Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Рабочая программа'
Основная цель программы – помочь младшим школьникам научиться понимать себя, взаимодействовать со сверстниками, учителями и родителями, найти свое мес...полностью>>
'Рабочая программа'
образование, развитие и воспитание личности школьника, способного к самоидентификации и определению своих ценностных приоритетов на основе осмыслени...полностью>>
'Документ'
Перечислите основные типы цивилизации. Что вы знаете о природных сообществах. Дайте характеристику восточному типу цивилизации. Что представляет собой...полностью>>
'Документ'
Микрофильмирующий аппарат UKM-3 предназначен для использования в системах обработки технической и информационной документации, основанной на применени...полностью>>

Главная > Отчет

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

В створе этизированной рациональности русского религиозного сознания это означало, что именно душа человека оказывается перед выбором Добра и Зла и, следовательно, Любви и Ненависти. Структурирование души на ум (заключа­ющий в себе “размышленное, памятное и мечтательное”) и душу в собственном смысле (“совесть” и “сердце”) имело для русского богословия глубинный смысл, связанный именно с этизацией божественной сущности. Интересные и весьма характерные акценты относи­тельно “души”, “ума” и “сердца” ощущаются в сочинениях Климента Смолятича и Кирилла Туровского.

Ссылаясь на откровения Иисуса самарянке в изъяснении Никиты Гераклейского, второй митрополит-русин толкует: “самарянка – душа, а пять мужей ее – пять чувств, шестой муж ее – ум”73. Отметим, что в Евангелии от Иоанна самарянка не считает последнего мужем, и Христос соглашается: “...У тебя было пять мужей, и тот, которого ныне имеешь, не муж тебе”74. Значит, душа в представлении Климента Смолятича соединена прежде всего с чувствами.

Тот же мотив, но этически определеннее, воспроизводит Кирилл Туровский. Уже в самом начале “Притчи о человеческой душе и теле”, аргументируя полезность постижения смысла Святого писания, он поясняет, что “...это и душу делает целомудренной, и на смирение направляет ум, и сердце на стремление к добродетели изостряет...”75. Итак, ум, по мнению русского Златоуста, требуется направлять на смирение, тогда как сердце “изострять” к добродетели. Смирение ума – в устремлении мысли к Божьим заветам. Направленный на постижение божественного сущего, ум “истинный” и “размышляющий” служит не “себе одному на спасение, но многим другим, внимающим ему”. Но если ум, “обладающий телом”, “глазами похоть творит”, “руками богатство собирает”, иными словами говоря, заботится о теле, а не о душе, чем же он разумен? – вопрошает русский теософ76. В таком случае душа в его интерпретации становится «слепцом», крадущим духовное, божественное творение, обкрадывающее земное для удовлетворения телесного. На прозрение души, “очищение” ее, направлена жертва Христа, “прекрасного добротою”. Друзья же, удерживающие его, – собственная совесть каждого. Именно совесть определяет возможность добродетельного очищения человека77. Совесть в этом случае выражает изострение сердца к добродетели. Такой строй мысли представляет собой олицетворение этизированной рациональности. Он естественно подводит русское религиозное сознание к предположению о том, что человек именно через свою сущность – душу волен сделать выбор между Добром и Злом, Любовью и Ненавистью.

Первое возможно через заострение сердца к добродетели и усмирение тем самым ума, достижение им истинного разумения. Второе, вероятно, как следствие забвения умом собственно души (сердца, совести) и ориентации его только на услаждение телесного. Так в своих антропософских изысканиях русский богослов подходит к важнейшим идеям, к которым впоследствии обращается отечественная философско-религиозная мысль.

Это – идеи:

  • свободы воли человека в принятии божественной истины;

  • личного человеческого постижения божественной правды;

  • “стройного разума” или мышления как духовно-интеллектуального состояния, возникающего из соединения души и разума и по существу представляющего гармонию веры и знания.

Рассматривая человека как существо духовное, а его историю как движение к божественной истине, то есть к мироединению в постижении высших нравственных ценностей Любви, Добра, Красоты, Милосердия, русская теософия последовательно трансформирует этот подход в сферу осмысления политических процессов. В русском религиозном сознании складывается этизированная концепция власти, ядром которой становится идея ее (власти) сопряжения с “благочестием”.

Мысль о таком соединении настоятельно проводится в одном из первых произведений “житийного” жанра “Житии преподобного отца нашего Феодосия игумена Печерского”. В контексте “Жития” подвижника Киевско-Печерского монастыря выделяется идеал “боголюбивого”, “истинно благочестивого в вере”, “христолюбца”, “боголюбца” князя. Показательно, что перечисленные определения выводятся на фоне обличений блаженным Феодосием неправды княжеской распри, “братоненавидения” в борьбе за власть. Это несомненно способствует более обостренному их восприятию. Осуждение беззакония междоусобного противоборства многократно усиливает проповедь “братолюбия” и призыв к примирению как выражению благочестия и правды78.

Сущность “благочестивой власти”, ее “праведный” смысл, питающий общегосударственное объединение, продолжает раскрываться в сочинениях XII века, среди которых выделяется “Поучение Владимира Мономаха”. В этом признанном памятнике древнерусской литературы выявляется социальный признак “праведной власти”. Правда власти, ее благочестие просматриваются в нем через призму социальной справедливости, создавая своеобразную логическую цепь благочестие – социальная справедливость – правда.

В начале “Поучения” излагается этическо-религиозный смысл благочестия. “Научись, верующий человек, быть благочестию свершителем, научись, по евангельскому слову, “очам управлению, языка воздержанию, ума смирению, тела подчинению, гнева подавлению, иметь помыслы чистые, побуждая себя на добрые дела, господа ради; лишаемый – не мсти, ненавидимый – люби, гонимый - терпи, хулимый – моли, умертви грех”. “Избавляйте обижаемого, давайте суд сироте, оправдывайте вдовицу. Приходите, да соединимся, говорит господь...” Затем, на евангелистической основе формируются советы Владимира Мономаха своим наследующим власть потомкам: “Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его. Если и будет повинен смерти, то не губите христианской души... Куда бы вы ни держали путь по своим землям, не давайте отрокам причинять вред ни своим, ни чужим, ни селам, ни посевам, чтобы не стали проклинать вас. Куда же пойдете и где остановитесь, напойте и накормите нищего, более же всего чтите гостя, откуда бы к вам ни пришел, простолюдин ли, или знатный, или посол...”79 В итоге христианско-этические ценности позволяют вывести образ единовластителя, характерные черты которого отвечали интуитивно возникающему в русской душе условию объединения под эгидой государственной власти: “благочестивый властитель” – защитник справедливости – олицетворение человеколюбия, власти правды.

И еще одна мысль проводится в “Поучении” – соединение власти и знания. “Что умеете хорошего, то не забывайте, – заповедует князь, – а чего не умеете, тому учитесь – как отец мой, дома сидя, знал пять языков, оттого и честь от других стран”80. В более позднем сочинении “Моление Даниила Заточника” (XII–XIII вв.) эта мысль приобретает логическую законченность в идее сопряжения власти и мудрости путем привлечения к управлению умных, знающих людей. “Господин мой! Не лиши хлеба мудрого нищего, не вознеси до облак глупого богатого. Ибо нищий мудрый – что золото в навозном сосуде, а богатый разодетый да глупый – что шелковая наволочка, соломой набитая. Господине мой! Не смотри на внешность мою, но посмотри, каков я внутри. Я, господине, хоть одеянием и скуден, но разумом обилен; юн возраст имею, а стар смысл во мне. Мыслию бы парил, как орел в воздухе... Господине мой! Ведь не море топит корабли, но ветры; не огонь раскаляет железо, но подувание мехами; так и князь не сам впадает в ошибку, но советчики его вводят. С хорошим советчиком совещаясь, князь высокого стола добудет, а с дурным советчиком и меньшего лишен будет”81. Вот каким образом Даниил раскрывает еще одну ипостась богоугодного властителя – это просвещенный правитель, в лице которого соединяются власть и мудрость. Интеллектуальный критерий наделения людей функциями управления в подобной трактовке выступает одновременно и как признак справедливости власти, и как показатель власти правды, а значит, и как слагаемое условия государственного единения.

Следовательно, уже в первые два столетия после крещения Руси православно-религиозная мысль культивирует в русском общественном сознании идеи, созвучные внутренним мотивам этноса, только что вышедшего из родо-племенного состояния. Расширяя коренной мотив внутриродоплеменного единства в силовом поле христианской этики, православие преобразует его в идею государственного единения. При этом из мощного синтеза родоплеменной традиции, внутренних интуиций вхождения в государственно-цивилизационное качество и православно-христианских этических ценностей возникает ряд идей, которым суждено стать истоком исторически сквозных социальных ориентаций русского общественного сознания. Это:

  • Идея духовного единения в Боге-Любви как божественной истины, благодати и спасения.

  • Идея сопряжения власти, правды и мудрости как условия общенационального единения.

  • Идея благочестивого, просвещенного властителя, соединяющего в себе человеколюбие, правду с мудростью и на этом основании олицетворяющего государственное единение Руси.

С особым драматизмом зазвучат они накануне первой исторической катастрофы в судьбе древней Руси – перед татаро-монгольским нашествием. Исключительным литературным источником по силе предчувствия общерусской трагедии по праву считается “Слово о полку Игореве”. Будто живой голос русской души предупреждает о пагубности разрушения единения государственного и о грядущем вселенско-русском бедствии. “Черна земля под копытами костьми была посеяна, а кровью полита; горем взошли они по Русской земле... Борьба князей с погаными кончилась, ибо сказал брат брату: “Это мое, и то мое же”. И стали князья про малое “это великое” молвить и сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую... Тоска разлилася по Русской земле, печаль обильная потекла среди земли Русской... О, стонать Русской земле, вспоминая первые времена и первых князей”82. Отошли князья от истины духовного единения в любви к Богу и Русской земле. В крамоле междоусобиц утеряны человеколюбие, правда и мудрость власти. А результат? - Русь лишается благодати спасения. Таков лейтмотив философских размышлений автора “Слова о полку Игореве”, переданных неповторимым по выразительности языком этого историко-литературного произведения.

Удивительно полное отражение ведущих духовных приоритетов формировавшихся в лоне православно-религиозной культуры, в личностном духовном настрое неизвестного и, несомненно, талантливого русского человека проявляется со всей очевидностью. Необходимость национально-государственного единения для него не просто идея, обретенная разумом. Нет, это духовно выстраданная истина любви, позволяющая ему остро ощутить неотвратимость приближения исторического катаклизма и предсказать его.

Итак, уже в первые столетия формирования религиозной культуры русское общественное сознание проявляет себя достаточно самостоятельно. Его восприятие христианского мировоззрения не представляет простой репродукции. Оно явно избирательно и продуктивно. С самого начала освоения христианства в православно-византийской интерпретации русская теософия интуитивно выделяет те духовно-ценностные интенции в христианской вариации миросозидания, которые отвечают мотивам русского духовного бытия и способствуют их дальнейшему развитию. Ею закладываются основания для утверждения собственно русской культурной традиции мироосмысления, истоки которой образуются идеями духовно-этизированной сущности божественного абсолюта и его творения – человека. Из этих истоков рождается панэтическая концепция смысла человеческого миропостижения и исторического восхождения с центральной ориентацией на духовно-нравственное единение народов в Боге и, следовательно, в Абсолюте Любви.

Но не только панэтизированный аспект мировидения избирается русским религиозным сознанием. Им вырабатывается и своеобразный характер, формы, стиль и язык духовно-интеллектуального самовыражения. Символико-аллегорическая форма проявления, синтез художественно-символического и логического методов, когда “слово-образ”, “слово-символ” и “слово-понятие” составляют нераздельное целое, многозначность смысловых подтекстов – это те изначальные слагаемые, которые создают уникальный характер русской культурной мысли, а темперамент ее определяется русским максимализмом. Отсюда тяготение к нравственно-аскетическим ориентациям и к непосредственно жизненному воплощению духовно-ценностных установок.

Лекция № 4. Мировоззренческие идеи русского православия XIV-XVII вв.

Религиозные формы духовного творчества XIV-XV вв.

Развитие религиозного мировоззрения в XIV-XVII столетиях осуществляется православием в напряженной исторической обстановке. В отечественной истории это время наполнено драматическими и героическими событиями. Важнейшими из них с полным правом можно считать татаро-монгольское иго и освобождение от него, объединение русских земель вокруг Москвы и образование единого Русского государства. Разумеется, они не могли не оказать влияния на формы, содержание и направления духовно-религиозного творчества.

В российских историко-философских и исторических исследованиях до настоящего времени доминирует ставшее чуть ли не традиционным объяснение культурного отставания России от Запада татаро-монгольским завоеванием. Характерно в этом отношении одно из выводных положений, формулируемых в книге А. А. Галактионова и П. Ф. Никандрова, которые среди особенностей русской философской культуры выделяют “...более длительное, чем на Западе, господство религиозных форм сознания, что определялось общей отсталостью страны, вызванной монгольским нашествием и почти двухсотлетней феодальной зависимостью от Золотой Орды” 83. Как видно, для авторов этого фундаментального труда по истории русской философии “отсталость страны” и “господство религиозной формы сознания” фактически представляют нечто взаимосвязанное и взаимообуславливающее.

Показательно, что в некоторых философских работах постсоветского периода негативные акценты в оценке роли православия в культурной жизни Руси XIII–XIV столетий даже усиливаются. В упоминавшейся статье В. К. Кантора, например, выдвигается утверждение о выполнении православной церковью в это время преимущественно фискальной роли, а не миссии просвещения и “окультуривания” народа84.

Наверное, есть концептуально-методологические и историко-политические основания для подобных точек зрения. Однако, как представляется, отсутствие в них многоаспектного видения социально-исторического процесса в его культурной перспективе приводит авторов к абсолютизации отдельных сторон исторического явления и, отсюда, к крайностям в его оценке. В самом деле, мощное тяготение именно к религиозным формам сознания в конце XX столетия ставит под сомнение правомерность объяснения его распространения лишь культурным отставанием. Акцентирование же внимания на фискальной функции православной церкви в период золотоордынского ига, тем более убеждение на этом основании в том, что православие не выполнило миссии духовного просветителя, вообще не позволяет понять многие исторические факты. Если бы это было так в ту пору, когда религия представляла практически единственную форму культурной жизни, то невыполнение ею своей роли означало бы духовную гибель этноса. Ибо “духовная дрема” выражает внутреннее согласие с иноземным владычеством и культурной ассимиляцией. Напротив, Русь уже к 1380 году оказалась на таком духовном подъеме, который вылился в материализацию исконных социальных мотивов “русской души” – мотивов национального единения и самопожертвования в борьбе за свободу и независимость.

Не случайно в отечественной историко-философской литературе постсоветского периода встречаются и противостоящие предыдущим мнения относительно духовно-культурного состояния Руси XIII–XIV веков. Сторонники иного решения рассматриваемой проблемы стремятся восстановить оценочные варианты, предлагав­шиеся собственно духовно-религиозной, философской мыслью. “Вековое чужеземное иго, – считает, например, В. С. Сербиненко, – не повлекло за собой ни краха русской культуры, не прервало развитие культурной традиции. Процесс культурного творчества продолжался, несмотря на катастрофические для народа и государства последствия татаро-монгольского нашествия”85. Свои позиции автор прямо соотносит с высказываниями Г. В. Флоровского, который в своем основательном труде “Пути русского богословия”, изданном в 1937 году в Париже, отстаивал аналогичную мысль. “В истории русской культуры татарское иго, – утверждает Флоровский, – не было разделом эпох... Культура сдвигается или смещается к северу, это верно... Но это было именно разрастанием уже ранее образовавшихся и сложившихся очагов, а не “переносом просвещения” с культурного Киевского юга на полудикий северо-восток... Север давно уже не был диким и девственным. Суздальская земля вовсе не была захолустьем – напротив, лежала на перекрестке путей. Уже в памятниках XIII века чувствуются связи со славянским югом... В XIV эти связи усиливаются и умножаются”86.

И все же даже в историко-философской работе В. В. Сербиненко, а ранее В. В. Зеньковского, XIII–XIV столетия не представлены какими-либо литературно-религиозными источ­никами. Возникает впе­чат­ление своего рода паузы в философско-религиозном творчестве. Новый (после XI–XII веков) подъем в развитии православно-тео­соф­ской мысли авторы, как правило, соотносят с сочинениями православных теологов XV века.

Что же происходит в общественном сознании Руси в эти трагические для нее столетия? Прекращение духовного творчества или только его замедление? А может быть видоизменяются сами формы духовного выражения? Что вообще представляет собой эта достаточно продолжительная пауза в православно-религиозных литературных источниках? Двухвековое молчание? Но тогда из каких внутренних источников берутся духовные силы для освобождения от чужеземного порабощения?

Очевидно, наиболее близок к истине В. В. Зеньковский, определяя существо этого времени в русской культурной жизни как “накопление духовных сил”87. Но думается, дело не только в подобном накоплении, но и в видоизменении форм проявления духовной жизни.



Похожие документы:

  1. И. Т. Фролов академик ран, профессор (руководитель авторского коллектива) (Предисловие; разд. II, гл. 4: 2-3; Заключение); Э. А. Араб-Оглы доктор философских наук, профессор (разд. II, гл. 8: 2-3; гл. 12); В. Г. Б

    Документ
    ... Авторский ... дискуссионные. Издание рассчитано не только на ... на которой оно ... отчетливо ... обозначить как онтологизм, роднящий философию XVII века - при всей ... ответил: "На том я стою: на голове или на ногах - не знаю". Позиция ... содержатся ответы на все вопросы ...
  2. Www optimum - site ru – создание и оптимизация сайтов Курсы по созданию сайтов

    Документ
    ... позиций, что не помешало автору принять участие и в решении ряда дискуссионных вопросов ... авторские ... которых они содержатся"*( ... обозначились проблемы, требующие своего законодательного решения. Действующий закон все ... вопрос, в ответе на который он ...
  3. Курс на «коренизацию» кадров 53 Евреи и большевистский режим

    Решение
    ... Из сферы дискуссионной вопрос о запрете ... тенденции, отчетливо обозначившейся тогда же ... все отчетливей стали проявляться эле­менты прогрессировавшей с годами личной юдофобии. В 1935 году он ... вопрос в отношении Фефера, на который был дан отрицательный ответ ...
  4. Содержание общие вопросы методики преподавания русского языка 3

    Документ
    ... отчетливого ... Они содержат ... позицию, с которой ... ответами школьников на вопросы учителя, который выясняет с их помощью, какие и все ... обозначается часть слова, в которой она находится, или обозначаются ... которая позволяет индивидуально-авторское ... , дискуссионные, ...
  5. Литература для самостоятельной работы 21

    Литература
    ... отчетливо видны почти все содержательные ... на все вопросы для своей возрастной группы, то коэффициент его умственной одаренности обозначается ... ли они в учебнике ответы на вопросы, которые она поставила. ... материале, на ис­пользовании дискуссионных форм ...

Другие похожие документы..