правитель­ство — это по своей сути демократическое правительство. Поч­ти все писаные конституции содержат декларацию относитель­но основных органов и ветвей власти, возлагаемых на них властных прерогатив, а также относительно того, как они свя­заны друг с другом и как они сдерживают и ограничивают друг друга. В случае, когда та или иная страна не имеет писаной кон­ституции, важнейшие институты правления устанавливаются исторически, а традицией и обычаем утверждаются их преро­гативы и рамки. Знаменитое выражение Наполеона о том, что конституция должна быть «краткой и туманной», отражает ре­альности эпохи, в которой конституции являются сводами пра­вил с широкими потенциальными возможностями для злоупо­треблений.

В современных условиях жизнеспособность конституции из­меряется пределами, в которых она обеспечивает эффективное функционирование таких фундаментальных институтов влас­ти, как суды, законодательные собрания, исполнительные орга­ны, политические партии и др. Конституция обеспечивает необ­ходимый уровень и основу легитимизации государственного правового порядка.

Любая конституция, заслуживающая это название, включает в себя следующие основополагающие положения: верховенство закона, конституционные права, реализация которых обеспечи­вается механизмом разделения властей, сдержек и противовесов. Конституция должна четко очертить формы и рамки политиче­ской борьбы. Демократическая конституция выполняет три ос­новополагающие функции: выражение согласия народа, в силу которого устанавливается само государство; фиксацию определен­ной формы правления; предоставление и одновременно ограни­чение властных полномочий правительства.

Например, английская конституция (большей частью непи­саная) представляет собой по сути общую сумму властных пол­номочий, которыми, как считает палата общин, выступающая в качестве представителя народа, она владеет в рамках доктри­ны о полновластии парламента. Эта «сумма» меняется в зависи­мости от конкретного периода. Конституция же федеральной рес­публики (например, США) включает сумму определенных властных прерогатив, от которых составляющие республику штаты отказались и передали центральному правительству. Штаты также приняли собственные конституции, в соответствии с которыми они пользуются суверенитетом и всей полнотой вла­сти во всех вопросах, кроме тех, решение которых они делеги­ровали центральному правительству. Унитарные государства име­ют конституции, представляющие собой не просто перечень властных полномочий, а свод общих политических принципов, что оставляет широкое поле для маневра законодательной и ис­полнительной ветвям власти.

Конституция фиксирует фундаментальные принципы поли­тического устройства, а не постоянно меняющиеся законы. Этим принципам подчиняются все законы государства и действия правительства, которые должны согласовываться с конститу­ционными нормами. В этом смысле конституцию можно рассма­тривать как своеобразную узду на политическую власть, призван­ную не допустить неограниченного господства последней над обществом и людьми. В таком контексте конституция дополня­ет существующие в обществе противовесы власти, такие как об­щепринятые морально-этические правила и нормы, системы ценностей, промежуточные институты (семья, община, церковь, заинтересованные группы и др.).

Иначе говоря, ограничения составляют краеугольный камень конституционализма, и поэтому та или иначе система ограниче­ний занимает центральное место в любой конституции, заслужи­вающей это название. Утверждение тех или иных специфичес­ких путей и средств реализации правительственных действий уже по самому своему факту запрещает другие пути и средства. Но конституции, как правило, идут дальше и ограничивают власть, устанавливая пределы прерогатив высших органов вла­сти и фиксированные процедуры, по которым оно действует.

Либерально-демократические режимы

Разобрав основные параметры и принципы либерально-демо­кратической политической системы, перейдем теперь к анали­зу основных режимов этой системы. Выше уже говорилось о том, что классификация либерально-демократических режимов про­изводится исходя из характера разделения властей, конфигура­ции государственных институтов, их функций и др. Как отме­чалось ранее, по данному признаку различаются парламентский, президентский, смешанный президентско-парламентский режи­мы. С этой точки зрения особенно бросается в глаза роль, кото­рую играют глава государства и глава правительства.

В парламентском режиме глава государства — это, по сути дела, титулярный церемониальный руководитель страны, кото­рый символизирует суверенитет и величие государства. Он зани­мает первое место в иерархии церемониальных, почетных рангов и выполняет ряд особых задач в области внешней и внутренней политики. Он может носить официальный титул короля или ко­ролевы в конституционных монархиях, как в Швеции, Норвегии, Великобритании, Бельгии, Дании, Голландии, Испании и др., или президента в президентской или парламентской республике, как в США, Франции, Германии, Италии и т.д. Ограниченность и слабость реальных прерогатив главы государства при парламент­ской форме правления проявляется, в частности, в том, что он из­бирается в большинстве случаев не в ходе всеобщего прямого го­лосования, а специально уполномоченными органами, например парламентом. Так, президент ФРГ избирается особым собранием, одна половина которого формируется из депутатов бундестага, а дру­гая — из представителей земельных парламентов. Что касается конституционных монархий, то там глава государства — мо­нарх — получает власть по наследству.

Центральную роль в парламентском режиме играет парламент. Он занимает привилегированное положение по отношению к дру­гим органам государственной власти. Прототип парламента как органа сословного представительства возник еще в ХIII в. в Ан­глии. Но реальное значение парламент как самостоятельная ветвь государственной власти (законодательной и представи­тельной) приобрел после социально-политических революций XVII—XIX вв. Ныне парламент и парламентаризм стали неотъ­емлемыми структурными и функциональными элементами по­литической системы либерально-демократического типа.

В разных странах для обозначения законодательного и пред­ставительного органа власти применяются разные названия. «Парламент» как собственное наименование высшего представи­тельного органа власти применяется в Великобритании, Италии, Японии, Канаде, Бельгии, Индии и других странах. В США и стра­нах Латинской Америки он называется конгрессом, в Шве­ции — риксдагом, Финляндии сеймом, в России — Федеральным Собранием и др.

В государствах с федеративной формой государственного ус­тройства парламенты, как правило, строятся по двухпалатной си­стеме (США, Канада, ФРГ, Австралия, Россия и др.). Причем ниж­ние палаты в двухпалатных парламентах и однопалатные парламенты образуются путем прямых выборов. Верхние же палаты в разных странах образуются по-разному: в США, Ита­лии и некоторых других странах на основе прямых выборов, в ФРГ, Индии,— путем непрямых, многоступенчатых выборов, причем в ряде стран (Великобритания, Канада) часть их членов занима­ет места в порядке наследования или назначения.

Важное значение имеет независимость членов парламента. Первоначально парламент был создан в качестве не только проти­вовеса правительству, но и в роли инструмента представительст­ва граждан. Сам факт, что депутаты парламента избираются, на­деляет их значительной долей независимости в отношении правительства. Он не зависит от последнего как в плане выдвиже­ния кандидатов на выборах, так и в плане отзыва или увольнения, за исключением тех случаев, когда правительство вправе распус­тить парламент и назначить новые выборы. Чтобы стать депута­том и сохранить за собой эту должность, члену парламента доста­точно обеспечить себе доверие и поддержку избирателей своего избирательного округа. В этом контексте особо важное значение име­ет то, что депутаты парламента избираются прямым всеобщим го­лосованием и выступают в качестве выразителей народного суве­ренитета. Их независимость проявляется, в частности, в том, что на них распространяется парламентский иммунитет, согласно ко­торому в пределах своей деятельности они пользуются принципом неприкосновенности. В случае совершения тем или иным депута­том уголовно наказуемых преступлений для его привлечения к уго­ловной ответственности требуется специальное решение парла­мента, лишающие его иммунитета и статуса неприкосновенности.

Для организации своей деятельности парламент создает ряд органов и выбирает должностных лиц (председателя, спикера, их заместителей, секретарей и т.д.). Среди них важное место зани­мают различные комитеты и комиссии, которые, как правило, составляются из членов всех представленных в парламенте пар­тий пропорционально их численности. В функции парламента вхо­дят разработка и принятие законов, принятие государственного бюджета, ратификация международных договоров, избрание ор­ганов конституционного надзора и др. В странах, где предусмот­рена ответственность правительства перед парламентом, послед­ний формирует правительство и контролирует его деятельность. Если глава государства всего лишь церемониальный руководи­тель, то глава правительства — главный активный политичес­кий руководитель страны. В разных странах он называется по разному: премьер-министр, премьер, председатель совета мини­стров. Ему принадлежит главная роль в формировании полити­ки и руководстве правительством. Что касается самого правитель­ства, то его формирует та партия, которая обладает большинством в парламенте и несет перед ним ответственность.

Самого главу правительства тоже назначает, по крайней ме­ре формально, парламент. Главная задача парламента — форми­рование правительства. Именно в ходе парламентских выборов выясняется, какая партия или коалиция партий будет формиро­вать правительство. Типичный образец парламентского режима дает ФРГ. Здесь вся полнота законодательной власти передана законодательному собранию, или парламенту в лице бундестага. Права президента как главы государства существенно урезаны и сведены фактически к представительским функциям. Бунде­стаг не только формирует правительство, но и выбирает главу пра­вительства — канцлера. Причем фракция партии большинства играет активную роль в работе правительства, в принятии им от­ветственных решений. Само правительство формируется из чис­ла депутатов парламента, представляющих партийные фракции парламентского большинства. В состав кабинетов министров, как правило, не приглашаются беспартийные специалисты.

Сильными позициями обладает исполнительная власть в пар­ламентской форме правления в Великобритании. Здесь партия, победившая на парламентских выборах, становится правящей и фор­мирует правительство, а вторая образует «официальную оппози­цию ее величества», ожидая своей очереди для победы на сле­дующих выборах. Премьер-министр, избираемый партией большинства в парламенте, обладает довольно широкими полно­мочиями. Причем правительство вправе осуществлять далеко иду­щие изменения в обществе, такие, например, как национализа­ция ряда ведущих отраслей экономики (при правительстве лей­бористов) или денационализация и реприватизация тех или иных отраслей (при консервативном правительстве М.Тэтчер).

Нередко в парламентских республиках высший законода­тельный орган по тем или иным причинам может быть распущен досрочно. При этом назначаются внеочередные выборы. Здесь важ­но отметить и то, что при парламентском режиме правительст­во не всегда формируется партией, завоевавшей наибольшее чис­ло голосов. Так, в ФРГ, Австрии, Ирландии, Норвегии, Швеции не раз правительство возглавляла партия, занявшая по числу за­воеванных на выборах голосов второе место и вступившая при этом в коалицию с какой-либо небольшой партией. Ценой такого положения может стать нестабильность правительства, его зави­симость от колебаний позиций входящих в коалицию мелких пар­тий. Так, переход в 1972 г. из социал-либеральной правительст­венной коалиции восьми депутатов в оппозиционный лагерь создал в бундестаге ФРГ своеобразную патовую ситуацию и при­вел к необходимости его роспуска и проведения досрочных пар­ламентских выборов. В 1982 г. выход из правительственной ко­алиции небольшой фракции свободно-демократической партии обеспечил возможность создания правоцентристского блока во гла­ве с ХДС/ХСС и привел к досрочным парламентским выборам 1983 г.

При президентском режиме, типичным примером которого является форма правления США, президент является одновре­менно главой и государства и правительства. Эта форма преду­сматривает прямое избрание всеми гражданами на всеобщих выборах главы исполнительной власти. После победы на выбо­рах президент по своему усмотрению формирует правительство или кабинет министров. Правда, кандидаты на ряд ключевых по­стов должны быть утверждены законодательным собранием. Здесь правительство выполняет роль своего рода «личного шта­ба» президента.

При американской президентской форме правления некото­рыми особенностями характеризуются и выборы в конгресс. Со­гласно конституции США, конгресс состоит из двух палат: верх­ней — сената и нижней — палаты представителей. Сенаторы избираются на шесть лет от штатов в целом, а члены палаты пред­ставителей — на два года, главным образом от так называемых конгрессистских дистриктов, а в ряде случаев и от штатов в це­лом. От каждого штата независимо от численности населения избираются по два сенатора, которые рассматриваются в качестве представителей штатов как территориально-административных единиц. Палата представителей состоит из конгрессменов, изби­раемых жителями штатов, их число определяется в зависимос­ти от численности населения этих штатов. С 1912 г. общее чис­ло членов палаты представителей составляет 435 человек.

Для президентского режима, особенно американского, харак­терен так называемый феномен раздельного голосования и «раз­дельного правления». Суть первого состоит в том, что значитель­ные контингенты избирателей, голосуя за кандидата «своей» партии на пост президента страны, по списку кандидатов в законодатель­ное собрание могут поддержать представителей конкурирую­щей партии. В США кандидаты на пост президента от респуб­ликанской партии часто побеждали за счет привлечения на свою сторону сторонников демократической партии и наоборот. Имен­но этим обстоятельством объясняется феномен «раздельного правления». В США — это такое положение, когда Белый дом в Вашингтоне возглавляет представитель одной партии, в то время как в одной или обеих палатах конгресса большинство при­надлежит соперничающей партии. К примеру, с 1945 по 1976 г. в течение 14 из 30 лет контроль над исполнительным и законо­дательным органами власти был поделен между двумя партия­ми. Это, естественно, создает определенные проблемы для пре­зидента при решении тех или иных ключевых проблем внутренней и внешней политики.

О характере различий в процедурах формирования правительств победившими партиями наглядное представление можно соста­вить, сравнив эти процедуры в классически президентской сис­теме США и классически парламентской системе Великобрита­нии. При парламентской системе каждая партийная фракция в парламенте выступает как единая команда, в которой все члены придерживаются более или менее строгой дисциплины. По­скольку на выборах избиратели голосуют большей частью за партий­ный список, а не за конкретного кандидата, депутат, выступив­ший против линии партии, рискует быть исключенным из партии. Здесь партия большинства контролирует и законодатель­ную, и исполнительную власть.

Показателен пример Великобритании, где все послевоенные правительства, за исключением одного, опирались на однопар­тийное большинство в парламенте. В США правительство фор­мируется главой государства — президентом внепарламентским путем. Характер отношений президента как главы государства и одновременно главы правительства с его партией иной, чем в стра­нах с парламентарной системой.

В американской политической системе отсутствуют такие институты европейского парламентаризма, как роспуск парла­мента главой государства и ответственность правительства перед парламентом. В Великобритании, например, премьер-министр, получив мандат от электората и сосредоточив в своих руках функции руководства партией и кабинетом, правит через парла­мент. Он, равно и как возглавляемый им кабинет, ответственен перед парламентом. В случае вотума недоверия или каких-либо других чрезвычайных обстоятельств премьер-министр вправе распустить парламент и назначить новые выборы. В США же пре­зидент осуществляет реальный контроль над федеральной адми­нистрацией. Он не является лидером партии в европейском смысле слова. Фактически властные функции распределены между президентом и конгрессом, внутри конгресса,— между па­латами, а внутри палат — между десятками постоянных коми­тетов, располагающих значительной самостоятельностью.

В отличие от британского премьер-министра американский президент правит не через конгресс, а вместе с конгрессом. Хо­тя президент лишь формально считается главой партии, он не является таковым юридически. Активисты партии и поддер­жавшие ее кандидата избиратели ожидают от президента реали­зации программы, с которой он пришел к власти. Для этого пре­зидент должен создать кабинет министров, которые принимают его программу и способны провести ее в жизнь. Он должен так­же укомплектовать штат Белого дома, призванный содействовать достижению этой цели. Ключевую роль в реализации програм­мы, с которой он пришел к власти, естественно, играет сам пре­зидент. Он может придать одним ее положениям больший, а дру­гим — меньший приоритет. Он может также наложить свой долговременный отпечаток на процесс принятия решений с по­мощью назначений в разные комиссии по регулированию и дру­гие учреждения исходя из тех или иных социальных и эконо­мических проблем.

Принято считать, что президент США должен быть выше пар­тий и межпартийных конфликтов. В своей первой инаугурационной речи Т.Джефферсон произнес ставшую знаменитой фра­зу: «Любое расхождение в мнениях не есть расхождение в принципах. Различаясь по названию, мы являемся приверженцами одного и того же принципа. Все мы — республиканцы, все мы — федералисты». Но поскольку выдвижение кандидатуры на пост президента всецело зависит от партий, то кандидат той или иной партии, выдвигающий себя на пост президента, должен иметь и сохранять хорошие отношения с партийными руководи­телями, давать им обещания и апеллировать к членам партии, чтобы заручиться их голосами. После же избрания у многих пре­зидентов ослабевают интерес и внимание к партии, и они начи­нают адресоваться прямо к электорату в целом.

Некоторые авторы выделяют также ультрапрезидентскую фор­му правления, где достигнута наибольшая независимость прези­дента от высшего законодательного собрания. Следует отметить, что такой оборот событий, в сущности, коренится в самом спо­собе избрания президента всеобщим прямым голосованием, что ставит его в независимое от парламента положение, поскольку парламент в принципе лишен возможности оказывать какое бы то ни было влияние на исход выборов. Более того, в ряде стран, обладая правом вето, президент располагает возможностями контролировать его деятельность. Следует к этому добавить и то, что согласно конституции некоторых стран, например Фран­ции, ряда африканских и латиноамериканских стран, президент вправе выступать с законодательной инициативой по вопросам, затрагивающим важнейшие сферы общественной жизни. Пока­зательно, что в 70—80-х годах, в условиях неуклонного усиления реальных прерогатив в руках исполнительной власти многие ана­литики не без оснований забили тревогу относительно наметив­шихся авторитарных тенденций в ряде индустриально развитых стран. Так, известный американский историк и политолог А.М.Шлезингер мл. написал объемный труд под красноречи­вым названием — «Имперское президентство». В нем речь шла о том, что президент США по объему сосредоточившихся в его руках реальных властных полномочий далеко превзошел многих монархов и императоров прошлого. М.Дюверже, используя по­добные же аргументы, характеризовал режим, установленный Ш. де Голлем во Франции, как республиканскую монархию.

При парламентски-президентском или президентски-парла­ментском режиме исполнительной власти присущ своего рода дуализм, состоящий в том, что руководящие исполнительные функ­ции являются прерогативой и президента и кабинета министров, ответственного перед парламентом. Следовательно, глава государ­ства — президент и глава правительства — премьер-министр вы­ступают в двух лицах. Как президент, так и парламент избира­ются путем прямого всеобщего голосования. Президент оказы­вает существенное влияние на формирование правительства и назначение на ключевые посты. Правительство зависит от президента, но в то же время оно ответственно перед парламентом, который вправе его сменить. Типичным примером этого типа яв­ляется режим во Франции. Здесь президент, от которого зави­сит правительство разрабатывает стратегию социально-эконо­мического и политического развития страны. Возможен конфликт между главой государства и главой правительства. Так было, на­пример, во Франции в середине 80 — начале 90-х годов, когда Елисейский дворец занимал представитель социалистической партии, а пост премьер-министра — представитель правоцентристских сил.

Что касается России, то установленный у нас режим можно назвать смешанным президентско-парламентским. Здесь, как и во Франции, глава государства — президент и глава правитель­ства — премьер-министр выступают в двух лицах. Президент вы­ступает гарантом сохранения единства государства. Он опреде­ляет стратегические направления развития страны и наделен широкими полномочиями в реализации этих направлений. В то же время, хотя правительство ответственно перед президентом, парламент имеет определенное влияние на его формирование. В ча­стности, требуется согласие парламента на назначение председа­теля правительства. Парламент решает вопрос о доверии прави­тельству. Но оперативная деятельность последнего выведена из-под контроля Федерального Собрания.

Следует отметить, что вопрос о том, какой из трех основных режимов в наибольшей степени подходит России, отнюдь не простой и остается предметом острых споров и дискуссий. И пре­зидентский, и парламентский режимы имеют как положитель­ные, так и отрицательные стороны. Верно, что в странах, пере­живших тоталитаризм или близкие к нему режимы,— Германии, Италии, Испании, Японии — утвердились парламентские режи­мы (хотя в последних двух в форме конституционной монархии). Здесь именно парламентские институты во многом дали воз­можность изжить, преодолеть основные атрибуты, ценности и установки антидемократизма. Но в условиях России без силь­ного центра, скрепляющего все регионы страны в единое целое, парламентаризм, так сказать, в чистом виде чреват определен­ными непредсказуемыми последствиями.

Казалось бы, с учетом вековечных традиций России, тяготе­ющих к авторитаризму, державности, персонификации полити­ки, наилучшая альтернатива для нашей страны — это президент­ский режим. Тем более, как представляется, в свете происшедших в стране за последние годы трансформаций перспективы спол­зания к диктатуре в какой бы то ни было форме не столь суще­ственны, как это изображается отдельными публицистами. Для этого уже нет достаточных механизмов, структур, социаль­но-психологических, идейно-политических и иных предпосы­лок. Но тем не менее, учитывая опять же российские традиции, мы должны весьма осторожно оценивать пригодность этого ре­жима для России. Другими словами, парламентский режим в условиях переходного периода способен поощрять неустойчи­вость и тормозить стабилизационные процессы, а чисто прези­дентский режим при определенном стечении обстоятельств чреват скатыванием к той или иной форме авторитаризма. Смешанный режим, сочетая в себе институты парламентаризма и президент­ского проявления, способен обеспечить стабилизацию и консо­лидацию огромной страны вокруг центра, естественно, при уче­те интересов различных социально-политических сил, народов, регионов и республик.

Контрольные вопросы

1. Какое содержание вкладывается в понятие «демократия»?

2. Каковы сущностные, системообразующие признаки демокра­тии?

3. Назовите основные определения и модели демократии.

4. Назовите важнейшие конституционные принципы демократии.

5. Что такое конституция, каковы ее место, роль и функции в по­литической демократии?

6. Каковы конституционные принципы политического устройства?

7. Какие существуют либерально-демократические режимы? Дай­те общую характеристику каждого из них.

Глава 8 ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ

Важнейшими субъектами политических отношений в либеральной де­мократии являются партии и избирательные системы. Именно в них кон­кретно выражаются основополагающие принципы демократии — полити­ческий плюрализм, представительство, выборность должностных лиц. Партии и избирательная система, переводя различные формы плюра­лизма в гражданском обществе в подсистему политического, сферу вла­стных отношений, составляют единый механизм завоевания власти. Они являются главными субъектами политических отношений и в этом качест­ве без них невозможно представить себе современную демократию. Ос­новные партии в их взаимодействии, взаимоотношении, взаимных конфлик­тах и взаимной ротации у власти рассматриваются как единая партийная система, во многом определяющая жизнеспособность и функционирова­ние всей политической системы в целом. Говорить о партиях, значит под­нимать вопросы об их месте и роли в политической системе, их функци­ях, социальном составе электората, их организационной структуре, типах и формах.

Основные вехи формирования партий

Партии не всегда играли ту роль, которую они в настоящее время играют в политической системе индустриально развитых стран. Они прошли длительный путь формирования и эволюции, являются продуктом социально-экономического и обществен­но-исторического развития каждой конкретной страны. Серьез­ный отпечаток на их характер накладывают исторические тра­диции, демографические и этнокультурные процессы, особенности религии и др.

В тех или иных формах разного рода группировки, фракции, клики всегда составляли интегральную часть политической жиз­ни. Существовали олигархические и демократические «партии» в древнегреческих городах-государствах; популяры, выражавшие интересы плебса, и оптиматы, стоявшие на стороне нобилитета в Древнем Риме; гвельфы, защищавшие интересы пополанов или торгово-ремесленного люда городов, и гиббелины, выступав­шие выразителями интересов нобилей или феодалов в средневе­ковой Италии. В качестве подобных сообществ выступали также арминиане и гомаристы в Нидерландах в начале XVII в., про­свитериане и индепенденты в период английской буржуазной ре­волюции середины XVII в. и другие религиозно-политические груп­пировки. Однако это были, по сути дела, небольшие группы сподвижников, объединившихся вокруг отдельных влиятель­ных политических лидеров, государственных деятелей. Разу­меется, у них не могло быть и речи о сколько-нибудь четко струк­турированной организации, аппарате, членстве и других атрибутах партии в ее современном понимании.

Показательно, что вплоть до XIX в. термины «партия», «фракция», «интерес» и т.д. использовались как взаимозаменяе­мые. Осознание же необходимости партий в современном понима­нии как инструментов реализации политического процесса появи­лось лишь в процессе формирования капиталистических институтов и буржуазной политической системы, в процессе вычленения политического как самостоятельной подсистемы человеческого социума. Этот процесс занял много поколений и в разных странах протекал по-разному. Первоначально партии стали важным элементом политической системы ряда стран За­пада, а затем и всех тех стран, которые впоследствии встали на путь либеральной демократии. Первыми из этих стран стали Ве­ликобритания и США. Наиболее показателен с рассматриваемой точки зрения американский опыт. В Декларации независимос­ти и Конституции США, заложивших основы государственной и политической системы молодой буржуазной республики, пар­тии вовсе не упоминаются, а в «Федералисте», в котором обос­новывались основные параметры формировавшейся американской государственности, о них говорится в негативном смысле.

Многие отцы-основатели считали партии в лучшем случае не­обходимым злом. Они видели в партиях источник конфликтов, раздоров и смуты, рассматривали их как инструменты в руках неразборчивых в средствах политиков. Как пишет Н.Каннигем, «одним из парадоксов политического развития Америки бы­ло то, что создание политических партий проходило в атмосфе­ре недоверия к политическим партиям». Сама идея о двух или нескольких соперничающих друг с другом партиях как средст­вах представительства отдельных социальных групп и интересов в рамках определенной общественно-политической системы не принималась участниками политического процесса того време­ни, хотя и нельзя сказать, что отцы-основатели не осознавали фак­та наличия в обществе разнородных социальных группировок и про­тиворечивых интересов, вступающих в постоянные конфликты друг с другом. Так, Б.Франклин предупреждал против опасно­сти фракций и «бесконечных взаимных злоупотреблений партий, разрывающих на куски наилучшие из характеров».

Дж. Вашингтон был избран президентом на непартийной основе и рассматривал себя стоящим над партиями и политикой. В своем «Прощальном послании» он говорил об опасных послед­ствиях «партийного духа» и существования партий как «гото­вого оружия» для подрыва власти народа и узурпации правитель­ственной власти. В целом большинство политических деятелей периода утверждения США как самостоятельного современного государства были убеждены, что партии совершенно не пригод­ны в рамках республиканской формы правления. По мере фор­мирования каждая политическая партия лишь одну себя счита­ла законной и ставила цель ликвидировать противную сторону. Симптоматично, что фактически вплоть до 1844 г. ни одна по­литическая партия, которая потеряла президентский пост, не за­воевала его обратно.

«Антипартийный подход» отцов-основателей и их современ­ников во многом определялся их убеждением в том, что ут­верждение республиканских принципов создает условия для предотвращения конфликтов, подрывающих единство и гармо­нию в новом государстве. Исходя из этого постулата, авторы «Феде­ралиста» концентрировали внимание на обосновании необходи­мости создания прочного и дееспособного государства, способного противостоять как внешней, так и внутренней опасности. Поэто­му большое внимание в нем уделяется проблеме «сдерживания и контролирования насилия фракции». Здесь фракция рассма­тривалась как самая большая опасность для республиканской фор­мы правления.

Дж.Мэдисон особо подчеркивал экономическую борьбу меж­ду богатыми и бедными, превратившую античные демократии в «зре­лище бурных страстей и склок». По его словам, главная задача республиканской формы правления состоит в том, чтобы избе­жать «внутренних конвульсий», которые возникают, когда бо­гатые и бедные, большинство и меньшинство вступают в непри­миримый конфликт друг с другом.

Позиции отцов-основателей и их современников характери­зовались очевидным противоречием: с одной стороны, они при­нимали политические различия и идею политической свободы, а с другой стороны, отвергали политические партии. В Великобритании начало межпартийной борьбы в современных ее фор­мах восходит к периоду так называемой славной революции 1688 г. В центре этой борьбы стоял вопрос о расширении прерога­тив парламента за счет сокращения прерогатив королевской власти. Постепенно противоборствующие политические силы оформились в более или менее спаянные партийные группиров­ки, получившие название вигов и тори (а в XX в. — либералов и консерваторов).

Особенно болезненно и трудно процесс формирования партий шел в континентально-европейских странах. Но тем не менее в XIX в., охватив большинство стран Запада, этот процесс замет­но ускорился. Хотя на всем протяжении столетия дискуссии о пра­вомерности и значимости партий не прекращались, к концу столетия партии стали важнейшими составляющими современ­ных политических систем. К примеру, если в 1861 г. в Велико­британии в парламентских выборах партии вообще не участво­вали, то в 1951 г. в высшие властные структуры не был избран ни один не зависимый от партии претендент.

Наблюдается определенная хронологическая последователь­ность в возникновении партий в зависимости от идейной ориен­тации. Либерализм и либеральные партии возникли в борьбе про­тив феодальных режимов. В Европе в середине XIX в. либералы первыми создали свои организации с собственной идеологией и фрак­циями в парламенте. Такими организациями стали Прогрессив­ная партия в Германии, Бельгийская либеральная партия и др. По их примеру подобные организации создали и консерваторы, например «Клуб консерваторов» в Англии. И те и другие доволь­но долго считали себя не партиями, а объединениями единомы­шленников. Дальнейшее расширение избирательного права под­толкнуло их организационно укрепить свои партии.

Французская революция, которая стала переломным этапом в переходе от феодализма к капитализму, дала сильнейший тол­чок образованию на европейском континенте разнородных кон­сервативных группировок, именовавших себя «аристократами», «роялистами», «придворными партиями», а во второй полови­не XIX—начале XX в. сформировавшихся в консервативные партии. Они, по сути дела, возникли в качестве реакции и про­тивовеса либеральным партиям.

Рабочие партии возникли в борьбе с капиталистической си­стемой, аграрные партии — как реакция против индустриаль­ного развития, христианские партии — в борьбе против секулярных, антиклерикальных движений, коммунистические — про­тив капитализма и социал-демократии, а фашистские — против демократии во всех ее формах и коммунизма и т.д. Следует раз­личать партии, возникшие в качестве парламентских в рамках самого парламента, и внепарламентские партии. Первые возник­ли сравнительно рано и рассматривались как часть парламент­ского механизма. Затем формировавшиеся в обществе группы ста­ли принимать эти партии в качестве выразителей своих интересов. Сами партии предпринимали усилия по привлечению в свои ряды членов, а также искали массовую поддержку среди этих групп. Такой именно путь проделала, например, консервативная пар­тия Великобритании, которая сформировалась в структурах пар­ламента. Наоборот, лейбористская партия Великобритании пер­воначально сложилась как внепарламентская организация в недрах английского рабочего движения и лишь позже стала пар­ламентской партией.

В континентально-европейских странах, где традиция консти­туционной оппозиции привилась позже, большинство партий воз­никли вне парламента — первоначально из разного рода клубов, студенческих организаций, профсоюзов, крестьянских коопера­тивов и др.

Некоторыми специфическими особенностями отличался про­цесс формирования политических партий в России. В первую оче­редь следует назвать сохранение большого веса и влияния сословно-феодальных институтов, господство самодержавия, запоздалое развитие капитализма, отставание процессов становления граж­данского общества и институтов парламентаризма и правового государства и многое другое.

В конце XIX—начале XX в. современники отмечали «неутвержденность общественного состава», имея в виду недифференцированность и неопределенность интересов различных групп на­селения. Не случайно В.О.Ключевский как-то заявил, что не сочувствует «партийно-политическому делению общества при организации народного представительства». Такой подход во многом объяснялся неразвитостью инфраструктуры граждан­ского общества, что действительно могло способствовать искаже­нию реального представительства общественных интересов пар­тиями в политической сфере. Тем не менее в конце XIX—начале XX в. партии стали фактором политической жизни России — осо­бенно сильный толчок к их формированию и консолидации да­ла буржуазная революция 1905 г. Либеральные организации и партии формировались на основе сил, группировавшихся вокруг Воль­ного экономического общества. Юридического общества при Московском университете. Союза взаимопомощи русских писа­телей, комитетов грамотности в Москве, земских организаций. К концу 1905 г. оформились такие партии, как «Союз 17 октя­бря» (октябристы), конституционно-демократическая (кадеты), мирного обновления, торгово-промышленная, правового поряд­ка и др.

Сразу после манифеста 17 октября 1905 г. оппозиционные ор­ганизации и партии заняли заметное место на политической аре­не, что, в частности, проявилось в их активности на первых сво­бодных выборах в I Государственную Думу. Показательно, что в 1906 г. П.А.Столыпин предложил лидерам кадетов и октябристов войти в правительство, на что последние ответили отказом. В тот же пе­риод на авансцену вышла и та политическая партия, которая, со­вершив в 1917 г. государственный переворот и разогнав в начале 1918 г. учредительное собрание, стала могильщицей всех осталь­ных партий и организаций, самого нарождавшегося парламента­ризма и демократических институтов. Речь, разумеется, идет о Российской социал-демократической рабочей партии.

Идея и принцип представительства

Политические партии возникли и развивались одновремен­но с системой выборов и идеей представительства. Более того, идея представительства, как уже указывалось, имела ключевое значение для формирования современной теории демократии и соот­ветственно ее важнейших принципов — политического плюра­лизма, партий, избирательной системы. Понятие «представитель» используется во многих значениях. Например, говорят о конкрет­ном человеке как «типичном представителе» своей нации, про­фессии, социальной группы, о представителе такой-то страны, пред­ставителе главы государства, торговом представителе той или иной компании. В политическом лексиконе же под терминами «пред­ставитель», «представительство» подразумевается принцип де­легирования полномочий определенной группой лиц или партий конкретному человеку, организации, органу для отстаивания сво­их интересов в структурах власти.

Следует отметить, что в античности сам принцип представи­тельства был неизвестен. В тот период происходило непосредст­венное участие всех граждан в принятии решении по управлению делами полиса. Теория представительства начала формировать­ся в XVII-XVIII вв. Главная заслуга в ее разработке принадле­жит таким известным политическим мыслителям XVII—XIX вв., как Дж.Локк, А. де Токвиль, Дж.С.Милль, Б.Н.Чичерин и др. В ней в органическом синтезе переплелись две важнейшие идеи представительной демократии: с одной стороны, идеи, согласно которой ни один человек не вправе править другим человеком без согласия последнего, и, с другой стороны, мысль о том, что поскольку каждый отдельно взятый индивид не в состоянии не­посредственно участвовать в управлении государством, интере­сы различных категорий населения могут быть представлены в системе власти особыми уполномоченными, которым делегированы соответствующие прерогативы и права.

Просветительская идея равенства всех людей по своей при­роде предполагала, что ни один человек не вправе править дру­гим человеком без согласия последнего. Как отмечал Б.Н.Чиче­рин, «представительное начало в своей полноте является как бы юридическим, вымыслом, но это вымысел, вытекающий из самого существа дела, из государственного начала, из отноше­ния власти к гражданам, из господства общего блага над ча­стными целями». Предполагалось, что избранные представите­ли смогут защищать и реализовывать интересы народа лучше, чем сам народ. О том, насколько большее значение придавалось принципу представительства, свидетельствует, например, тот факт, что Дж.Мэдисон отождествлял республиканизм с предста­вительством.

С самого начала развернулись поиски оптимальных путей и ме­ханизмов реализации представительства. Как считал Ш.Л.Мон­тескье, люди, как правило, знают интересы и проблемы своего населенного пункта, города, региона лучше, чем интересы и про­блемы других регионов страны. Поэтому представителей во вла­стные органы целесообразнее избирать не от всей страны в це­лом, а от отдельных городов или местностей, организованных в избирательные округа. В Англии утвердилась так называемая теория «фактического представительства», суть которой состо­яла в том, что члены парламента представляют не просто отдель­ные слои и группы населения, а всю совокупность нации в це­лом. Поэтому не имеет значения как, из числа кого и где они избираются. Причем для вигов, которые сформулировали эту те­орию, было характерно убеждение в том, что члены парламента, будучи избраны, не должны зависеть от своих избирателей. Обосновывая такой тезис, Э.Берк в своей известной речи перед избирателями в Бристоле в 1774 г. настаивал на том, что пар­ламент должен быть не неким «конгрессом послов от различных и враждебных интересов», а форумом представителей всего ан­глийского народа, руководствующихся стремлением реализо­вать «общее благо».

В дополнение к теории фактического представительства поли­тические деятели Америки выдвинули концепцию географиче­ского представительства, в соответствии с которой члены зако­нодательного собрания избирались бы в качестве представителей определенных территорий и определенных групп населения, а не всего населения государства. Касаясь, например, палаты пред­ставителей, автор «Федералиста» № 52 (Дж.Мэдисон или А.Га­мильтон) придавал особую важность тому, что избранные пред­ставители «непосредственно зависели от народа». Причем он считал, что главная функция этих представителей должна состо­ять в обеспечении секционных интересов.

Так, Дж.Мэдисон был убежден в том, что конфликты различ­ных интересов в обществе неизбежны и они ведут к возникно­вению фракционных споров по социально-политическим пробле­мам. По его мнению, избранные представители будут действовать как делегаты особых интересов. С этими двумя формами тесно связаны теории фракционного и национального представитель­ства, возникшие первоначально во Франции.

Первая восходит к Ж.-Ж.Руссо, который считал, что сувере­нитет народа представляет собой сумму суверенитетов составных его частей, являющихся в свою очередь достоянием каждого от­дельно взятого индивида. Допустим, говорил Руссо, государст­во состоит из 10 тыс. граждан. В таком случае каждый член го­сударства обладает одной десятитысячной частью суверенной власти. Этот подход получил название теории фракционного су­веренитета. Согласно ей каждый гражданин имеет свою часть в том мандате, который избиратели предоставили своему депутату. Она предусматривает также императивный характер мандата или, иначе говоря, положение, по которому депутат связан в своих дей­ствиях волей избирателей.

В наши дни эта теория составляет важный аспект демокра­тии. Ей в полной мере отвечает принцип «один человек, один го­лос». Немаловажное место занимает также теория национально­го представительства. В период Великой французской революции

Конституционная ассамблея сформировала идею о том, что су­веренитет принадлежит не отдельно взятым гражданам, а «на­ции» в целом, т.е. всей совокупности граждан, рассматриваемой как особое единство, отличное от составляющих ее индивидов. При данном подходе каждый отдельно взятый депутат не есть представитель своих избирателей. Наоборот, совокупность всех вместе взятых депутатов представляют всю нацию в целом. Де­путаты, выражая волю нации, осуществляют мандат, предостав­ленный им нацией. Если так, то они не связаны своим манда­том с избирателями. Соответственно мандат теряет императивный характер, присущий ему в рамках теории фракционного пред­ставительства.

Значимость теории представительства помимо всего прочего со­стояла в том, что она дала возможность расширить пространствен­ные рамки демократической и республиканской форм правле­ния. Как выше говорилось, так называемая прямая демократия, которая предусматривает участие всех взрослых граждан в при­нятии сколько-нибудь важных решений, была возможна в срав­нительно небольших сообществах, таких как древнегреческие по­лисы, где численность полноправных граждан редко превышала 10 тыс. человек. Очевидно, что современному национальному го­сударству, в котором численность населения достигает десятков и сотен миллионов, такая модель решительно противопоказана.

Именно институт представительства сделал возможным фор­мирование республиканской или демократической формы прав­ления в масштабах национального государства. Более того, утвердилось мнение, согласно которому такая форма правления тесно увязывалась с национальным государством. «Чем меньше обще­ство,— писал Дж.Мэдисон,— тем меньше возможностей для появления четко очерченных партий и интересов и тем чаще большинство окажется в одной и той же партии». При расши­рении площади и увеличении населения получается «большое чис­ло партий и более значительное разнообразие интересов».

Другими словами, в большом обществе общий интерес боль­шинства фрагментируется на большее число более ограниченных интересов, масса раздробляется на относительно более мелкие груп­пы, преследующие более мелкие интересы. Именно это обстоя­тельство, утверждал Мэдисон, «делает фракционную борьбу ме­нее опасной при республике, чем при демократии». Как полагали отцы-основатели, такому пониманию республиканской формы прав­ления как нельзя лучше соответствовала федералистская структура государственно-политической системы, признающая закон­ность существования в стране наряду с центральной государст­венной властью территориальных единиц — правительств шта­тов и органов местного управления, облеченных более или менее широкими прерогативами публичной власти.

Принципы представительности и выборности представителей различных социальных групп в законодательные или иные ор­ганы власти по самой логике вещей поставили вопрос об инст­рументах и средствах политической реализации этих принципов. В качестве таких инструментов постепенно во всех ныне инду­стриально развитых странах утвердились политические партии. Важно учесть формирование не только идеи партии как инстру­мента реализации политического процесса, но и идеи партии как законной оппозиции. Другими словами, признание законности разнообразных интересов в обществе обусловливало признание законности политических инструментов в лице партий, при­званных представлять эти интересы в системе власти. Связанный с институтом представительства принцип выборности должност­ных лиц в ведущих органах власти обеспечивал избирателям воз­можность выбора между альтернативными политическими кур­сами и лидерами, призванными представлять избирателей, выступающих в поддержку той или иной альтернативы. Имен­но здесь партии и партийная конкуренция стали играть ключе­вую роль. Постепенно получила признание мысль, что в поли­тической борьбе партия приобретает дополнительную силу в результате критики со стороны другой партии и что партия толь­ко теряет, когда оппозиция слишком слаба.

Важным фактором, способствовавшим возникновению пар­тий, были организационные потребности функционирования больших политических систем, формирования определенных го­сударственно-политических структур, призванных отразить раз­нообразие интересов. Этот процесс приобрел необратимый харак­тер вследствие осознания растущим числом людей неизбежности и закономерности разделения формировавшегося гражданско­го общества на разнородные, конфликтующие между собой со­циальные силы, группы, классы со своими особыми интереса­ми. Уже Э.Берк, оценивая тенденции общественного развития, в одном из своих памфлетов (1769) писал, что «партийное раз­деление, независимо от того, действуют ли партии в целом в интересах добра или зла, вещь неотделимая от свободной си­стемы правления».

Примерно в таком же духе рассуждал несколько десятилетий спустя один из отцов-основателей США Дж.Мэдисон, который пи­сал: «У всех цивилизованных народов неизбежно появляются груп­пы землевладельцев, промышленников, торговцев, финансис­тов и многих других с меньшим значением. В результате происходит разделение общества на классы., движимые раз­личными умонастроениями. Регулирование многообразных и конфликтующих друг с другом интересов составляет глав­ную задачу современного законодательства и вносит партий­но-фракционный дух в необходимые обычные действия госу­дарства».

Как показывает исторический опыт, разнообразие интересов, ориентации, установок, ценностей, являющееся основополагаю­щей характеристикой любого сложного и жизнеспособного обще­ства, неизбежно обусловливает разное понимание роли государ­ства, взаимоотношений государства и отдельного индивида и соответственно разные социально-философские и идейно-поли­тические установки. Люди с одинаковыми интересами и воззре­ниями в конечном итоге объединяются между собой для дости­жения общих целей совокупными силами. Причем признание законности существования соперничающих между собой интере­сов и фракций неизбежно приводило к признанию законности по­литических инструментов, призванных представлять эти инте­ресы и фракции в государственно-политической системе, системе власти. Такими инструментами и оказались партии, формировав­шиеся путем приведения к общему знаменателю разнородных ин­тересов и позиций основных социально-политических сил фор­мировавшегося буржуазного общества. Большое значение имела также постепенная законодательная легализация таких демокра­тических ценностей и принципов, как свобода слова, печати, со­брания, вероисповедания, что создавало правовые возможности для оформления политической оппозиции.

При утверждении и институционализации современных по­литических, в том числе и партийных, систем важное значение имело то, что большинство (во всяком случае конституционных и парламентских) партий, предлагая свои политические курсы, не подвергали сомнению определенный комплекс политичес­ких, государственных и правовых принципов, легших в основу формировавшейся политической системы. Несмотря на различия по широкому спектру идей и концепций общественного и госу­дарственно-политического устройства, большинство политически активного населения разделяло идеи конституционализма, сво­боды вероисповедания, свободы слова и печати. Соблюдение и реализация этих принципов создавали предпосылки для при­знания каждой из противоборствующих сторон «законности» су­ществования противной стороны. Принцип представительства при­обретал особенно большую актуальность вследствие того, что по мере того, как наращивали обороты процессы социально-эконо­мического и политического развития, неуклонно расширялось во­влечение в политический процесс широких слоев населения, которые раньше как бы оставались в стороне от политических споров и конфликтов. О возросшей роли народных масс в обще­ственно-политической жизни свидетельствует хотя бы тот факт, что постепенно в большинстве стран мобилизация массовой под­держки тех или иных политических программ или же отдель­ных политических лидеров постепенно приобретала решающее значение. Более того, политические партии первоначально сфор­мировались как средство организации такой поддержки.

Роль и функции партий в политической системе

Что же такое политическая партия и каковы ее роль и функ­ции? Существует множество определений политической партии. Одно из первых таких определений дал известный английский политический деятель и философ XVIII в. Э.Берк. «Партия,— писал он,— представляет собой организацию людей, объеди­ненных с целью продвижения совместными усилиями националь­ного интереса и руководствующихся некоторым специфическим принципом, относительно которого все они пришли к согласию».

Современное понимание партий с соответствующими типоло­гическими признаками начало формироваться в XIX—начале XX в. Интерес представляет позиция немецкого исследователя В.Хасбаха, который рассматривал партию как «союз людей с одинако­выми политическими взглядами и целями, стремящихся к за­воеванию политической власти с целью использования ее для реализации собственных интересов». Наиболее приемлемое оп­ределение дал М.Вебер, который считал партии «общественны­ми организациями, опирающимися на добровольный прием чле­нов, ставящих себе целью завоевание власти для своего руководства и обеспечение активным членам соответствую­щих условий (духовных и материальных) для получения опре­деленных материальных выгод или личных привилегий, либо для того и другого одновременно». Очевидно, что во всех этих слу­чаях партия рассматривается как группа людей, объединив­шихся для участия в политической жизни и преследующих цель завоевания политической власти.

В этом качестве в большинстве случаев партии выражают ин­тересы определенных социальных сил и призваны представлять эти силы в структурах власти. В данном контексте, как уже от­мечалось, партии играют ключевую роль несущей конструкции как гражданского общества, так и политической системы. В боль­шинстве стран статус и деятельность партий регулируются специальными законами или конституционными нормами. К ним относится, например, закон о партиях, принятый в ФРГ в 1967 г. Он призван регулировать конституционно-правовой статус пар­тий, их цели и задачи, принципы внутренней организации, ме­ханизмы и процедуры участия в выборах и т.д. В Великобрита­нии, Швейцарии, Австралии, Канаде и других странах нет специальных законов о партиях, на них распространяются об­щие положения конституции или законов о союзах, в соответствии с которыми любая группа граждан вправе создавать свои партии, если их цели и задачи не противоречат конституцион­ным основам государства. Часто эти законы представляют собой довольно объемистые кодексы, детально предписывающие функ­ции партий на общенациональном и местном уровнях. Эти пред­писания, в частности, включают: процедуры и правила избрания делегатов на партийные съезды или конференции; сроки и поря­док их проведения, процедуры избрания должностных лиц пар­тийной организации; порядок внесения кандидатов партии в избирательные бюллетени и избрания делегатов на общенаци­ональный съезд; правила расходования денег партийными кан­дидатами на политические кампании; порядок и сроки проведе­ния избирательных кампаний и выборов и др.

В структурном отношении в партии можно выделить три уровня. Самый неопределенный и размытый уровень — это тот блок избирателей, которые идентифицируют себя с данной пар­тией и систематически голосуют за нее на выборах. Они состав­ляют массовую базу, которая обеспечивает кандидатов партии под­держкой у избирательных урн. Принадлежность к такой группе весьма трудно определить, поскольку она больше основывается на декларируемой приверженности, нежели на официальной вовлеченности в партийную организацию.

Второй уровень — это сама официальная партийная органи­зация. Естественно, организационная структура партии берет на­чало там, где находятся избиратели. Поэтому, как правило, она начинается на уровне самой низшей первичной ячейки избира­тельного округа. В США, например, демократическая партия име­ет 2,5 тыс., а республиканская — 2 тыс. окружных организаций. Главная их задача состоит в мобилизации на местном уровне избира­телей в поддержку кандидатов своей партии. Их совокупность составляет организации на районном, областном, земельном, штатном и т.д. (в зависимости от страны) уровне, а совокупность партийных организаций этих последних — общенациональную партию. Почти все современные политические партии имеют пар­тийный аппарат, представляющий собой особую группу людей, профессионально занимающихся организационными вопросами политической деятельности партии. Так, в США как демокра­тическая, так и республиканская партии возглавляются нацио­нальными комитетами, сформировавшимися еще в середине XIX в. Они занимаются административными вопросами, органи­зуют предвыборные кампании кандидатов партий, устанавлива­ют сроки, место и порядок проведения партийных съездов, обес­печивают соблюдение правил избрания делегатов на съезды.

Третий уровень — это партия в системе правления, состоя­щая из должностных лиц в государственном аппарате, которые получили свои посты в силу принадлежности к соответствующей партии. К ним относятся: президенты, губернаторы, члены пар­ламента, законодательных собраний областей, штатов, земель, местных органов и др. Естественно, такая иерархия во многом носит условный характер и в разных странах имеет свою наци­ональную специфику.

Например, в консервативной партии Великобритании парла­ментская фракция в организационном отношении составляет самостоятельный структурный элемент — парламентскую кон­сервативную партию. Лидер парламентской фракции является одновременно лидером партии в общенациональном масштабе, а также связующим звеном между всеми структурными подраз­делениями партии. В его руках сосредоточены значительные властные полномочия во внутрипартийных делах. По сути дела, центральные органы партии — Исполнительный совет, Испол­нительный комитет и Центральное бюро — представляют собой совещательные органы при лидере. Главная задача политичес­ких партий состоит в том, чтобы превратить множество частных интересов отдельных граждан, социальных слоев, заинтересован­ных групп в совокупный политический интерес путем сведения этих интересов к единому знаменателю.

В современных либерально-демократических системах пар­тии, как правило, выступают в качестве носителей конкуриру­ющих друг с другом политических курсов, не ставя под сомне­ние законность существующего конституционного строя, основополагающих прав и свобод граждан, утвердившиеся и об­щепринятые в данной стране правила политической игры и т.д. Соблюдение и реализация этих принципов создавали предпосыл­ки для признания каждой из противоборствующих сторон «за­конности» существования противной стороны. Поэтому естест­венно, что в сознании широких слоев населения утвердилось отношение к партиям как важнейшим структурным и функци­ональным элементам политической организации общества.

Это относится как к правящим партиям, так и к большин­ству партий, остающихся в оппозиции. Партии же, принципи­ально не приемлющие существующую систему, либо постепен­но отодвигаются на периферию политической жизни, либо вовсе исчезают с политической арены. Живучесть и успех многих ле­вых партий в индустриально развитых странах, которые перво­начально не принимали существующую систему, не в последнюю очередь определяются тем, что они в конечном итоге в той или иной форме интегрировались в эту систему. Итальянский поли­толог Х.Портелли выделяет три фазы процесса интеграции: сплочение сил и обращение к конкретным проблемам; призна­ние существующих институтов; трансформация самих партий. Становясь частью системы, партия вынуждена сдерживать свою радикальность и усваивать реальности борьбы за голоса избира­телей и за политическую власть, выдвигать более умеренные плат­формы.

В идеале цель партии состоит в реализации представитель­ства в политической системе тех слоев населения, интересы ко­торых она выражает. Осуществляя представительство различных социальных групп, слоев, сословий, интересов, партии соединя­ют общество и государство в неразрывное единое целое. Важное значение имеет то, что в современном сложном и высокоразви­том индустриальном обществе люди со своими особыми интере­сами, устремлениями, ориентациями, установками могут участ­вовать в политической жизни в качестве членов различных союзов, объединений, партий.

Необходимо отметить и то, что в такой большой организаци­онной системе, как государство, которое призвано реализовывать общее благо, слагаемое в свою очередь из множества разнород­ных, часто конфликтующих и противоборствующих интересов и име­ющее принудительную юрисдикцию, контроль со стороны наро­да или общества практически невозможен без этих союзов, объединений, партий. Партии не только выражают интересы тех или иных социальных групп, но и активно участвуют в форми­ровании этих интересов. Они выполняют функции объедине­ния интересов различных социальных групп и слоев путем све­дения их к единому знаменателю. Они помогают кристаллизовать и четко очерчивать конфликтующие интересы, скрытые разли­чия и противоречия в обществе. Они подталкивают граждан группироваться, пересекая линии, разграничивающие их по многим параметрам, и определять те приоритеты, которые делают их политическими единомышленниками и союзниками. Партии разрабатывают аргументы для перевода различий в экономиче­ской, социальной и культурной структуре в требования и кон­кретные действия. В то же время они выполняют не только представительные, но и инструментальные функции.

Партии исторически выдвинулись как институт, способный координировать и контролировать процесс принятия решений на уровне государства. Они подталкивают представителей противо­стоящих интересов и взглядов заключать соглашения, приводить в соответствие различные требования, согласовывать действия и т.д. Партии, соединяя гражданское общество с государством, способ­ствуют преодолению или смягчению конфликтов, имманентно при­сущих отношениям между ними. Именно благодаря партиям обес­печивается функционирование законодательных собраний и исполнительной власти. Можно утверждать, что именно силь­ные партии не ослабляют, а наоборот укрепляют государство, обес­печивая каналы обратной связи последнего с обществом, его контроль над политическим процессом. Соответственно слабость партий неизбежно оборачивается слабостью государства.

В целом партии призваны преобразовывать разнообразные ин­тересы в альтернативные политические курсы и реализовывать их на государственном уровне. Как отмечает Ж.Бурдо, от дру­гих массовых организаций партию отличает то, что она охваты­вает «организационными щупальцами» по вертикали и горизон­тали как можно больше секторов общества, разворачивает там информационную и организационно-пропагандистскую деятель­ность, выполняет воспитательные функции, превращающие ее в основной «инкубатор» политического персонала.

Пронизывая все политические институты, партии обеспечи­вают взимосвязь между различными уровнями и различными вет­вями государственной власти, вырабатывают компромиссные политические решения, выполняют посреднические функции между различными социальными группами, составляющими их избирательную базу. В то же время партии проводят мобилиза­цию общественного мнения в поддержку выдвигаемых ими про­блем, идейно и организационно обеспечивают избирательные кампании и выдвигают кандидатов на выборные должности на всех уровнях власти. Раз сложившись, они развивают собствен­ные внутренние структуры и формируют долговременные при­верженности своих сторонников. При этом, выступая одновре­менно и как агенты конфликта между различными интересами, и как инструмент достижения согласия между ними, партии при­обретают функции своего рода интегрирующих нервов и крове­носных сосудов между обществом и миром политического, объ­единяя их в единое неразрывное целое.

С этой точки зрения в либерально-демократической системе, с одной стороны, и авторитарной и тоталитарной системах — с дру­гой, партии выполняют свои функции по-разному. Если при тоталитаризме одна единственная партия почти полностью слита с государственными структурами, то господствующие в либераль­но-демократической системе конкурентные партии действуют на двух уровнях. Во-первых, каждая партия создает сеть каналов, пронизывающих все или большинство региональных общностей и местных общин и тем самым усиливающих в них общенаци­ональное начало. Во-вторых, сама направленность партии на конкуренцию с другими партиями способствует тому, что обще­национальная политическая система ставится над всеми конкрет­ными группировками должностных лиц независимо от их ран­га и положения. Тем самым проводится четкое различие между самой политической системой и конкретными должностными ли­цами. В однопартийной системе нет различий между этими дву­мя началами. Граждане склонны отождествлять политическую систему с политикой конкретных руководителей, а последние, как правило, пользуются утвердившейся национальной лояль­ностью, чтобы обеспечить себе как можно более широкую под­держку. В таких обществах любые нападки на тех или иных по­литических руководителей или господствующую партию могут рассматриваться как нападки на саму политическую систему. Спо­ры относительно какого-либо конкретного политического курса того или иного руководителя могут поднять фундаментальные во­просы о выживании системы. В конкурентной партийной систе­ме оппоненты правящей в данный момент партии могут обвинить последнюю в ослаблении государства или предательстве тради­ций нации, но существование самой политической системы не под­вергается опасности. Конкурентная партийная система защища­ет страну от недовольства ее граждан: жалобы и нападки отвлекаются от системы в целом и направляются на лиц, нахо­дящихся в данный момент у власти.

Учреждение постоянных каналов для выражения конфликту­ющих интересов способствовало стабилизации структуры нацио­нальных государств. Уравнивание статусов различных деномина­ции содействовало смягчению прежних конфликтов по религиозным вопросам. Расширение права голоса и свободы по­литического самовыражения также помогло утверждению легитимности национального государства. С идеей партии как закон­ной оппозиции тесно связана идея выборности, призванной обеспечить народный суверенитет и представительство всех заин­тересованных группировок и слоев населения в системе власти через партии. Роль выразителя народного суверенитета отводится лишь избирательному корпусу. Характерно не только и не столько воз­можно более полное участие масс в принятии политических ре­шений, сколько открытая конкуренция с целью завоевания тех или иных правительственных постов и контроль над деятельностью тех, кто находится у власти. С самого начала одна из главных функ­ций политических партий и избирательной системы состояла в формализации и институционализации политического участия граждан, замене спонтанных, стихийных, неорганизованных и за­частую «незаконных» (бунт, восстание и т.д.) форм политических действий «узаконенными», институционализированными форма­ми участия через партии и избирательную систему. Ввод принци­па смены политической власти в процессе конкуренции между дву­мя или несколькими партиями как бы отделял конкретных людей, сменявшихся у власти, от самой избирательной системы и партии.

В большинстве стран партийные организации в значительной степени или полностью контролируют механизм выдвижения сво­их кандидатов на выборах и сам процесс проведения выборов. На­пример, в Италии выдвигать кандидатов в Палату депутатов впра­ве только политические партии или организованные политические группы. При этом показательно, что список кандидатов, выдви­гаемых той или иной партией, не имевшей представительство в пред­шествующей легислатуре, должны подписать не менее 350 из­бирателей соответственно округа. Подобного рода требования — часто значительно более жесткие — предъявляются во многих странах. Поэтому любое лицо, стремящееся сделать политичес­кую карьеру, должно принять существующую партийную систе­му и найти общий язык с руководством партий, партийными функ­ционерами на соответствующих уровнях.

Как правило, свою карьеру будущий политик начинает, сов­мещая учебу в колледже или университете, работу по найму и т.д. с работой в молодежной организации той партии, взгляды кото­рой он разделяет. Постепенно способный молодой политик подни­мается по карьерной лестнице и в случае победы своей партии на выборах вправе рассчитывать на ту или иную должность в соста­ве возглавляемого ею правительства. Именно участвуя в предвы­борной кампании, в политических дискуссиях и баталиях, рабо­тая в тех или иных парламентских комиссиях и комитетах, политик набирается практического опыта, вырабатывает качест­ва, необходимые для профессиональной политической и государ­ственной деятельности. Так, в США начинающий политик снача­ла вступает в местный политический клуб и работает помощником «капитана» присинкта или избирательного дисткрикта. Потом он может дорасти до капитана и, возможно, руководителя дисткрик­та или председателя избирательного округа и дальше до капита­на графства или даже председателя партийной организации шта­та, а затем и члена национального комитета партии.

Раньше практически невозможно было действовать помимо этой структуры. Можно было просто купить партийную маши­ну, но это стоило много денег. Можно было «побить» машину, создав свою собственную, но чем выше политический уровень, тем труднее было создать такую машину. Некоторые корректи­вы в эту систему были внесены расширением в 70-х годах так называемых первичных выборов, открывших возможности для независимых претендентов.

Партии и заинтересованные группы

Анализ важнейших характеристик партий будет неполным, если не затронуть вопрос о разного рода группах и объединениях — тех базовых структурах, на которых основываются как са­ми партии, так и политические феномены в целом. В классиче­ской демократической теории почти ничего не говорится о груп­пах. В центре ее внимания находятся отдельный индивид и государство. Реальное же положение таково, что государство имеет дело скорее с группами, нежели с отдельно взятыми ин­дивидами. Например, член парламента, решая как ему голосо­вать, думает не столько об Иване, Петре, Сидоре, сколько о по­требностях и интересах фермеров, рабочих, учителей. С точки зрения политической значимости группы выполняют такие функции, как формулирование и оценка политических проблем, наблюдение за действиями правительства, реализация действия по проталкива­нию тех или иных интересов. Разумеется, не все группы имеют касательство к политике. Но вместе с тем очевидно, что поли­тика осуществляется преимущественно на групповой основе.

Здесь прежде всего речь идет о так называемых заинтересо­ванных группах, под которыми, как правило, понимаются раз­ного рода организации, объединения, союзы предпринимате­лей, рабочих, фермеров, учителей, адвокатов, производителей той или иной продукции и др. Эти группы являются средством по­литического действия, направленного на достижение специфи­ческих, сравнительно ограниченных целей. Для этого они исполь­зуют организованное давление на власть и политических деятелей. Поэтому их часто называют группами давления. Ес­ли главная цель партий — завоевание власти для реализации оп­ределенного политического курса, то заинтересованные груп­пы, или группы давления, как указывает само их название, преследуют цель оказать влияние на политику. Партия, как правило, включает людей с разнообразными интересами и раз­ными установками и ориентациями, в то время как заинтересо­ванные группы состоят из тех, кто преследует специфические для всех ее членов интересы и концентрирует свое внимание, глав­ным образом, на одной или нескольких проблемах. Партия фор­мулирует такие политические позиции, которые носят общий ха­рактер, и не делает ударение на какой-либо специфической проблеме. Поскольку кандидаты партии апеллируют к широко­му спектру социальных сил, они должны стремиться избегать чет­ких позиций по спорным вопросам. Если мнения избирателей рез­ко расходятся, большинство кандидатов пытаются занять среднюю позицию, чтобы не оттолкнуть ту или иную значитель­ную группу избирателей. В отличие от партий, которые, как пра­вило, вынуждены сглаживать различия по важнейшим пробле­мам с целью создания базы для объединения разнородных соци­альных слоев в широкую коалицию, способную обеспечить по­беду на выборах, заинтересованные группы могут занимать четко очерченные позиции по специфическому и ограниченно­му кругу вопросов, объединяющих всех членов этих групп.

Например, американская «Нейшнел райфл ассоушиэйшн» со­стоит только из лиц, заинтересованных в неприятии закона о контроле за продажей и ношением огнестрельного оружия. За­интересованные группы обеспечивают каналы как для эффектив­ной конкуренции, так и для массового участия в политическом процессе. Они обладают значительными ресурсами для уравно­вешивания тех или иных действий государства, задевающих их интересы. Они также предоставляют отдельному индивиду воз­можность оказывать давление на политических лидеров и тем са­мым принимать участие в политике. С этой точки зрения орга­низованные группы, которые вмешиваются в отношения между отдельным гражданином и государством, составляют предпо­сылку для демократической политики. Испытанным средством воздействия заинтересованных групп на курс государственно-по­литических институтов и политических партий является так на­зываемое лоббирование. Это прием, с помощью которого заинте­ресованные группы добиваются реализации своих целей. Лоббисты — люди высокой квалификации, во многих случаях хорошо знающие свое дело, способные доходчиво объяснить сложные и трудные вопросы — естественно, в свою пользу. В коридорах власти они добиваются финансовых выгод или на­логовых и иных льгот для своих клиентов, устанавливая связи с нужными людьми в разного рода парламентских комитетах и уч­реждениях исполнительной власти. Нередко лоббисты выполня­ют роль посредников в разного рода сделках между заинтересо­ванными группами и политическими деятелями, выступают в качестве связующего звена между заинтересованными группами и законодателями, оказывая существенное влияние на формиро­вание политического курса правительства. Особенно большим вли­янием они пользуются в США. Некоторые авторы даже называ­ют лоббизм «третьей палатой» законодательных учреждений и «интегральным элементом системы управления Америки».

В настоящее время в США существует множество ассоциаций, выступающих в качестве объединений заинтересованных групп, представляющих предпринимательские круги. Среди них наиболее крупными являются Торговая палата США (объединяет 27 тыс. штатных и местных палат, 200 тыс. компаний-членов и 13 тыс. предпринимательских ассоциаций) и Национальная ас­социация промышленников (в нее входят 75% всех промышлен­ных компаний США). Национальная ассоциация малого бизне­са (500 тыс. компаний) и Национальная федерация независимого бизнеса (400 тыс. компаний). К наиболее крупным лоббистским организациям, пользующимся большим влиянием в Вашингто­не, относятся «Нэйшнел райфл ассоушиэйшн», «Нэйшнел эдьюкейшн ассоушиэйшн», «Американская федерация фермерских бю­ро», «Американская ассоциация адвокатов», Американский нефтяной институт, «Шоссейное лобби», «Военно-промышленное лобби», «Еврейское лобби» и т.д. Как признавал журнал «Форчун», финансово-промышленные круги Америки превратились в «самое эффективное лобби страны, отстаивающее своекорыст­ные интересы».

О характере и разнообразии подобных объединений в ФРГ да­ет представление перечень их названий: Объединение немец­ких профсоюзов, Федеральное объединение союзов немецких работодателей. Федеральное объединение германской промыш­ленности, Союз налогоплательщиков, Союз демократических ученых. Немецкий спортивный союз и т.д. На региональном и фе­деральном уровнях существует множество объединений и орга­низаций ремесленников, студентов, врачей, деятелей культу­ры, потребителей товаров широкого спроса и т.д. По некоторым данным в ФРГ насчитывается от 4 до 5 тыс. таких объединений. Аналогичное положение можно констатировать и в других ин­дустриально развитых странах.

Наиболее активно к тактике лоббирования прибегают бизнес (как крупный, так средний и мелкий), их предпринимательские ассоциации и организации. Важная задача, стоящая перед ни­ми, — всемерное воздействие на формирование политической стра­тегии правительства. Особую настойчивость в этом направлении проявляют руководители корпораций, которые проникают в по­литические круги, используя личные дружеские и партийно-по­литические связи, участие в предпринимательских и професси­ональных ассоциациях, а также в различных подкомиссиях. Для реализации своего влияния в политической жизни страны бизнес создал широкую сеть различных организаций. В США это так называемые совещательные комитеты бизнеса при правитель­стве, вроде совещательного комитета по частному предпринима­тельству во внешней торговле или совещательного комитета промышленников при Министерстве обороны США. В настоящее время их насчитывается около 2 тыс.: политические организа­ции бизнеса, как, например, Комитет бизнеса за сокращение на­логов, Круглый стол бизнеса. Чрезвычайный комитет за разви­тие американской торговли и др. Эти и подобные им организации призваны отстаивать интересы бизнеса в различных государст­венно-политических институтах и учреждениях, содействовать формированию угодного бизнесу политического курса в тех или иных сферах общественно-политической жизни.

В отличие от США большинство групп давления в европей­ских странах тесно связаны с правительством. Нередко отдель­ные функции правительства делегируются им: например, уста­новление цен, реорганизация тех или иных отраслей промышленности в соответствии с определенным планом, введение квот и т.д. Часто имеет место прямая правительственная поддерж­ка, например, в таких начинаниях, как совместное владение ак­циями правительства и частных лиц или организаций, поощре­ние правительством картелей и др. Правительство и политические партии часто совместными усилиями способствуют деятельнос­ти заинтересованных групп. Нередко случается, что профсоюзы и кооперативы первоначально либо организуются партиями, ли­бо при необходимости партии оказывают им помощь. Такая практика ассоциации заинтересованных групп с правительством или партиями способствует укреплению как партийной лояль­ности, так и партийной дисциплины. Часто именно связь с заин­тересованными группами позволяет укрепить партийную дисцип­лину, поскольку руководители тех или иных заинтересованных групп одновременно занимают влиятельные позиции в партий­ной иерархии. Так, правительство христианских демократов в Италии успешно держало в узде католические профсоюзы, а ком­партия — коммунистические профсоюзы.

В последние полтора-два десятилетия сдвиги в общественно-политической жизни способствовали определенным изменениям в отношениях между заинтересованными группами и политиче­скими партиями. Так, ослабление партийной приверженности со­провождается тенденцией к повороту людей в сторону заинтере­сованных групп. Рост заинтересованных групп ускорился в такой степени, что некоторые политические наблюдатели высказыва­ют серьезные опасения, как бы они не взяли на себя отдельные важные функции партий, в недалеком будущем не пришли бы на смену партиям. Подтверждая этот тезис, наиболее влиятель­ные заинтересованные группы создали собственные комитеты по­литического действия, роль которых в политической жизни все больше возрастает. В настоящее время число таких комитетов толь­ко в США перевалило за 4 тыс.

Опыт типологизации политических партий

Политические партии отличаются друг от друга по несколь­ким параметрам. Важнейшими из них являются организацион­ные структуры и членство. В соответствии с ними различаются партии массовые и кадровые.

Массовые партии большей частью сформировались вне пар­ламента. Рекрутируя свою социальную базу в основном из низ­ших слоев населения, массовые партии приняли характер соци­альных движений, ориентированных на рабочих, крестьян и разнородные религиозные группы. Их организационная структура в значительной мере сложилась раньше завоевания ими побед на выборах и проведения кандидатов в парламенты. Считается, что массовая партия, как правило, отличается про­граммностью политических установок. В большинстве своем, осо­бенно на первоначальном этапе, партии этого типа характери­зовались левой ориентацией. В дальнейшем, следуя их примеру, многие крестьянские и религиозные партии стремились к тому, чтобы приобрести контуры массовых партий. Массовые партии отличаются также высокой степенью идеологизированности. Здесь идеология используется для массовой политической мо­билизации. Их «базовая субстанция» — это масса членов. Они существуют главным образом благодаря членским взносам. Причем члены партии не только платят взносы, но и активно участвуют в делах партии. Это, как правило, левые партии коммунистической, социалистической и социал-демократичес­кой ориентации.

Задача кадровых партий состоит в том, чтобы мобилизо­вать в конкретном избирательном округе так называемых нотаб­лей, или влиятельных лиц, способных привлечь поддержку мак­симально возможного числа избирателей из различных социальных слоев независимо от их идеологических ориентации. То, что массовыми партиями достигается количеством, у этих пар­тий обеспечивается подбором соответствующих кадров, способ­ных эффективно организовать избирательную кампанию. Этому признаку соответствуют многие европейские партии консерватив­ной ориентации.

Республиканская и демократическая партии США во многом сочетают в себе массовое и кадровое начала, и с этой точки зре­ния их можно назвать гибридными. Отдельные партии могут су­ществовать в форме некого объединения нескольких партий. Типичным пример подобного —правоцентристский Союз за фран­цузскую демократию (СФД) во главе с бывшим президентом Франции В.Жискар-д'Эстеном, представляющий собой коалицию пяти партий и группировок. Не случайно во Франции некоторые партии предпочитают называть себя не партиями, а объединени­ями, союзами, движениями, секциями и т.д.

Важное значение для классификации партий имеет членст­во. Необходимо отметить, что членство в течение длительного вре­мени оставалось неясным и аморфным. Многие партии практи­чески не делали особых различий между своими членами и теми, кто их просто поддерживает на выборах. И сейчас многие пар­тии либеральной и консервативной ориентации не могут сколь­ко-нибудь точно назвать количество своих членов.

Определенно можно сказать одно: число лиц, считающих себя членами партий, составляет лишь малую часть населения той или иной страны. В США, например, политикой всерьез ин­тересуется весьма узкая прослойка граждан — менее 10% все­го взрослого населения страны. Как правило, это преимущест­венно представители высшего и высшего среднего слоев, хорошо информированные и образованные, иногда имеющие определен­ный опыт практической политической работы. По существующим данным только 2—3% населения ФРГ обнаруживают желание всту­пить в какую-либо политическую партию, а члены многих обще­ственных организаций лишь номинально принадлежат к ним, не при­нимая участия в формировании этих организаций.

Различаются партии, организационно оформленные, члены ко­торых получают партийные билеты и платят членские взносы, и партии, организационно неоформленные, которые характери­зуются отсутствием официального членства. Во втором случае, чтобы примкнуть к той или иной партии, достаточно публично­го заявления избирателя о своей приверженности этой партии. Наиболее типичными примерами первых являются коммунисти­ческие партии, а вторых — республиканская и демократическая партии США, консервативная партия Великобритании.

Кроме того, различаются партии с прямым и косвенным членством. В первом случае в партию принимаются в индиви­дуальном порядке, а во втором — человек становится членом оп­ределенной партии просто в силу того, что входит в какую-ли­бо связанную с ней организацию. Так, в лейбористскую партию Великобритании, а также социал-демократические партии Шве­ции, Норвегии и Ирландии на коллективных началах входят проф­союзы, поэтому здесь члены профсоюзов являются коллективны­ми членами этих партий. Для коммунистических партий характерно исключительно прямое членство.

Типологизация партийных систем проводится также по чис­лу существующих в стране партий. По этому принципу разли­чают одно-, двух- и многопартийные системы. При многопар­тийной системе каждая партия представляет более или менее четко очерченные идейно-политические или идеологические позиции. Спектр этих позиций простирается от крайне правых до крайне левых. Остальные партии занимают промежуточное положение между этими двумя крайними полюсами. Как правило, в мно­гопартийных парламентах места располагаются в форме некото­рого полукруга, где, следуя традиции французской революции, представители консервативных и правых партий рассаживают­ся с правой стороны от председательствующего, левее — близ­кие им по духу партии, в центре — умеренные и дальше в са­мом конце — представители леворадикальных партий. Такая группировка по линии правые—левые, основанная на позициях и установках по социально-экономическим и политическим про­блемам, сопряжена с значительной долей упрощения реального положения в обществе. Например, в такую схему не всегда мож­но втиснуть религиозные, этнонациональные, региональные, местнические, профессиональные и иные интересы. Это, в част­ности, выражается в том, что с середины 70-х годов в полити­ческой жизни стран Европы значительное развитие получили на­ционалистические и регионалистские движения и партии, которые представлены всеми оттенками идеологического спек­тра: от крайне правого фламандского блока и реваншистской юж­нотирольской партии до ультралевой баскской «Эрри батасуна». Часто же их невозможно классифицировать по линии «пра­вые—левые», «консерваторы—либералы».

Например, центристские партии Франции, разделяя общие позиции по целому ряду социально-экономических проблем, в то же время расходятся по некоторым проблемам, касающим­ся религии, государства, революционных традиций, социально-классовых различий и т.д. Как правило, в многопартийных си­стемах ни одна партия не способна завоевать поддержку большин­ства избирателей. Страны с многопартийной системой, типичной для парламентской формы правления, как правило, имеют ко­алиционные правительства или кабинеты министров. Здесь ни одна партия не способна выступить в качестве представителя всей или почти всей нации и поэтому не может формировать прави­тельство без привлечения поддержки или представителей других партий. Нередко такая фрагментарность обрекает парламентские коалиции на неустойчивость, а правительства, основанные на них,— на постоянную нестабильность.

Двухпартийная система предполагает наличие двух круп­ных партий, каждая из которых имеет шанс завоевать на выбо­рах большинство мест в законодательном собрании или голосов избирателей на выборах исполнительной ветви власти. Двухпар­тийная система отнюдь не означает отсутствие других партий. Например, в течение XX века в Великобритании в качестве од­ной из двух главных партий лейбористы пришли на смену ли­бералам. В то же время в послевоенные десятилетия либералы сохраняли статус парламентской партии, а социал-либераль­ный альянс, образовавшийся в начале 80-х годов, иногда заво­евывал до 25% голосов избирателей. Особенно показательно с этой точки зрения положение дел в США, где господствует клас­сическая двухпартийная система в лице демократической и ре­спубликанской партий. За всю историю существования двухпар­тийной системы США более 200 кандидатов третьих партий попытались добиться избрания на пост президента страны. Од­нако лишь восемь из них сумели завоевать более миллиона го­лосов избирателей. После Гражданской войны третьи партии пять раз на президентских выборах завоевывали голоса выборщи­ков, хотя и незначительное число. В ряде случаев, особенно на уровне штатов, третьи партии становились влиятельной полити­ческой силой. Но при всем том важной особенностью двухпар­тийной системы в США стало неприятие большинством избира­телей на общенациональном уровне третьих партий. Америка — одна из немногих стран Запада, где нет социалистической или другой рабочей партии с парламентским представительством.

В типологизацию по шкале двухпартийности и многопартий­ности следует внести определенные коррективы. Здесь, как пра­вило, выделяют «совершенную» двухпартийную систему (как, например, в США и Великобритании), при которой две основные партии вместе собирают до 90% голосов, и систему двух с поло­виной партий (как, например, в ФРГ), при которой какая-либо третья партия обладает достаточной электоральной базой, что­бы внести коррективы, порой существенные, в привычную иг­ру двух основных партий, собирающих голоса 75—80% избира­телей. Что касается многопартийной системы, то в данном случае также можно выделить, условно говоря, «совершенную» много­партийность (как в большинстве индустриально развитых стран) и многопартийность с одной доминирующей партией (как в Япо­нии), которую не следует путать с однопартийной системой.

Систему, которая господствовала в Италии до 1994 г., ино­гда называли несовершенной двухпартийной системой в силу то­го, что в ней в течение почти всего послевоенного периода основ­ные позиции занимали две крупные партии — христианские демократы и коммунисты. При этом первые всегда находились у власти, а вторые — в оппозиции. Но после введения здесь ма­жоритарной избирательной системы положение радикально из­менилось — образовались два блока: левых и правых партий. При­мерно такое положение (разумеется, с соответствующими оговорками) наблюдается в Японии, где власть в послевоенный период монополизировала либерально-демократическая партия, а социалисты и коммунисты ни разу не были допущены к вла­сти. Эта традиция нарушилась только в середине 1993 г., когда либерально-демократическую партию у власти сменила коали­ция из восьми партий.

Особенности межпартийной конкуренции

Необходимость социальной базы партий, наличие в них групп и слоев с разными, порой конфликтующими интересами способ­ствуют возникновению в них различных фракций и течений. Так, например, в лейбористской партии Великобритании существует несколько фракций, стоящих на левых, центристских и правых позициях. Несколько фракций существует в ХДС Италии, а ли­берально-демократическая партия Японии представляет собой кон­гломерат фракций. Создавая проблемы для руководства пар­тий, фракции и течения вместе с тем позволяют привлечь на свою сторону избирателей из среды различных социальных слоев, учитывать многообразие социокультурных, экономических, кон­фессиональных, этнонациональных и иных ориентации и уста­новок в обществе. Борьба этих фракций и течений накладыва­ет существенный отпечаток на политику соответствующей пар­тии. Более того, ее политика формируется в ходе этой борьбы. Зачастую руководящие органы партии составляются на основе представительства от различных фракций и течений, что позво­ляет сохранить как внутреннее равновесие в партии, так и ее под­держку среди избирательного корпуса.

Такое положение дает преимущество центристским партиям. Это такие партии, которые придерживаются умеренных позиций по основному блоку проблем, стоящих перед страной, и своими действиями и поведением способны склонить чашу весов в поль­зу одной правительственной комбинации в противовес другой. Гер­манский исследователь Г.Даалдер выделяет несколько вариан­тов, в которых центристские партии выполняют разные функции и занимают разный статус. При классической двухпартийной си­стеме, каковая представлена в Великобритании, для партии центра нет необходимого поля деятельности. Здесь в лучшем слу­чае можно говорить о центре как о точке, к которой тяготеют обе конкурирующие партии. Более предпочтительно положение цен­тристской партии в двухсполовинной партийной системе. Типич­ный пример такой системы — ФРГ, где Свободная демократи­ческая партия (СвДП) прочно заняла место третьей партии и добивается вхождения в коалиционное правительство попере­менно с двумя главными конкурирующими партиями — СДПГ и ХДС/ХСС. Пример системы, в которой доминирующее поло­жение занимает одна крупная партия, дает Италия, где христи­анские демократы (ХДП) для создания правительственной коа­лиции периодически меняют своих союзников из числа более мелких партий. При двухблоковой системе, при которой основная борь­ба за власть ведется соперничающими группировками, как это имеет место в Франции и Дании, передвижение какой-либо од­ной партии из одного блока в другой может привести к измене­нию соотношения сил на политической арене. В данном случае открываются возможности для маневрирования сил, которые ус­ловно можно определить как левый и правый центры. Встреча­ются и другие менее значимые вариации. В утверждении той или иной партийной системы большую роль играют исторические, на­ционально-культурные и иные факторы.

Немаловажное значение имеет и тип утвердившегося в дан­ной стране политического режима. Например, в США и ряде других стран, последовавших их модели, власть и влияние инсти­тута президентства настолько значимы, что ни одна партия не способна достичь своих стратегических целей, не добившись контроля над президентской властью. Такой контроль, разуме­ется, требует привлечения поддержки большинства избирателей. Не существует такого понятия, как коалиционный президент. На вы­борах партия получает либо все, либо ничего. Большей частью именно из соображений завоевания президентского поста респуб­ликанцы и демократы объединяются в единые партии.

Этот момент во многом верен и для Великобритании. Речь идет о сильной и устойчивой традиции солидарности кабинета мини­стров, которая служит важным стимулом партийной спаяннос­ти. Для двух- и многопартийной систем характерно прежде все­го существование политической конкуренции. Именно отсутствие такой конкуренции при однопартийном режиме дало З.Найману основание утверждать, что одну единственную партию, гос­подствующую в обществе, нельзя считать партией в истинном смыс­ле этого слова. И действительно, поскольку партия есть «часть» политического сообщества, то ее можно понять лишь в соотне­сенности с другими частями или партиями, которые вступают в кон­курентную борьбу за свою долю власти и влияния в стране. Различают два типа межпартийного соперничества. Германский исследователь Ф.Ленер называет их гомогенной и гетерогенной конкуренциями. При втором типе конкуренции соперничаю­щие партии оспаривают друг у друга поддержку одних и тех же групп избирателей, а при первой — каждая партия опирается на свой электорат и выступает на выборах с программой, в которой в максимальной степени отражены его интересы.

Гомогенный тип в большей степени характерен для много­партийных систем, господствующих в большинстве индустри­ально развитых стран. В США же утвердился гетерогенный тип межпартийного соперничества. Две главные партии страны — республиканская и демократическая — отличаются неодно­родностью и разношерстностью социальной базы. Обе партии по своему социальному составу являются конгломератами раз­нородных и зачастую противоборствующих группировок бизне­сменов, фермеров, учителей, юристов, студентов, врачей и т.д. Другими словами, в США партии — это политические органи­зации, построенные на сочетании интересов различных, часто конфликтующих социальных слоев и групп независимо от их классовой принадлежности. Если в европейских странах раз­ного рода коалиции образуются между более или менее близ­ким по своим позициям партиями, то в США они создаются в рам­ках двух главных партий. В Европе коалиции различных групп избирателей образуются большей частью после выборов меж­ду двумя или несколькими партиями для формирования пра­вительства, в Америке же — до и в период избирательных кам­паний.

Нужно отметить, что феномен коалиционных правительств во многих европейских странах объясняется отсутствием ка­ких-либо жестких линий, разграничивающих программы и элек­торат различных партий друг от друга. Это особенно верно, ког­да речь идет о «народных» партиях или партиях «для всех». Показательно, что предвыборные платформы большинства этих партий обычно не содержат каких-либо развернутых теоретиче­ских разработок и характеризуются прагматизмом и привер­женностью всевозможным компромиссам, направленностью на решение большей частью повседневных, конъюнктурных проблем, стоящих перед обществом. Это во многом обусловлено тем, что в индустриально развитых странах, как правило, выборы выиг­рывают не экстремисты правого или левого толка, а умеренные деятели, выказывающие тяготение к центру идейно-политичес­кого спектра. Это в свою очередь способствует сглаживанию различий в программах и платформах партий, в их идейно-по­литических ориентациях. Поэтому в их предвыборных програм­мах почти нет различий по важнейшим проблемам внутренней и особенно внешней политики.

Фракционность является одной из основных характеристик современного политического процесса. Поскольку в общенаци­ональные партии входят разнообразные социальные и регио­нальные группы, преследующие часто весьма противоречивые ин­тересы, важнейшие политические решения как на местном, так и на общенациональном уровне достигаются путем разного ро­да компромиссов, соглашений и сделок. Поэтому политическим партиям крайне трудно сформулировать конкретные и последо­вательно связанные программы. Любая программа, претендую­щая на жизнеспособность, должна быть сбалансированной, т.е. учитывать интересы и требования основных блоков избирателей, на которых ориентируются кандидаты той или иной партии. На об­щенациональном уровне сбалансированность охватывает регио­нальные, социально-экономические, религиозные, социально-психологические и другие сферы.