Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
Краевой смотр-конкурс музеев учреждений начального профессионального образований, посвящённого 60-летию Победы в Великой Отечественной войне и 65-лети...полностью>>
'Документ'
Комиссия Красноярского УФАС России по контролю в сфере закупок (далее – Комиссии по рассмотрению жалоб) в составе: Председатель – заместитель руководи...полностью>>
'Документ'
Крещение Руси князем Владимиром стало знаковым моментом для христианского мира: восточные славяне очень быстро усвоили азы православной культуры. Пона...полностью>>
'Документ'
Hawkins v. McGee p.3 (NH, 1929 - hairy hand)Dr. guarantees 100% perfect hand. Measure of damages should be what you have, difference in that and what ...полностью>>

Главная > Исследование

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Митрополит Иоанн

Русская Симфония

РУССКАЯ СИМФОНИЯ

Книга митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычева) «Русская Симфония» состоит из двух самостоятельных частей — «Самодержавие Духа» и «Русь Соборная», представляющих, по замыслу автора, право­славную историософскую концепцию русской истории, русской судьбы, русского религиозного избранничества.

Слова Владыки Иоанна обращены к тем, кому небез­различны судьбы Отечества, кто не может смириться с пору­ганием родных святынь, кто верит, что безграничное милосердие Божие даст нам еще один шанс для возрождения Святой Руси во всей славе ее державного величия и пра­вославного благочестия.

МИТРОПОЛИТ ИОАНН

очерки русской историософии

По Благословению высокопреосвященного никона, Архиепископа Уфимского и Стерлитамакского

От издателей

Предлагаемый вашему вниманию труд приснопамятного митро­полита Иоанна (Снычева) состоит из двух самостоятельных час­тей: "Самодержавие Духа" (впервые эта книга увидела свет в 1994 году) и "Русь Соборная" (в 1995-м). Но хотя написаны они в разные годы, обе книги, по замыслу Владыки Иоанна, представляют собой единое целое - православную историософскую концепцию рус­ской истории, русской судьбы, русского религиозного избранничества.

Автор рассматривает историю России с языческих времен до наших дней, подробно освещая те события, которые послужили оп­ределяющими, поворотными вехами в судьбе нашего Отечества,

В чем заключается высший смысл бытия Руси?

Каково промыслительное предназначение русского народа?

Что способствовало процветанию Державы и что послужило причиной ее крушения и нынешнего унижения страны?

Как осуществляется в русской истории "тайна беззакония", о которой предупреждал в своих посланиях апостол Павел?

Эти вопросы становятся отправными точками для размышле­ний митрополита Иоанна.

Исследование тайн русского бытия приводит его к утвержде­нию ключевой роли православной соборности в нашей национальной, общественной и государственной жизни. На протяжении многих веков понятие соборности было для русского человека столь же ес­тественно, как воздух, как молитва, как крестное знаменье. Собор­ное единство от века предопределяло крепость и величие России, ее державную мощь и широту русского характера.

Сумеем ли мы возродить в себе это драгоценное качество?

Сумеем ли вернуться к исконному значению этого понятия, об­рести высший, религиозный смысл своего личного и общенародного бытия?

Слова Владыки Иоанна обращены к тем, кому небезразличны судь­бы Отечества, кто не может смириться с поруганием родных свя­тынь, кто верит, что безграничное милосердие Божие даст нам еще один шанс для возрождения Святой Руси во всей славе ее дер­жавного величия и православного благочестия.

Сие и буди, буди! Аминь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

САМОДЕРЖАВИЕ

ДУХА

ОЧЕРКИ

РУССКОГО

САМОСОЗНАНИЯ

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится Имя Твое в России!

Да приидет Царствие Твое в России!

Да будет воля Твоя в России!

Ты насади в ней веру истинную, животворную!

Да будет она царствующею и господствующею в России,

А не уравненною с иноверными исповеданиями

и неверными.

Да не будет сего уравнения с неравными,

Истинного исповедания неимеющими!

Истина не может быть сравнена с ложью

И правда веры с неправыми исповеданиями.

ИСТИНА ГОСПОДНЯ ПРЕБЫВАЕТ ВОВЕК (Пс. 116,2).

Молитвенное воззвание святого праведного о.Иоанна Кронштадтского. (Созерцательное подвижничество. Выписки из дневника за 1906-1907 гг.)

НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВАГО...

Вместо предисловия

ЕРЕСТАЛИ ПОНИМАТЬ русские люди, что такое Русь! Она есть подножие Престола Господня. Русский человек должен понять это и благодарить Бога зато, что он русский" (1). Эти слова всенародного российского па­стыря, святого праведного отца Иоанна Кронштадтского как нельзя более злобо­дневны сегодня, когда решается судьба От­чизны. Наше будущее зависит от того, сумеем ли мы ныне восстановить историческую преемственность русской жизни, осознать себя продолжателями великого русского дела, храните­лями и защитниками духовных сокровищ тысячелетней россий­ской истории.

Горе нам, если под грузом тягот и лишений нынешней смуты, перед лицом предательства, ненависти и злобы, обрушившихся на нас со всех сторон, дрогнем и отречемся от служения, дарованного Господом нашему народу за веру и верность, самоот­верженность и готовность к бескорыстной жертве.

Тяжко смотреть на разорение державы Российской. Пророче­ским набатом звучат сегодня давние призывы великого Крон­штадтского старца: "Да подумайте же вы, русский народ, трезво, здраво — к чему вы стремитесь? К низвержению всякого обще­ственного строя и уклада житейского, к хаосу общественному? Познайте вы, ведь это дьявольские, а не Божеские дела! Вы забыли Бога и оставили Его, и Он вас оставил Своим отеческим промыслом и отдал вас в руки собственного необузданного, дикого произвола: вы губите и себя, и Россию. Опомнитесь, одумайтесь, покайтесь, исправьтесь... Господи — всемогущий, всеблагий, премудрый Царь царств земных! Устрой и утверди русское царство с русскою Православной Церковью на непоколе­бимом Камне, каковой еси Ты, Иисусе Христе, Боже наш! Да не поколеблют державы Российской инородцы, и иноверные, и ино-славные! Сохрани целость державы и Церкви всемогущею Твоею Державою и правдою Твоею!" (2).

Сейчас впору нам всем присоединиться к молитвенному воп­лю угодника Божия, взывая ко Господу об избавлении от страш­ной напасти — от пленения сатанинского, в коем вот уже многие десятилетия страждет Святая Русь: "Отче наш!.. Не введи нас во искушение, но ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВАГО...".

Это седьмое, последнее прошение молитвы Господней знако­мо каждому христианину. Звучит оно в домашних молитвословиях, возносится под сводами храмов Божиих. Но каждый ли знает, о чем оно? Казалось бы, ответ прост. Лукавый — это дьявол, источник и причина всякого греха и страсти: злобы, зависти, похоти, тщеславия, гордости, ненависти... "В конце говорим: но избави нас от лукаваго, разумея под тем всякие беды, которые в сем мире замышляет против нас враг и против которых у нас будет верная и крепкая защита, если избавителем от них будем иметь Бога, если но нашему прошению и молению Он будет подавать нам Свою помощь", — поучает святой Киприан (3).

Воистину так! Но почему же часто бессильна наша молитва? Почему нередко остаются холодными и черствыми наши сердца? Есть в этом какая-то тайна... Есть. Но тайной она остается только для нас — современных немощных христиан, христиан скорее по имени, чем по духу. Для нас, молящихся об избавлении от своих личных, малых скорбей и соблазнов, устами произнося "избави нас", а на деле разумея "меня, меня"! Эта тайна — тайна церков­ной СОБОРНОСТИ, когда КАЖДЫЙ молится и просит за ВСЕХ, как за себя.

Мы забыли, что мы НАРОД, русский православный народ, народ Божий, и многие беды наши — личные, мелкие — суть лишь следствия одной великой всенародной беды: безудержного разгула в России безбожия и сатанизма. А мы все будто чужие друг другу. Каждый сам за себя, каждый сам по себе. И в молитве, и в жизни. И в Церкви, и в миру. Может, стоит оглянуться, прислушаться? Из глубины веков доносится до нас увещеваю­щий глас святоотеческих поучений. "Мы не говорим: "Отче мой,

иже еси на небесех — хлеб мой даждь ми днесь, — вразумляет тот же святой Киприан. — Каждый из нас не просит об оставлении своего только долга и не об одном себе молится, чтобы не быть введену во искушение и избавиться от лукавого. У нас всенарод­ная и общая молитва, и когда мы молимся, то молимся за весь народ, потому что все мы составляем едино" (4).

Не с того ли, что мы нарушили это всенародное единство, скрепленное смиренными подвигами русских святых и бранной кровью русских ратников, началось наше падение — с высоты Православного Царства в смердящую пропасть разложившейся "совдепии"?

Похоже, пришло все же время покаяния и прозрения. Похо­же, Россия допивает последние капли из чаши гнева Божия. Теперь, обладая огромным трагическим опытом десятилетий сатанинского пленения, нам особенно важно заново осмыслить пройденный путь, научиться отличать добро от зла, истину от лжи, настоящую духовность от лукавой подделки. Так заново учится ходить больной после долгой и тяжелой болезни. Лишь восстановив благодатную преемственность русского религиозно-национального самосознания, можем мы рассчитывать на ус­пешное выздоровление. Иного пути — нет!

В надежде на помощь Божию, осознавая безмерную важ­ность задачи и слабость собственных сил, спешу внести свою лепту в это великое дело. Господи, благослови!

ВЫ ЖЕ РОД ИЗБРАН ЧУДО КРЕЩЕНИЯ РУСИ

ГЛЯДЫВАЯ РУССКУЮ историю, право­славный наблюдатель повсюду находит не­сомненные следы промыслительного Божия попечения о России. События здесь происходят почти всегда вопреки "объек­тивным закономерностям", свидетельствуя о том, что определяют историю не земные, привычные и, казалось бы, незыблемые законы, а мановения Божий, сокрушающие "чин естества" и недалекий человеческий расчет.

Чудо сопровождает Россию сквозь века. В конце X века вошли в купель святого крещения племена полян, древлян, кривичей, вятичей, радимичей и иных славян. Вышел из купели — русский народ, в течение шести веков (с X по XVI) вдумчиво и сосредо­точенно размышлявший о месте Святой Руси в мироздании, пока, наконец, в царствование Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении. И все это — вопреки обстоятельствам, условиям, возможностям, выгоде, расчету.

С этого "вопреки" и начинается русская история. Ибо угодно было Господу явить здесь чудо крещения, положившего начало тысячелетнему служению соборного и державного православного народа тогда, когда это казалось невозможным и невыполни­мым. Чтобы показать это с ясностью на исторических примерах, обратимся к моменту, когда Русь еще пребывала в языческом заблуждении, не догадываясь о своей будущей великой судьбе.

СЛАВЯНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО

"БЕЗЗАКОНИЯ МОЯ ПРЕВЗЫДОША ГЛАВУ МОЮ... "

КОРНЯМИ СВОИМИ славянское язычество уходит в седую древность. В его основании (как и всякой религии) лежит неко­торая духовная реальность. И хотя мы лишены возможности непосредственного видения духовных источников, но все же мо­жем судить о них, памятуя слова Господа: "По плодам их узнаете их". Плоды язычества с его безнравственностью и жестокостью не оставляют сомнений в разрушительной богоборческой сущ­ности того начала, которое стремится к воплощению через мно­гочисленные языческие культы. И славянское язычество не было исключением.

Основание языческого мировоззрения покоится на утвержде­нии, что добро и зло есть два самостоятельных, равнозначных, совечных начала бытия мира. Эта поистине дьявольская выдумка отрицает всемогущество Божие, Его благость и милосердие, ли­шает человека нравственных опор. Ведь если добро и зло равно­правны и равно естественны для человека, то чего же стесняться, что зло действует в нас? Мерилом дел и поступков человеческих в таком случае не может быть нравственный идеал, воплощенный в заповедях Божиих и церковном предании. Человек сам по себе есть мера всего, и "естественные" человеческие порывы и склон­ности не подлежат "лицемерному" осуждению. В этом случае грехи и страсти обретают "законные" права на существование, а зло становится достойным почитания не менее добра. И религи­озные формы этого почитания — неотъемлемая часть любого языческого культа. Проще сказать, в основании язычества лежит более или менее откровенный сатанизм, неизбежно проявляю­щий себя жестокостью и безнравственностью.

Единственной религией мира, со всей полнотой свидетельст­вующей об абсолютности добра, блага и любви, является христи­анство. Таинственно и непостижимо, но явственно и ощутимо действует в Церкви Вечный Всемогущий Всеблагой Бог — Все­держитель мира и Спаситель рода человеческого, свидетельствуя человеку "пред лицем его" о Себе: "Знай, что Господь, Бог твой, Бог верный, человеколюбивый и милосердный, долготерпели­вый и многомилостивый и истинный". (Втор.7:9, Исх. 34:6).

Чтобы понять, какой благодатный переворот произвело в на­ших предках приобщение к Православию, стоит кратко описать их дохристианские обычаи. Древние славяне рассматривали мир как арену борьбы между добрым Белбогом и злым Чернобогом. И тот, и другой требовали соответствующих жертв. Мнимая самостоятельность злого начала служила оправданием его неиз­бежности, рождая культовые формы славянского сатанизма, об­ретшие позднее свое законченное воплощение в почитании Пе­руна — верховного божества языческого пантеона дохристиан­ской Руси.

Летописи VI века, рассказывая о столкновении славян с Ви­зантией, самым мрачным образом изображают их жестокость. В середине десятого века, незадолго перед крещением, русы в войне с империей, высадив десант на северном побережье Малой Азии, отличились таким зверством, какое было непривычным даже в те суровые времена. Пленных распинали, расстреливали из луков, вбивали гвозди в черепа. Жгли монастыри и церкви, оставляя после себя горы трупов и груды дымящихся развалин. В 971 году после боев у Доростола между ратью Святослава и византийским императором Цимисхием русы принесли в жерт­ву богам множество пленников. Византийским историком Львом Диаконом это описано так: "И вот, когда наступила ночь и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разожгли много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили (несколько) грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра (Дуная)" (5).

Собираясь заложить Новгород, народные старшины по указа­нию жрецов велели в основание городской крепости замуровать ребенка как "строительную жертву" богам (6).

Столь же беспощадны были и семейные обычаи. Вместе с умершим воином на погребальном костре сжигались и его жены (одна или несколько — славяне признавали многоженство). Этот жуткий обряд подробно описал арабский путешественник Ахмед Ибн-Фадлан, оказавшийся в 922 году очевидцем погребения знатного руса. (Ибн-Фадлан попал на Волгу в качестве посла халифа Ал-Муктадира, к нему относились с соответствующим уважением и даже дали толмача, объяснявшего все происходя­щее) (7).

Закон дозволял матери умертвить новорожденную дочь, если ее рождение казалось излишним. В свою очередь, признавалось и право детей на убийство родителей, обременяющих семейство старостью или болезнью. Межродовые распри передавались из поколения в поколение, подогреваемые обычаем кровной мести, удовлетворявшейся лишь смертью обидчика или его потомков.

Справедливости ради надо сказать, что современные историки отмечали и привлекательные черты славян, говоря, что они не знали ни хитрости, ни обмана, хранили древнее простодушие и простоту нравов. С пленными, оставшимися в живых, паши предки обходились дружелюбно, назначая лишь определенный срок их рабства, по истечении которого пленник мог, по выбору, либо покинуть своих бывших хозяев, либо остаться с ними жить на равных правах, как вольный человек.

Свято соблюдаемый обычай гостеприимства делал славян­ские земли безопасными для путешественников, и хозяин голо­вой отвечал обществу за безопасность гостя-чужеземца. Купцы тем охотнее посещали славян, что между последними не было ни воров, ни разбойников, хотя выгодной торговли в славянских землях ждать не приходилось — суровые воины не знали роско­ши и не ценили золота.

Вопреки всем обстоятельствам, первоначально складывав­шимся неудачно для Православной Церкви, сверхъестественный Промысел Божий изъял Россию из тьмы язычества. По всем человеческим расчетам, приняв христианство, Русская земля должна была бы потерять свое единство, или же, сохранив цело­стность, закоснеть в неисправимом языческом упорстве. Нахо­дясь на перекрестке дорог, там, где переплетались и сталкивались интересы мусульманского Юга, православного Востока, католи­ческого Запада и хищного иудейского Хазарского каганата, Русь должна была бы ради спасения своей целостности хранить и свою религиозную самобытность. Казалось, ей предназначена судьба языческой империи. Любые уступки соседям должны были бы привести к неминуемому разделу Руси на "зоны влияния" му­сульманства, иудаизма и христианства с последующей утерей государственного, религиозного и национального единства. Ис­тория южных славян подтверждает это — когда-то единый народ разделился на православных сербов, католиков-хорватов и даже славянских мусульман, ожесточенно враждующих ныне между собой*.

Не менее поучителен и пример Золотой Орды. Основанная Батыем в 40-х годах XIII века после набега на Европу, завершив­шегося выходом татарской конницы к побережью Адриатиче­ского моря, Орда два столетия являлась одним из самых мощных государств мира. Внутреннее единство поддерживалось религи­озной самобытностью, основывавшейся на совокупности много­численных племенных культов. Это позволило Орде не только покорить огромные территории, но и благополучно пережить целую серию гражданских войн. Но когда в 1313 году хан Узбек принял ислам и объявил его государственной религией, это сто­ило Орде существования. Ее распад показывает, какова была бы судьба России, если бы все текло "естественным" образом. Похо­жесть событий необычайна. И там и тут — новая вера распрост­раняется верховной властью. И там и тут — религия единобожия призвана заменить древние языческие обряды. И там и тут — обращение завершает период междоусобиц. И там и туг — дикий, воинственный народ, отсутствие жесткого государственного единства, наличие как сторонников, так и противников новой религии. Совпадения можно перечислять и дальше. Тем более примечательна — дивны дела Твои, Господи! — полная проти­воположность следствий перемены веры. Святой равноапостоль­ный князь Владимир возвеличил свою родину, а хан Узбек свою погубил. Вспыхнувшая религиозная междоусобица стала для Ор­ды роковой, положив начало ее дроблению с последующим заво­еванием бывших ордынских земель растущим и крепнущим русским государством. Что теперь — Орда, и что — Россия?! А ведь, судя по всему, в X—XI веках Русь ждала та же участь, что постигла татаро-монгол в XIV—XVI веках.

ТРИ КРЕЩЕНИЯ РУСИ

УЧЕНЫЕ МНОГО спорили о достоверности летописного изве­стия о "призвании варягов". Было ли_ оно в действительности, сказать трудно, да и не в этом дело, ибо сам факт появления в середине IX века на Русской земле новых государственных обра­зований не подлежит сомнению. Летопись свидетельствует, что первыми русскими князьями стали братья Рюрик, Синеус и Трувор, правившие соответственно в Новгороде, Белозере и Изборске. 862 год по Рождеству Христову принято считать годом рождения русской государственности. Рюрик, старший из брать­ев, пережил их и, присоединив области родственников к своей, стал основателем единого княжества и родоначальником дина­стии. На протяжении более 700 лет Рюриковичи под покровом Божиим вели Россию путем исповеднического служения. Хотя сам Рюрик и был, вероятно, язычником, но первое крещение Руси состоялось еще при его жизни.

Киевские князья Аскольд и Дир, собрав дружину, на двухстах ладьях по Днепру вышли в Черное море, опустошили на своем пути побережье и осадили Константинополь. Нападение оказа­лось неожиданным и стремительным. Императора Михаила III в столице не было — он возглавлял армию в войне с мусульма­нами и, несмотря на все старания, даже вернувшись в город, не мог организовать надежную оборону. Царьград спасся чудом. После молебна патриарх Фотий погрузил в море одну из глав­ных святынь города — ризу Божией Матери, хранившуюся во Влахернской церкви. Налетевший после этого шторм разметал корабли русов, уничтожив большую часть флота и сделав даль­нейшую осаду невозможной. Пораженные князья прислали в Константинополь посольство с просьбой о крещении. Это и было первое, "Аскольдово" крещение Руси*.

В 866 году в своей окружной грамоте, разосланной восточным епископам, патриарх Фотий писал: "Россы, славные жестокостью, победители народов соседних, в гордости дерзнувшие воевать с Римской империей, уже оставили суеверие, исповедуют Христа и суть друзья наши, быв еще недавно злейшими врагами. Они уже приняли от нас епископа и священника, имея живое усердие к христианскому богослужению". В это время Россия числится 60-м архиепископством среди епархий константинопольского патриархата. Казалось бы, крещение Руси состоялось. Но, увы — оно не оставило заметного следа в русской истории. Следствием его стало лишь появление христиан в княжеской дружине, никак не повлиявшее на распространение христианства в народе.

Почти одновременно с походом киевских князей на Царьград, в южных русских областях святой Кирилл, просветитель славян, крестил двести семейств, у которых нашел Евангелие и Псалтирь

* Сохранилось предание, согласно которому Аскольд и Дир, принявшие христианство, по возвращении в Киев вызвали недовольство горожан-язычников. Когда язычник князь Олег подошел к Киеву, народ выдал ему Аскольда и Дира, которых он умертвил (8).

своего же перевода. Для обращенных был послан митрополит Михаил, крестивший все племя во главе со старейшинами. И этому крещению предшествовало чудо — брошенное по требова­нию язычников в костер Евангелие не сгорело. "Прииде Михаил митрополит в Русь, — повествует летописец, — послан от Василия Македона, царя греческого и Фотия патриарха, иже уверяя Русь вверже Евангелие во огнь и не изгоре. И сим чудом ужаси Русь и многия крести". Но и это крещение Руси не оказало влияния на ее судьбу. Очаг православия на юге земли Русской со временем то ли угас, то ли оказался столь слабым, что не смог просветить окрестную языческую тьму (9).

В IX веке под влияние Рима попали хорваты, в битве с войсками султана Мурада I в 1389 году на Косовом поле лишились своей независимости сербы, последовавшее в XV веке включение Сербии в состав Османской империи послужило отправной точкой формирования славянской му­сульманской общины. А ведь когда-то было одно племя с общим язы­ком, традициями и нравами!

Наконец, третий раз Русь была крещена в 957 году в лице святой равноапостольной княгини Ольги, приехавшей для этого в Константинополь (10). Крестил ее сам патриарх, благословив­ший Ольгу по совершении таинства дарственным крестом с надписью: "Земля русская воздвигнута для жизни в Боге креще­нием блаженной Ольги". И опять, несмотря на то, что в отсутст­вие сына — воинственного Святослава — Ольга была правитель­ницей страны, христианство на Руси, даже пользуясь ее покрови­тельством, не прививалось. Были и церкви, и христианские общины, но лишь в больших торговых городах, где всегда соби­рались люди самого разного вероисповедания. Народ же продол­жал коснеть в язычестве.

Более того, русское язычество крепло. В 945 году по Рождеству Христову на Киевский престол взошел молодой Святослав — первый великий князь, о славянском происхождении которого мы знаем несомненно. Пока он был ребенком, за него сильною рукою правила мать — мудрая и властная Ольга, жестоко пока­равшая древлян за убийство мужа и походом на север присоеди­нившая ко княжеству земли по Мсте и Луге. Ребенок вырос, стал воином и, вдохновляемый жрецами во славу древних богов, про­вел ряд блестящих походов, освободивших Русскую землю от остатков влияния Хазарского каганата, заложив тем самым прочное основание русской государственности.

Хазарский каганат встал на пути молодой русской державы в IX веке, когда еврейская община Хазарии добилась господству­ющего политического и экономического положения в стране. Оставаясь чуждыми коренному населению, иудеи с помощью наемных мусульманских войск сумели подавить всякое сопро­тивление и сделать Хазарию опорным пунктом своего экономи­ческого могущества. Политика каганата осуществлялась в инте­ресах торговой еврейской диаспоры, извлекавшей огромные при­были из работорговли и Великого шелкового пути, пролегавшего через земли Хазарии.

Начавшийся в VIII веке развал арабского халифата открыл торговые пути с Запада на Восток, и этим не замедлили восполь­зоваться иудейские дельцы, видевшие в финансовом могуществе первый шаг на пути создания вожделенного всемирного еврей­ского государства, о котором учили талмудисты-раввины. Купцы получили название "рахдониты", что в переводе с персидского означает "знающие дороги". Основу этого торгового клана соста­вили выходцы из Вавилонской общины, покинувшие Иран после того, как халиф Абд ал-Мелик в конце VII века предпринял ряд мер, направленных на ограничение вмешательства иудеев в дела страны. К ним в VIII веке присоединились евреи из Византии, и это объединение завершило создание мощной международной торговой организации, оказывавшей в своих религиозно-нацио­нальных интересах сильнейшее влияние на всю мировую поли­тику.

Императоры династии Каролингов на Западе получали сред­ства для финансового обеспечения своих планов от иудеев-рахдонитов. Мусульманские властители Испании воевали с христи­анами на еврейские деньги. Евреи освоили не только восточный путь, по которому шелк обменивался на золото, но и северный — из Ирана на Каму, по которому меха обменивались на серебро. Хазария лежала как раз на перекрестке этих путей, что придавало ей особое значение в системе хозяйственных связей иудейской общины.

Славянские земли в IX—X веках стали для иудейских купцов источником "живого товара". Русские рабы и рабыни во множе­стве отправлялись в страны исламского мира, где юноши высоко ценились за здоровье и силу, а девушки — за красоту. Но главная цель славянской политики Хазарского каганата была иной. Соб­ственно, этих целей было две. Ближайшей — являлось всемерное политическое и военное ослабление русского государства, его превращение в младшего партнера и данника, чьи войска можно было бы с успехом использовать против ненавистной православ­ной Византии. Конечной же целью было разрушение Киевского славянского княжества с последующим включением его земель в состав каганата или создание еще одного иудаизированного, подобно Хазарии, государства на торговом пути "из варяг в греки". Такой исход сделал бы евреев финансовыми и торговыми господами всего евроазиатского пространства — от границ Китая до Пиренейского полуострова.

Итак, в X веке иудейская диаспора стояла на пороге невидан­ного взлета. Казалось, "избранный народ" через тысячу лет после сокрушительного военного поражения, нанесенного ему легионе­рами Рима, и не менее сокрушительной духовной катастрофы, вызванной страшным преступлением богоубийства, осуществит все же свою вековую мечту о мировом господстве. Дело было за малым — уничтожить нарождавшуюся молодую и неопытную Русь. В это тревожное время у кормила Русской земли оказались два человека, чья деятельность и определила неудачный исход всемирного еврейского предприятия. Это были язычник — князь Святослав и его мать — христианка княгиня Ольга.

СВЯТОСЛАВ

"О, ДОРОГОЕ МОЕ дитя! -- говорила Святославу блаженная Ольга. — Нет иного Бога ни на небесах наверху, ни на земле внизу, кроме Того, Которого познала я, Создателя всея твари Христа Сына Божия... Послушай меня, сынок, прими веру ис­тинную и крестись, и спасен будешь". Однако речи эти, как свидетельствует летописец, подобны были попыткам сеять на воде — князь оставался холоден и непреклонен. "Если бы я и хотел креститься, — отвечал он матери, — никто бы мне не последовал и никто бы из моих вельмож не согласился этого сделать. Если один я закон христианской веры приму, тогда мои бояре и прочие сановники вместо повиновения мне будут смеяться надо мной... И что мне будет самодержство, если из-за чужого закона все меня оставят и я буду никому не нужен"*.

Благодатный церковный опыт Ольги оказался недоступен ее строптивому сыну. Плакала мать, скорбя, в молитве изливая Богу свою печаль, прося вразумления, милости и защиты. "Премилостивый Господи, Боже мой Иисус Христос, — взывала княгиня, - прильпе душа моя по Тебе, мене же прият десница Твоя: приклони ухо *

Твое ко мне и услыши молитву мою... Помощник ми буди и не остави мене, Боже Спасителю мой, яко отец мой и мати моя оставили мя, и супруга я лишилась. От него единствен­ного сына прижила, и тот непокорив и неверен... Я, Господи, на милость Твою уповаю, и на множество щедрот Твоих надежду души моей возлагаю, и к Тебе, прибегая, молюсь: научи меня творить волю Твою и спаси меня от рода лукаваго, от множества язычников. И хоть они ушли от Твоей благодати, но Ты, Владыко, человеколюбия ради не пренебреги ими, но посети и вразуми, приведи их к познанию Себя... Пусть они, просвещенные Тобою, когда-нибудь прославят имя Твое пресвятое, Отца и Сына и Святаго Духа из рода в род и во веки. Аминь".

Бог внял материнской мольбе. Дело обернулось так, что рев­ностный язычник и непримиримый враг христианства Свято­слав, как никто другой, способствовал разрушению самого глав­ного внешнего препятствия на пути православия в России. Суро­вый и жестокий воин, он своими дерзкими походами уничтожил Хазарию и укрепил русское государство, расчистив, таким обра­зом, путь к служению, благодатное призвание на которое после­довало тремя десятилетиями позже — в Таинстве Святого Кре­щения. Мать Святослава — святая равноапостольная княгиня Ольга — не дала угаснуть в народе слабой *Текст монолога, взятый из Степенной книги, переведен на русский язык.

искре христианства, всеянной тремя "неудачными" крещениями, которая вспыхнула ярким светом на Святой Руси в результате чудесного обращения ее внука — князя Владимира. Святослав сохранил единство Руси, защитив ее от внешних врагов, угрожавших молодому государству с юго-востока. Ольга удержала нарождающееся русское христианство от растлевающе­го еретического влияния католицизма, грозившего ему с северо­западного направления. Святослав спас государственное тело России. Ольга не дала смутить ее неискушенную юную душу.

Такое сочетание, вопреки всякому человеческому предвидению, готовило Русь к христианскому прозрению, хотя временами ка­залось, что новое государство умрет, едва успев родиться.

К середине X века киевский князь стал вассалом иудейского царя Хазарии. Произошло это после карательного похода "до­сточтимого Песаха" — еврейского полководца, который во главе наемной армии отбросил русов от берегов Азовского моря, опу­стошил страну и осадил Киев. Около 940 года от киевского князя отпало Днепровское левобережье, земли угличей и тиверцев в низовьях Днестра и Дуная попали в руки печенегов, кривичи создали свое независимое Полоцкое княжество. Под мощным воздействием хазарских евреев Русь разваливалась на глазах, превращаясь в вассала иудейского каганата, вынужденного не только платить ему дань, но и воевать за его интересы, совершен­но чуждые славянам. "Тогда стали русы подчинены власти хазар", — гордо сообщает современный еврейский автор (11).

Еще в самом начале IX века власть в Хазарском каганате захватил некий влиятельный иудей Обадия. Он превратил хана из династии Ашина в марионетку и сделал талмудический иуда­изм государственной религией Хазарии. С тех пор ее политика преследовала цели, проистекавшие из мессианских чаяний рав­винов и их неутолимой ненависти к христианству. Первой забо­той хазарских иудеев традиционно стала забота о богатстве. Через тысячу лет после того, как еврейство отвергло Спасителя, иудеи-рахдониты продолжали свято верить, что путь к господст­ву над миром (якобы обещанному им Самим Богом) один — золото.

Богатство давало возможность подкупать союзников и нани­мать воинов. Все это: торговое имущество, купленные союзники и воины-наемники — было брошено к достижению заветной цели: уничтожению или ослаблению ненавистного оплота Все­ленского православия — Византийской империи.

В 939 году по Рождеству Христову войну против Византии развязал хазарский царь Иосиф, который начал с того, что "низ­верг множество необрезанных", то есть попросту перебил христи­ан, живущих внутри Хазарии (12). Затем хазарское войско втор­глось в Крым, взяло там три города, "избив мужчин и женщин", и осадило Херсонес, где нашли себе убежище уцелевшие христи­ане. Составной частью кампании стал поход на русские земли, закончившийся подчинением киевского князя Игоря. Он обещал "платить дань кровью", то есть в войне Хазарии с Византией выставить свою дружину против империи на стороне каганата. Этим, возможно, и объясняются два его похода на Царьград, последовавшие один за другим в 941 и 944 годах.

Подчинение Хазарии сыграло роковую роль и в жизни самого Игоря. Общепризнано, что он был убит древлянами при сборе дани. Но остается открытым вопрос — для кого собирал он эту дань? Что заставило князя увеличить ее до размеров, вызвавших восстание древлян? Ответ прост: надо было платить Хазарии.

Итак, когда Святослав сел на Киевском столе, перспективы Русской державы казались весьма мрачными. Она потеряла внут­реннее единство и внешнюю независимость, происками Хазарии оказалась втянутой в войну с Византией, совершенно не нужную и чуждую русским интересам. На Западе процесс объединения Германии под скипетром саксонской династии делал ее источни­ком мощной военной и духовной агрессии, что тут же испытали на себе славяне Эльбы, Поморья и Вислы. Священная Римская империя германской нации, основанная Карлом Великим еще в 800 году, становилась в Восточной Европе реальной силой, заяв­лявшей свои права не только на земли, но и на души славян.

В 961 году в Киев прибыл римский епископ Адальберт со свитой. Его пригласила сама "королева ругов" — святая равноапо­стольная княгиня Ольга. Поскольку в то время, несмотря на постепенное отпадение Римской церкви от православия, канони­чески это еще не было закреплено, княгиня, возможно, сочла, что на первое время стоит пригласить священников с Запада, ибо это гораздо ближе и удобнее, чем дожидаться оказии из далекой Византии. В 959 году она обратилась с этой просьбой к королю Германии Оттону I, результатом чего и явилось посольство Адальберта *.

Однако вероотступничество католиков и их политические ам­биции были так очевидны даже для малочисленных неискушен­ных новообращенных русских христиан, что миссия римского прелата провалилась с треском. Уже в следующем, 962 году он был вынужден уехать назад, "не успев ни в чем". Более того, его отъезд напоминал скорее бегство, ибо "на обратном пути некото­рые из его спутников были убиты, сам же он с трудом спасся". Такой неласковый прием был вызван тем, что Ольга быстро поняла своим здоровым церковным чутьем — Адальберт предла­гает ей вовсе не ту веру, благодатные плоды которой она узнала после крещения в Царьграде. "Есть путь, — говорит Писание, — иже мнится человекам прав быти, последняя же его приходят во дно ада" (Притч. 14:12). Святой страх ступить на этот путь — путь утери чистоты веры, путь заблуждения, гибельной ереси и заста­вил святую княгиню столь круто обойтись с высоким иноземным гостем. * Соображения политической выгоды соблазняли Святослава сменить веру. Приняв ислам, он мог бы удержать за собой отвоеванные прикас­пийские области. Обращение в христианство сулило, на первый взгляд, приобретение сильного союзника в лице империи. Но слишком явными и наглядными были неизбежные "потери" в самостоятельности и само­бытности, связанные со сменой веры. Святослав остался язычником. Более того, он принял все меры для искоренения на Руси даже слабых ростков христианства.

Святослав почти всю свою жизнь провел в походах. Война с Хазарией за освобождение от вассальной зависимости началась почти сразу после смерти князя Игоря в 945 году. В 50-х годах X века она шла, то вспыхивая, то затухая, с переменным успе­хом. "Я живу у входа в реку и не пускаю русов", — писал хазарский царь Иосиф министру Абдаррахмана III, Омейядского халифа Испании, Хасадаи ибн Шафруту, пытаясь представить дело так, что, удерживая Поволжье от нападений славян, он защищает интересы мусульман. Иосиф искал союзников, ибо у хазарских иудеев уже не хватало сил (или денег), чтобы повто­рить поход "досточтимого Песаха", и они пытались заручиться поддержкой в стараниях не упустить молодую Русь из-под своего военного и политического влияния. Всем этим надеждам сужде­но было рассыпаться в прах — Святослав имел иной взгляд на будущее Хазарии и Руси.

В 964 году он совершил свой первый поход — на север, на Оку — в земли вятичей, освободив их от власти хазар и подчинив Киеву. Воспользовавшись победой, князь с помощью вятичей там же, на Оке, срубил для дружины ладьи и весной следующего, 965 года спустился речным путем по Волге к Итилю — главному городу иудейской Хазарии. "И бывши брани, одоле Святослав козаром, и град их... взя", — свидетельствует летописец. Эта побе­да решила судьбу войны и определила распад Хазарии.

Еврейская община разбежалась, исчез центр сложной торго­вой, политической и военной системы, вдохновлявшейся рели­гиозными интересами иудеев. Гибель талмудистов Итиля осво­бодила как самих хазар, так и все окрестные народы, входившие в сферу влияния каганата. На обратном пути Святослав завладел крепостью Саркел (Белая Вежа) —- столицей Хазарии на Дону, и благополучно вернулся домой, в Киев, не встречая особого сопро­тивления, ибо местное население вовсе не собиралось воевать за чуждые ему интересы разбежавшихся иудеев.

Итак, Хазарский каганат прекратил существование. Крушение опорного пункта еврейских интересов на Востоке немедленно повлекло за собой цепь следствий — религиозных, экономиче­ских, политических и этнических. Утратили поддержку те, кто опирался на помощь агрессивного талмудического иудаизма. "Во Франции потеряла позиции династия Каролингов, принужден­ная уступить гегемонию национальным князьям и феодалам, в Китае отдельные солдатские антикочевничевские мятежи пере­росли в агрессивность и национальную исключительность ново­рожденной династии Сун, халифат в Багдаде ослабел и потерял контроль даже над Египтом, не говоря уже о "прочей Африке" и Аравии; дезорганизация разъедала Саманидский эмират" (13). Удар, нанесенный Святославом в низовьях Волги, откликнулся гулким эхом по всему миру.

Годом позже Святослав подчинил волжско-камских болгар и мордовские племена, повторно разгромив остатки хазарского войска. Выйдя к Северному Кавказу, князь осадил и взял кре­пость Семендер, победил племена аланов, ясов и касогов, союзников каганата, тревоживших набегами юго-восточные рубежи Руси. Выйдя к Азовскому морю, он основал в районе Кубани крепость Тмутаракань, ставшую впоследствии столицей русского Тмутараканского княжества.

В результате этих восточных походов страна воспряла. Совер­шилось объединение восточно-славянских племен в единое госу­дарство, Русь установила контроль за торговыми путями по Волге и Дону, обезопасила свои южные границы и заявила о себе как об одном из сильнейших государств Европы. Но неутомимый князь не думал о мире. Война была его жизнью, его ремеслом. Святослав двинул свою дружину в земли Византии.

Плацдармом для этого похода должны были стать болгарские земли, завоеванные Святославом в 968 году. Весной этого года воины князя приплыли в устье Дуная и разбили не ожидавших нападения болгар. Осенью русы опять разбили болгарское войско у Доростола. Святослав думал даже вообще перенести столицу своей державы из Киева в Переяславец, говоря: "Там середина земли моей, туда стекаются все блага: из греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси же — меха и воск, мед и рабы". Но князя ожидало жестокое разочарование. Его победоносный меч, не знавший поражений в войне с иудейским каганатом, не принес ему славы в боях с православными воинами Византии.

Император Иоанн Цимисхий, опытный дипломат и искус­ный воин, разбил гордого руса. Весной 971 года войска Цимисхия взяли Переяславец и осадили дружину Святослава в Доростоле. Голод и болезни заставили князя заключить мир в обмен на обещание императора беспрепятственно выпустить на родину остатки дружины. Осенью 971 года русы покинули Болгарию. В ярости князь поклялся уничтожить в своей стране единоверцев ненавистного Цимисхия. Он послал гонца в Киев с приказом сжечь все христианские церкви и обещал по возвращении "изгу­бить" всех христиан.

Искать защиты было не у кого — святая княгиня Ольга почила в 969 году. Казалось, христианству на Руси пришел конец, и лишь неожиданная (читай: промыслительная) смерть Святослава в стычке с печенегами на пути в Киев избавила киевлян от ужасов расправы. Летописец так повествует о кончине князя: "В год 972-й, когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили

из него". Так бесславно закончил свою жизнь князь, всей своей деятельностью способствовавший, вопреки собственному жела­нию, уничтожению препятствий на пути Православия в России. Внешне все выглядело таким образом, будто Русь сохранилась как государство ценой отказа от заимствования религиозных взглядов соседей*. Так, видно, думал сам Святослав, так считали и его преемники на Киевском столе — Ярополк и Владимир. Но иначе судил Господь, готовивший Руси служение хранительницы и защитницы Православия.

ВЛАДИМИР КРЕСТИТЕЛЬ

НАКАНУНЕ КРЕЩЕНИЯ Руси и образования единой Киевской державы славянское язычество достигло наивысшей точки своего развития. В течение IX-X веков, при Игоре, Святославе и Влади­мире, кровавый культ Перуна стал государственной религией Руси. Язычество крепло и развивалось. Даже название князя — "Владимир-Солнце" (переиначенное потом христианами в ласко­вое "Красно Солнышко") уводит нас в седую древность к скиф­ским, дославянским культам мифического Кола-Ксая, Царя-Солнца, почитавшегося кочевниками в качестве своего первого властителя.

Религиозная самобытность рассматривалась князьями как основа государственной независимости, как форма и средство сохранения политической самостоятельности. Причем языче­ские гонения на зарождавшееся христианство проявлялись не только в грубой форме мучений и уничтожения православных церквей, но и более тонко, изощренно — в попытках противопо­ставить цельному церковному мировоззрению столь же цельное антихристианское видение мира. Дьявол — этот лукавый подра­жатель истины, по словам святых отцов, действует хитростью там, где не взять силой.

Христианское откровение о Пресвятой Троице — Боге едином в существе и троичном в Лицах, язычество переиначивало по-своему, вводя в официальный пантеон Стрибога (он же Сварог, то есть небесный) как "бога-отца", Даждьбога как "бога сына" небесного Сварога и Семаргла, крылатое божество как "бога свя­того духа". Пресвятой Богородице противопоставлялась Макошь — богиня плодородия. И надо всем этим царил кровожадный Перун — бог грома и грозы, покровитель воинов и князей. Его помощи приписывал Владимир свой успех в междоусобной рас­пре, возникшей между братьями Святославичами после смерти отца и окончившейся воцарением Владимира.

После смерти Святослава Ярополк княжил в Киеве, Олег у древлян, а Владимир в Новгороде. Олег вскоре умер, и его владе­ния отошли Ярополку. Изгнанный братом Владимир бежал к варягам, через два года вернулся в Новгород с варяжской дружи­ной, взял город, занятый было наместниками Ярополка, и объ­явил, что будет вести войну за великое княжение. Начал он с того, что отобрал у брата невесту, Рогнеду, дочь полоцкого конунга Рогволода. Владимир взял Полоцк, умертвил Рогволода и двух его сыновей, а Рогнеду сделал своей наложницей-женой (помимо многочисленных наложниц, которых он содержал — подобно восточным владыкам-мусульманам). После этого будущий бла­говерный святой князь, а в ту пору ярый язычник, двинулся к Киеву, осадил его, склонил киевского воеводу к измене, выманил к себе брата Ярополка и убил.

Таким образом, к 980 году Владимир с помощью варяжской дружины и злодейского братоубийства овладел Киевским госу­дарством. Отправив буйных варягов, требовавших слишком мно­гого, в Византию, князь одновременно уведомил императора письмом, что оставлять их на службе в столице опасно, а надо разослать малыми отрядами по дальним городам и ни в коем случае не допускать обратно в Россию. Император, не желая портить отношений с воинственным соседом, прислушался к совету. Таким образом, Владимир окончательно утвердил в Киеве свою власть.

Далее, говоря словами Карамзина, он "изъявил отменное усер­дие к богам языческим". Отвоевав в 981 году Червенские города (Перемышль и другие), ранее захваченные Польшей, совершив успешные походы против вятичей (981-982), ятвягов (983), ра­димичей (984) и камских болгар (985), князь возжелал воздать почести благосклонным "богам", покровительствовавшим его дружине в деле объединения страны. "И постави кумиры на холме вне двора теремного, — говорит летописец, — Перуна деревяна, а главу его серебряну, а ус злат, и Хорса, и Даждьбога, и Стрибога,

и Семаргла, и Макошь. И приносил им жертвы, называя их богами. И привождали сынов своих и дщерей и служили бесам и оскверняли землю требами своими" (14).

Земля осквернялась не только животной жертвенной кровью. "Боги" требовали и человеческих жертв. В 983 году жребий быть принесенным в жертву идолам пал на юного Иоанна, сына пра­вославного варяга Феодора. Отец отказался выдать его язычни­кам, сказав: "Если ваши боги всемогущи, пусть сами придут и попробуют взять сына у меня!" Разъяренная толпа умертвила Феодора и Иоанна в собственном доме, на месте которого впо­следствии обратившийся Владимир воздвиг первую созданную им церковь — во имя Успения Пресвятой Богородицы. (Она получила название Десятинной, так как благочестивый князь давал на ее содержание десятую часть своих доходов) (15

Личное обращение Владимира как бы прообразует изменения, ожидавшие по крещению и соборную душу народа. Обращение — всегда тайна. Невидимо, неуловимо, неощутимо касается Гос­подь человеческой души, сокрушая узы греховного ослепления. Никто, даже сам прозревший, не в силах понять и рассказать, как наступило прозрение. Всемогущий Бог, милосердствуя о своем погибающем творении, властно действует в человеке, вра­чуя и вразумляя, воссоздавая Свой оскверненный образ столь же непостижимым действием, как и самое действие создания его. Лишь очень приблизительно может проследить за обращением внешний наблюдатель.

Во время приверженности язычеству буйная натура князя безоглядно отдавалась порывам самых разрушительных страс­тей. Публичное насилие над пленной княжной Рогнедой, преда­тельское убийство брата Ярополка, участие в человеческих жерт­воприношениях, необузданная похоть, для удовлетворения кото­рой Владимир содержал в трех гаремах 800 наложниц — вот далеко не полный перечень, позволяющий судить о его характере.

Тем разительнее перемена, произведенная в князе креще­нием. Преподобный Нестор-летописец указывает, что еще до обращения ему было какое-то видение, не уточняя и не раскры­вая, какое именно. Внутренняя духовная причина перемен, про­исшедших с Владимиром, осталась тайной его души, скрытой от любопытных взоров потомков. Между тем, по воле Божией, сами внешние события вели князя к ближайшему соприкосно­вению с православной верой и церковью.

Греческие императоры македонской династии, занимавшей в то время престол Византии — Константин и Василий — обрати­лись к Владимиру с просьбой. Им была необходима военная помощь русских дружин, чтобы подавить бунт своего мятежного воеводы Фоки. Князь согласился помочь, но поставил условие, для империи неслыханное — руку сестры императоров, царевны Анны. Блестящая Византия никогда не отдавала своих царевен в жены варварам — и лишь безвыходная ситуация заставила Кон­стантина и Василия согласиться с условием дерзкого руса. Впро­чем, выполнять договоренность они не спешили, особенно после того, как русский отряд помог разгромить легионы Фоки.

Возмущенный Владимир взял Корсунь — важнейший опор­ный пункт Византии в Причерноморье — и повторно потребовал Анну в жены. С великой неохотой империя уступила — и царевна отправилась в варварскую Скифию как в тюрьму, не забыв, конечно, взять духовенство и прихватив церковную утварь. Для православного взгляда последовательность этих событий являет собой сплошную цепь чудес.

Владимир трижды собирался принять крещение. Первый раз, выслушав проповедников, каждый из которых склонял его в свою веру, князь решил отправить посольство в мусульманские и христианские страны, дабы на месте выяснить, какая вера лучше. "Избраша мужи добры и смыслены", он поручил им "испытати гораздо... како служит Богу" каждый из народов, приславших своего проповедника. Вернувшись, послы рассказали князю, что ни мусульманство, ни католичество им не приглянулись -"пришедше, видеша скверныя их дела". Иное дело православие: "приидохом же в греки... не вемы на небе ли есмы были, или на земле... и есть служба их паче всех стран".

Рассудивши дело, княжеские советники-бояре решили, что креститься стоит, говоря Владимиру, что если бы плох был закон греческий, бабка его Ольга "яже бе мудрейши всех людей", не стала бы

православной. И князь, наконец, решился: "Отвещав же, - Володимер рече, — идем, крещенье примем". Но эта внешняя решимость, не подкрепленная живым церковным опытом, ока­залась недолговечной — он так и остался язычником.

Второй раз Владимир собрался креститься, когда на требова­ние отдать ему в жены Анну императоры ответили так: "Не пристало христианам отдавать жен за язычников. Если кре­стишься, то и ее получишь, и царство небесное восприимешь, и с нами единоверен будешь. если же не сделаешь этого, то не сможем выдать сестру за тебя".

"Услышав это, — говорит летописец, — сказал Владимир по­сланным к нему от царей: "Скажите царям вашим так: я крещусь, ибо еще прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором рассказали мне посланные нами мужи". Но и в этот раз князю было не суждено принять святое крещение.

Видно, Богу было не угодно, чтобы просвещение Руси имело в своем основании брачные расчеты. Владимир затеял с импера­торами спор, что должно состояться в первую очередь — креще­ние или приезд невесты. Время шло, а уступать никто не хотел. Тогда князь осадил Корсунь. Взять хорошо укрепленный го­род было почти невозможно, но... "некий муж корсунянин, име­нем Анастас, пустил стрелу, так написав на ней: "Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока". Владимир же, услышав об этом, посмотрел на небо и сказал: "Если сбудется — крещусь!" И тотчас повелел копать наперерез трубам и перенял воду. Люди изнемогли от жажды и сдались", — свидетельствует летопись.

Лишившись Корсуни, Василий и Константин вынуждены были выполнить свое обещание и отправили, наконец, сестру Анну, с пресвитерами и сановниками, к Владимиру.

Ожидавший в Корсуни прибытия невесты Владимир внезапно заболел глазной болезнью, завершившейся полной слепотой. Прибывшая Анна в который раз потребовала его крещения, без чего не могло быть и речи о браке. Князь согласился, и в момент совершения Таинства в купели — прозрел. Излечение телесное сопровождалось и благодатной душевной переменой, плоды ко­торой не замедлили сказаться.

В 988 году князь Владимир возвратился в Киев совсем не таким, каким он покинул город, отправляясь в поход. Совершен­но изменилась его нравственная жизнь. Он распустил свои гаре­мы; Рогнеде, своей первой жене, послал сказать: "Я теперь хри­стианин и должен иметь одну жену; ты же, если хочешь, выбери себе мужа между боярами". Замечателен ответ Рогнеды: "Я при­родная княжна, — велела она передать Владимиру. — Ужели тебе одному дорого царствие небесное? И я хочу быть невестой Хри­стовою". С именем Анастасии княжна постриглась и кончила свои дни смиренной монашкой в одной из обителей. Так креще­ние Владимира отозвалось благодатной переменой и среди лю­дей, его окружавших.

Русь уже знала властителей-христиан. Бабка князя — святая равноапостольная Ольга долгие годы правила страной: сперва по малолетству сына, потом ввиду его постоянных военных отлучек. Ее личная приверженность православию, однако, никак не сказа­лась на народе в целом. Естественно было ожидать такого же поведения и от князя Владимира, тем более, что государство, которым он правил, созданию которого отдал столько сил, имело язычество в своей основе как связующее и объединяющее госу­дарственное начало. Покуситься на него значило наверняка раз­рушить Киевскую державу, отдав ее во власть религиозных смут и племенных противоречий.

Однако святой князь руководствовался не политическим рас­четом, но благодатным внушением Божиим. Вернувшись в Киев, он велел жителям города собраться на берегу Днепра, подкрепив призыв всем весом своей княжеской власти: "Кто не придет, тот не друг мне!" И когда горожане собрались, на глазах обомлевшей толпы были сокрушены идолы. Деревянные статуи "богов" руби­ли и жгли, а среброголового Перуна по княжескому повелению сначала привязали к хвосту коня и поволокли с горы (в то время, как двенадцать специально назначенных человек колотили его палками), а затем сбросили в реку.

И... вместо неминуемого, казалось бы, всеобщего мятежа про­изошло всеобщее Крещение, которое святой Владимир предва­рил своей горячей молитвой. "Боже, сотворивший небо и землю, — молился прозревший князь, — призри на новые люди сии и даждь им, Господи, познать Тебя, истинного Бога, как уже позна­ли страны христианские, утверди веру в них правую и несовратимую, а мне помоги, Господи, на супротивного врага, дабы, надеясь на Тебя, победил бы я его козни" (16).

Вскоре в Киеве появились возы, наполненные мясом, рыбой, хлебом, медом и всякой другой снедью. "Нет ли где больного и нищего, который не может сам идти ко князю во двор?" — кричали возницы. В год Крещения Руси Владимиру исполнилось 25 лет. Со всем пылом юности отдался он осуществлению Хри­стовых заповедей, разыскивая несчастных, убогих и обездолен­ных, говоря, что опасается — "немощные и больные не дойдут до двора моего".

Одно время князь даже отказался карать преступников, вос­клицая: "Боюсь греха!" Лишь вмешательство духовенства, напом­нившего ему слова Апостола об обязанностях властителя и его

ответственности, заставило святого Владимира изменить свое решение.

Вопреки всему Русь не разрушилась и не потонула в пу­чине усобиц. Православие распространялось неимоверно быст­ро. Уже при жизни святого Владимира в Киеве были возведены сотни церквей. На севере: в Новгороде, Ростове, Мурмане — язычество держалось дольше и крепче, но и там, после историче­ски непродолжительного периода двоеверия, православие безого­ворочно восторжествовало...

Изучая эпоху святого равноапостольного князя Владимира, можно спорить о тех или иных подробностях, по-разному опи­сываемых древними историками и летописцами, можно настаи­вать на той или иной последовательности событий, предшество­вавших крещению князя. Можно предлагать свое прочтение при­чин, приведших святого Владимира к воцерковлению. Но одно для непредвзятого взгляда остается несомненным — в условиях, крайне неблагоприятных для Церкви, в среде народа дикого, и нерасположенного к обращению, в стране, враждебной право­славной Византийской империи, произошло событие, не объяс­нимое естественным ходом вещей, — Крещение Руси.

"Никтоже, возложь руку свою на рало, и зря вспять, управлен есть в Царствие Божие" (Лк.9:62), -- свидетельствует Святое Евангелие. В 988 году по Рождеству Христову русский народ возложил руки свои на рало церковного послушания, которое он упорно и терпеливо, "не зря вспять", доныне несет под покровом Пречистой Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии молитвами преподобных и богоносных отец наших и всех святых.

ЛИТЕРАТУРА

1. "Православная Русь". 1991, № 9, с. 7.

2. Св. прав. о. Иоанн Кронштадтски й. Созерцательное подвижничество. СПб, 1907, с. 75, 81.

3. Путь к спасению. М., 1908, кн. IX.

4. Та м ж е, с. 362.

5 Лев Диакон. История. М., 1908, кн. IX.

6 Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литератур­ных и фольклорных параллелей. - Строительная жертва . миф -фольклор-литература". Л., 1972, с. 103.

7 Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1988, с. 307-310, Ковалевский А. П. Книга Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921-922 гг. Харьков, 1956, с. 143-146.

8. Жития русских святых в 2-х т. Джорданвилль, 1984, 2-й том, с. 53.

9. Т а м ж е, с. 53.

11. Г у м и л ев Л. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1989, с. 192-194.

12. Т а м же, с. 193.

13. Т а м же, с. 213.

14. См.: Ры б а ков Б. А. Указ. соч. М., Наука, 1988, гл. 9.

15. Жития русских святых в 2-х тт. Джорданвилль, 1984, 2-й том, с. 4В.

16. Т а л ь б е р г Н. Д. Святая Русь. СПб, 1992, с

И ВРАТА АДОВЫ НЕ ОДОЛЕЮТ ЕЕ

ТОРЖЕСТВО ПРАВОСЛАВИЯ

МИТРОПОЛИТ ИЛАРИОН "СЛОВО О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ"

РЕЩЕНИЕ В КОРНЕ изменило всю рус­скую жизнь. Видя себя в новом положении с новыми понятиями, русский человек неиз­бежно задавался вопросами о новых христи­анских обязанностях, о том, в какое положе­ние поставлен он теперь но отношению к окружающему миру, к Богу, к себе самому. В это время появляются первые письменные пастырские поучения, на века определившие самосознание наро­да. Особое место в их ряду занимает "Слово о законе и благодати" Киевского митрополита Илариона.

Первый русский (но происхождению) предстоятель нашей Церкви Иларион был поставлен на митрополию в 1051 году собором архиереев по воле великого князя Киевского Ярослава Мудрого. Сам факт его поставления имел в глазах современников промыслительный характер: "Вложил Бог князю в сердце, и поставил его (Илариона) митрополитом в святой Софии".

"Муж благ, книжен и постник" (1), по выражению летописца, Иларион был давно известен киевлянам как пресвитер княжеской церкви святых Апостолов в местечке Берестове под Киевом. Там, возможно, и написал он свое знаменитое "Слово", ставшее одной из первых попыток христианского осмысления русской истории. Творение Илариона есть как бы голос всенародного раздумья о призвании русского народа — "глас радования" православного люда, ощутившего избавление от томительного рабства греху и в то же время напряженно размышляющего о том, какого служения ожидает Господь от Своих новообретенных чад. Мысли, созвучные "Слову", мы встречаем во многих памятниках эпохи, и это свидетельствует, сколь серьезно занимали они внимание всего общества.

Главным прозрением Илариона стало его утверждение о ду­ховной природе той силы, которая соединила разрозненные сла­вянские племена в единый народ. Митрополит говорит о русском народе как о целостности, объединенной под властью Божией вокруг религиозного христианского начала, идеал которого во­площен в Православной Церкви. Само "Слово" является едва ли не единственным памятником XI века, в котором употреблено словосочетание "русский народ", а не обычное для того времени понятие "Русская земля".

В этом стремлении к христианской святыне как к националь­ному идеалу — истоки русской соборности, "собранности" вокруг Церкви, сознания духовной общности народа, коренящейся в общем служении, общем долге. Соборность — это единство наро­да в исполнении христианского долга и самопожертвовании, в стремлении посильно приблизиться к Богу, "обожиться", "освятиться", воплотить в себе нравственный идеал Православия.

"Благодать же и истина всю землю исполни, — возвещал митрополит, — и вера во вся языки простреся и до нашего языка русского... Не невеждам ведь пишем, а обильно насытившимся книжной сладостью, не врагам Божиим-иноверцам, но сынам Его, не чужим, а наследникам Небесного Царства" (2). Общность территории и происхождения соединялись с общностью религи­озной судьбы — так было положено начало образованию русской православной государственности.

Чудом просвещения Владимира началось распространение веры:"... Когда он жил и пас землю свою справедливо с мужеством и пониманием, тогда сошла на него милость Всевышнего — взглянуло на него Всемилостивое око благого Бога, и воссиял разум » сердце его, чтобы понять суетность идольской лжи и обрести единого Бога, создавшего всю тварь видимую и невиди­мую". Начавшаяся при особенном Божием благоволении русская судьба и дальше видится Илариону как результат непрестанного промыслительного попечения: "И так, веруя в Него, и святых отцов семи соборов заповеди соблюдая, молим Бога еще и еще потрудиться и направить нас на путь, заповеданный Им".

Митрополит говорит о Богом определенной роли именно для русского народа, "спотыкавшегося" ранее "на путях погибели" (то есть, по сути и не бывшего русским народом в том смысле, как он его понимает), а ныне "во всех домах своих" восклицающего: "Христос воскресе из мертвых!" Эти-то, славящие Христа, и молят Бога "еще и еще потрудиться и направить нас на путь, заповеданный Им", то есть открыть, для чего новообращенным дано ощутить и осознать свою общность, для чего определено им быть единым народом, каковы в качестве такового их обя­занности...

Цель этого всенародного единения в духе церковного миропо­нимания — сохранить чистоту веры, удержать ее апостольскую спасительную истину, "святых отцов семи соборов заповеди со­блюдая". Здесь — корни русской державности, понимающей го­сударственную мощь не как самоцель, а как дарованное Богом средство к удержанию народной жизни в рамках евангельской непорочности.

Молитва Илариона, помещенная в конце "Слова", возносимая им "от всея земли нашея", как бы подводит итог сказанному: "Не оставь нас, — взывает к Богу Иларион, — хоть еще и заблуж­даемся, не отвергай нас, хоть еще и согрешаем пред Тобой... Не погнушайся, хоть и малое (мы) стадо, но скажи нам: "не бойся, малое стадо, яко благоизволи Отец ваш дати вам царство" (Лк. 12:32)... Научи нас творить волю Твою, потому что Ты Бог наш, а мы люди Твои... Не воздеваем рук наших к богу чужому, не следуем ни за каким лжепророком, не исповедуем еретическо­го учения, но к Тебе, истинному Богу, взываем, к Тебе, живущему на небесах, возводим наши очи, к Тебе воздеваем руки, молимся Тебе... Поэтому простри милость Твою на людей Твоих... влады­ками нашими пригрози соседям, бояр умудри, города умножь, Церковь Твою укрепи, достояние Свое убереги, мужчин, женщин и младенцев спаси".

Это молитвенное воззвание митрополита-русина, предстояте­ля Русской Церкви, печальника за вверенный ему Богом народ — стало как бы первым словом той горячей, детской молитвы, которую вот уже тысячу лет слагает Россия среди бесчисленных искушений, соблазнов и гонений, памятуя слова Священного Писания: "Чадо, аще приступавши работати Господеви Богу, уготови душу твою во искушение, управи сердце твое, и потерпи" (Сир. 2:1-2).

Иларион недолго занимал митрополичий престол, так как самостоятельное поставление русского митрополита являлось очевидным нарушением обычных правил. Это ли или что другое

сыграло свою роль, мы не знаем, однако после смерти Ярослава Мудрого Иларион оставил кафедру, которую с 1055 года занима­ет новый митрополит — грек Ефим. Иларион же, поселившись в Печерском монастыре, принял схиму. Душа его давно тяготилась миром и стремилась к созерцанию и безмолвию. Будучи еще пресвитером в Берестове, он, по свидетельству "Повести времен­ных лет", "ископа печерку малу двусажену" на берегу Днепра на месте, где "бе... лес велик" и в ней, "приходя с Берестова отпеваше часы и молящеся ту Богу в тайне". В обители он переписывал книги в келье преподобного Феодосия, пребывая у него в послу­шании и спрашивая советов, когда случались затруднения и искушения. Память преподобного Илариона, схимника Печерского, Русская Православная Церковь празднует 21 октября по старому стилю (3).

ДУХОВНЫЕ ОСНОВЫ РУССКОГО БОГАТЫРСТВА

БЫЛИНЫ КАК ЗЕРКАЛО НАРОДНОГО СОЗНАНИЯ

НАЗВАНИЕ "БЫЛИНЫ" установилось за русскими народными эпическими песнями о богатырях и добрых молодцах, в которых описываются их подвиги и приключения. Сам термин "былины" не народного, а литературного происхождения. В народе эти повествования носили название "старин" или "старинушек", сви­детельствуя о своей древности и притязании на достоверность. Термин "былины" впервые использовал И. Сахаров в своих "Сказаниях русского народа", назвав так отдел, в котором он поместил перепечатку эпических песен из более ранних сборников.

Первые былины были сложены, вероятно, еще до крещения Руси и носили черты очень древнего языческого эпоса, хотя в последующем в достаточной мере "христианизировались". Они отличаются от более поздних былин слабым развитием истори­ческого, достоверного содержания и хронологической неопреде­ленностью времени действия. Из героев былин к дохристиан­скому циклу принадлежат Святогор, Микита Селянинович, Воль-га... Многие их мотивы относятся к так называемым "бродячим сюжетам", коренящимся в общности религиозно-культовых эле­ментов дохристианской Европы. Порой языческое влияние чув­ствуется и в былинах более позднего происхождения, а точнее говоря, — там, где в дохристианские сюжеты народная фантазия внесла действия своих любимых героев позднего времени.

Крещение Руси и эпоха святого равноапостольного князя Вла­димира стали ядром обширного былинного цикла, в основании которого лежат достоверные исторические события и личности. Главными действующими лицами киевских былин являются богатыри-воины, защищающие святую Русь от посягательств иноверцев. Центральной фигурой этого цикла, да и всего русско­го эпоса, стал Илья Муромец. Его мощи вплоть до революции почивали нетленно в ближней Антониевой пещере Киево-Печерской лавры *. Сохранились свидетельства путешественников, еще в XVI веке видевших эти нетленные мощи. Настоятель собора Василия Блаженного отец Иоанн Лукьянов, посетив Киев проездом на пути в Иерусалим в 1701 году, так описывает * мощи преподобного: "Видехом храброго воина Илию Муромца в нетле­нии под покровом златым, ростом яко нынешних крупных людей; рука у него левая пробита копием; язва вся знать на руке; а правая его рука изображена крестное знамение..." (4).

Сознание религиозного содержания его бранных подвигов -особого пути православного служения — пронизывает все были­ны. В одной из них, в частности, говорится: "Прилетала невидима сила ангельска и взимала-то его со добра коня, и заносила во пещеры во Киевски, и тут старый преставился, и поныне его мощи нетленныя". В другой былине перенесение преподобного Илии в Киево-Печерский монастырь происходит после того, как во время паломничества в Константинополь он находит на дороге дивный крест, под которым спрятано великое сокровище — се­ребро и злато. Сокровища преподобный жертвует князю Влади­миру на строительство храма, а сам чудесным образом перено­сится в лавру, где по его успении остаются нетленные мощи.

При общем числе былинных сюжетов, доходящем до 90, с бесчисленными их вариантами, Илие Муромцу посвящено более десятка, причем большинство из них имеет отношение к защите Православия на Руси. Все это говорит о том, что богатырство на Руси представляло собой особый вид церковного (а возможно, даже иноческого) служения, необходимость которого диктова­лась заботой о защите веры. Вспомним события, предшествовав­шие Куликовской битве в 1380 году. Святой благоверный князь Дмитрий Донской приехал в Троицкий монастырь за благосло­вением преподобного Сергия Радонежского.

Первые исторические свидетельства о почитании преподобного Илии Муромца относятся к концу XVI века. Известно, что сперва его мощи находились в гробнице при Софийском соборе, а потом были перенесе­ны в лаврские пещеры. Перенесение, вероятно, произошло в том же XVI веке, поэтому житие древнего подвижника не попало в знаменитый Киево-Печерский патерик, составление которого относится к XIII веку. В 1594 году австрийский посол Эрих Лассота, проезжая через Киев, видел остатки разрушенной гробницы богатыря и его мощи в пещерах. Когда в 1661 году в Киеве готовилось первое печатное издание патерика (оно было иллюстрированным), печерским черноризцем Илией была вырезана иконная гравюра — образ его небесного покровителя, препо­добного Илии Муромца. У другого печерского монаха — Афанасия Кальнофойского, соратника киевского митрополита Петра Могилы, в книге "тератургим" — ее он написал в 1638 году — указано, что препо­добный Илия Муромец жил за 450 лет до того.

Великий старец не только благословил князя на битву за Святую Русь, не только пророчествовал победу, но сделал, казалось бы, невозможное для монаха. Кроткий подвижник послал на бой двух смиренных иноков, Пересвета и Ослябю, "за послушание" отправив их с великим князем на Куликово поле. Именно Пересвет, монах-во­ин, и был богатырем, сразившимся перед началом битвы с та­тарским великаном Темир-Мурзою.

Главнейшие сюжеты былин о преподобном Илие следующие:

1. Илья получает богатырскую силу. "Просидев сиднем" долгие годы, парализованный Илья получает "силушку богатырскую" чудесным образом от "калики перехожего" — Божьего странника, фигуры столь хорошо на Руси известной и столь любимой рус­ским народом. В Толковом словаре Владимира Даля "калика" определяется как "паломник, странник, богатырь во смирении, в убожестве, в богоугодных делах... Калика перехожий — странст­вующий, нищенствующий богатырь". Подвиг странничества (часто соединяющийся с подвигом юродства о Христе) являет собой одно из высших состояний духа христианина, поправшего все искушения и соблазны мира и достигшего совершенства, по слову Господа Иисуса Христа: "Аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое, и даждь нищим... и гряди в след Мене" (Мф. 19:21).

Черты странничества и юродства о Христе есть и в поведении самого Ильи. У него нет ни постоянного дома, ни хозяйства, он не связывает себя никакими житейскими попечениями и забо­тами, презирая богатство и славу, отказываясь от чинов и наград. "Странничество, — говорит преподобный Иоанн Лествичник, — есть невозвратное оставление всего, что сопротивляется нам в стремлении к благочестию... Странничество есть неведомая пре­мудрость, необнаружимый помысл, путь к Божественному вож­делению, обилие любви, отречение от тщеславия, молчание глубины...

Странничество есть отлучение от всего, с тем намерением, чтобы сделать мысль свою неразлучною с Богом... Велик и достохвален сей подвиг..."

Юродивые, обличая лицемерие и фарисейство современни­ков, часто совершали на глазах у людей поступки оскорбитель­ные, выходящие за рамки приличия. Этим они пытались пробу­дить у своих осуетившихся сограждан ревность о Боге, о защите "оскорбляемых" православных святынь, о подвижнической, бла­гочестивой жизни. Буйство юродивого — это его напоминание нам о страшном определении Божием равнодушному и боязли­вому христианину: "Знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв...Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих" (Откр. 3:1;15-16).

Юродствует и преподобный Илия. В одной из былин, недо­вольный равнодушием князя к своему богатырскому служению, он уходит из дворца, собирает по всему Киеву "голи кабацкие", сшибает стрелами золоченые маковки киевских церквей и на выручку от них поит "зеленым вином" собранную им по кабакам толпу.

В сюжете об исцелении преподобного несомненно присутст­вует мотив преемственной передачи благодатного дарования — "харизмы". Дар получен для служения "Святой Руси" и народу "святорусскому", для сохранения в стране православной государ­ственности и чистой веры. И если в "Слове о законе и благодати" митрополита Илариона особенно отчетливо отражено начинаю­щееся сознание православной соборности как народного русского качества, то в былинах об Илье Муромце отражается начавшееся осмысление второго драгоценного качества народа "святорусско­го" — его державности. Державности, отлившейся в XIX веке в чеканную формулу московского митрополита Филарета: "Лю­бите врагов своих, сокрушайте врагов Отечества, гнушайтесь врагами Божиими". То есть, осмысление религиозной ответст­венности каждого за здоровье общества и крепость православной государственности. Не принудительной ответственности "за страх", а добровольного служения "за совесть".

2. Вторым сюжетом, в котором явственно отражена мысль о харизматический преемственности богатырства, является сюжет былины об Илье и Святогоре, которая называется еще "Смерть Святогора". Происхождение образа Святогора очень сложно, и вряд ли может быть однозначно определено. Любопытно, однако, что в нем есть черты сходства со святым великомучеником и победоносцем Георгием. Содержание былины следующее: Святогор и Илья находят гроб. Для Ильи гроб велик, а Святогору как раз. Он ложится в гроб, крышка закрывается, и открыть ее Илья не может, как ни старается. Святогор остается в гробу, а силу свою передает Илье.

Как только не пытались объяснить появление этого сюжета! Его истоки искали в египетских мифах об Озирисе и даже в повествованиях Талмуда о Моисее и Аароне. В действительности дело гораздо проще и "православнее".

В своем послании к Галатам апостол Павел говорит: "Я умер для закона (имеется в виду закон фарисейского иудейства), что­бы жить для Бога. Я сораспялся Христу..." (Гал. 2:19). И в другом месте: "Я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа, которым для меня мир распят и я для мира" (Гал. 6:14). Эта добровольная смерть, это распятие миру есть содержание и путь монашеского подвига. Такова и "смерть" Святогора.

Сам термин "монах" происходит от греческого "монос" — один. Лишь тот настоящий монах, кто преодолел искушения и соблаз­ны мира, отвлекающие человека от исполнения его религиозного долга, и остался один, наедине с Богом — таково святоотеческое толкование монашества. "Когда слышишь о гробах, — говорит святой Макарий Великий, — представляй мысленно не только видимые гробы, потому что гроб и могила для тебя — сердце твое" (5). Заключаясь, как в гробу, в себе самом, оставшись наедине с совестью, этим обличителем и судией грехов наших, монах трезвенно, сосредоточенно и благоговейно рассматривает себя — все ли в нем приведено в соответствие с требованиями Заповедей Божиих? Так он чистит себя по слову Господа: "Бла-жени чистии сердцем, яко тии Бога узрят" (Мф. 5:8). "Конец нашей подвижнической жизни есть Царствие Божие, а цель — чистота сердца, без которой невозможно достигнуть того кон-ца"(6), — свидетельствует преподобный Кассиан Римлянин, свя­той подвижник V века по Рождеству Христову. Не умрешь для мира — не родишься для Бога. Таково безоговорочное мнение вcex святых отцов. "Мир есть имя собирательное, обнимающее собою то, что называем страстями, — говорит великий наставник иноков преподобный Исаак Сирианин. — И скажу короче: мир есть плотское житие и мудрствование плоти. По тому, что человек исхитил себя из этого, познается, что изшел он из мира" (7). Образ и символ этой смерти для мира — монашеский постриг.

Не напрасно одежда схимников носит черты погребальных одея­ний. "Гроб" Святогора — это постриг в великую схиму, отрешаю­щий человека от мирской жизни в его стремлении к Богу.

"Смерть и погубление, которых от нас требует Бог, состоят не в уничтожении существования нашего, — они состоят в уничто­жении самолюбия... Самолюбие есть та греховная страсть, кото­рая составляется из полноты всех прочих разнообразных стра-стей"(8). Этим словам преподобного Игнатия Брянчанинова, ска­занным в XIX веке, из глубины столетий (V век по Рождеству Христову) вторит блаженный Диадох, епископ Фотики: "Кто себя любит, тот Бога любить не может".

Пройдя успешно послушание богатырства, служения Богу и Церкви на поприще мятежной бранной жизни, Святогор заслу­жил освобождение от суеты, упокоение от страстей в священном безмолвии — бесстрастном предстоянии Богу, ненарушимом заботами земной жизни. Дар своей богатырской силы вместе с обязанностями этого служения он передал Илье. Такова в дейст­вительности православная основа сюжетных построений былины о смерти Святогора.

Коснувшись в своих рассуждениях вопросов, связанных с монашеством, мы прикоснулись к самому сердцу России, к самым глубоким основам русского миросознания и мироощуще­ния. Многовековое сосредоточенное молчание России, так удив­лявшее прытких исследователей, стремившихся мерить ее при­вычными мерками "просвещенной" и многоречивой Европы, есть благоговейное молитвенное молчание тщательного монаха. Такое молчание преподобный Исаак Сирианин назвал "таинст­вом будущего века", ибо происходит оно не от невежества или лени, а от благодатной полноты религиозного чувства, от сосре­доточенной ревности в богоугождении, от изумления перед вели­чием Божиим, открывающимся благочестивому взору смирен­ного подвижника. Это состояние не нуждается в словесном выра­жении. Оно вообще не передается словами — оно постигается лишь любящим сердцем.

3. Поездка Ильи Муромца в Киев. Илья "стоял заутреню во Муроме, аи к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град". Исполнить это благочестивое желание ему помешала иноверче­ская "силушка великая", которой под Черниговом "нагнано-то черным-черно". Расправившись с этой силой и получив от "му­жичков да тут черниговских" благоговейное величание: "Аи ты славный богатырь да святорусский", — Илья собрался ехать даль­ше, но выяснилось, что у "славного креста у Левонидова" сидит

Соловей-Разбойник Одихмантьев сын (имеющий легко узнава­емое половецкое происхождение). Победив его и приторочив к стремени, Илья приезжает в Киев, где "ай Владимир-князь" толь­ко что "вышел со Божьей церкви". Подивившись мужеству Ильи, он попросил Соловья свистнуть. После того, как смертоносные способности Разбойника подтвердились, Илья "во чистом поле" 'срубил ему да буйну голову".

Удивительно, как неразрывно-тесно сплелась народная мысль с православным мироощущением. Начиная с побудительной причины подвига и кончая бытовыми деталями, все в былине "оправославлено" и "воцерковлено". Глубоко ошибается тот, кто принимает это за дань традиции, за благочестивую риторику. В риторических излишествах можно заподозрить официальный документ, неизбежно склонный к торжественности. Можно обви­нить в этом автора, связанного личными склонностями и при­вычками. Но укоренившаяся "склонность" народа как соборного автора былин, пронесенная через века, должна именоваться ина­че. Искренним, живым и глубоким благочестием проникнуто большинство былин. Это интимное, внутреннее чувство челове­ческого сердца невозможно подделать. И когда переживает это чувство весь народ, он оставляет неизгладимые следы своих переживаний на всем, к чему прикасается в жизни и творчестве.

4. Илья Муромец и Калин-царь. Этот сюжет еще можно назвать "ссора Ильи с князем". Князь прогневался на Илью и посадил его в погреб. Былина не сомневается в правомочности княжеского поступка (уже формируется взгляд на божественное происхожде­ние самодержавной власти), но осуждает его неразумность и поспешность, ибо "дело есть немалое. А что посадил Владимир-князь да стольно-киевский старого казака Илью Муромца в тот во погреб холодный" ("Казаком" Илья стал в период Смутного времени, так что это свидетельствует о поздней редакции были­ны). Не дело сажать богатыря в погреб, ибо "он мог бы постоять один за веру, за отечество... за церкви за соборные". Да и нужда в (ащите не заставила себя долго ждать. "Собака Калин-царь" идет на Киев, желая "Божьи церкви все на дым спустить".

Расплакавшись, раскаивается князь, что сгубил Илью: "Неко­му стоять теперь за веру, за отечество. Некому стоять за церкви ведь за Божий". Но, оказывается, Илья жив — предусмотритель­ная дочь князя Апракса-королевична велела его в темнице холить и кормить. Илья обиды не помнит и спасает князя от "поганых".

Этот сюжет интересен тем, что доказывает существование целого сословия богатырей-верозащитников, широкую распространенность державного богатырского послушания. Когда Илья увидел, что силе поганой конца-краю нет, он решил обратиться за помощью к сотоварищам по служению — к "святорусским богатырям". Он приезжает к ним на заставу и просит помощи. Дальнейшее развитие повествования дает лишнее свидетельство правдолюбия былины, ее ненадуманности. Сперва богатыри по­могать князю отказываются. При этом старший из них — Сам­сон Самойлович, "крестный батюшка" самого Ильи Муромца, мотивирует это так: "У него ведь есте много да князей-бояр, кормит их да поит да и жалует. Ничего нам нет от князя от Владимира". Но обида богатырей держится недолго, и когда Илья, изнемогая в бою, вновь просит помощи, они, не раздумы­вая, вступают в битву и плененного "собаку Калина-царя" ведут по совету Ильи в Киев к Владимиру-князю. Показательно прояв­ляющееся в былине уважение к царскому достоинству. Калин-царь хоть и "собака", но все же царь, и потому "Владимир-князь да столько-киевский, Он берет собаку за белы руки, И садил за столики дубовые, Кормил его яствушкой сахарною, да поил-то питьицем медвяным". И только выказав уважение, подобающее царскому достоинству поверженного врага, Владимир-князь оп­ределяет его себе в вечные данники.

5. Илья и Жидовин. Былина описывает битву Ильи с Великим Жидовином, заканчивающуюся победой русского богатыря. Су­ществуют два достоверных исторических события, которые мог­ли послужить отправной точкой для сюжета. Первое — разгром Святославом Хазарского каганата. Иудейское иго длилось по 965 год, когда хазарская держава пала иод ударами дружин русского князя. Учитывая человеконенавистническое содержа­ние учения талмудических религиозных сект, признающего че­ловеческое достоинство лишь за "богоизбранным" народом и приравнивающего остальную часть человечества к скотам; ли­шенным бессмертной души, вполне вероятно, что общение с хазарскими "жидовинами" не оставило в русичах никаких прият­ных воспоминаний*.

Вторым историческим событием, которое могло повлиять на былину, стал разгром в конце XV века ереси "жидовствующих", носившей кроме чисто религиозных черт и черты политического заговора. Не знавшая за пятьсот лет ни одной ереси, Русь была потрясена коварством еретиков, тайно разрушавших устои веры и государства при внешнем лицемерном благочестии. Впрочем, эти события вряд ли могли стать источником сюжета былин. Он явно более раннего происхождения. Борьба с ересью "жидовст­вующих" могла лишь оказать некоторое влияние на дальней­шее его развитие.

Столь же "оправославленными" и укорененными в соборном сознании народа являются и другие сюжеты былин об Илье, например, былина о его бое с Идолищем Поганым. Есть, впро­чем, и "секуляризованные" сюжеты, например, бой Ильи с паленицей (богатыршей) или бой Ильи с сыном (не узнавших друг друга).

Об исторических прототипах двух других богатырей Киевско­го цикла — Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче существуют разные мнения. Указывают на летописного Добрыню, дядю кня­зя Владимира, как на прототип былинного богатыря. Александр, или Олешко Попович, упоминается в русских летописях неодно­кратно, причем события, связанные с его именем, отстоят одно от другого на 250 лет. "В лето 1000 (от Рождества Христова) прииде Володар с половцы к Киеву, — повествует Никоновская летопись. — И изыде нощью во сретенье им Александр Попович и уби Володаря...". В Тверской летописи имя Александра Попо­вича упоминается в связи с княжескими усобицами 1216 года, а в Суздальской летописи, в рассказе о битве на Калке, сказано: "И Александр Попович ту убит бысть с теми 70 храбрыми".

Но нам важны не исторические параллели былинных собы­тий. Важно то, что былины отразили истинно народный взгляд на вероисповедный характер русской национальности и государ­ственности. Мысль о неразделимости понятий "русский" и "пра­вославный" стала достоянием народного сознания и нашла свое выражение в действиях былинных богатырей**. Помимо Киевского цикла выделяют еще Новгородский цикл, состоящий из былин о Садко и Ваське Буслаеве. Один из возмож­ных исторических прототипов Садко отличался большим благо­честием — новгородская летопись за 1167 год упоминает об основании человеком по имени

* Крещение Руси лишь увеличило неприязнь иудеев к русским. История донесла до нас достоверные отголоски этой жгучей религиозной нена­висти. В 1096 году в Корсуни местным иудеем был замучен инок раз­оренного половцами Киево-Печерского монастыря Евстратий Постник. Еврей купил его у половцев, принуждал отречься от Христа, морил голодом, а в день Святой Пасхи распял его на кресте в присутствии других членов иудейской религиозной общины. Православная Церковь празднует память преподобного мученика Евстратия 28 марта по старо­му стилю. Со временем мартиролог "умученных от жидов" православных христиан рос, и это тоже не могло вызывать на Руси никаких симпатий.

Садко Сытинич церкви Бориса и Глеба. Васька Буслаев тоже вполне православен — сюжет одной из былин составляет его паломничество в Иерусалим.Говоря о былинах как о зеркале самосознания народа, нельзя не заметить, что их отвлеченно-философское содержание весьма скудно. И это понятно, ибо народу не свойственно облекать свои взгляды, основанные на живом опыте, в мертвые формы отвле­ченного рассуждения. Ход истории и свое место в ней здоровое самосознание народа воспринимает как нечто очевидное, естест­венно вплетающееся в общее мироощущение. Учитывая это, можно сказать, что былины являются яркими и достоверными свидетельствами добровольного и безоговорочного воцерковления русской души.

** Этому не противоречит наличие в Киевском цикле былин, никак не связанных с подобными понятиями. Так, в одной из них Дунай (Дон) Иванович состязался в стрельбе из лука с женой своей Настасьей (Непрой). Настастья (Непра) побеждает Дуная (Дона). Рассердившись, он убивает сперва жену, а затем себя. Из их крови разлились реки Дунай (Дон) и Днепр. Число подобных былин и популярность их героев не идут ни в какое сравнение с былинами об Илье.

ЧАСТЬ МОЯ ГОСПОДЬ, РЕЧЕ ДУША МОЯ...

ПРАВОСЛАВНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ В РУССКОЙ ЛЕТОПИСНОЙ ТРАДИЦИИ

"РУССКАЯ ИСТОРИЯ поражает необыкновенной сознательно­стью и логическим ходом явлений", — писал К.С. Аксаков более 120 лет назад. Мы часто забываем об этой осознанности, неволь­но возводя хулу на своих предков, подверстывая их высокую духовность под наше нынешнее убожество. Между тем история донесла до нас многочисленные свидетельства их гармоничного, воцерковленного мировоззрения. В ряду таких свидетельств осо­бой исторической полнотой отличаются летописи*.

В развитии русского летописания принято различать три пе­риода: древнейший, областной и общерусский (9). Несмотря на все особенности русских летописных традиций, будь то "Повесть временных лет", в редакции преподобного Нестора-летописца, новгородские летописи, с их лаконичностью и сухостью языка, или московские летописные своды, — не вызывает сомненияобщая мировоззренческая основа, определяющая их взгляды. Православность давала народу твердое ощущение общности своей исторической судьбы даже в самые тяжелые времена удель­ных распрей и татарского владычества.

В основании русских летописей лежит знаменитая "Повесть временных лет" — "откуду есть пошла русская земля, кто в Киеве начал первее княжити и откуду русская земля стала есть". Имев­шая не одну редакцию "Повесть" легла в основу различных мес­тных летописей. Как отдельный памятник она не сохранилась, дойдя до нас в составе более поздних летописных сводов — Лаврентьевского (XIV век) и Ипатьевского (XV век). Повесть — это общерусский летописный свод, составленный к 1113 году в Киеве на основании летописных сводов XI века и других источ­ников — предположительно греческого происхождения. Препо­добный Нестор-летописец, святой подвижник Киево-Печерский, закончил труд за год до своей кончины. Летопись продолжил другой святой инок — преподобный Сильвестр, игумен Выдубицкого Киевского монастыря. Память их Святая Церковь праздну­ет, соответственно, 27 октября и 2 января по старому стилю.

В Повести хорошо видно желание дать, по возможности, все­объемлющие понятия о ходе мировой истории. Она начинается с библейского рассказа о сотворении мира. Заявив таким образом о своей приверженности христианскому осмыслению жизни, автор переходит к истории русского народа. После Вавилонского столпотворения, когда народы разделились, в Иафетовом племе­ни выделилось славянство, а среди славянских племен — русский народ. Как и все в тварном мире, ход русской истории соверша­ется по воле Божией, князья — орудия Его воли, добродетели следует воздаяние, согрешениям — наказание Господне: глад, мор, трус, нашествие иноплеменных.

Бытовые подробности не занимают автора летописи. Его мысль парит над суетными попечениями, с любовью останавли­ваясь на деяниях святых подвижников, доблестях русских кня­зей, борьбе с иноплеменниками-иноверцами. Но и все это при­влекает внимание летописца не в своей голой исторической "дан­ности", а как свидетельство промыслительного попечения Божия о России.

В этом ряду выделяется сообщение о посещении Русской земли святым апостолом Андреем Первозванным, предсказав­шим величие Киева и будущий расцвет Православия в России. Фактическая достоверность этого рассказа не поддается проверке, но его внутренний смысл несомненен. Русское православие и русский народ обретают "первозванное" апостольское достоинст­во и чистоту веры, подтверждающиеся впоследствии равноапо­стольным достоинством святых Мефодия и Кирилла — просве­тителей славян и святого благоверного князя Владимира Крести­теля. Сообщение летописи подчеркивает промыслительный характер крещения Руси, молчаливо предполагая за ней соответ­ственные религиозные обязанности, долг православно-церков­ного послушания.

Автор отмечает добровольный характер принятия служения. Этому служит знаменитый рассказ о выборе вер, когда "созва Володимер боляры своя и старци градские". Летопись не приво­дит никаких стесняющих свободу выбора обстоятельств. "Аще хощеши испытати гораздо, — говорят Владимиру "боляры и старци", — послав испытай когождо... службу и како служит Богу". Желание богоугодной жизни, стремление найти неложный путь к Богу — единственный побудительный мотив Владимира. Чрез­вычайно показателен рассказ послов, возвратившихся после ис­пытания вер. Мусульмане отвержены, ибо "несть веселия в них, но печаль...", католики — из-за того, что у них "красоты не видехом никоея же". Речь идет, конечно, не о мирском "веселье" — его у мусульман не * Подробное рассмотрение историософии русских летописей требует от­дельного исследования. Мы коснемся их лишь в той мере, в какой это необходимо для иллюстрации процессов становления русского самосоз­нания в X-XVI веках.

меньше, чем у кого-либо иного, и не о житейской "печали". Речь — о живом религиозном опыте, полученном послами. Они искали то веселие, о котором говорит Псалмопе­вец: "Вонми гласу моления моего, Царю мой и Боже мой... И да возвеселятся вси, уповающие на Тя, во век возрадуются: и все­лишься в них, и похвалятся о Тебе любящие имя Твое" (Пс5:3; 12). Это веселие и радость богоугодного жития — тихие, немятежные, знакомые всякому искренне верующему православному человеку по умилительному личному опыту, не объяснимому словами. Послы ощутили в мечети вместо этого веселия печаль — страш­ное чувство богооставленности и богоотверженности, свидетель­ствуемое словами Пророка: "Увы, язык грешный, людие исполнени грехов, семя лукавое, сынове беззакония — остависте Гос­пода... Что еще уязвляетеся, прилагающе беззаконие, всякая глава в болезнь и всякое сердце в печаль..." (Ис.1:4-5).

И у католиков послы поразились не отсутствием веществен­ной красоты — хотя по красоте и пышности католическое бого­служение не идет ни в какое сравнение с православным. Здоровое религиозное чутье безошибочно определило ущербность католи­цизма, отсекшего себя от соборной совокупности Церкви, от ее благодатной полноты. "Се что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе", — свидетельствует Священное Писание. Отсутст­вие этой красоты и почувствовали благонамеренные послы. Тем разительней был для них контраст от присутствия на литургии в соборе святой Софии в Царьграде: "Приидохом же в греки и ведоша ны идеже служат Богу своему". Богослужение так порази­ло русов, что они в растерянности твердят: "И не знаем, были ли мы на небе, или на земле — ибо не бывает на земле красоты такой - только то верно знаем, что там с человеками пребывает Бог... И не можем забыть красоты той". Их сердца, ищущие религиоз­ного утешения, получили его в неожиданной полноте и неотра­зимой достоверности. Исход дела решили не внешние экономи­ческие соображения (обоснованность которых весьма сомни­тельна), а живой религиозный опыт, обильное присутствие которого подтверждает и вся дальнейшая история русского народа.

Довольно полную картину взглядов современников на ход русской жизни дает Лаврентьевский свод*. Вот, например, кар­тина похода русских князей на половцев в 1184 году: "В то же лето вложи Бог в сердце князем русским, ходиша бо князи русский вси на половци".

В 70-х годах XII века усиливается натиск половцев на границы русских княжеств. Русские предпринимают ряд ответных похо­дов. Следует несколько местных поражений половецких войск, результатом которых становится их объединение под властью одного хана — Кончака. Военная организация половцев получает единообразием стройность, улучшается вооружение, появляются метательные машины и "греческий огонь": Русь лицом к лицу сталкивается с объединенным сильным войском противника.

Половцы, видя свое превосходство, принимают удачно скла­дывающиеся обстоятельства за знамение благоволения Божия. 'Се Бог вдал есть князи русские и полки их в руки наши". иноплеменницы" промыслительной помощью Божией под Покровом Пресвятой Богородицы, покрывающей попечением Своим боголюбивое русское воинство. И сами русские это прекрасно сознают:

Но промысел Божий не связан соображениями человеческой мудро­сти: "не ведуще" неразумные иноверцы, "яко несть мужества, ни есть думы противу Богови", — сетует летописец. В начавшейся битве "побегоша" половцы "гоними гневом Божиим и Святой Богородицы". Победа русских не есть результат их собственного попечения: "Содеял Господь спасенье велико нашим князьям и воям их над враги нашими. Побеждена быша "И рече Владимир: се день иже сотвори Господь, возрадуемся и возвесе­лимся вонь. Яко Господь избавил ны есть от враг наших и покорил врази наша под нозе наши". И возвратились русские войска домой после победы "славяще Бога и Святую Богородицу, скорую заступницу рода христианского". Вряд ли можно полнее и четче выразить взгляд на русскую историю как на область всеохватывающего действия Промысла Божия. При этом лето­писец, как человек церковный, остается далек от примитивного фатализма. Действуя в истории определяющим образом, Про­мысел Божий в то же время не подавляет и не ограничивает свободы личного выбора, лежащей в основании ответственности человека за свои дела и поступки.

Историческим материалом, на фоне которого утверждается понятие о религиозно-нравственной обусловленности русской жизни, становятся в летописи события, связанные с изменчивым военным счастьем. На следующий год после удачного похода на половцев, совершенного объединенными силами князей, организовывает неудачный самостоятельный набег Игорь Святосла­вич,

* Он назван так по имени инока Лаврентия, составившего эту летопись для Суздальского великого князя Дмитрия Константиновича в 1377 году. В этот общерусский летописный свод вошли "Повесть временных лет" в редакции 1117 года и ее продолжения, излагающие события в Севе­ро-Восточной Руси с 1111 по 1305 год.

князь Новгород-Северский. Знаменитое "Слово о полку Игореве" дает исключительное по красоте и лиричности описание этого похода. В летописи о походе Игоря Святославича сохрани­лись два рассказа. Один, более обширный и подробный, в Ипать­евском своде*. Другой, покороче — в Лаврентьевском. Но даже его сжатое повествование достаточно ярко отражает воззрение летописца на свободу человеческой воли как на силу, наравне с недомыслимым промышленном Божиим определяющую ход истории.

На этот раз "побеждени быхом наши гневом Божиим", нашед­шим на русские войска "за наше согрешенье". Сознавая неудачу похода как закономерный результат уклонения от своего религи­озного долга, "воздыхание и плач распространися" среди русских воинов, вспоминавших, по словам летописца, слова пророка Исайи: "Господи, в печали помянухом Тя...". Искреннее покаяние было скоро принято милосердным Богом и "по малых днех ускочи князь Игорь у половец" — то есть из плена половецкого — "не оставит бо Господь праведного в руках грешных, очи бо Господни на боящихся Его (взирают), а уши Его в молитву их (к молитвам их благопослушны)". "Се же содеяся грех ради наших, — подводит итог летописец, — зане умножишася греси наши и неправды". Согрешающих Бог вразумляет наказаниями, добро­детельных, сознающих свой долг и исполняющих его — милует и хранит. Бог никого не принуждает: человек сам определяет свою судьбу, народ сам определяет свою историю — так можно кратко изложить воззрения летописи. Остается лишь благоговейно удивляться чистоте и свежести православного мироощущения летописцев и их героев, глядящих на мир с детской верой, о которой сказал Господь: "Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл мла­денцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение" (Лк.10:21).

Развивая и дополняя друг друга, русские летописцы стреми­лись к созданию целостной и последовательной картины родной истории. Во всей полноте это стремление отразилось в москов­ской летописной традиции, как бы венчающей усилия многих поколений летописателей**. "Летописец Великий Русский", Тро­ицкая летопись, писанная при митрополите Киприане, свод 1448 года и другие летописи, все более и более подходившие под название "общерусских", несмотря на то, что они сохраня­ли местные особенности, да и писались частенько не в Москве, представляют собой как бы ступени, по которым русское само­сознание восходило к осмыслению единства религиозной судьбы народа.

Середина XVI века стала эпохой величайшего церковно-государственного торжества на Руси. Были собраны воедино исконно русские земли, присоединены Казанское и Астраханское царства, открыт путь на восток — в Сибирь и Среднюю Азию. На очереди стояло открытие западных ворот державы — через Ливонию. Вся русская жизнь проходила под знаком благоговейной церковности и внутренней религиозной сосредоточенности. Неудивительно поэтому, что именно в царствование Иоанна IV Васильевича был создан грандиозный летописный свод, отразивший новое пони­мание русской судьбы и ее сокровенного смысла. Он описывал всю историю человечества в виде смены великих царств. В соответствии со значением, которое придавалось завершению столь важной для национального самосознания работы, летописный свод получил самое роскошное оформление. Составляющие его 10 томов были написаны на лучшей бумаге, специально закуп­ленной из королевских запасов во Франции. Текст украсили 15000 искусно выполненных миниатюр, изображавших исто­рию "в лицах", за что собрание и получило наименование "Ли­цевого свода". Последний, десятый том свода был посвящен царствованию Иоанна Васильевича, охватывая события с 1535 по 1567 годы.

Когда этот последний том (известный в науке под именем "Синодального списка", так как принадлежал библиотеке Святей­шего Синода) был в основном готов, он подвергся существенной редакционной правке. Чья-то рука прямо на иллюстрированных листах сделала многочисленные дополнения, вставки и исправ­ления. На новом, чисто переписанном экземпляре, который вошел в науку под названием "Царственная книга", та же рука сделала опять множество новых приписок и поправок. Похоже, редактором "Лицевого свода" был сам Иоанн IV, сознательно и целенаправленно трудившийся над завершением "русской идеологии" (10).

Другим летописным сборником, который должен был наравне с "Лицевым сводом" создать стройную концепцию русской жиз­ни, стала "Степенная книга". В основании этого громадного труда лежал замысел, согласно которому вся русская история со времен крещения Руси до царствования

*Свод летописей, составленный в XV веке в Костромском Ипатьевском монастыре.

** Перенос святым митрополитом Петром первосвятительской кафедры из Владимира в Москву в 1325 году положил начало московскому летописанию, которое велось при дворе митрополита.

Иоанна Грозного должна пред­стать в виде семнадцати степеней (глав), каждая из которых соответствует правлению того или иного князя. Обобщая глав­ные мысли этих обширнейших летописей, можно сказать, что они сводятся к двум важнейшим утверждениям, которым сужде­но было па века определить течение всей русской жизни:

1. Богу угодно вверять сохранение истин Откровения, необхо­димых для спасения людей, отдельным пародам и царствам, избранным Им Самим по неведомым человеческому разуму причинам. В ветхозаветные времена такое служение было вверено Израилю. В новозаветной истории оно последовательно вверя­лось трем царствам. Первоначально служение принял Рим — столица мира времен первохристианства. Отпав в ересь латинст­ва, он был отстранен от служения, преемственно дарованного православному Константинополю — "второму Риму" средних ве­ков. Покусившись из-за корыстных политических расчетов на чистоту хранимой веры, согласившись на унию с еретиками-ка­толиками (на Флорентийском соборе 1439 года), Византия утра­тила дар служения, перешедший к "третьему Риму" последних времен — к Москве, столице Русского Православного царства. Русскому народу определено хранить истины православия "до скончания века" — второго и славного Пришествия Господа нашего Иисуса Христа. В этом смысл его существования, этому должны быть подчинены все его устремления и силы.

2. Принятое на себя русским народом служение требует соот­ветственной организации Церкви, общества и государства. Богоучрежденной формой существования православного народа яв­ляется самодержавие. Царь — Помазанник Божий. Он не огра­ничен в своей самодержавной власти ничем, кроме выполнения обязанностей общего всем служения. Евангелие есть "конститу­ция" самодержавия. Православный царь — олицетворение бого­избранности и богоносности всего народа, его молитвенный председатель и ангел-хранитель.

ИНОК ФИЛОФЕЙ. "ДОМОСТРОЙ"

СТАВЛЕННИЧЕСКАЯ ГРАМОТА РУССКОГО ПАТРИАРХА

ВПЕРВЫЕ ПРОРОЧЕСТВО о Москве как о Третьем Риме было произнесено иноком Филофеем, старцем Псковской Елизарьевской пустыни, еще в царствование Василия Иоанновича, отца Грозного. "Да веси яко вся христианские царства приидоша в конец, — говорил он государеву дьяку Мунехину, псковскому наместнику, — и снидошася в едино царство: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти".

Михаил Мунехин, человек очень образованный, бывший по­слом в Египте и много путешествовавший, по достоинству оце­нил значение этого пророчества для судеб России. В 1512 году он привез в Москву писанный Филофеем хронограф — изложение исторических событий с самых древних времен (11). Скорее всего, этот хронограф был известен Иоанну IV и послужил ему в деле редактирования летописных сводов, отражавших ту же про­роческую мысль о России как о последнем убежище правоверия. Вообще хронографы и различные летописные сборники в XVI— XVII веках умножились необычайно. Они дошли до нас в много­численных и весьма разнообразных списках, наглядно свидетельствуя о напряженной работе русской мысли по осознанию Божьего промышления о русском народе и его государственном устроении.

Псковский старец сочувствовал молодому царю в его стрем­лении привести Россию в соответствие со смотрением Божиим о ней. Многоопытный инок высокой духовной жизни, Филофей прожил около ста лет. Его рождение относят ко времени падения Константинополя (1453 год) (12), так что послание к царю он написал уже в глубокой старости, умудренный долгими годами жизни. Известна любовь Иоанна Грозного к подвижникам бла­гочестия. Возможно, и Филофей знал царя лично — это давало ему уверенность в том, что к его мнению внимательно прислу­шаются.

После соборного покаяния царя и народа, завершившегося в 1550 году всеземским примирением, наступило "лето Господне благоприятное" для отеческого, пастырского вразумления юного монарха. И это вразумление прозвучало из уст подвижника-стар­ца. Филофей пишет "Послание к царю и великому князю Иоанну Васильевичу всея Руси". В нем старец дает дерзновенное толкова­ние двенадцатой главы Апокалипсиса:

"Говорит ведь возлюбленный наш богословесный Иоанн, на тайной вечери возлежавший на перси Господней и почерпнув­ший там неизреченные тайны (текст Св.Писания приводится в том виде, как он дан Филофеем. — Прим.автора): "Видел знаме­ние великое на небе: жену, облаченную в солнце, и луну под ногами ее, и на голове ее венец из 12 звезд. Она имела в чреве и кричала от болей и мук родов. И вот явился змей, большой и красный, с 7 головами и 10 рогами, и на головах его 7 диадем, и хобот его увлек с неба третью часть звезд небесных. Змей стоял перед женою, которой надлежало родить, и хотел сожрать родив­шегося младенца. Тогда были даны жене два крыла большого орла, и улетела она в пустыню в приготовленное место. И пустил змей из пасти своей воду, как реку, чтобы потопить жену в реке". Толкование: жена — святая Церковь; облечена в праведное солнце — в Христа; луну имеет под ногами — Ветхий завет; венец на голове ее — двенадцати апостолов учение; с болью рожает — святым крещением преобращает плотские чада в духовные; змей же — дьявол, как говорится, краснота — жестокость его и крово­пийство; 7 глав — злые его, супротивные силы; 10 рогов знаме­нуют истребление царства, как раньше пали арамейское, констан­тинопольское, египетское и прочий. Дитя жены, которое змей хотел сожрать — те люди, что рождены были заново в святом крещении, но влечет их и после крещения дьявол к осквернению, подвигая к погибели; бегство жены в пустыню из старого Рима — из-за служения на опресноках, так как весь некогда великий Рим пал и болен неисцелимым недоверием — ересью аполинариевой. В новый Рим бежала, то есть в Константинополь, но и там покоя не обрела из-за соединения православных с латинянами на восьмом соборе, потому и была разрушена константинополь­ская церковь и унижена была и стала подобна она хранилищу овощей. И наконец, в третий Рим бежала — в новую и великую Русь. Это тоже пустыня, так как не было в ней святой веры, не проповедовали там божественные апостолы, после всех воссияла там благодать Божия спасения, с ее помощью познали мы ис­тинного Бога. Единая нынче соборная апостольская церковь во­сточная ярче солнца во всем поднебесье светится, и один только православный и великий русский царь во всем поднебесье, как Ной в ковчеге, спасшийся от потопа, управляет и направляет Христову Церковь и утверждает православную веру. А когда змей испустит из уст своих воду, как реку, желая в воде потопить, то увидим, что все царства потопятся неверием, а новое же русское царство будет стоять оплотом православия..." (13).

Юный царь глубоко проникся пониманием своей особой роли и великой ответственности. С целью упорядочения русской жиз­ни в 1547—1551 годах он несколько раз созывал соборы духовен­ства, на которых решались важнейшие вопросы церковного и государственного устройства. "Отцы наши, пастыри и учители, — обращался Иоанн к иереям и святителям, — внидите в чувства ваши, прося у Бога милости и помощи, истрезвите ум и просве­титесь во всяких богодухновенных обычаях, как предал нам Гос­подь и меня, сына своего, наказуйте и просвещайте на всякое благочестие, как подобает быть благочестивым царям, во всех праведных царских законах, во всяком благоверии и чистоте, и все православное христианство нелестно утверждайте, да непо­рочно сохранит истинный христианский закон. Я же единодушно всегда буду с вами исправлять и утверждать все, чему наставит вас Дух Святой; если буду сопротивляться, вопреки божествен­ных правил, вы о сем не умолкайте; если же преслушник буду, воспретите мне без всякого страха, да жива будет душа моя и все сущие под властию нашею" (14).

Соборы прославили новых русских святых, от которых народ ждал заступничества и благословения на нелегком пути своего служения, утвердили новый Судебник — сборник законов, опре­делявших отправление правосудия в России, подробно останови­лись на благоустройстве внутренней церковной жизни. Обличая беспорядки и бесчиния, рассуждали о богослужении и уставал церковных, об иконописании (требуя от иконописцев, кроме мастерства, неукоризненной жизни), о книгах богослужебных, о просфорах и просфорницах, о благочинии в храмах, о чине со­вершения таинств, об избрании и поставлении священнослужи­телей, о черном и белом духовенстве, о суде церковном, о содер­жании храмов и причетов, об исправлении нравов и обычаев...

Особенно ясно благодатное состояние русского общества от­разилось в знаменитом "Домострое" (15). "Книга глаголемая Домострой имеет в себе вещи зело полезны, поучение и наказа­ние всякому православному христианину..." — так озаглавливали переписчики свод советов и правил, определявших все стороны жизни русского человека тех времен, поражающий нас сегодня почти неправдоподобной одухотворенностью даже мельчайших бытовых деталей. "Домострой" не просто сборник советов — перед читателем развертывается грандиозная картина идеально воцерковленного семейного и хозяйственного быта. Упорядоченность становится почти обрядовой, ежедневная деятельность человека поднимается до высоты церковного действа, послушание дости­гает монастырской строгости, любовь к царю и отечеству, родно­му дому и семье приобретает черты настоящего религиозного служения.

"Домострой" состоит из трех частей: об отношении русского человека к Церкви и царской власти; о внутрисемейном устрое­нии; об организации и ведении домашнего хозяйства.

"Царя бойся и служи ему верою, и всегда о нем Бога моли, — поучает "Домострой". — Аще земному царю правдою служиши и боишися е, тако научишися небесного Царя боятися...". Долг служения Богу есть одновременно и долг служения царю, оли­цетворяющему в себе православную государственность — эта мысль прочно укоренилась в сознании русского человека. В Слу­жебнике второй половины XVI века сохранилась молитва, кото­рая рекомендовалась как образец покаяния для служилых людей. "Согреших пред Богом и по Бозе пред государем пред великим князем — русским царем, — исповедывал кающийся. — Запове­данная мне им (царем) слова права нигде же сотворих, но все преступих и солгах и не исправих. Волости и грады от государя

держал не право, а суд — по мзде и по посулу. Ох мне, грешному, горе мне, грешному! Како мене земля не пожрет за мои окаянныя грехи — преступившего заповедь Божию и закон и суд Божий и от государя своего заповеданное слово..." (16).

Этому гласу покаяния вторит "Домострой": "Царю... не тщится служить лжею и клеветою и лукавством... славы земной ни в чем не желай... зла" за зло не воздавай, ни клеветы за клевету... согре­шающих не осуждай, а вспомни свои грехи и о тех крепко пекися...", "А в котором либо празднике... да призывают священ­нический чин в дом свой... и молят за царя и великого князя (имярек), и за их благородные чада...".

Та же часть сборника, которая посвящена вопросам семейного быта, учит, "как жити православным христианам в миру с жена­ми и с детьми и домочадцами, и их наказывати и учити, и страхом спасати и грозою претити и во всяких делах их беречь... и во всем самому стражу над ними быть и о них пещись аки о своем уде... Вси бо есьми связаны единою верою к Богу...".

В "Домострое" есть все. Есть трогательные указания, "како детям отца и матерь любити и беречи и повиноватися им и покоити их во всем". Есть рассуждения о том, что "аще кому Бог дарует жену добру — дражайше есть камения многоценного". Есть практические советы: "како платье всяко жене носити и устрои-ти", "како огород и сады водити", "како во весь год в стол ествы подают" (подробно о том, что — в мясоед, и что в какой пост). Есть указания по чину домашнего молитвенного правила для всей семьи — "как мужу с женою и домочадцами в доме своем молитися Богу". И все это — с той простотой, основательностью и тихой, мирной неторопливостью, что безошибочно свидетель­ствует о сосредоточенной молитвенной жизни и непоколебимой вере.

"Каждый день вечером, — поучает "Домострой", — муж с женою и детьми и домочадцами, если кто знает грамоту — отпеть вечерню, повечерие, втишине со вниманием. Предстоя смиренно с молитвою, с поклонами, петь согласно и внятно, после службы не есть, не пить и не болтать никогда... В полночь, встав тайком, со слезами хорошо помолиться Богу, сколько можешь, о своих прегрешениях, да и утром, вставая, так же... Всякому христианину следует молиться о своих прегрешениях, и об отпущении грехов, о здравии царя и царицы, и чад их, и братьев его и сестер и христолюбивом воинстве, о помощи против врагов, об освобождении пленных, и о святителях, священниках и монахах, и об отце духовном, и о болящих, о заключенных в темницы — и за всех христиан..."

В 1589 году Богу, наконец, было угодно дать русскому народу свидетельство о том, что Россия правильно поняла свой долг. За три года до того в Москву прибыл для сбора милостыни Антиохийский патриарх Иоаким. Благочестивый царь Феодор Иоаннович, прозванный за очевидную святость жизни "освятованным" царем (17), высказал тогда церковному собору и боярской думе свое желание установить патриаршество на Руси. Обладав­ший пророческим даром (18), царь как бы предвидел испытания, ожидавшие народ по пресечении династии Рюриковичей, и торо­пился дать православному русскому царству в лице патриарха опору, которая должна была удержать его от разрушения. Пере­говоры с Антиохийским патриархом были поручены Годунову. Иоаким согласился с желанием Феодора и обещал обсудить дело с другими патриархами. Те, решив уважить просьбу русского царя, положили было отправить в Россию для участия в поставлении Иерусалимского первосвятителя. Однако "чин особого смотрения" Божия о России требовал, видно, чтобы преемствен­ность русского служения была явлена миру во всей полноте и непререкаемости. Нужды Константинопольской (бывшей Визан­тийской) церкви, гонимой султаном Амуратом, потребовали приезда в Москву самого патриарха Константинопольского Иеремии, знаменитого своей духовной ученостью и страданиями за Церковь. Он прибыл в Москву в июле 1588 года, сказав Феодору: "Слышав о таком благочестивом царе, пришел я сюда, чтобы помог нам царь в наших скорбях". С собой Иеремия привез соборное определение об открытии патриаршества на Руси.

В храме Успения Богоматери в Кремле в приделе Похвалы Ее созван был многочисленный собор русских пастырей, предста­вивший царю имена трех кандидатов в патриархи. Положившись на суд Божий, бросили жребий — он пал на митрополита Мос­ковского Иова. 23 января 1589 года в Успенском соборе был торжественно поставлен первый русский патриарх. Он принял поставление от патриарха Византийского. И более того — в Со­борной уставной грамоте, узаконившей патриаршество на Руси, всему миру объявлялось, что "ветхий Рим пал от ереси", что "новый Рим", Константинополь, порабощен безбожными племе­нами агарянскими и что поэтому третий Рим есть Москва (19).

Тогда же положено было быть в России четырем митрополитам, шести архиепископам и восьми епископам.

Это осознание себя третьим Римом последних времен через два года было подтверждено собором православных патриархов, и таким образом утвердилось в качестве канонически закреплен­ного воззрения Вселенской Православной Церкви. В соборном постановлении первосвятителсй написано: "...Признаем и совер­шаем в царствующем граде Москве поставление и поименование патриаршеское господина Иова..." При этом "главным и начальным" служением русского патриарха провозглашается обязанность "содержать апостольский престол Константина града..." (20).

Говорит о событии церковный историк М.В. Толстой: "Так патриаршество русское утверждено было всею Православною Церковью! Видимым поводом сего важного нововведения было одно благочестивое желание Феодора; но Промысел Божий неви­димо творил Свое дело в Церкви Своей. Он готовил в патриархах русских защиту для отечества на близкое время скорбей и потря­сений, которых не могли еще предвидеть люди. Он незримо устроил обстоятельства дела так, что патриаршество Русское яви­лось как бы по внезапному стечению случаев, к взаимному уте­шению востока и севера!"

Дивны дела Твои, Господи! Дважды естественное течение русской истории прерывалось внезапно и необъяснимо, безвоз­вратно, казалось, разрушая православную государственность и коверкая народную жизнь. Современники Смутного времени на­чала XVII века, как и современники богоборческой резни, учи­ненной по попущению Божию в советской России в XX веке, видели одно — гибель Руси. Дважды накануне страшных испы­таний даровалось русской церкви патриаршее правление — как символ благоволения Божия, как "столп и утверждение истины" о всемирной роли русского исповеднического служения. Дважды проносила Церковь через все гонения сознание христианского долга России. Ибо верно и неложно слово Божие: "За гнев бо Мой поразих тя, и за милость Мою возлюбих тя. За сие, яко был еси оставлен и возненавиден, и не бе помогающего ти, положу тя в радость вечную" (Ис. 60:10-15).

"ПОЙТЕ ГОСПОДЕВИ ВСЯ ЗЕМЛЯ..."

РУССКИЕ ДУХОВНЫЕ СТИХИ

УДИВИТЕЛЬНОЙ ЯСНОСТЬЮ понимания и глубиной пости­жения религиозных вопросов поражают русские духовные стихи. Время их появления установить с достаточной точностью затруд­нительно, можно лишь уверенно утверждать, что пелись они "каликами перехожими" на Святой Руси с незапамятных времен. В той форме, в которой стихи эти дошли до нас, они существо­вали уже в XV—XVI веках (21). На это время — учитывая общий духовный подъем в России — приходится и расцвет русской духовной поэзии.

Духовными стихами в русской словесности называют народ­ные песни на религиозные сюжеты. Песни эти пелись бродячими певцами-странниками на ярмарках, базарных площадях, у ворот монастырских церквей — везде, где находилось достаточное чис­ло благочестивых слушателей. О любви русского человека к такой форме религиозного самовыражения достаточно говорит тот факт, что вплоть до начала XX века духовный стих бытует гораздо шире, чем даже былины. По сравнению с героическим эпосом религиозная поэзия проявляет гораздо большую жизненность. Если "старинушки" о "святорусских богатырях" со временем ос­таются в репертуаре народных певцов преимущественно на севе­ре России, то духовный стих продолжает сохраняться почти на всем протяжении земли Русской.

Высота религиозного чувства и обширность познаний, отра­женные в стихах, столь резко обличают несостоятельность точки зрения на русскую историю, предполагающей "темноту" и "неве­жество" средневековой Руси, что исследователи XIX—XX веков вынуждены были придумывать самые неуклюжие объяснения, дабы спасти честь "исторической науки".

"В основе духовных стихов всегда лежали книжные повести", — уверенно заявляет один из них (22). "Можно ли утверждать, что все эти понятия и сведения, передаваемые духовными стиха­ми, были вместе с тем общим достоянием народа?... Разумеется, нет!", — вторит ему другой (23). Допустим, так, но только чем тогда объяснить, что на протяжении столетий, из поколения в поколение передавая искусство духовного пения, народ с такой удивительной любовью и постоянством поет то, чего не понимает?

На деле, конечно же, все обстояло иначе. И чтобы понять это, даже не надо быть ученым-фольклористом. Достаточно просто быть церковным, от сердца верующим человеком. Тогда станет понятно, что народ пел от полноты сердечного чувства, созидая духовную поэзию как молитву, под благодатным покровом пока­яния и умиления, свидетельствуя тем о богатстве своего собор­ного опыта, поднимавшегося в иные мгновения до вершин ис­тинно святоотеческой чистоты и ясности.

Певец духовных стихов не умствует лукаво, не "растекается мыслию по древу" немощного человеческого рассуждения. Он — верует:

А я верую самому Христу, Царю небесному, Его Матери Пресвятой Богородице, Святой Троице неразделимой... (24).

Живя в мире церковного опыта, народ твердо знает, что вся вселенная управляется всемогущим промыслом Всеблагого Бога:

Основана земля Святым Духом, А содержана Словом Божиим.

И — о том же, еще поэтичнее:

У нас белый свет взят от Господа, Солнце красное от лица Божия, Млад-светел месяц от грудей Его, Зори белыя от очей Божьих, Звезды частыя — то от риз Его, Ветры буйные — от Свята Духа... Роса утренняя, дробен дождик От слез Его, самого Христа.

Нелепо искать в духовных стихах богословски точных, догма­тически выверенных формулировок. Вообще ученость — как при­надлежность рассудка — не может служить показателем духовной зрелости и мудрости. Зато их недвусмысленно подтверждает благоговейно-сыновнее, трепетное и любовное отношение ко Спасителю, составляющее главный нерв народной веры.

"Ох Ты гой еси, Батюшка наш, Иисус Христос!" — обращают­ся ко Господу в детской простоте певцы стихов*. При этом религиозное целомудрие народа, чувствующего в земной жизни Спасителя высокий, таинственный мистический смысл, почти никогда не позволяет себе касаться ее подробно в сюжетах пе­сен**. Острое сознание своей греховности, своего нравственного

* Вспомним ласковый говорок преподобного Серафима Саровского: "Вы, ваше боголюбие, прочтите, что об этом говорит батюшка святой апостол Павел..." и т. п.

* * Здесь девственная, аскетическая сдержанность Православного духа разительно контрастирует с возбужденной экзальтацией католицизма, влияние которого ощутимо в поздних редакциях западно-русских духов­ных стихов.

несовершенства, питая дух покаяния, разрешило народному творчеству одну тему — тему страстей Господних, Его невинных страданий, которыми Сын Божий искупил грехи человеческие.

В нее вложил русский человек всю силу своего сердечного чувства, весь поэтический дар своей души:

Над той над рекой над Иорданью, На крутом, на красном бережочке, Вырастало древо купарисо; На том на древе купарисе Там чуден Крест проявился... На том Кресте Животворящем Там жиды Христа мучили-распинали.

Так тесно соединил народ в своем сознании судьбу России со Христом и Его учением, что есть даже стихи, говорящие о рас­пятии Господа "во Русей" — ибо где же, как не на Святой Руси, происходить Таинству Искупления? Плачет Русь у подножия Креста Господня. Плачет, повторяя слова Спасителя, обращен­ные ко Пресвятой Богородице:

По Мне, Мати, плачут небо и земля, По Мне, Мати, плачут солнце и луна, По Мне, Мати, плачут реки и моря, По Мне, Мати, плачут старики-старицы, По Мне, Мати, плачут вдовы-сироты.

В благоговейном страхе певец не смеет даже пристально вгля­дываться в страдания Христовы. В стихах мало подробностей, есть несоответствия с евангельскими текстами. Зато сколько в них живого религиозного чувства! Воистину это всенародный "плач сердца", о котором, как о состоянии благодатно-высоком, часто писали в своих творениях Святые Отцы:

И тут проклятые Христу плащаницу сковали, Христа в плащаницу клали, Обручи набивали И оловом заливали...

Желтыми песками засыпали, Каменными горами закатали, Горючими камнями завалили... В третий день Христос воскресе... Вставал наш батюшка Истинный Христос, Отец Небесный.

Сознание, что человек искуплен от греха высочайшей, безмер­ной ценой вольных страданий Божиих, рождает сознание огром­ной личной религиозной ответственности:

Со страхом мы, братие, восплачемся: Мучения — страдания Иисуса Христа. Восплачемся на всяк день и покаемся, И Господь услышит покаяние, За что и нам дарует Царствие Свое, Радости и веселию не будет конца.

Спасение души — смысл жизни человеческой. Этой главной цели подчиняется, в идеале, вся народная жизнь. Русь не потому "святая", что живут на ней сплошные праведники, а потому, что стремление к святости, к сердечной чистоте* и духовному совер­шенству составляет главное содержание и оправдание ее сущест­вования.

Это ощущение всенародного религиозного служения столь сильно, что понятие "Святая Русь" приобретает в русских духов­ных стихах вселенское, космическое звучание. Святая Русь есть место — понимаемое не узкогеографически, но духовно, — где совершается таинство домостроительства человеческого спасе­ния. Такова ее промыслительная роль, и народ русский есть народ-богоносец в той мере, в которой он соответствует этому высокому призванию.

"По Святой Руси" скитается Богородица в поисках распятого Христа. На Руси происходит мучение Егория (Георгия Победо­носца) царем Демьянищем (императором Диоклетианом), в дей­ствительности имевшее место в Риме, в 303 году по Рождеству Христову. "Не бывать Егорью на Святой Руси", — скорбит о своем герое певец. "Выходил Егорий на Святую Русь", — радуется он освобождению героя. Другой святой воин — Феодор Тирон (Тиря-нин), умученный при императоре Максимилиане около 305 года по Рождеству Христову, в одном из вариантов стиха идет "очи­стить землю святорусскую" от несметной "силы жидовской" (25). Причем, в отличие от героического эпоса былин, даже сама битва за Святую Русь носит черты духовной брани. С Евангелием отправляется святой Феодор на борьбу:

Он пошел в Божию церковь, Он и взял книгу евангельскую, Он пошел ко синю морю, Он читает книгу, сам мешается, Горючъми слезами заливается.

Даже в самой битве его оружие "книга, крест и Евангелие". Подобно Феодору, и Егорий Храбрый, очищая Русскую землю от нечисти, не сражается, а силой своего слова укрощает стихии и устрояет землю. Это очень показательно — и в ратном подвиге, в доблестных воинах народ прежде всего чтит святых, страдальцев и страстотерпцев.

Русь в духовных стихах становится местом действия лиц из священной истории Нового Завета:

Посылает Ирод-царь посланников По всей земле святорусской.

Рай — и тот созидается на Русской земле, как поется об этом в "Плаче Адама":

Прекрасное солнце В раю осветило Святорусскую землю.

* "Блажени чистии сердцем: яко тии Бога узрят" (Мф. 5:8).

Но это не гордыня. В стихах нет и намека на утверждение своей национальной исключительности. Вопросы национальной принадлежности вообще не занимают певцов. Вера и верность, чис­тота и полнота исповедания Православного вероучения — вот единственные значимые для них человеческие качества. С ними связана особая судьба России, русского народа и Православного царя — Помазанника Божия. Вот как говорит об этом знаменитая "Голубиная книга":

А сама книга распечаталась, Слова Божий прочиталися: У нас белый царь над царями царь. Почему белый царь над царями царь? Он принял, царь, веру крещеную, Хрещёную, Православную, Он и верует единой Троицы, Единой Троицы неразделимый: Потому тот царь над царями царь.

Пусть тяжела русская судьба, полон скорбей и теснот путь служения "святорусского" — верность своему долгу не остается без небесного воздаяния. Эта мысль характерна для духовного стиха. Особенно показательно, что подтверждения берутся из реального исторического опыта народа:

По тому ль полю Куликову

Ходит сама Мать Пресвятая Богородица,

А за ней апостолы Господни,

Архангели-ангели святыи...

Отпевают они мощи православных,

Кадит на них сама Мать Пресвятая Богородица.

К Матери Божией на Руси отношение испокон веку было особенно трепетным и ласковым — не зря называли Русскую землю Домом Пресвятой Богородицы. Ощущение этой особой близости, особого почтения и одновременно дерзновения не мог­ло не отразиться и в духовной поэзии. "Вся тоска страдающего человечества, все умиление перед миром божественным, которые не смеют излиться перед Христом в силу религиозного страха, свободно и любовно истекают на Богоматерь, — пишет современ­ный исследователь. — Вознесенная в мир божественный... Она, с другой стороны, остается связанной с человечеством, стражду­щей матерью и заступницей" (26).

Самые нежные и трогательные слова посвящает Ей певец, обращаясь к Ней в дерзновении искренности и простоты, как к собственной матери — ласковой и близкой:

Мать моя — Матушка Мария, Пречистая Дева, Пресвятая, Свет Мати Мария, Пресвятая Богородица, Солнце красное, Пречистая голубица, Маши Божжа, Богородица, Скорая помощница, Теплая заступница, Заступи, спаси и помилуй...

Мир, освященный кровью Христа, освящен и слезами Его Матери:

А Плакун трава всем травам мати.

Почему Плакун трава всем травам мати?

Мать Пречистая Богородица

По своем по Сыне по возлюбленнем,

По своем по Сыне слёзно плакала.

А роняла слёзы на землю пречистыя,

А от тех от слёз от пречистых

Зараждалася Плакун трава — травам мати.

Событиями Священной истории обусловлена жизнь мира. Не только земля и растения, но и человеческое общежитие — его устроение и бытие — укоренены в мистической библейской пер­вооснове. Русское общество четко и ясно признавало эту связь, освящая сословное деление как деление единого для всех религи­озного долга, а сами сословия — как церковные послушания, разные пути "израбатывания" спасения души:

От того у нас в земле цари пойти От святой главы от Адамовой; От того зачались князъя-бояры От святых мощей от Адамовых; От того крестьяне православные От свята колена от Адамова.

Это благоговейное отношение к миру земному вовсе не озна­чает, однако, его идеализации. Чуткая народная совесть безоши­бочно определяет грех — искажение, искривление Божественного порядка вещей — как первопричину мирских неустройств:

От Кривды земля восколебалася, От того народ весь возмущается; От Кривды стал народ неправильный, Неправильный, злопамятный: Они друг друга обмануть хотят, Друг друга поесть хотят.

При свете церковного вероучения видней и собственные изъ­яны, собственное недостоинство:

Дает нам Господь много, Нам кажется мало: Ничем мы не насытимся... Очи наши — ямы, Руки наши — грабли, Они завидущи, А руки загребущи.

Особенной укоризны заслуживает уклонение от исполнения своего религиозного долга:

Вы за хрест, за молитву не стояли, Господней вы воли не творили, Господни заповеди нарушали, Земных поклонов не кладали.

Однако нравственное несовершенство человека исправимо. Путь исправления — путь христианского подвижничества, путь православной аскезы. При общей целомудренной строгости на­родной жизни аскетические подвиги вызывают у певцов особое уважение, описываются с особой любовью. В описаниях "пустын­ного жития" — на удивление (для постороннего взгляда) поэтич­ных и ласковых — отражается богатейший благодатный духов­ный опыт русского благочестия, монашеского и мирского, внеш­не различный, но единый в сокровенных, таинственных глубинах мистической жизни Церкви. Так идет спасаться в девственную пустыню младой царевич Иоасаф:

Научи меня, мать пустыня, Как Божью волю творити, Достави меня, пустыня, К своему небесному царствию.

Красота пустыни — главная тема стиха. В некоторых вариан­тах он так и начинается: "Стояла мать прекрасная пустыня". Однако красота эта безгрешная, духовная, неземная:

Тебя, матерь пустыня, Все архангелы хвалят...

Трудничество — вот самое постоянное выражение, которым народ отмечает православную аскезу. "Трудник, трудничек, тружданик, труженик, тружельник", — так именует народ подвижни­ков. "Со младости лет Богу потрудитися", жаждут герои русских духовных стихов. Их подробное исследование еще ждет своего часа. И все же в области религиозно-нравственной, в области народного самосознания их свидетельство беспрекословно — к моменту расцвета духовной поэзии русский народ ясно и безого­ворочно сознавал смысл своего существования в том, чтобы "Богу потрудитися", то есть привести свою жизнь в возможно более полное соответствие с Заповедями Божиими и промыслитель-ным Его смотрением о земле Русской. Вместе с героями своих любимых песен всю свою надежду в этом святом деле возлагает народ на помощь свыше:

Я надеюсь, сударь батюшка, На Спаса на Пречистого, На Мать Божшю Богородицу, На всю силу небесную, На книгу Ивангелия...

Надежда эта и доныне помогает народу нашему

претерпевать скорби его нелегкого,

исповеднического

пути...

ЛИТЕРАТУРА

1. ПВЛ. См., напр.: Памятники литературы Древней Руси: начало рус­ской литературы XI — начала XII вв. М., 1978, с. 167.

2. Альманах библиофила. М., 1989, с. 155-207. (Перевод текста на современный язык - авторский, митр. Иоанн).

3. Монахиня Таиси я. Жития русских святых. Джорданвилль, 1984, т. 2, с. 11.

4. Болотин Л. В каком веке жил Илья Муромец? М. , 1989 (на пра­вах рукописи).

5. Преподобного отца нашего Макария Египетского духовные беседы, послания и слова. Сергиев Посад, 1904.

6. Добротолюбие. М., 1895, т. 2, с. 7.

7. Т а м ж е, с. 650.

8. Сочинения епископа Игнатия Брянчанинова. СПб, 1905, т. 2, с. 116.

9. Летописные тексты издавались неоднократно. Поскольку настоящий труд не является научной работой в строгом смысле этого слова,

мы позволили себе не перегружать текст ссылками на первоисточни­ки. Любой желающий может их легко найти, например, в Полном со­брании русских летописей (М. ,1926, т. 1) или в фотовоспроизведе­нии этого издания (М. , 1962). В некоторых случаях цитируемый текст приближен к современному языку.

10. Исследования по истории опричнины. М., 1963, с. 255-256;

А л ь ш и ц Д. Н. Иван Грозный и приписки к лицевым сводам. Истори­ческие записки М., 1947, т. 23, с. 251-289.

11. 3 а к о н Б о ж и и. Пятая книга о Православной вере. Ч. II. Исто­рия русской церкви, с. 245-246.

12. Красноречие Древней Руси. М., 1987, с. 413.

13. Т а м же, с. 219-220.

14. Толстой М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 272-273.

15. Тексты Домостроя цитируются по изданию: Орлов А. Домо­строй. Исследования. М. , 1917.

16. А л ь ш и ц Д. Н. Начало самодержавия в России. Л., 1988, с. 52.

17. Ключевский В. О. Сочинения. М. , 1957, т. Ill, с. 19.

18. Толстой М. В. Указ, соч., с. 444.

19. К а р а м з и н Н. М. Предания веков. М., 1988, с. 659.

20. Толстой М. В. Указ. соч., с. 438.

21. Федотов Г. Стихи духовные (Русская народная вера по духов­ным стихам). М. , 1991, с. 13.

22. Т а м же, с. 14.

23. Пономарев А. Русское народно-религиозное мировоззрение

в школьной характеристике академического богослова-магистранта. -"Странник", 1884, т. I, с. 550-551.

24. Тексты духовных стихов приводятся по: Бессонов П. А. Кали­ки перехожие. В 2-х т. М., 1861—1864. В некоторых местах откоррек­тированы орфография и пунктуация.

25. См. : Федотов Г. Указ. соч. , с. 36, 96, 99-100.

26. Т а м же, с. 49.

ОБЫШЕДШИ ОБЫДОША MЯ ВРАЗИ МНОЗИ...

го между монголами и латинами

ЗА ЯРОСТЬ ГНЕВА ГОСПОДНЯ СГОРЕ ВСЯ ЗЕМЛЯ...

ТАТАРСКОЕ НАШЕСТВИЕ

ПЕРВЫЕ РУССКАЯ земля услышала о та­тарах в 1223 году. Казалось, предчувствуя что-то страшное, сама природа исполняла слова древнего пророка. Летом сделалась не­обыкновенная засуха, горели леса и болота, за дымом меркло солнце, и птицы падали на землю под ноги изумленным, напуганным людям. На западе появилась комета небыва­лой величины с хвостом в форме копья, обращенного на юго-во­сток.

В этом году из глубин Средней Азии на Русь накатила первая волна того страшного движения народов, которое, сокрушив раз­розненные русские княжества, на полтора столетия ввергло Рос­сию в бездну государственного унижения. Суровым испытанием и великой скорбью посетил Господь народ, в огне искушений смиряя остатки гордыни древних русов.

Несчастья внешние должны были послужить к обильному преуспеянию внутреннему, показуя русским людям бессилие человеческих мер к предотвращению бедствий одновременно со всемогуществом Божиим, единым Своим мановением низверга­ющим или возвышающим целые народы, по слову Писания: "Аз есмь — и несть Бог разве Мене: Аз убию и жити сотворю, поражу, и Аз исцелю, и несть иже измет от руку Моею" (Втор. 32:39). Драгоценный талант смирения, приобретенный народом во вре­мя татарского ига, впоследствии лег краеугольным камнем в величественное здание Русского Православного царства.

В 1206 году на Великом курултае диких племен далекой Мон­голии хан Темучин был провозглашен Чингисханом — Великим ханом всей монгольской степи. "Какое благо выше всех на земле?"

— спросил он однажды уже на склоне лет, пресыщенный почетом, славой и лестью. Ни один из придворных мудрецов не смог удовлетворительно ответить хану. "Все не то, — качал головой Темучин... — Нет, счастливее всех тот, кто гонит перед собой толпы разбитых врагов, грабит их имущество, скачет на их конях, любуется слезами близких им людей, целуя их жен и дочерей". В этом ответе — целое мировоззрение татар.

В 1207-1209 годах племена, предводительствуемые Чингис­ханом, покорили уйгуров, бурят и киргизов, обитавших к северу от реки Селенги, в верховьях Енисея и в восточных областях Средней Азии. В 1211 году он вторгся в пределы Северного Китая и к 1215 году захватил значительную часть империи Цзинь. Столица Пекин и десятки других городов были разрушены и сожжены.

В 1219 году 150-тысячная орда ворвалась во владения хорезм-шаха Мухаммеда. Под яростным натиском монголов последова­тельно пали крепости Отрар, Ходжент, Ургенч, Бухара, Самар­канд, а затем и сам Хорезм. Преследуя войска продолжавшего войну сына хорезмшаха — Джелал-ад-Дина, войска Чингисхана вторглись в Делийский султанат и достигли реки Инд. Одновре­менно 30-тысячный корпус татаро-монгольского войска двинул­ся на запад и, обогнув с юга Каспийское море, опустошил Грузию и Азербайджан, проникнув к 1222 году на Северный Кавказ. В 1223 году на реке Калке впервые встретились в бою с татарами и русские войска.

Бежавшие в Киев от опустошающего нашествия монголов половцы загодя принесли туда весть о нашествии страшного неприятеля. Хан Котян, тесть Мстислава Галицкого, дарил кня­зей верблюдами, конями, буйволами, прекрасными невольница­ми, говоря: "Ныне они взяли нашу землю, завтра возьмут вашу!" В изумлении, с тревогой гадали русские люди — кто эти свирепые пришельцы, неслыханные никогда ранее? "Из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные... — записал летописец,

— о которых никто не знает, кто они и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры".

Южно-русские князья на совете решили встретить противни­ка в степях совместно с половецкими отрядами. Нестроения в русском войске, не имевшем единого управления, и бегство половцев погубили союзников. После страшной сечи одолели тата­ры: погнали отступавшие в беспорядке русские дружины, завла­дели укрепленным станом, умертвили всех пленных, а трех кня­зей задушили под досками, на которых устроили праздничный пир в честь победы.

Победители шли за остатками русского войска до самого Днепра, истребляя все на своем пути. Южная Русь замерла в ожидании невиданного погрома. "Из-за гордости и высокомерия князей допустил Бог такое, — делает вывод современный наблю­датель. — Ведь много было князей храбрых, и надменных, и похваляющихся своей храбростью". Народ молился в храмах с воплями отчаяния. Но, видно не исполнились еще сроки, поло­женные Богом для мирного вразумления России: татары вдруг поворотились на восток и ушли обратно в Среднюю Азию.

В 1227 году умер Чингисхан, одно имя которого в то время наводило страх на пространстве от Амура до Каспия. Новый этап татарских завоеваний начался после избрания в 1229 году вели­ким ханом Угедэя. В 1231-1234 годах завершилось завоевание Северного Китая, и монгольские войска вторглись в Корею. Но основные силы под командованием Батыя двинулись на запад.

Осенью 1236 года сто пятьдесят тысяч всадников разгроми­ли Волжскую Болгарию. В конце 1237 года Батый напал на Северо-Восточную Русь. 21 декабря в результате шестидеся­тидневного штурма была взята и полностью разрушена Рязань. Разорив рязанские земли, орда Батыя последовательно захва­тила и разрушила Коломну, Москву, Владимир и Суздаль. 4 марта 1238 года на реке Сить потерпело поражение объеди­ненное войско владимиро-суздальских князей. Не дойдя до Новгорода 100 километров, татары вернулись в приволжские степи. "И тамо дойти поганым возбрани некая сила Божествен­ная, — свидетельствует Степенная книга, — и не попусти им нимало приближитися... ко пределам Великого Новгорода".

В 1239 году Батый обрушился на Южную Русь. В результате двухлетней ожесточенной борьбы он взял и разграбил Переяславль, Чернигов, Киев, Владимир-Волынский и другие южно­русские города. Русь была повержена окончательно. На огромных пространствах от Новгорода до Галича дымились груды развалин да лежали неубранными тела русских ратников и крестьян, отме­чая места наиболее жестоких стычек завоевателей с мирными жителями. Католический монах Плано Карпини, проезжавший по Южной Руси в 1246 году, насчитал в некогда цветущем Киеве менее двухсот домов, а "бесчисленные головы и кости мертвых людей" так и лежали без погребения даже шесть лет спустя после татарского погрома.

Когда Даниил Галицкий возвращался из Польши после отхо­да татар, они с братом "не возмогоста идти в поле смрада ради и множества избиенных, не бе бо на Володимере живых: церкви Святой Богородицы исполнены трупья, иныя церкви наполнены трупья и телес мертвых" (1). "...Бог смирил Русскую землю наше­ствием безбожных иноплеменников, — заключает летописец. — Обнаружилась греховная злоба и дошел вопль греховный до ушей Господа Саваофа. Потому Он напустил на землю нашу такое пагубное наказание".

Весной 1241 года монголо-татарское войско двинулось в глубь Европы. Блеск татарской сабли уже несколько лет приводил в ужас западно-европейских государей. Император Фридрих II Штауфен писал английскому королю: "Если татары прорвутся в Германию, то (и) другие царства увидят ужас грозы... Будем осмотрительны: пока враг губит соседа (то есть, Русь — прим.авт.), подумаем о средствах самообороны" (2).

В конце года, сосредоточив все свои войска в Венгрии, Батый направился к Адриатическому морю. Но овладеть побережьем орде, изрядно потрепанной в боях на Русской земле, не удалось. В 1242 году монголы отступили через Боснию, Сербию и Болга­рию обратно на восток, в низовья Волги. Западная Европа была спасена. Нашествие захлебнулось русской кровью.

В 1243 году Батый основал на захваченных землях новое государство — Золотую Орду, простиравшуюся от Иртыша до Дуная со столицей Сарай-Бату в низовьях Волги. Русские князья были превращены в данников хана, ограниченных в своей воен­ной, экономической и государственной самостоятельности. 14 видов "ордынских тягостей", включавших в себя "цареву дань" (налог, непосредственно предназначенный для великого хана), торговые сборы, извозные повинности, содержание татарских послов, различные "дары" и "почестья" ханским родственникам и приближенным, тяжелым грузом легли на плечи русских кресть­ян. "У кого денег нет — у того дитя возьмет, у кого дитя нет — у того жену возьмет, у кого жены нет — сам головой пойдет", — скорбел народ о всевластии ханских баскаков.

Не менее унизительной и тягостной для русских князей стала процедура получения ханского ярлыка на княжение, официально служившего единственным законным основанием для власти на

Руси. Кроме того, князья обязаны были по приказу хана присы­лать войско для участия в походах татар. Русские отряды вынуж­дены были ходить с ханами далеко за Дон. С ордой Кубилая они участвовали даже в завоевании Южного Китая во второй полови­не XIII века.

Несмотря на то, что на Русской земле не было постоянного монголо-татарского войска, покорность завоеванных областей поддерживалась постоянными опустошительными набегами, предпринимавшимися с целью устрашения и грабежа. Лишь за последнюю четверть XIII века татарами было организовано пол-гора десятка походов в Россию.

Посреди такого сокрушительного бедствия, охватившего всю страну, лишь одна сторона русской жизни, по воле Божией, уцелела от разгрома. Непоколебленной и неповрежденной в своей спасительной деятельности устояла Православная Церковь, спа­сенная от ярости завоевателей чудесным видением, вразумив­шим свирепого Чингисхана еще до вторжения татарских орд в русские земли.

Перед завоеванием Средней Азии Темучин, не желая вступать в открытую борьбу с хорезмшахом Мухаммедом II, которого называли "вторым Александром Македонским", предложил ему союз. Но гордый шах повелел умертвить послов хана. Чингисхан, желая узнать волю неба о предстоящей войне, три ночи провел на горе в молитве (верования монголов включали смутные поня­тия о Едином Боге — Владыке вселенной). Спустившись к вои­нам на третий день, хан объявил, что Бог в сновидении предвоз­вестил ему победу устами христианского епископа (с которым Темучин встречался во время завоеваний уйгурских племен, исповедовавших христианство). Пророчество полностью под­твердилось, и грозный хан до конца своих дней особенно благо­волил к христианам.

Монголы были вообще достаточно веротерпимы. Народы, составившие основу их войска, исповедовали самые различные религии. Кераиты были несторианами, найманы — буддистами, татары и чжурчжени — шаманистами, лесные народы Сибири имели свои родовые культы, а сами монголы были привержен­цами религии бон — восточного варианта митраизма. Основным правилом жизни в Орде служила Яса Чингисхана — сборник, содержавший в себе запреты и узаконения, касавшиеся самых разных сторон жизни монголо-татар. В ней, в частности, содер­жался закон, предписывавший уважать и бояться всех богов, чьи бы они ни были. В Орде свободно отправлялись всякие богослу­жения, и сами ханы присутствовали при совершении и христи­анских, и мусульманских, и буддистских, и иных обрядов*.

В 1267 году митрополит Кирилл сумел получить от хана Менгу-Темира ярлык в пользу Церкви, в котором хан освобо­ждал духовенство от дани и других поборов. "Пусть, — писал Менгу-Темир, — беспечально молятся за него и его ханово пле­мя". Этим же указом хан под страхом казни воспрещал надруга­тельство над православием. "Кто будет хулить веру русских, — сказано в ярлыке, — или ругаться над нею, тот ничем не изви­нится, а умрет злою смертию". Более того, с позволения хана Кирилл основал в самом Сарае православную епархию.

Сто лет спустя другой знаменитый святитель — святой мит­рополит Алексий — еще более укрепил влияние церкви в Сарае. Жена хана Чанибека — Тайдула — ослепла после долгой болезни. Между тем в Орде прослышали о высокой жизни Алексия, и Чанибек написал великому князю московскому, прося его при­слать святого, чтобы тот исцелил Тайдулу; в противном случае хан грозил войной. Отказать было невозможно, и святитель отправился в Орду. Отъезд его сопровождался ободрительным знамением — когда Алексий служил напутственный молебен перед ракой своего святого предшественника — митрополита Петра, свеча у раки зажглась сама собой.

Прибыв в Орду, Алексий отслужил молебен об исцелении ханши, и в момент, когда он кропил ее святой водой, она вдруг прозрела. Благодарная Тайдула выкупила и подарила святителю в Москве участок земли, на котором в память об этом чуде основана была обитель, получившая название Чудова монастыря. Показательно, что все это произошло уже через несколько деся­тилетий после того, как хан Узбек, перейдя в магометанство, предпринял первые попытки по превращению религии ислама и государственную религию Орды.

* Но, относясь с уважением к христианству, ханы все же требовали от наших князей исполнения некоторых суеверных обрядов. Так, прежде чем явиться на глаза к хану, надлежало проходить через "очистительные" огни, поклоняться изображениям умерших ханов, солнцу и кусту. По христианским понятиям это есть уже измена святой вере, и в случаях, когда не оставалось возможности уклониться от этого суеверия, некото­рые русские князья решались скорее претерпеть мученическую смерть, чем покориться. Таков был, например, святой благоверный князь чер­ниговский Михаил со своим боярином Феодором, убитые татарами в 1246 году.

Народ русский воспринял татарское иго как наказание за грехи и страсти, вразумление Божие, направленное на то, чтобы видя в Церкви единую опору, Русь, хотя бы и нехотя, отступила от бесконечных усобиц, поняв свое высокое предназначение. "Не послушали мы Евангелия, — взывал к народу епископ Влади­мирский Серапион, — не послушали апостола, не послушали пророков, не послушали светил великих... Не раскаялись мы, пока не пришел народ безжалостный но Божьему изволению... Испы­тав сие, братья, убоимся наказания этого страшного и припадем ко Господу своему с исповеданием, да не навлечем на себя еще больший гнев Господень, не наведем казни больше прежней!.. Доколе не отступим от грехов наших? Пощадим же себя и детей своих! В какие еще времена видели мы столько жестоких смер­тей?.. А если предадимся мы воле Господней, то всяческим уте­шением утешит нас Бог небесный, аки детей своих помилует Он нас, печаль земную отъимет от нас, исход мирный в другую жизнь дарует Он нам — туда, где с радостью и веселием беско­нечным, насладимся мы вместе со всеми, благоугодившими Богу" (3).

Подвиг терпения — подвиг по преимуществу русский, пре­данность в волю Божию явились здесь полно и ясно. Смиренные летописатели заключали свои прискорбные повести следующи­ми словами: "Се же бысть за грехи наши... Господь силу от нас отъя, а недоумение и грозу, и страх, и трепет вложи в нас за грехи наша". Русь молилась, каялась, терпела и ждала — когда благо-угодно будет Богу изъять народ из пучины унижения, даровать ему вождей отважных и искусных, возродить страну для пред­стоящего ей славного служения.

ИХЖЕ УСТА ГЛАГОЛАШЕ СУЕТУ, И ДЕСНИЦА ИХ - ДЕСНИЦА НЕПРАВДЫ...

РИМ И РОССИЯ

ПУТЬ РИМО-КАТОЛИЧЕСТВА на протяжении всей его исто­рии есть путь безмерной гордыни. Каждый раз, когда Россия переживала смутные и тяжкие времена, когда враги внешние или внутренние ослабляли ее древнюю мощь и мутили соборное самосознание народа — рука Ватикана протягивалась для осуще­ствления заветной мечты: уничтожить ненавистную "схизму" и подчинить Восточную Церковь папе, повергнув в прах Русскую Православную государственность.

Еще при равноапостольной Ольге Рим посылает своих первых миссионеров в Россию. Когда князь Владимир не был даже кре­щен, ожидая в Корсуни приезда невесты — византийской царев­ны Анны — в город уже прибыло посольство от папы римского, имевшее целью отклонить великого князя от союза с православ­ной Византией. Первая неудача не охладила Рим. С той же целью прибывали от папы послы и в стольный Киев-град: римский первосвященник пытался повлиять на святого Владимира через посредство королей польского и чешского.

Известны попытки Рима использовать женитьбу Святополка Окаянного (убийцу святых князей Бориса и Глеба) на дочери польского короля Болеслава для насаждения латинства на Руси. Немецкий летописец Дитмар, современник событий, говорит, что Святополк, будучи правителем Туровской области, хотел по наущению Болеслава отложиться от державы святого Владимира. Великий князь узнал об этом и велел заключить Святополка под стражу вместе с женой и католическим епископом Реинберном, состоявшим при ней и бывшим, по всей видимости, активным участником заговора.

С предложением о "соединении" с Римом обращался к рус­ским князьям папа Климент III в 1080 году. В 1207 году папа Иннокентий в послании к народу и князьям писал, что он "не может подавить в себе отеческих чувств к ним и зовет их к себе".

Оставшиеся без ответа "отеческие чувства" Ватикана проявили себя в организации мощного военного давления на западные рубежи Руси. Ловкостью и политическими интригами сосредо­точив в своих руках духовную и светскую власть над Западной Европой, папы в XIII столетии всеми силами стараются восполь­зоваться несчастным положением разоренной монголами Руси: против православной страны они последовательно направляют оружие датчан, венгров, военизированных монашеских католи­ческих орденов, шведов и немцев.

Не брезгует Рим и антирусскими интригами при дворе Батыя — не случайно одним из советников хана является рыцарь Святой Марии Альфред фон Штумпенхаузен. В 1245 году ездил в Вели­кую Монголию с поручением от папы Иннокентия IV к самому Великому хану минорит Иоанн де Плано Карпини, в сопро­вождении двух доминиканских монахов: Асцелина и Симона де Сен-Кента. Голландский монах Рюисброк был послан в Каракорум к хану Менгу католическим владыкой Франции Людовиком IX.

Когда же провалились попытки вновь натравить на Русь татар, папа, ничтоже сумняшеся, предложил в 1248 году святому Алек­сандру Невскому помощь западных народов против хана — с условием, конечно, что князь признает главенство Ватикана. Так, ложью, лестью и насилием пытался Рим искоренить Правосла­вие в России*.

Притязания римского первосвятителя на исключительное по­ложение в Церкви имеют древнюю историю. С IX столетия по Рождеству Христову не проходит почти ни одного церковного собора, который не занимался бы римским вопросом. Вселенское церковное сознание недвусмысленно отвергало тщеславные по­ползновения Рима, не имевшие никаких оснований ни в Священ­ном Писании, ни в традициях апостольской Церкви. Да и среди длинной череды самих римских епископов находились святые мужи, обличавшие эти пагубные намерения, подобно папе Гри­горию Великому, который утверждал, что стремление к власти над всей Церковью одного из Ее предстоятелей может поколебать самые основания благодатной церковной жизни.

До поры до времени претензии пап не нарушали единства Церкви. Всех связывала общность веры, пока, к несчастью для христианского мира, эта общность не была разбита окончательно в XI веке (и последующих столетиях) недопустимыми нововве­дениями и искажениями, допущенными Римом в области дог­матический, канонической и вероучительной. Незначительная поначалу трещина все увеличивалась, отчуждая Западную Цер­ковь от полноты Православия, и, наконец, католичество оконча­тельно подсекло благодатные корни, питающие церковную жизнь неискаженного христианства.

Православие в глазах латинян стало рассматриваться чуть ли не как главный враг. Во врагах оказалась и Россия, сама не имевшая к Западной Европе ни политических, ни территориаль­ных, ни каких-либо иных претензий. На нее, одновременно с нашествием азиатских полчищ с Востока, надвинулась с Запада гроза не менее, если не более страшная и опасная.

"Теряясь в бесконечно разнообразных и сложных явлениях всемирной истории, — пишет русский историк М. Хитров, — наш разум стремится в многообразии отыскать единство, в част­ностях — общие законы, стремится найти руководящую нить при объяснении событий, открыть производящие их причины. В самом деле — какая сила возбудила азиатских дикарей в XII веке и двинула их из глубины Азии на наше отечество в то самое время, когда и Запад, собравшись с силами и придвинувшись к нашим границам, грозно ополчился на нас со светским и духов­ным оружием?" "Причины синхронистической связи столь раз­нородных событий, — утверждает другой русский мыслитель, Н. Я. Данилевский, — нельзя, конечно, отыскать ближе, чем в том самом плане миродержавного Промысла, по которому развива­ется историческая жизнь человечества..."**.

В XII и XIII веках вся Западная Европа превращается в огром­ный вооруженный лагерь, высылающий на Восток многочислен­ные армии крестоносцев. Первоначально они двинулись против арабов и турок с целью освобождения Святой Земли и Иерусали­ма. Когда же выяснилась вся трудность этой задачи (освобожден­ная ненадолго от ига неверных Палестина вскоре была отвоевана сарацинами обратно) — движение крестоносцев перенацелилось против православного Востока.

* Попытки использовать русские беды Рим повторил и в Смутное время, и после революции 1917 года, повторяет их и сейчас. Устами своего экзарха в России Рим приветствовал в 1917 году падение Православной Российской державы. "...Все латинские католики почувствовали себя счастливыми... Только под советским правительством, когда Церковь и государство были отделены, мы могли вздохнуть свободно". Когда свя­той патриарх Тихон предавал богоборцев анафеме, Рим направил в Москву иезуита д'Эрбиньи для переговоров с теми же богоборцами и заключения с ними соглашения, по которому папство за свободу пропа­ганды католичества в России обязывалось содействовать укреплению международного престижа сатанинской советской власти.

** Хронологические совпадения являют собою удивительную связь явле­ний. Отправным моментом монгольского движения на Запад стал 1206 год — год избрания местного князька Темучина самодержцем племен Великой степи. Важнейшая веха в католическом натиске на православ­ный Восток — 1204 год — год взятия Константинополя, ниспровержения православной Византии и основания на ее месте латинской империи. В 1240 году татарами взят и стерт с лица земли Киев. В том же году, побуждаемый папою на крестный поход против "неверных", шведский полководец Биргер высадился на берегах Невы, намереваясь захватить земли Северо-Западной Руси. И таких примеров можно привести мно­жество.

Огнем и мечом утверждая владычество папы в православных землях, крестоносцы не останавливались ни перед чем. На ост­рове Кипр латинские прелаты жгли православных на кострах, распинали на крестах священников, не желавших поступиться совестью и покориться папе. Ужасны были неистовства латинян при взятии в 1204 году Константинополя: православных греков избивали беспощадно, не разбирая ни звания, ни пола, ни возра­ста. Грабили имущество, оскверняли храмы — в Софийском соборе пьяная солдатня пировала с блудницами, плясала в свя­щенных одеждах, кощунствовала и ругалась над святынями...

Латинские епископы по строгому наказу из Рима должны были немедленно занять греческие церкви и водворить повсюду католические обряды. Ограбив богатые храмы и похитив многие святыни, крестоносцы избрали не только своего императора — Балдуина, графа Фландрского, но и латинского "патриарха" Фому Морозини. Законный православный патриарх — Иоанн Каматер — едва спасся, покинув город как бедный странник, на осле, одетый в рубище.

Вслед за покорением Византии та же участь готовилась и для Руси. Еще в 1147 году папа Евгений III благословил "первый крестовый поход германцев против славян". С IX века, со времен Карла Великого германские племена непрерывно теснили славян к востоку. Первыми попали под иго франкской монархии илли­рийские славяне, обитатели восточных склонов Альп и северного побережья Адриатики. Ожесточенно и упорно в течение несколь­ких веков сопротивлялись германскому натиску славяне Балтий­ского приморья (полабы и другие), почти полностью уничтожен­ные и онемеченные в ходе этой борьбы.

В начале XIII века католическая агрессия усиливается. Пап­ский престол занимал к этому времени Иннокентий III, один из самых могущественных римских первосвященников за всю ис­торию Римской кафедры. Распоряжаясь по своему произволу царскими венцами почти по всей Европе, он с полным правом мог считать себя верховным владыкой Запада. Утвердив после падения Константинополя свою власть на православном Востоке, папа, в случае победы над Россией, становился полновластным хозяином всего христианского мира.

Иннокентий спешил воспользоваться взятием Византийской столицы, чтобы подчинить себе Русскую Церковь. В 1204 году он отправил торжественное посольство к знаменитейшему из тог­дашних русских князей Роману Галицкому. В награду за вероот­ступничество папа предлагал королевский венец и военную по­мощь против врагов. Князь Роман, соединявший в себе, по вы­ражению летописца, "мудрость Соломонову, дерзость львиную, быстроту орлиную, ревность Мономахову", обнажив перед посла­ми меч, спросил: "Такой ли у папы? Доколе ношу его при бедре, не нуждаюсь в чужом мече, по примеру дедов моих, возвеличив­ших землю Русскую".

Через три года, все еще надеясь соблазнить или обольстить Русь, папа отправляет новое пышное посольство ко всем русским архипастырям, священникам и народу. "Теперь греческая импе­рия и церковь почти вся покорилась, — писал Иннокентий, — и униженно приемлет повеления. Ужели не будет несообразным, если часть (то есть Церковь Русская — прим, авт.) не станет сообразовываться со своим целым и не последует ему? Посему, любезнейшие братья и чада, желая вам избежать временных и вечных бед, посылаем к вам возлюбленного сына нашего, карди­нала-пресвитера Виталиса, мужа благородного и просвещенно­го... и убеждаем вас принять его... как нас самих, и беспрекословно повиноваться его спасительным советам и наставлениям".

Однако все посольства и увещевания остались тщетными. Православие пребывало непоколебимым, поставление католика­ми своего "патриарха" в Константинополе признавалось на Руси незаконным, и митрополиты наши поставлялись в Никее, где пребывали православные патриархи до изгнания латинян из Константинополя.

Тогда, по мановению Рима, на границах Руси явились много­численные полчища монахов-рыцарей, готовых бороться за власть папы. Борьба приближалась к решающему моменту: ис­тощенная татарским игом Россия казалась на волосок от гибели.

БЛАЖЕН МУЖ...

СВЯТОЙ БЛАГОВЕРНЫЙ КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

АНГЕЛОМ-ХРАНИТЕЛЕМ явился для Руси в середине XIII столетия Александр Невский.

Обстоятельства, в которых ему пришлось княжить, требовали незаурядных способностей и качеств по слову Писания: "Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби" (Мф.10:16). "Мудрость же и остроумие дадеся ему от Бога, яко Соломону, — свидетельствует о князе писатель его жития. — ...Вселися в сердце его страх Божий, еже соблюдати заповеди Господни и творити я во всем... Смиренномудрие вседушно держаше, воздержася и бдя, чистоту душевную и телесную соблюдаше, кротость же стяжа и от тщеславия отвращашеся... Во устех же беспрестанно бяху божественная словеса, услаждающа его паче меда и сота" (4).

Сугубый подвиг выпал на долю святого Александра: для спа­сения России он должен был одновременно явить доблесть вои­теля и смирение инока. Подвиг брани предстоял князю на бере­гах Невы и на льду Чудского озера: святыня русского Правосла­вия требовала защиты от латинского поругания. Всей душой чувствуя в Церкви "столп и утверждение истины", понимая зна­чение этой Истины в русской судьбе, князь вступил в служение "удерживающего" Русской земли — державного защитника чис­тоты церковного вероучения. Подвиг смирения ожидал святого Александра в его отношениях с надменной и пресыщенной побе­дами Ордой. Батый послал сказать князю: "Мне Бог покорил многие народы: ты ли один не хочешь покориться власти моей?" Видя в случившемся попущение Божие, святой Александр добро­вольно склонился под старшинство татар.

"Не бойтесь убивающих тело, — провозглашает Слово Божие, — бойтесь того, кто может и тело и душу погубить в геенне"- Душа России жила и дышала благодатью церковной. Монгольское раб­ство не грозило ей, неся смерть лишь государственному телу раздробленной удельной Руси. Смертельным повреждением уг­рожало русской жизни еретичествующее латинство. Благоверный князь знал это, поэтому делом его жизни стала забота о сохране­нии мира с Ордой, под прикрытием которого он мог бы все силы бросить на отражение агрессии Рима.

9 декабря 1237 года папа повелел упсальскому архиепископу возвестить крестовый поход против русских "схизматиков" и язычников-финнов. Именем Всевышнего Григорий IX обещал прощение грехов всем его участникам, а падшим в бою — вечное блаженство. Исполняя призыв римского первосвященника, в 1240 году шведский король отправил в русские земли многочис­ленное войско под командованием своего зятя — ярла Биргера.

"Загордевся", Биргер послал сказать святому Александру: "Вы­ходи против меня, если можешь сопротивляться. Я уже здесь и пленяю землю твою". При войске состояли священники, пред­назначенные для "крещения" русских "дикарей". Летом шведские отряды на ладьях вошли в Неву, к устью Ижоры, и стали станом.

Святой Александр вышел навстречу с малой дружиной, но с твердой надеждой на Бога. Битве предшествовало чудесное виде­ние, бывшее ижорцу Пелгусию. Тот созерцал ладью с гребцами, овеянными мглой, и двух лучезарных витязей, стоявших, обняв­шись, в этой ладье. Это были святые князья-страстотерпцы Бо­рис и Глеб. "Брате Глебе, — сказал Борис, — вели грести, дапоможем мы сроднику своему, великому князю Александру Свя­тославичу!"

Шведы не ожидали близкого отпора, и победа русских была полной и решительной. Лишь наступившая ночь спасла при­шельцев от полного разгрома — нагрузивши телами павших ладьи, враги под покровом тьмы ушли вниз по Неве в море.

Однако охотники расширить свои владения за счет русских земель не переводились. Папы всеми силами старались ускорить завоевание Прибалтийского края. В промежуток между 1216 и 1240 годами можно насчитать до сорока папских посланий, выражающих большую "заботливость" о тех, кто шел воевать в "святой земле, вновь приобретенной в Ливонии".

Конечной целью всех устремлений пап продолжала оставаться мечта о порабощении русской Церкви, а завоевание Ливонии рассматривалось лишь как первый шаг на этом пути. В своих посланиях папы называют русских нарушителями католической веры, повелевают отнюдь не слагать оружия до полной победы, требуют принуждать русских к принятию католичества и, нако­нец, объявляют всю Русскую землю на вечные времена собствен­ностью, грозно предписывая рыцарям искоренять "проклятый греческий закон и присоединять Русь к римской церкви".

Усерднейшими исполнителями этих предписаний стали мо­нахи-воины, давшие обет распространять оружием католичество. Первое такое военно-монашеское общество было основано в Прибалтике епископом Альбертом и названо Орденом меченос­цев, или "братьев Христова воинства". В 1202 году папа Иннокен­тий III благословил это предприятие, и с той поры между непро­шеными пришельцами и коренными обитателями края разгоре­лась беспощадная кровавая борьба, длившаяся более трех десятилетий, пока, наконец, в 1236 году войска ордена не были окончательно разгромлены.

Однако наука на этот раз впрок не пошла. Остатки меченосцев соединились в следующем году с прибалтийским отделением Тевтонского ордена, образовав новый, Ливонский орден, продол­живший попытки завоевать русские земли.

В 1240 году немцы изменой взяли Псков, но святой Алек­сандр освободил город внезапным походом, даже без особого труда. Немецкие наместники были закованы в цепи и отправле­ны в Новгород. Весть об освобождении Пскова поразила ливон­ских немцев, понимавших, что борьба приближается к решитель­ному моменту. В поход выступили главные силы ордена. Их-то и разбил святой Александр в знаменитой битве, состоявшей­ся 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера и получившей название Ледового побоища.

Этой победой был положен конец притязаниям крестоносцев, что, однако, вовсе не означало прекращения многолетней враж­ды. Немцы хоть и оставили мысль вслед за Ливонией поработить северные русские земли, но не раз вступали с псковскими отря­дами в кровавые столкновения. За год до своей кончины святой князь опять воевал против Запада: в поход на Юрьев-Ливонский он послал сына Дмитрия и брата Ярослава.

Потеряв надежду взять Россию силою, папы не оставили попыток обольстить ее хитростью и ложью. В 1251 году Инно­кентий IV прислал к святому Александру двух кардиналов -Гальда и Гемонта. Папа уверял, будто отец Александра, великий князь Ярослав незадолго до кончины обещал минориту Плано Карпини принять католичество, и лишь смерть помешала ему выполнить это намерение. Папа убеждал Невского пойти по стопам отца, представлял выгоды, которые получит князь от союза с Западом и подчинения папе, предлагал в помощь против татар тех самых рыцарей, от которых святой Александр лишь недавно очищал русские земли.

Что мог ответить на это благоверный князь, ревнитель и защитник русского Православия? Посольство было безоговороч­но отвергнуто. "Совещав с мудрецами своими", святой Александр ответил папе: "...От Адама и до потопа, а от потопа до разделения язык и до начала Авраамля, а от Авраамля... до Августа Кесаря, а от начала Августа царя до Христова Рождества и до Страсти и до Воскресения Его, от Воскресения же и до Вознесения на небеса и до царства Константина Великаго и до Перваго Вселенскаго Собора святых отец, а от Перваго и до Седьмаго Собора. Сии вся добре сведаем... учения сии целомудрствуем... якоже проповедашеся от святых апостол Христово Евангелие во всем мире, по сих же и предания святых отец Седми Собор Вселенских. И сия вся известно храним, а от вас учения не приемлем и словес ваших не слушаем" (5).

К несчастью, не все князья разделяли святую ревность Нев­ского героя. Современник святого Александра Даниил Романо­вич, князь Галицкий, избрал иной путь. Он совершил попытку воспользоваться силами христианского Запада в стремлении отстоять от татар независимость своих земель. Во владении галицкого князя была почти вся Западная Русь. В 1250 году, когда Батый прислал сказать ему: "Дай Галич", Даниил, не чувствуя себя в силах бороться, вынужден был подчиниться и приехал в Орду на поклон. Против ожидания, встречен он был ласково, пробыл в ставке хана почти месяц и цели своей достиг: Батый оставил за ним все его земли.

Нестерпимо унизительной показалась князю эта поездка. "О злее зла честь татарская! — восклицает летописец. — Даниил Романович, князь великий, владевший Русской землей — Кие­вом, Волынью, Галичем, стоит на коленях, холопом называется, дань обещает платить, за жизнь свою трепещет, угроз боится!" (6).

Оскорбленное самолюбие князя заставило его искать путей освобождения от монгольской зависимости. Чтобы рассчиты­вать на помощь Запада (крестовый поход), нужно было подчи­ниться папской власти — и Даниил вступил в переговоры с папою Иннокентием IV о соединении церквей. Папа, склонявший Да­ниила к латинству еще до поездки князя в Орду (при посредни­честве вездесущего Плано Карпини), был донельзя рад. Он обе­щал различные льготы и милости, послал в 1253 и 1254 годах всем государям Средней и Восточной Европы призывы о помо­щи Даниилу, а в 1255 году "приела послы честны... рекий: Сыну! Приими от нас венец королевства!" В городе Дрогичине Даниил короновался присланной ему от папы короной с титулом Галицкого короля.

Но для борьбы с татарами нужна была не корона — военная помощь. А та не приходила. Призывы папы остались без послед­ствий. Даниил порвал с ним все отношения и, видя, что не в силах справиться с татарской угрозой, уступил. По требованию при­днепровского баскака Куремсы он приостановил военные приго­товления и в 1261 году срыл укрепления волынских городов.

В 1264 году Даниил умер, и последствия его недальновидно­сти не заставили себя долго ждать. Не прошло и ста лет после смерти князя, как вся его отчина была расхищена соседями-ла­тинянами. Восточной частью Южной Руси завладели литовцы, западною — поляки, и, по соединении их между собой в единое польско-литовское государство, Южная Русь на многие века была оторвана от русской жизни, подвергаясь нескончаемому иновер­ческому насилию, выбиваясь из-под его гнета долгими кровавы­ми усилиями...

В 1243 году Батый назначил в русские города своих надзира­телей — баскаков, а князьям приказал явиться к нему для под­тверждения их прав на владение своими княжествами. Первым

подвергся этому унижению великий князь Ярослав Всеволодо­вич, отец святого Александра. С выражением покорности он должен был отправиться в Орду, а одного из своих сыновей — Константина — отправил даже в далекий Каракорум, в ставку Великого хана.

В 1247 году, после смерти отца, впервые пришлось ехать на поклон к Батыю и святому Александру. Тогда, по смерти Яро­слава, великокняжеский престол остался незанятым, и от воли хана зависело — дать его тому или иному князю. Батый принял святого Александра ласково, но назад в Россию не пустил, отпра­вив в Большую Орду к Великому хану. Там князь нашел прием не хуже, чем у Батыя: Великий хан утвердил его на престоле Владимирском, поручив всю Южную Русь и Киев.

Возможно, именно в это время святой князь обратил ко Хри­сту сына всемогущего Батыя, царевича Сартака, став его побра­тимом*. От него Александр Невский получил старшинство над всеми русскими князьями — Сартак в то время управлял делами Орды за дряхлостью своего грозного отца, и это открывало перед святым Александром широкие возможности в деле объединения Руси под единой властью великого князя. Так был заложен фун­дамент будущего Московского государства: возрастание Русского Православного царства совершилось на почве, уготованной муд­рой политикой князя.

Но недолго пришлось наслаждаться покоем. В 1255 году умер Батый, и в Орде произошел государственный переворот: Сартак был умерщвлен своим дядей — Берке, который и стал ханом. В Русскую землю были посланы татарские чиновники для пере­писи народа и сбора дани. Александр поспешил в Орду, но не успел умилостивить хана — в рязанских, муромских, суздальских землях появились татарские численники, ставили своих десят­ников, сотников, тысячников, темников, переписывали жителей для обложения их поголовной данью — не включали в списки лишь духовных лиц. Чуждое, иноземное управление вводилось таким образом внутри Руси, грозя разрушить остатки самостоя­тельности страны.

В 1257 году неутомимый князь вновь едет в Орду. Ханский наместник Улагчи, ведавший русскими делами, потребовал, что­бы и Новгород подвергся унизительной процедуре переписи.

С горестью должен был взять на себя князь дело тяжелое и неприятное — склонить к рабству новгородцев, не знавших доселе поражений от татар и не считавших себя покоренным народом. Святой князь едва успел усмирить горожан — баскаки сочли жителей, распределили налоги и уехали, так как Александру удалось выговорить для новгородцев право доставлять опреде­ленное количество серебра в Орду самим или через великих князей, не имея дела с татарскими сборщиками.

В русских землях росло недовольство притеснениями. Поло­жение стало нестерпимым, когда монгольскую дань взяли на откуп хивинские купцы-мусульмане, получившие название бесерменов. Сам способ сбора дани был очень отяготительным — в случае недоимок насчитывались грабительские проценты, при невозможности заплатить брали в рабство чуть ли не целыми семьями. Но не это переполнило чашу народного терпения. Когда к тяготам хозяйственным прибавились глумления над верой — расплата стала неминучей.

В 1262 году во Владимире, Суздале, Переяславле, Ростове, Ярославле и других городах ударили в набат. По старому обычаю собрали народное вече, на котором решено было ненавистных откупщиков истребить. Бунт, естественно, вызвал ханский гнев. В Орде собирались полки для наказания непокорных, когда свя­той Александр, в который уже раз "избавы ради христианския" приехал в Сарай.

Ему снова удалось уладить дело благополучно — хан Берке оказался даже более милостив, чем можно было ожидать: он не только простил русским избиение бесерменов, но и освободил Русь от обязанности поставлять воинов для своего ближайшего похода. Достигнуть этого оказалось не просто, и князю пришлось провести в Орде всю зиму и лето. Осенью, возвращаясь на родину с радостными вестями, он заболел и умер, приняв перед смертью монашеский постриг с именем Алексий.

Весть о кончине святого Александра достигла Владимира в то самое время, когда народ молился в соборном храме о его благопо­лучном возвращении на родину. Блаженный митрополит Кирилл, выйдя к народу, со слезами воскликнул: "Чада мои милые! Закати­лось солнце земли Русской!"

* О переходе в христианство Сартака есть показания арабского историка аль-Джауздани, современника событий. По другим известиям, ордын­ский царевич даже был впоследствии рукоположен в сан дьякона.

Останки любимого князя первосвя­щенник с духовенством, бояре и народ встретили у Боголюбова: по словам летописца, земля стонала от вопля и рыданий.

23 ноября тело великого труженика и радетеля Православной России было погребено во владимирской соборной церкви Рождественского монастыря. Современники повествуют, что при от­певании усопший князь сам, как бы живой, простер руку и принял грамоту с разрешительной молитвой из рук митрополита. Почитание его как святого заступника Руси установилось сразу вслед за кончиной. "Драгоценная отрасль священного кор­ня, — молитвенно взывает Церковь к благоверному князю, - блаженный Александр, тебя явил Христос Русской земле, как некое божественное сокровище... Радуйся, презревший догматы латинян и вменивший в ничто все их обольщения!.. Радуйся, заступник Русской земли: моли Господа, даровавшего тебе благодать, соделать державу сродников твоих Богоугодною и сынам России даровать спасение".

ЛИТЕРАТУРА

1. См. Кузьмин А. Ухабы на "русском направлении". - "Мол. Гвар­дия", №3-4, 1992, с. 5.

2. X и т р о в М. Святой благоверный великий князь Александр Нев­ский. СПб, Лениздат, 1992, с. 291, прим. 5.

3. Красноречие Древней Руси. М., 1987, с. 110.

4. Вернадский Г. Два подвига святого Александра Невского. -"Наш современник", № 3, 1992, с. 155.

5. Т а м ж е, с. 156.

6. Т а м ж е, с. 153.

A3 БО ЕСМЬ ГОСПОДЬ ЕОГ ТВОЙ УКРЕПИВЫЙ ТЯ, И УТВЕРДИЛ ТЯ ДЕСНИЦЕЮ МОЕЮ ПРАВЕДНОЙ

ДЕРЖАВНАЯ ЮНОСТЬ РОССИИ

РИСТИАНСТВО признает один источник власти — Бога, свидетельствующего о Себе: "У Меня отмщение и воздаяние..Я — и нет Бога, кроме Меня: Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю, и никто не избавит от руки Моей..." (Втор. 32: 35, 39).

"Что Бог... Вседержитель, все надзираю­щий, Промыслитель обо всем, имеющий власть над всем Судия — мы, конечно, и знаем, и исповедуем," — писал еще в VIII веке преподобный Иоанн Дамаскин в "Точном изложении православной веры". Эта высшая неограниченная са­модержавная власть Бога промыслительно охватывает бытие ми­ра во всех подробностях. "Промысел есть воля Божия, по которой все сущее целесообразным образом управляется, — продолжал святой Иоанн. — Но одно из того, что подлежит Промыслу, бывает по благоволению, другое — по снисхождению. По благо­волению — то, что беспрекословно хорошо; видов же снисхожде­ния — много". Снисхождением святой отец называет в своем сочинении попущение Божие.

Итак, источник власти один — Бог. Люди сами по себе не являются источниками власти, как бы много их ни было, в каком бы взаимном согласии они ни находились. Народовластие, "на­родное представительство", с точки зрения христианства, — аб­сурд. Народ не может никому поручить свою "власть", ибо у него этой власти просто нет.

Но единый Божественный источник власти предполагает два ее вида. Первый, "по благоволению", — "беспрекословно хорош". Это власть богоугодная, находящаяся в соответствии с Законом Божиим, то есть законная. Об этой власти в Евангелии сказано: "Слово Его было со властью" (Лк. 4:32), "дал силу и власть над всеми бесами" (Лк.9:1), "Сын Человеческий имеет власть про­щать грехи" (Мф. 9:6). Эта христианская власть направлена все­цело ко благу людей. Ее государственным воплощением и явля­ется русское самодержавие.

Свидетельствуя о своем "подзаконном" отношении к запове­дям Божиим самим фактом утверждения власти Царя в Таинстве Миропомазания, самодержавие не имеет своих "самостоятель­ных" нецерковных идеалов и целей. Вопреки расхожему взгляду, православная государственность России не претендовала на са­моценность, в идеале смиренно довольствуясь ролью "ограды церковной". Целью такой власти является всемерное содействие попыткам приблизить жизнь народа во всем ее реальном много­образии к евангельскому идеалу. Иными словами, цель богоугод­ной власти — содействие спасению душ подданных, в соответствии со словами Божиими: "Не хощу смерти грешника, но еже обратитися нечестивому от пути своего, и живу быти ему" (Иез. 33:11).

Однако есть в мире другая власть. Искушая Христа Спасителя господством над миром, сатана прельщал Его, говоря: "Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне". Источник этой сатанинской власти — попущение Божие. Сатана только временный ее владелец, он сам свидетельствует, что она ему лишь дана. "Ибо часто Бог попускает, чтоб и правед­ник впал в несчастия", — говорит преподобный Иоанн Дамаскин. Эта попущенная Богом по Одному Ему ведомым причинам беззаконная (противная Закону Божию) власть губительна для народа, всецело направлена к погибели подвластных ей людей*. Осмысление религиозного содержания власти стало одной из первоочередных забот Руси после крещения. Этой теме посвяще­но уже "Слово о вере христианской и латинской" преподобного

Феодосия Киево-Печерского, написанное в промежутке между 1069 и 1074 годами как поучение великому князю Изяславу Ярославичу, которого послы папы римского пытались склонить к католичеству. В "Слове" на первый план выдвигаются вопросы о долге власти защищать истинную веру и об обязанностях князя-христианина, в частности. Показательно, какое трепетное отношение вызывает вопрос чистоты православного вероиспове­дания. Католики в "Слове" не называются христианами, "латыньская" вера противопоставляется "хрестьянской", как тьма — свету.

* Результаты семи десятилетий советского богоборчества это, безусловно, подтверждают. Для нейтрализации сатанинской энергии, хлынувшей на земли России через шлюзы властных структур, потребовалась вся сила веры русского народа, по слову Господа: "Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Апок. 2:10). Этот всенародный подвиг исповедниче-ства стал возможен лишь благодаря утвердившемуся веками пониманию мистического характера власти. Народ в большинстве своем воспринял новую власть как попущение Божие, как сатанинский соблазн, лестью и силой вымогающий у России иудино предательство Христа, служение Которому народ сознавал смыслом своего существования в течение веков.

"Княже боголюбивый, — начинает поучение святой подвиж­ник, подчеркивая, что обращается к князю как к ревностному христианину, предлагая ему задуматься об обязанностях, нала­гаемых достоинством властителя. — Нет другой веры лучше нашей — такой, как наша чистая и святая вера православная... Не следует, чадо, хвалить чужую веру! Если кто хвалит чужую веру, тем самым он свою хулит... Если тебе скажет спорящий: "И ту, и эту веру Бог дал", — то отвечай ему так: "Ты, кривоверный, считаешь и Бога за двоеверца. Так не слышал ли ты, окаянный, развращенный злой верой, что говорится в Писании: един Бог, едина вера, едино крещение!"

Настаивая на самой жесткой позиции там, где дело идет о защите веры, преподобный Феодосии не менее строго внушал князю мысль о необходимости милосердия и любви в вопросах гражданских. "Подавай милостыню не только единоверцам, но и чужим. Если увидишь раздетого или голодного, или больного лихорадкой, или одержимого какой-либо другой бедой, даже если это будет иудей... — всякого помилуй и от беды избавь, если можешь, и не оставит тебя Бог без вознаграждения" (1).

Ход мысли прост: первый долг христианина — сделать все для спасения души. "Человек — олицетворенный долг", — говорили святые отцы. Выполняй, по мере сил, свой долг перед Богом, и спасешься". Князь, как имеющий от Бога власть, должен будет ответить за то, как он ее использовал — во благо ли? Власть есть лишь особое служение, источник дополнительных религиозных обязанностей. Князь распорядится властью достойно, богоугод­но, если употребит ее на защиту веры и помощь нуждающимся, — таков, вкратце, вывод преподобного Феодосия. Его поучение стоит первым в длинном ряду древнерусских литературных па­мятников, сохранивших для нас многочисленные наставления на эту тему.

"Познайте, князья, свое могущество и свою честь", — взывает анонимный автор похвального "Слова", посвященного перенесе­нию мощей святых князей Бориса и Глеба, написанного в XII веке. И как бы отвечая на этот призыв, пишет свое "Поучение" детям великий князь Владимир Мономах. Написанное в 1117 году, поучение сохранилось в единственном списке в составе Лаврентьевской летописи 1377 года, с большим количе­ством описок и пропусков. И тем не менее оно позволяет сделать достоверный вывод об отношении Мономаха ко княжению как к религиозному долгу.

"Поистине, дети мои, разумейте, како есть человеколюбец Бог милостив и премилостив, — обращается князь к сыновьям, — мы (же) человеци грешни сущи и смертни". Христианский долг, вытекающий из личных отношений человека с Богом, есть осно­ва всей жизни — такова главная мысль Мономаха. Вообще, все поучение его пронизано верой столь живой и полной, что места­ми напоминает не письмо властителя, а рассуждения просвет­ленного инока. "Аще Бог умягчит ваше сердце, и слезы испустите о грехах своих, — говорит князь, — "Господи, помилуй" — зовите непрестанно в сердце, та бо есть молитва всех лепшая". Здесь, как и на всем пространстве литературных памятников Руси — почти неправдоподобное для нас, сухих и бесплодных рационалистов, обилие личного религиозного опыта, кипение благодати Божией, без меры изливавшейся в души князей и монахов, воинов и крестьян.

Поучение Мономаха было бы просто благочестивым раз­мышлением боголюбивого князя, не выводи оно обязанности властителя из того же религиозного источника, что и повседнев­ные обязанности христианина. "Если же вам придется крест целовать, то, проверив сердце свое, целуйте только на том, что можете выполнить, а целовав, соблюдайте свое слово, ибо нару­шив клятву, погубите душу свою. Чтите епископов и попов и игуменов, с любовью принимайте от них благословение, и по силе любите их, да приемлете от них молитву к Богу", — поучает Мономах. Тут же он свидетельствует, как сам, отказавшись ради усобицы нарушить крестное целование княжеское, и быв "в печа­ли", взял Псалтирь, "разогнул, и вот место, открывшееся мне: "Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога... Спасителя моего" (Пс. 41:6).

А вот, пожалуй, самое яркое свидетельство понимания Моно­махом княжения как служения: "Гордости не имейте в сердце и уме: смертные все, сегодня живы, а завтра в гробу, все, что имеем, Ты, Господи, дал. Не наше, но Твое поручил нам еси на мало дней" (2). Эта мысль — что князь (царь) лишь распоряди­тель власти, данной Богом, ответчик перед Ним за врученную его попечению страну и людей — ляжет со временем в основу самовоззрения всякой законной власти на Руси.

Удержать народ в рамках богоугодного жития, оберегая его от соблазнов и поддерживая всякое благочестивое начинание — такова державная задача власти. И народ русский — державный народ в той мере, в какой он соучаствует в выполнении этой задачи, удерживая рвущееся в мир сатанинское зло от распрост­ранения и господства.

О космической значимости этого противостояния злу Цер­ковь знает со времен апостола Павла, возвестившего, что Анти­христ, этот "человек греха, сын погибели, противящийся и пре­возносящийся выше всего, называемого Богом или святынею", не придет, несмотря на то, что "тайна беззакония уже в действии", до тех пор, "пока не будет взят от среды удерживающий теперь" (2 Сол. 2: 3, 4, 7).

Не покладая рук трудились над созданием российской держа­вы русские князья. Свидетели тому — многие десятки святых Рюриковичей, прославленных Церковью строителей и защитни­ков русской православной государственности. Терпеливо и лю­бовно складывали они основание будущего русского православ­ного царства, преодолевая междоусобия, примиряя враждующих, отвергая честолюбивых. С момента раздробления России на множество уделов после смерти Ярослава Мудрого объедини­тельная работа не утихала ни на миг. Поучения Владимира Мономаха, самодержавные устремления святого Андрея Боголюбского, кропотливый труд московских князей по собиранию Руси — все это лишь этапы становления русской державности, завершившиеся двумя блестящими царствованиями — Иоан­на III и Иоанна IV и утвердившими национальное единство, освященное в своих истоках и целях святынями веры.

Первым понял свое великокняжеское значение как обязатель­ство "удерживающего" внук Владимира Мономаха — святой Ан­дрей Боголюбский. Второй сын Юрия Долгорукого, он родился около 1110 года. Когда умер его дед, святому Андрею было около пятнадцати лет, и он, несмотря на то, что жил большей частью в Ростово-Суздальских краях, вполне мог слышать наставления На великокняжеском столе святой Андрей вел себя не как старший родич, но как полновластный государь, дающий ответ в своих попечениях о стране и народе единому Богу. Его княжение было ознаменовано многочисленными чудесами, память о кото­рых доселе сохраняется Церковью в празднестве Всемилостиво­му Спасу (1 августа), благословившему князя на его державное служение*. Тогда же был установлен и праздник в честь Покрова Божией Матери, ставший любимым церковным праздником русского народа.

Чувствуя, что Россия гибнет от разделения власти, святой Андрей в своих стараниях ввести единодержавие особо рассчи­тывал на покров и заступление Пресвятой Богородицы. Уходя в северные земли, он взял с собой чудотворную икону, писанную, по преданию, святым евангелистом Лукой на доске стола, за которым трапезовал в дни своей юности Сам Спаситель со Своей Матерью и святым Иосифом Обручником. Увидев эту икону, Пресвятая Богородица сказала: "Отныне ублажат Мя вси роди. Благодать Рождшегося от Меня и Моя да будет с сей иконой!"

Дважды утром икону находили сошедшей со своего места в Вышгородском соборе и стоящей на воздухе, как бы приглашая князя в путь, благословение на который он испрашивал у Пречи­стой в своих усердных молитвах. Когда святой Андрей миновал Владимир, бывший в то время незначительным ремесленным городком, то кони, везшие икону, остановились и не могли сдвинуться с места. Князь назвал это место Боголюбовым, пото­му что в происшедшем усмотрел знамение Божие, а Владимир сделал столицей княжества. Многочисленные чудеса, явленные впоследствии Пресвятой Богородицей, побудили князя устано­вить церковное празднование Покрова Божией Матери, явленно­го над Россией во всем течении ее истории. Праздник этот чтится к России не менее двунадесятых. Показательно, что только Рус­ская Церковь столь торжественно отмечает его, несмотря на то, что событие, вспоминаемое в этот день (видение покрова над собором молящихся), произошло в Византии (3).

Столь ревностное стремление к объединению народа не могло остаться без противления со стороны антиправославных сил. Мономаха или читать их**. Отношение к власти как к личной религиозной обязанности утверждалось трудно, взламывая мно­говековую привычку князей глядеть на Русскую землю как на совместное владение всего княжеского рода Рюриковичей.

При таком порядке старший в роде одновременно являлся великим князем и сидел на старшем — Киевском — столе. Ос­тальные владели княжествами менее значительными в зависи­мости от степени своего старшинства. Внутри княжеского рода при этом не было места государственным отношениям — они принимали чисто семейный характер.

* Сам праздник был установлен после того, как победив в 1164 году восточных болгар-мусульман, князь, молившийся по окончании сраже­ния, видел чудный свет, осиявший все войско, исходивший от Животво­рящего Креста Господня. В тот же день видел свет от Креста Господня и греческий император Мануил, одержавший победу над сарацинами. В память этих событий оба государя и согласились установить церков­ный праздник.

** Старший сын Мономаха — святой Мстислав Великий отличался бла­женным миролюбием, как и его отец. Он стал родоначальником южной ветви Мономаховичей, в то время как их северную ветвь возглавил младший брат — Юрий Долгорукий. На беду, любовь киевлян к Мсти­славу и его потомству послужила отправной точкой длительных крова­вых усобиц.

Князь никак не был связан со своими временными подданными. Он знал: умрет Киевский великий князь — его достоинство вместе с престолом перейдет к следующему за ним по старшинству члену рода, и это вызовет перемещение остальных князей в те уделы, которые теперь соот­ветствуют степени их старшинства. Новое положение будет со­храняться до тех пор, пока жив новый глава рода. Затем — новая передвижка. Такой порядок был неудобен и сложен из-за вечных споров по поводу старшинства и попыток не в очередь занять тот или иной стол.Так, молодость святого Андрея омрачилась спорами отца его, Юрия, со своим братом Мстиславом за великое Киевское княже­ние. Святой Мстислав был старшим и имел все права на него, но честолюбие и неуживчивый нрав Юрия толкали его к распре, тем более, что кротость брата он принимал за слабость или робость.

Святой Андрей Боголюбский видел настоятельную необходи­мость сломать, упразднить этот родовой строй с тем, чтобы расчистить место единому Русскому государству. Смолоду изве­стный набожностью, умом и боевой удалью, он на собственном опыте убедился в гибельности родственных княжеских споров и несогласий. Не желая участвовать в междоусобице родичей, в 1115 году Андрей ушел на север, где ростовцы и суздальцы признали его своим князем. Там он основал новое великое кня­жение Владимирское, которому Промысел Божий предназначил стать почти на два столетия сердцем Русского государства.

Знаменательна, с этой точки зрения, мученическая кончина кня­зя в 1174 году. Летопись недвусмысленно подчеркивает религи­озный характер кончины святого Андрея. Главное лицо среди "начальников убийства" — ключник Анбал Ясин — иудей. Совет злоумышленников летописец уподобляет совещанию "Иуды и жидами" перед предательством Спасителя (4).

Летопись приводит и непосредственную причину преступле­ния — это активная просветительская деятельность князя среди иноверных купцов, в результате которой увеличилось число иудеев, принимавших православие. Оплакивая своего господина, верный слуга Кузьма говорит: "Бывало, придет гость какой из Царьграда... или латынин... даже поганин какой если придет, князь сейчас скажет: поведите его в церковь, в ризницу, пусть видят истинное христианство и крестятся; так и случалось: бол­гары и жиды и всякая погань, видя славу Божию и украшение церковное, крестились и теперь горько плачут по тебе..." Согласно воззрениям Талмуда, гой, "совративший" еврея в христианство, заслуживает безусловной смерти.

Узнав об убийстве князя, владимирцы взбунтовались, и лишь крестные ходы по улицам города с чудотворной иконой Богома­тери Владимирской предотвратили дальнейшие кровопролития. Церковь, свидетельствуя богоугодность трудов великого князя,

прославила его святым. В памяти потомков он остался рус­ским властителем, почувствовавшим себя не владельцем земли, а Божьим слугой, попытавшимся во­плотить в жизнь идеал христианской государственности.

ЛИТЕРАТУРА

1. "Красноречие Древней Руси". М., 1987, с. 58-63.

2. О р л о в А. С. Владимир Мономах. М. - Л., 1946.

3. Жития русских святых. Джорданвилль, 1984, т. 2, с. 13-16.

4 СоловьевС. М. Чтения и рассказы по истории России. М., 1989, с. 118.

живый в помощи вышняго....

ВОЗВЫШЕНИЕ МОСКВЫ

КОНЦУ XII ВЕКА Киев утратил значение общерусского центра. Южная Русь надолго увяла, завещав Северной, Верхневолжской Руси продолжить дело державного строи­тельства. Летописцы говорят, что южные дружины храбро бились и "расплодили" Рус­скую землю. На долю северных князей вы­пало закрепить приобретенное, придав ему внутреннее единство.

Трудами таких благочестивых властителей, как Владимир Мономах, святой Андрей Боголюбский, святой Александр Нев­ский и других, им подобных, утвердился взгляд на княжение как на религиозную обязанность. Прекратилась постепенно и "вла­дельческая" передвижка князей, заставлявшая их смотреть на свой удел как на временное пристанище, не требующее особой заботы. Князь стал наследственным владельцем — хозяином и строителем удела, передававшим его по наследству согласно соб­ственной воле. Он осознал свою связь с народом и ответствен­ность за него.

Усыпляя татар безусловной покорностью и данью, князья не упускали из виду и забот по организации народных сил — стремление вернуть былую независимость росло и крепло. Необ­ходим был могучий подъем народного духа, но еще не появился на Руси единодержавный властелин, способный завершить дело, начатое Андреем Боголюбским и Александром Невским.

Трудности, стоявшие на пути обретения Русью государствен­ного единства, казались непреодолимыми. Кто мог заставить удельных князей, лишь недавно почувствовавших себя самосто­ятельными владетелями, отказаться от своих прав и сделаться пусть высшим, но подчиненным сословием? Кто мог заставить города и волости, привыкшие к обособленности и своим древним правам, слиться в одно политическое тело? Кто мог принудить простой народ нести тяжкие жертвы во имя грядущего и не всем понятного блага государственного единства?

Этой силой стала Православная Церковь, в помощь которой Господь явил Свое чудное промышление о России: скорби и тяготы иноземного ига способствовали тому, что Русь объеди­нилась прочным союзом общего горя. Над страной, помимо ее воли, вознеслась единая страшная власть хана, необходимость повиновения которой после первых погромов ясно сознавалась всеми — от великого князя до последнего смерда.

Русские князья стали посредниками между верховной вла­стью и народом, воспитав в себе чувство ответственности за его судьбу, за его святыни, отбросив вековую привычку к своеволию, побежденную страхом сурового возмездия. Тягостное иноверче­ское иго обратилось в школу религиозно-исторического воспи­тания, выйдя из которой, народ обогатился твердым понимани­ем своего вселенского призвания и державного долга. Под игом монголов Русь собирает силы и ждет — какое будущее, какую судьбу определит ей Господь, кому вверит дело строительства единого и могучего Православного царства. Избрание падает на Москву.

Ученые-историки пытались объяснить возвышение Москвы естественными географическими (близость реки), хозяйствен­ными (обилие дорог) и иными причинами. Все они имели место, но то беда, что в еще большей степени эти причины приложимы к десяткам других городов и сел Северной Руси. Река Москва, давшая имя будущей столице, соединяла Среднюю Волгу с Окой через Ламский волок, по которому надо было переволакивать лодки сушей, на руках, так что особых удобств это не сулило. Да и вырос город все-таки не на волоке Ламском, а на излучине Москвы. Кроме того, сомнительно, чтобы близость Оки и Верх­ней Волги была бы сама по себе достаточной причиной для вознесения безвестной деревушки на высоту столицы величай­шей империи мира.

Пересечение "больших дорог", которое якобы обеспечивало Москве бурный рост, на поверку оказывается скорее скоплением тропинок, затерянных в бескрайних русских лесах. "Великая до­рога Володимерьская", например, упоминается лишь единожды в одной из старых летописей, да и то в конце XIV века, когда Москва уже была общепризнанным центром Руси.

Кроме того, все предположения о "сравнительно более ранней и густой населенности края" и "редкостном покое" от татарских набегов, царившем в тех краях, не поддаются проверке и не подтверждаются фактами. А ведь со времен святого митрополита Петра Православная Церковь уверенно свидетельствует об осо­бой промыслительно определенной роли Москвы как о причине ее возвышения и расцвета.

"Великий во святителях" митрополит положил прочное осно­вание будущего величия Москвы, перенеся туда первосвятитель-ский престол из Владимира. Помимо соображений церковного управления его влекла в Москву любовь к Иоанну Даниловичу Калите, князю, известному своим миролюбием, набожностью и щедростью к бедным. (Свое прозвище "Калита", что значит "кошель", он приобрел потому, что всегда носил с собой кошелек, из которого подавал богатую милостыню).

"Если послушаешь меня, сын мой, — говорил святой старец князю, убеждая его в особой роли Москвы для будущего России, — то и сам прославишься с родом своим паче иных князей, и град твой будет славен пред всеми градами русскими, и святите­ли поживут в нем, и взыдут руки его на плещи врагов его, и прославит Себя Бог в нем" (1). Именно превращение Москвы в центр русского православия определило ее судьбу, до того ничем не отличавшуюся от судьбы других русских городов.

Москва впервые упоминается в летописях под 1147 годом как пограничный пункт между Суздальской и Чернигово-Северской областями. Сюда Юрий Долгорукий пригласил на переговоры Новгород-Северского князя Святослава Ольговича, послав ска­зать ему: "Приди ко мне, брате, в Москову". Москова эта была столь крошечной деревушкой, что когда на ее месте в 1156 году Юрий решил построить городок, летопись отмечает это как рож­дение Москвы — князь "заложил град".

По незначительности своей Москва редко попадает в поле зрения летописца. К середине XIII века она становится удельчи-ком, который иногда давали во владение младшим сыновьям великих князей. И лишь в конце столетия Москва становится

самостоятельным маленьким княжеством, родоначальником ди­настии которого явился младший сын благоверного князя Алек­сандра Невского — святой Даниил. Так преемственно от одного благоверного князя к другому передано было и святое дело соби­рания Руси.

С начала XIV века Москва бурно растет. Этому росту — разум­ной и осторожной политикой — положил основание Иоанн Ка­лита, а далее "Калитно племя" в тесном союзе с Церковью, мит­рополичий престол которой утверждается с 1325 года в Москве, продолжает дело.

Начиная со святого Дмитрия Донского, князья окончательно усвоили взгляд на себя как на общеземских защитников Право­славия. Он ясно проявился в решительности князя перед лицом Мамаева нашествия. Почему святой Дмитрий, как и все москов­ские князья, любивший мир и тишину, решился все же в сентяб­ре 1380 года на одно из кровопролитнейших в истории сраже­ний? Все современники согласно утверждают — потому, что чувствовал себя защитником веры. Его вдохновляло "мужество и желание за землю русьскую и за веру христианскую", — свиде­тельствует автор "Задонщины", повести о Куликовской битве, написанной через считаные дни после нее.

Разгром полчищ Мамая русскими дружинами послужил те­мой целого ряда произведений, образующих так называемый Куликовский цикл, свидетельствующий, что Русь впервые одоле­ла татар, лишь поднявшись на защиту святынь Православия, а не политических или земельных интересов. "Како случися брань на Дону православным христианом с безбожным царем Мамаем, како возвыси Господь род христианский, а поганых уничтожи и посрами их суровство", — так, например, озаглавил повесть автор "Сказания о Мамаевом побоище". Хоть и были сильны поганые, "сынове же русския силою Святаго Духа бьяху их".

После битвы соратники святого Дмитрия долго разыскивают его и находят, наконец, "бита вельми". Первый вопрос очнувше­гося князя — чем закончилась битва? "По милости Божией и Пречистой Его Матери, — отвечают ему, — и молитвами сродников наших Бориса и Глеба и Петра, московского святителя и игумена Сергия, и всех святых молитвами врази наши побеж­дены суть, а мы спасохомся!"

То, что свою роль удерживающего святой благоверный князь Дмитрий Донской понимал ясно, свидетельствует нам "Слово" о его житии. "Постави ми, Госпоже, столп крепости от лица вражия, возвеличи имя христианское перед погаными", — просит святой Дмитрий Пресвятую Богородицу в молитве перед битвой на Куликовом поле. Вообще, "Слово" о житии святого князя показывает, что осмысление власти подошло к своему законо­мерному завершению — к учению о Православном Царе. Имен­но "царем" называется в "Слове" Дмитрий Донской, хотя об употреблении такого титула применительно к русским князьям в государственных международных актах того времени ничего не известно.

Это не удивительно, ибо учение о Православном Царе есть учение церковное, оно возникло и сформировалось в православ­ном мировоззрении и лишь после осмысления и укоренения в сознании современников обрело общепризнанный характер. Знаменателен и тот факт, что автором жития считают Епифания Премудрого — современника князя. Этот инок был учеником самого Сергия Радонежского, много путешествовал — бывал в Иерусалиме, в Константинополе и на Афоне. Его перу принад­лежат, помимо жизнеописания великого князя Дмитрия, жития преподобного Сергия и святого Стефана Пермского. Жанр жи­тийной литературы традиционно служил для отражения важней­ших идей и понятий, владевших современниками, так что мыс­ли, высказанные в "Слове" о житии святого благоверного князя Дмитрия, не случайны.

"Кому уподоблю великого сего князя Дмитрия Ивановича, — вопрошает автор жития. — Царя Русьския земли и собирателя христианского? Приидите, возлюбленные друзья церкви... до­стойно похвалить держателя земли Русьской".

В этих похвалах святому князю содержатся все основные положения учения о законной власти. Первое из них — идея царского служения как церковного послушания, наряду со слу­жением иноческим, священническим и иными. Дмитрий не просто властвует — нет, он, "будучи рабом Божиим", слугою Промысла, "Божий престол" соблюдает в чистоте и неприкосно­венности от чуждых и враждебных Церкви влияний.

Далее — мысль об "удерживании" как о содержании служения. Князь — "держатель" России, Руси, неразрывно связанной с Пра­вославием (сравним: "земля русская, о, православная вера хри­стианская" — из "Слова о погибели земли русской"). И, наконец, мысль о верозащитной роли царя. "Царь Русьския земли" есть одновременно и "собиратель христианства", уцелевшего от поку­шений иноверцев и ложного мудрствования еретиков.

Важно, что житие дает и недвусмысленный ответ на вопрос: каковы же признаки того, что державное служение царя испол­няется как должно. "И бысть тишина в Русьской земли", — сви­детельствует автор "Слова". Обретен жизненный критерий оценки результатов деятельности власти. "Великое княжение свое вельми укрепих, мир и тишину земли Русьской сотворих, отчину мою, которую дал мне Бог и родители мои, с вами соблюдох", — говорит перед смертью Дмитрий боярам (2).

Мир и тишина как условия, более других способствующие деятельности церковной по спасению человека, — вот практиче­ская цель власти. В этом "мире и тишине" усматривается Благо­воление Божие, о котором сказал Христос Спаситель: "Мир ос­тавляю вам, мир Мой даю вам... Да не смущается сердце ваше и да не устрашится" (Ин. 14:27).

Об обязанности царя нести свое бремя "не смущаясь и не устрашаясь", напоминает послание архиепископа Ростовского Вассиана Иоанну III, писанное в 1480 году во время знаменитого "стояния на Угре" русского и татарского войска. Татар привел на Русь Ахмат, хан Большой Орды. Она образовалась на месте Батыевской Золотой Орды после того, как от последней отдели­лись уже многие орды: Ногайская, Казанская, Астраханская и Крымская.

Иоанн отказался платить дань Ахмату, растоптал ханскую басму (изображение хана), приказал перебить его послов, требо­вавших покорности, кроме одного, которого отправил сказать хану, что и с ним поступит так же, как с басмой, если тот не оставит Русь в покое. Ахмат с войском пришел покарать непокорного "данника". Встретившись с большими силами рус­ских, битву он начинать не решался и ждал, стоя на реке Угре. На другом ее берегу стоял Иоанн III. Будучи типичным московским князем, воспитанным в религиозных традициях княжеского слу­жения, Иоанн III был хозяином Русской земли и ее "строителем", а воевать не любил. И на этот раз, оберегая русскую кровь, он решил отступить, не принимая боя.

Узнав о таком решении, старец Вассиан (брат преподобного Иосифа Волоцкого), ростовский архиепископ, отправил велико­му князю обличительное письмо. "Наше дело говорить царям истину, — пишет он. — Что я прежде изустно сказал тебе... о том и ныне пишу, ревностно желая утвердить твою душу и державу". Душа и держава не случайно оказались рядом в письме Вассиана. Княжеское служение таково, что управив державу, и душу спасешь — эта мысль во времена Иоанна III уже не требовала разъяснений. Теперь должно явить силу и мужество — настаи­вает старец в послании: "Ахмат губит христианство, грозит тебе и отечеству". Он жаждет "предать землю Русскую огню и мечу, церкви — разорению, тьмы людей — гибели... О государь! Кровь паствы вопиет на небо, обвиняя пастыря".

Державный долг государя архиепископ сближает с долгом пастыря — хранителя душ пасомых, ответственного перед Богом не только за внешнее благополучие, благочиние, но и за внутрен­нее их преуспеяние. На гармоничном сочетании и взаимном равновесии этих властных начал — державного и соборного, царского и пастырского, будут в дальнейшем строиться отноше­ния светской и церковной власти в России. Эта "симфония вла­стей" станет идеалом их взаимоотношений, твердо запечатлев­шимся в народном сознании, несмотря на все искушения и соблазны.

"Смертным ли бояться смерти? — увещевает князя архиепи­скоп. — Я стар и слаб, но не убоюсь меча татарского, не отвращу лица моего от его блеска..." Воинствующая земная Церковь в случае нужды в буквальном смысле готова оправдать свое наименование. Воинствуя против грехов и страстей, тем более следует подниматься на брань против врага, грозящего уничто­жить благодатные средства, дарованные Богом для борьбы со страстями — утверждает Вассиан. "Ангелы снидут с небес в помощь твою, Господь пошлет тебе от Сиона жезл силы, и одолеешь врагов, и смятутся, и погибнут. А мы Соборами святи­тельскими день и ночь молим Его, да рассыплются племена нечестивые..." (3).

Долго войско Ахмата стояло на Угре. Вдруг, без всяких види­мых причин, снялось и ушло в Литву, разорив там двенадцать городов якобы за то, что князь литовский Казимир не подал помощи против русских. Совершив месть, татары ушли в степь. Так закончилось последнее нашествие Большой Орды на Русь.

Русские назвали реку Угру "поясом Богоматери", веруя, что по Ее молитвам избавил Господь Россию от татар. "Да не похвалятся легкомысленные страхом своего оружия. Нет, не оружие и не мудрость человеческая, но Господь спас ныне Россию!" Таково было всеобщее мнение, дошедшее до нас в отзывах современни­ков. По их свидетельствам и сохранившимся литературным па­мятникам можно с уверенностью сделать вывод, что ко времени

царствования Иоанна III державное сознание в своих главней­ших чертах утвердилось и окрепло. Завершить его становление было суждено Богом еще одному святому подвижнику, преподоб­ному Иосифу Волоцкому, уроженцу Волока-Ламского, из рода дворян Саниных. Но прежде чем это случилось, Русь должна была через отвержение искушений и соблазнов вероотступничества еще раз явить свою преданность родным святыням.

ЛИТЕРАТУРА

1. Толстой М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 151.

2. "Красноречие Древней Руси". М., 1987, с. 135-143.

3. Толстой М. В. Указ. соч., с. 303.

МУЖ ДВОЕДУШЕН НЕУСТРОЕН ВО ВСЕХ ПУТЕХ СВОИХ

митрополит-веоотступник

РОВАВЫЕ УСОБИЦЫ, омрачившие кня­жение Василия, отца Иоанна III, отзывались нестроением в церковных делах. В начале 30-х годов XV века Смоленский епископ Ге­расим, ставленник Литвы, этой вековой со­перницы России, отправился в Константи­нополь. Через год он возвратился оттуда уже в сане митрополита "Киевского и всея Руси" с явной претензией переместить центр русского Православия из Москвы в Киев, находившийся под властью литовского князя Свидригайла. Новый митрополит даже посвятил архиепископа в Новгород, хотя далее этого его участие в делах управления севе­ро-восточными епархиями не пошло. Да и западными епархия­ми он управлял не более двух лет. Вскоре Свидригайло прогне­вался на Герасима, велел умертвить его и сжечь тело на костре. Географическое положение страны, запертой среди мощных соседей, враждебное иноверческое окружение, внутренние неуря­дицы, тяжелые природные и климатические условия, экономи­ческая изолированность — все, казалось бы, исключало станов­ление России как мощной централизованной державы. Но — "еда не может рука Господня спасти? Или отягчил есть слух Свой еже не услышати?" (Ис. 59:1). Русь веровала, молилась и надеялась. А "надеющиеся на Господа, яко гора Сион: не подвижится во век живый во Иерусалиме" небесном, Сказавший: "Грядущего ко Мне не изжену вон" (Пс.124:1; Ин. 6:37).

После смерти митрополита великий князь Московский Васи­лий с согласия всех русских князей и великого князя литовского отправил в Константинополь для поставления первосвятителем Иону, епископа Рязанского. Однако у Константинополя были свои соображения. Русским митрополитом был поставлен болга­рин Исидор, и поставлен не случайно, а с определенной целью.

Византия переживала тяжелые времена. Турецкие завоевания сократили территорию империи до размеров столицы с приго­родами. Император Мануил Палеолог и патриарх Иосиф реши­лись просить помощи у папы. Условием получения помощи было поставлено примирение с католицизмом — в действитель­ности это означало признание его "правоты" и отречение от православия.

С безумием маловерных, измалодушествовавшихся людей император и патриарх решились на вероотступничество. Для "воссоединения церквей" предлагалось собрать "вселенский со­бор". Склонить русских к участию в лжесоборе и должен был митрополит Исидор. Император знал его с давних пор — еще в сане игумена тот ездил в Базель для переговоров о "соединении церквей", которые велись там с 1433 года.

Тотчас по прибытии в Москву Исидор стал готовиться на "собор", несмотря на возражения и даже запреты великого князя. Наконец, Василий уступил настойчивости митрополита, но пре­дупредил: "Нового и чуждого не приноси нам — мы того не примем". Исидор поклялся стоять за Православие, и, взяв с собой Суздальского епископа Авраамия и много других духовных и светских лиц, отправился в Италию.

Чего стоили его клятвы — стало ясно, как только границы Русской земли остались за спиной: в Юрьеве-Ливонском он даже не пошел в православный храм, а направился с немцами в костел, где и стоял службу. На соборе, открывшемся в Ферраре 9 апреля 1438 года, а после перенесенном во Флоренцию, православных лестью, подкупом и насилием принуждали к подписанию опре­деления о соединении церквей. Епископ Авраамий, например, за отказ был посажен в темницу и после принужден к подписи силою. Тверской посол Фома и священник Суздаля Симеон, не желая участвовать в вероотступничестве, тайком бежали из Фло­ренции.

Исидор был ревностнейшим сторонником унии, призывая "душою и телом соединиться с латинами". В Россию он вернулся в звании папского легата для всех "северных стран" и в сане

римского кардинала. По дороге новоиспеченный кардинал воз­вещал о соединении церквей и служил в латинских костелах. Зиму 1440—1441 годов он провел в Киеве, откуда в конце концов киевляне его выгнали за вероотступничество.

Весной 1441 года Исидор прибыл в Москву и, надеясь на "невежество" и "необразованность" русских, приступил к реши­тельным действиям (сколько же их было за тысячелетнюю исто­рию России, высокомерных иностранцев, принимавших русское смирение и простоту за необразованность!). На первой же литур­гии в Успенском соборе Московского Кремля Исидор возносил в молитвах имя папы римского Евгения, а по окончании службы архидиакон с церковного амвона зачитал определение Флорен­тийского лжесобора.

Митрополит предполагал, что согласие с постановлениями собора виднейших иерархов Востока и самого Константинополь­ского патриарха, являвшегося формально высшей инстанцией для Русской Церкви, парализует сопротивление. Воспитанный в духе мертвого католического "законничества", Исидор ждал, что внешне законная "упаковка" решений собора и привычка к цер­ковной дисциплине обеспечат ему успех. И, действительно, спер­ва все присутствующие были ошеломлены.

"Вся князи умолчаша и бояре и иные мнози", — свидетельствует летописец*.

Первым опомнился великий князь. Он доказал Исидору, что русское сердце благоговейно чтило полноту живой веры, а не привычную обрядность и бездушное послушание. Назвав митро­полита "ересным прелестником", "лютым волком", лжепастырем, губителем душ, Василий велел заточить Исидора в Чудовом монастыре и созвал русское духовенство на собор для рассмотре­ния флорентийской соборной грамоты. Определение было при­знано незаконным.

Милосердный великий князь, предполагая в Исидоре добро­совестное заблуждение, велел увещевать отступника и склонять к раскаянию. Напрасно: Исидор упорствовал, а затем, пользуясь слабостью охраны, бежал в Тверь, предполагая закрепиться там и расколоть Русскую Церковь изнутри. Но и в Твери его ждала неудача — и там его посадили под замок. В очередной раз бежав, теперь в Литву, Исидор переправился оттуда в Рим с известием о провале замысла. Русские люди, жившие под иноверной властью Польши и Литвы, отвергли раскольнические замыслы Иси­дора не менее решительно, чем их единоверцы в Москве и Твери. Взгляд из Москвы на религиозный характер русской народности и государственности оказался достаточно четко оформленным и глубоко осознанным. Русское самосознание выдержало это испы­тание на верность своему долгу.

Но раскольническая антирусская и антиправославная дея­тельность Исидора не закончилась с его бегством из России. 5 декабря 1448 года, отказавшись от мысли поставлять митропо­литов в Константинополе, который отступил от Православия на Флорентийском соборе, собор русских пастырей возвел на пре­стол митрополита Киевского и всея Руси Иону. Святой старец озаботился в первую очередь единством Церкви, обличая латин­ство и унию. Тем не менее Исидору удалось, пользуясь поддерж­кой папы Пия II, объявившего святого Иону "нечестивым от­ступником", посеять смуту.

В 1458 году Григорий, ученик Исидора, был поставлен в Риме "митрополитом" Русской земли. Добиться "окатоличивания" уп­рямых русских опять не пришлось, и все же интрига принесла свой плод — с 1458 года произошло административное разделе­ние Русской Церкви на две митрополии — Московскую и Киев­скую. Немало русской крови пришлось пролить впоследствии для восстановления нарушенного единства. Лишь в 1654 году, когда Малороссия воссоединилась с Россией, был положен конец

и противоестественному разделению единой Церкви. Но ре­зультаты посеянной смуты и сегодня сказываются на Украине, где униатство продолжает вековое стремление Рима к подрыву Православия "изнутри".

* Описание Флорентийского собора и событий, связанных с изменой Исидора, сделано суздальским иеромонахом Симеоном, их свидетелем и современником. До нас дошло в составе так называемого "Чудовского сборника", написанного в середине XVI века.

РУССКАЯ СИМФОНИЯ

ПРЕПОДОБНЫЙ ИОСИФ ВОЛОЦКИЙ

в судьбах россии

СЕ ВРАЗИ ТВОИ ВОЗШУМЕША И НЕНАВИДЯЩИЙ ТЯ ВОЗДВИГОША ГЛАВУ...

ЕРЕСЬ ЖИДОВСТВУЮЩИХ

РУССКОЙ ИСТОРИИ мало лиц, вызывав­ших столь противоречивые оценки потом­ков, как это случилось с преподобным Иоси­фом, игуменом Волоколамского монастыря (1439-1515)*.

Его деятельность и учение, столь сущест­венные для становления русского самосозна­ния и понимания России, требуют серьезно­го и вдумчивого рассмотрения. Именно он стал русским выра­зителем древнего православного учения о "симфонии властей" — церковной и государственной, об их взаимном гармоничном отношении и дополняющих друг друга обязанностях.

Мирское имя преподобного Иосифа было Иван Санин. Род Саниных вышел из Литвы и осел в Волоколамском княжестве в деревне Спировской, ставшей их родовой вотчиной. Будучи двад­цати лет от роду, Иван поступил в Боровской монастырь в послушание святому старцу Пафнутию. Вскоре в этом же монастыре был пострижен и его отец, которого разбил паралич. С благосло­вения старца юный инок Иосиф принял на свое попечение роди­теля, за которым неотступно ухаживал до самой его кончины в течение пятнадцати лет.

Мать Иосифа тоже постриглась и стала монахиней Мариной женского Волоколамского монастыря. Вслед за родителями ушли в монастырь и оставшиеся дети, кроме одного. Среди ближайшей родни Иосифа насчитывается четырнадцать мужских имен мо­нашествующих (и лишь одно мирское) и четыре женских — все монашеские. Упоминавшийся выше Ростовский архиепископ Вассиан — родной брат Иосифа. Другой его брат стал епископом Тверским Акакием, а два племянника — Досифей и Вассиан (Топорковы) стали иконописцами и совместно со знаменитым Дионисием, учеником преподобного Андрея Рублева, расписали церковь Валаамского монастыря. Воистину преизобильно изли­лась благодать Божия на род Саниных, явивший столько подвиж­ников и просиявший столь блестящими дарованиями.

По смерти своего учителя, преподобного Пафнутия, игуме­ном монастыря стал преподобный Иосиф. Он хотел ввести более строгий устав, который для братии оказался непосильным. Тогда Иосиф оставил Боровскую обитель и решил основать новую, со строгим уставом, на безлюдном и нетронутом месте. Место такое вскоре нашлось недалеко от прежней родовой отчины подвижни­ка в Волоколамском княжестве. Князь Волоколамский Борис Васильевич, родной брат государя Иоанна III, благоволил к свя­тому и стал покровителем нового монастыря. Вот как описывает устройство этой обители церковный историк М. В. Толстой:

"По правилу преподобного Иосифа, у братии должно быть все общее: одежда, обувь, пища, питие; никто из братии без благо­словения настоятеля не мог взять в келью ни малейшей вещи; не должен был ничего ни есть, ни пить отдельно от других; хмельные напитки не только не позволялось держать в монастыре, но запрещалось привозить приезжающим и в гостиницу. К божест­венной службе должно было являться по первому благовесту и занимать в храме определенное для каждого место; переходить с места на место или разговаривать во время службы запрещалось. После литургии все должны были идти в трапезную, вкушать пищу безмолвно и внимать чтению. В свободное от службы время братия должны были участвовать в общих работах или, сидя по кельям, заниматься рукоделием. После повечерия не позволялось останавливаться в монастыре или сходиться, но каждый должен был идти в свою келью и с наступлением вечера испове­доваться отцу своему духовному — в чем кто согрешил в течение дня. Женщинам и детям запрещен был вход в монастырь, а братии — всякая беседа с ними. Без благословения никто не мог выходить за ворота. Для управления монастырем был совет из старцев.

Под руководством преподобного Иосифа братия усердно под­визалась на поприще иноческой жизни. Все время было посвя­щено или молитве, или трудам телесным. Пища была самая простая, все носили худые одежды, обувь из лыка, терпели зной и холод с благодушием; не было между ними смеха и праздно­словия,

* "Представитель православия жестокого, почти садического", "Роковая фигура не только в истории православия, но и в истории Русского царства", — это Бердяев. "Знаменитый ревнитель и труженик духовного просвещения", "неутомимый сберегатель мира церковного", — граф М.В.Толстой, историк Церкви. "Пробовали канонизировать, но в созна­нии русского народа он не сохранился как образ святого", — Бердяев. "Чудотворец", "слава добродетельной жизни", — Толстой. Для православ­ного (не по названию, а по духу) человека в оценке преподобного Иосифа нет никаких затруднений. Очевидно, что нельзя "попробовать канонизировать". Канонизация или есть — или ее нет. В данном случае она есть, а это значит, что прославив угодника Божия, Волоцкого чудо­творца, святая Православная Церковь засвидетельствовала богоугодность его трудов за время земной жизни, дав его в пример современни­кам и потомкам.

но видны были постоянные слезы сокрушения сердечно­го. В кельях своих братия ничего не имели, кроме икон, книг божественных и худых риз, а потому у дверей келий и не было запоров. Кроме обыкновенного правила монашеского, иной по­лагал еще по тысяче, другой и по две и по три тысячи поклонов в день. Для большего самоумервщления иной носил железную броню, другой — тяжелые вериги, третий — острую власяницу. Большая часть ночи проходила в молитве. Сну предавались на короткое время, иной стоя, иной сидя. И все такие подвиги предпринимались не самовольно, но с благословения настоятеля. Таким образом послушание освящало их, а любовь увенчивала. Каждый готов был помочь душевным и телесным нуждам своего брата. Знаменитость происхождения, мирская слава и богатство за вратами были забываемы. Приходил ли в монастырь нищий или богач, они равны были: на каждого возлагались одинаковые труды, и почесть отдаваема была только тем, которые более подвизались и преуспевали на поприще иноческих подвигов.

Сам Иосиф во всем был примером для братии. Прежде всех приходил он в храм Божий, пел и читал на клиросе, говорил поучения и после всех выходил из храма. Была ли общая работа для братии, он спешил и здесь предварить всех, трудился, как последний из братии; носил такую убогую одежду, что часто его не узнавали, изнурял себя постом и бдением, вкушая пищу большей частью через день и проводя ночи в молитве. Но не видали его никогда дряхлым или изнемогающим; всегда лицо его было светло, отражая душевную чистоту. С любовью помогал он братии во всех их нуждах; особенное внимание обращал на душевное состояние каждого, подавал мудрые советы и силу слова подкреплял усердной молитвой к Богу о спасении вверен­ных ему душ. Когда кто из братии боялся или стыдился открывать ему свои помыслы, опытный старец, провидя внутренние помышления, сам заводил беседу о них и подавал нужные советы. Ночью тайно обходил он кельи, чтобы видеть, кто чем занимает­ся, и если слышал где разговор после повечерия, то ударял в окно, показывая свой надзор. Во время одного из таких обозрений заметил он, что кто-то крадет жито из монастырской житницы. Увидя Иосифа, вор хотел бежать, но Иосиф остановил его, сам насыпал ему мешок жита и отпустил с миром, обещая впредь снабжать его хлебом.

Особенно любил он помогать нуждающимся. Имел ли кто из поселян нужду в семенах для посева или лишался домашнего скота и земледельческих орудий, приходили к Иосифу, и он снабжал всем нужным. В один год в Волоколамской области был голод. В продолжение всего этого несчастного времени Иосиф питал около семисот человек, кроме детей (1)."

Сказанного, казалось бы, достаточно, чтобы однозначно оце­нить светлый образ преподобного Иосифа. И тем не менее миф о его "жестокости" весьма живуч. Связано это, в первую очередь, с той выдающейся ролью, которую сыграл святой в борьбе с "ересью жидовствующих", грозившей России страшными потря­сениями.

Прежде чем говорить об исторических событиях, связанных с этой ересью, о роли русских иерархов в ее искоренении и о влиянии, оказанном этими событиями на русское самосозна­ние, необходимо коснуться более общих вопросов, связанных с нравственно-религиозным характером иудаизма и его культовы­ми особенностями.

Непримиримое отношение иудаизма к христианству коре­нится в абсолютной несовместимости мистического, нравственного, этического и мировоззренческого содержания этих рели­гий. Христианство есть свидетельство о милосердии Божием, даровавшем всем людям возможность спасения ценой добро­вольной жертвы, принесенной Господом Иисусом Христом, вочеловечившимся Богом, ради искупления всех грехов мира. Иудаизм есть утверждение исключительного права иудеев, га­рантированного им самим фактом рождения, на господствующее положение не только в человеческом мире, но и во всей Вселен­ной.

"И мир проходит, и похоть его, а исполняющий волю Божию пребывает вовек" (Ин. 2:17). "Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную" (Ин. 3:15); "Всякий верующий в Него не постыдится. Здесь нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех, богатый для всех, призы­вающих Его" (Рим. 10:11-12), — свидетельствует миру христи­анство, утверждая любовь как основу мироздания, нравственную ответственность человека перед Законом Божиим и равенство всех перед этим законом. Талмуд же утверждает: "Еврейский народ достоин вечной жизни, а другие народы подобны ослам"; "Евреи, вы люди, а прочие народы не люди..."; "Одни евреи до­стойны названия людей, а гои... имеют лишь право называться свиньями". Подобным утверждениям, выводящим деятельность своих приверженцев за рамки нравственных оценок и лишаю­щим их каких бы то ни было этических и моральных норм в общении с другими народами, талмудизм отводит центральное место (2), сознательно подменяя вероисповедание национальной принадлежностью адептов. Его сатанинские истоки обличил Сам Господь Иисус Христос, прямо сказавший искушавшим Его иудеям: "Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего" (Ин. 8:44). Истоки эти теряются в глубине веков. Задолго до Рождества Христова пророки обличали Израиль. Но тщетно. Лишившись под ударами Ассирии и Вавилона государственной независимости, евреи превратно истолковали свои священные книги, ожидая пришествия Мессии, Христа как Царя Израиль­ского, который сделает их господами мира. "Они, будучи всецело заняты своим земным значением.., мечтая о необыкновенном земном преуспеянии, ради этих значения и преуспеяния, ради одной суетной мечты о них, отвергли Мессию", — говорит святи­тель Игнатий Брянчанинов.

Закоснев в ожидании военного и политического лидера, иудеи отвергли истинного Христа, пришедшего в мир с проповедью покаяния и любви. Особую их ненависть вызывал тот факт, что, обличив фарисеев, Христос разрушил миф о еврейской "богоиз­бранности", приобщив к Своему учению языческие народы. И вот иудеи оклеветали Спасителя перед римской властью и добились ему смертного приговора. Результатом этого святотатства было отвержение преступников благодатью Божией. Народ еврейский, "который первоначально был избран Божиим народом.., сделался народом по преимуществу отверженным" (святитель Игнатий Брянчанинов).

Но распятый Христос оказался для богоборцев еще страшнее. Христианство стремительно завоевывало мир, отодвигая мечту о господстве все дальше и дальше. Тогда христианам была объ­явлена война. Вести ее открыто христоненавистники не могли — не хватало сил. Их оружием в этой войне стали еретические учения, разрушавшие христианство изнутри, и тайные обще­ства, служившие проводниками еретических воззрений.

Христиане вынуждены были встать на защиту родных свя­тынь. Святой Иоанн Златоуст — "Христовы уста, светило всемир­ное, вселенский учитель", по определению преподобного Паисия Величковского, — потратил немало сил на обличение беззакон-ников. Вот что говорил святой, живший в IV веке: "Если ты уважаешь все иудейское, то что у тебя общего с нами?... Если бы кто убил твоего сына, скажи мне, ужели ты мог бы смотреть на такого человека, слушать его разговор?... Иудеи умертвили Сына твоего Владыки, а ты осмеливаешься сходиться с ними в одном и том же месте? Когда узнаешь, что кто-нибудь иудействует — останови, объяви о нем, чтобы тебе и самому не подвергнуться вместе с ним опасности". Среди христиан установился взгляд на вражду иудаизма к христианству как на отражение в мире бого­борческой ненависти сатаны, диавола — к Иисусу Христу, Сыну Божию, разрушившему Своей крестной жертвой его державу и власть над душами людей.

В борьбе с христианской государственностью иудеи опира­лись на огромную денежную мощь диаспоры, традиционно кон­тролировавшей всю финансовую жизнь континента. Их интриги в немалой степени способствовали падению Византии в 1453 году, а потом неизбежно были перенесены в Россию, оставшуюся единственным оплотом чистого апостольского Православия.

Вся тяжесть ненависти народа-богоубийцы закономерно и неизбежно сосредоточилась на народе-богоносце, соделавшем задачу сохранения веры смыслом своего бытия. "В инех странах", — писал преподобный Иосиф Волоцкий, — хотя и есть люди "благочестивии и праведнии", но там есть "нечистиви и неверии", а также "еретичьская мудрствующе". А в "Рустей" же земле "веси и села мнози, и грады" не знают ни одного "неверна или еретика" — все "овчата" единого Христа, "все единомудрствующе" в полном согласии с неповрежденным святоотеческим Православием. Так жила Россия к моменту возникновения на ее северных границах еретического очага жидовствующих.

В 1470 году в Новгород из Киева прибыл еврей Схария с несколькими единоверцами. Они приехали в качестве купцов в свите брата Киевского князя Симеона — Михаила Александро­вича (Олельковича), приглашенного новгородцами. Схария не был простым купцом. Вероятнее всего, он не был купцом вообще. Для купца он был слишком разносторонне образован. Хорошо разбирающийся в естественных науках, Схария в то же время был коротко знаком и с той областью знаний и умений, сатанинский источник которых Церковь не перестает обличать и по сей день. "Он был, — по словам преподобного Иосифа, — научен всякому изобретению злодейства, чародейству и чернокнижию, звездозаконию и астрологии".

Знакомство Схарии с колдовским искусством может объяс­нить и его быстрый успех в совращении двух православных иереев. "Сначала он прельстил попа Дионисия и обратил его к жидовству. Дионисий привел к нему попа Алексея", — повествует преподобный Иосиф. Увидев, что дело идет успешно, Схария пригласил в Новгород еще двух жидов — Шмойла Скарявого и Моисея Хапуша. Совращенные в ересь хотели было обрезаться, но их иудейские учителя запретили им это, велев хранить иудей­ство в тайне, а явно прикидываться христианами. Сделавши все для основания тайной еретической организации, евреи бесследно исчезли — то ли уехали из города, то ли скрылись так ловко, что перестали привлекать к себе внимание народа и властей.

Далее события развивались следующим образом: ересь в Нов­городе продолжала распространяться. В числе зараженных ею оказался даже настоятель Софийского собора протопоп Гавриил. В качестве литературных "источников" учения в жидовствующих кругах были особенно популярны астрологические сборники и поучения раввина Маймонида.

В 1480 году великий князь Московский Иоанн III взял Алек­сея и Дионисия в Москву. Их образованность и внешнее благо­честие обеспечили им высокие назначения. Одному — протопо­пом в Успенский собор, другому — священником в Архангель­ский. Так ересь начала распространяться в Москве. Ее приверженцы находились во все более высоких кругах. Ревност­ным сторонником ереси стал всесильный дьяк посольского при­каза Феодор Курицын с братом Иоанном Волком. Протопоп Алексей и Курицын имели свободный доступ к Иоанну III. "Того бо державный во всем послушаше", — сетовал о влиянии Кури­цына на великого князя преподобный Иосиф. В 90-х годах бо­роться с Курицыным стало делом совсем непосильным. Ходили слухи, что его власть над Иоанном III основывается на чародей­стве и колдовстве. "И звездозаконию учаху и по звездам смотрети и строити рожение и житие человеческое", — обвиняет преподоб­ный Иосиф Курицына и Алексея (3).

Но в это время на новгородскую кафедру был поставлен архи­мандрит Московского и Чудова монастыря, ревностный побор­ник Православия преподобный Геннадий. Новый архиепископ был, по словам Степенной книги, "муж сановитый, мудрый, добродетельный, сведующий в Писании". Вскоре по прибытии

к пастве он открыл существование тайного общества ерети­ков и донес о нем великому князю и митрополиту, а сам присту­пил к розыску. В Новгороде еретики присмирели, но в Москве ересь продолжала укрепляться — с "диким нечестием и страшны­ми мерзостями разврата", по словам церковного историка*. В 1491 году митрополитом Московским стал Зосима, тайный при­верженец ереси.

Еретики заприметили его давно, еще когда он был архиманд­ритом Симоновского монастыря: Протопоп Алексей, втершийся в доверие государю, указал Иоанну III на Зосиму как на самого "достойного" преемника почившего митрополита Геронтия. Но­вый еретичествующий митрополит был предан обжорству и плотским страстям. Когда вино делало его откровенным, он высказывал мысли соблазнительные и богохульные: что Христос сам себя назвал Богом, что евангельские, апостольские и церков­ные уставы — все вздор, иконы и кресты — все равно что болва­ны...

Против нечестивого митрополита восстал со святою ревно­стью преподобный Иосиф Волоцкий. "В великой церкви Пречи­стой Богородицы, на престоле св. Петра и Алексея, — писал он, — сидит скверный, злобесный волк в пастырской одежде, Иуда Предатель, бесам причастник, злодей, какого не было между еретиками и отступниками... Если не искоренится этот второй Иуда, то мало-помалу отступничество утвердится и овладеет всеми людьми. Как ученик учителя, как раб государя молю, - взывал преподобный Иосиф к православным пастырям, — учите все православное христианство, чтоб не приходили к этому сквер­ному отступнику за благословением, не ели и не пили с ним" (4).

Обличения Иосифом еретика-митрополита и труды архиепи­скопа Геннадия сделали свое дело. На соборе 1494 года старани­ями двух этих святых подвижников Зосима был лишен кафедры за ересь жидовства, разврат, пьянство и кощунство. Но до иско­ренения самой ереси было еще далеко. К ее покровителям при­бавилась княгиня Елена, невестка Иоанна III, мать наследника престола малолетнего царевича Дмитрия.

В обличение еретиков преподобным Иосифом было написано шестнадцать "Слов", известных под общим названием "Просве­титель". Со временем его подвижническая деятельность начала приносить плоды. Чаша весов стала постепенно склоняться в пользу ревнителей благочестия. В 1500 году опала постигла Феодора Курицына. В 1502 году Иоанн III положил опалу и на княгиню Елену с Дмитрием, посадив их под стражу. Нако­нец, в 1504 году состоялся собор, на котором ересь была оконча­тельно разгромлена, а главные еретики осуждены на казнь.

Столь суровое наказание (а на нем безусловно настаивал пре­подобный Иосиф) было связано с чрезвычайной опасностью ситуации**. Еретики дозволяли для себя ложные клятвы, поэто­му искренности их раскаяния верить было нельзя. Но и в этом случае традиционное русское милосердие взяло верх. Казнены были лишь несколько самых закоренелых еретиков — остальным предоставили возможность делом доказать свое исправление. Время показало справедливость опасений: разбежавшиеся по окраинам еретики не только не исправились, но положили начало новой секте "иудействующих". Краткий рассказ не позволяет передать всего драматизма этой истории. Но можно с уверенностью сказать, что в течение трид­цати четырех лет с момента рождения ереси и до ее разгрома в 1504 году дальнейшая судьба России и само ее существование находились под вопросом. Дело в том, что ересь жидовствующих не была "обычной" ересью. Она больше напоминала идеологию государственного разрушения, заговора, имевшего целью изме­нить само мироощущение русского народа и формы его обще­ственного бытия***."Странности" ереси проявлялись с самого начала. Ее привер­женцы вовсе не заботились о распространении нового учения в народе, что было бы естественно для людей, искренне верящих в свою правоту. Отнюдь нет — еретики тщательно выбирали кандидатуры для вербовки в среде высшего духовенства и адми­нистративных структур. Организация еретического общества со­хранялась в тайне, хотя Россия никогда не знала карательных религиозных органов типа католической Инквизиции. И что самое странное, приверженцам ереси предписывалось "держать жидовство тайно, явно же христианство". Именно показное бла­гочестие стало причиной возвышения многих из них.

* Поп Дионисий, взятый Иоанном в Москву с Алексеем, во время бого­служения плясал за престолом, богохульничал и ругался над крестом. Еретики ругались над святыми иконами — сидели на них, спали, жгли, бросали в выгребные ямы. Есть свидетельства и о противоестественных плотских склонностях самых высокопоставленных еретиков, подробно рассматривать которые не позволяет природная человеческая брезгли­вость.

** И спустя несколько столетий после собора в праздник Торжества Пра­вославия в церквах торжественно анафемствовались имена Курицына, Кассиана и иных главнейших "жидовствующих" вкупе со "всеми их поборниками и соумышленниками"

** * Западная Европа к этому времени была уже хорошо знакома с жидовствующими ересями. В виде разнообразных тайных обществ и органи­заций они существовали на ее территории с первых веков христианства. Все их учения в большей или меньшей степени были основаны на кабаллистической сатанинской мистике, истоки которой теряются в глубине ветхозаветных времен. Целью жидовствующих сект было раз­рушение религиозного, семейного и государственного уклада христиан­ских обществ. После отпадения от полноты Православия западный мир столкнулся со взрывообразным распространением этих ересей, иногда становившихся господствующими воззрениями в целых районах. Так, для искоренения жидовствующей секты Альбигойцев, превратившей, по словам современника, юг Франции в "новую Иудею , папа римский Иоанн III даже вынужден был в 1208 году объявить "полноценный" крестовый поход. (См.: Бутми Н. А, Каббала, ереси и тайные общества. СПб, 1914).

Таким образом, внешняя деятельность еретиков была направ­лена на внедрение в аппарат властей — светской и духовной, имея конечной целью контроль над их действиями и решающее вли­яние на них. Проще сказать, целью еретиков в области полити­ческой являлся захват власти. И они едва не преуспели в этом.

Государев дьяк Феодор Васильевич Курицын впал в ересь после знакомства с протопопом Алексеем в 1479 году. Через три года он отправился послом на запад, в Венгрию, причем государ­ственная необходимость этого посольства представляется весьма сомнительной. Вернувшись в Москву к августу 1485 года, обога­щенный западным опытом, Курицын привез с собой таинствен­ную личность -- "угрянина Мартынку", влияние которого на события кажется совсем загадочным. Он был непременным уча­стником собраний тайного еретического общества, центром ко­торого стал после возвращения из Венгрии Курицын. "Та стала беда, — сетовал архиепископ Геннадий, — как Курицын из Угорския земли приехал — он у еретиков главный печальник, а о государской чести печали не имеет". Предводитель новгородских еретиков Юрьевский архимандрит Кассиан, присланный из Мо­сквы на это место по ходатайству Курицына, пользуясь покрови­тельством всемогущего дьяка, собирал у себя еретиков, несмотря даже на противодействие своего епископа.

Поставление в 1491 году митрополитом еретика Зосимы при­вело тайное общество жидовствующих в господствующее поло­жение не только в сфере административно-государственной, но и в области церковного управления. И все же звездный час еретиков приходится на время более позднее — на 1497—1498 годы, когда наследником престола был официально объявлен Дмитрий, внук Иоанна III, сын Иоанна Молодого, умершего в 1490 году. Особый вес получила в этой ситуации мать наследника - Елена, склонявшаяся к ереси и удерживавшая великого князя от крутых мер против нее.

Но главная опасность была даже не в этом. Иоанн III был женат дважды. Его первая жена — "тверянка" — умерла рано, успев ему родить сына, Иоанна Молодого. Вторично Иоанн III женился на Зое (Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина Палеолога. Воспитанная в католиче­ском окружении, царевна тем не менее сделалась в Москве ревно­стной поборницей Православия. Этот брак сообщал Москве но­вую роль, делая ее преемницей державных обязанностей Визан­тии — хранительницы и защитницы истинной веры во всем мире.

Утверждение престола великого князя Московского за сыном Иоанна III от его брака с Софьей Палеолог делало эту преемст­венность необратимой, передавая ее по наследству и всем буду­щим государям Московским. Партия еретиков старалась предот­вратить это всеми силами. Наконец, в 1497 году великого князя удалось убедить, что Софья готовит заговор в пользу своего сына Василия. 4 февраля 1498 года наследником был объявлен Дмит­рий. Впрочем, недоразумение вскоре объяснилось, и уже со сле­дующего, 1499 года, начались гонения на сторонников Дмитрия, закончившиеся опалой для него и его матери. Но в течение двух лет еретики находились на волосок от того, чтобы получить "своего" великого князя.

Такова была внешняя деятельность еретиков. Не менее разру­шительным являлось и внутреннее содержание их учения. Ере­тики отвергали троичность Бога, Божество Иисуса Христа, не признавали церковных Таинств, иерархии и монашества. То есть, главные положения ереси подрывали основы основ благодатной церковной жизни — ее мистические корни, догматическое пре­дание и организационное строение. Лучшее оружие для разруше­ния Церкви трудно придумать.

Одним из первых почувствовал приближение "пагубной и богохульной бури" преподобный Иосиф. Еще в конце 70-х годов, будучи насельником Боровского монастыря, он написал посла­ние против еретиков, отрицавших иконописные изображения Троицы. Когда ересь обрела покровителя в лице митрополита Зосимы, преподобный Иосиф не остановился перед публичным обличением ересиарха, называя Зосиму в своих письмах "анти­христовым предтечей" и "сосудом сатаниным", не отступая в обличениях до тех пор, пока собор не осудил митрополита. Вер­ность истине святой поставил выше правил внешней дисциплины.

Вероятно, не без влияния преподобного Иосифа или единомысленнных ему иерархов в предисловии к новой Пасхалии, изданной после 1492 года, засвидетельствовано признание Рус­ской Церковью своего преемственного по отношению к Византии

служения. Дерзновенно истолковывая слова Господа Иисуса Христа —"И будут перви последний и последний перви", — авто­ры предисловия провозглашают ту важнейшую основу русского религиозного сознания, которая позже выльется в чеканную фор­мулу "Москва — третий Рим". "Первые", говорится в предисловии, это греки, имевшие первенство чести в хранении истин веры. Ныне же, когда Константинополь пал, наказанный за маловерие и вероотступничество, — греки стали "последними", и служение византийских императоров переходит к "государю и самодержцу всея Руси", а роль Византии — "к новому граду Константинову -Москве, и всей Русской земле..."

Деятельность преподобного Иосифа давала результаты. Иоанн III вызвал к себе святого и много беседовал с ним о цер­ковных делах, признаваясь, что еретики и его старались привлечь на свою сторону.

"Прости меня, отче... Я знал про новгородских еретиков", -говорил великий князь.

"Мне ли тебя прощать?" — отвечал преподобный.

"Нет, отче, пожалуй, прости меня. Митрополит и владыки простили меня".

"Государь! —возразил Иосиф. — В этом прощении нет тебе пользы, если ты на словах просишь его, а делом не ревнуешь о православной вере. Вели разыскать еретиков!"

"Этому быть пригоже, — ответил Иоанн Васильевич. — Я непременно пошлю по всем городам обыскать еретиков и иско­ренить ересь" (5). Однако боязнь погрешить излишней сурово­стью долго удерживала князя от решительных действий. "Как писано: нет ли греха еретиков казнить?" — тревожно допытывался он у преподобного, пригласив его к себе еще раз. И лишь соборное решение духовенства, проклявшего еретиков и постановившего предать казни наиболее злостных из них, успокоило великокня­жескую совесть.

Преподобный Иосиф, вероятно, излагал Иоанну III также учение о том, что "царь... Божий слуга есть", и что это обязывает его к особому вниманию в защите святынь. В эти обязанности входит и стремление к "симфонии властей" — светской и цер­ковной, основанной на их совместном религиозном служении и разделении конкретных обязанностей.

Таким образом, окончательный разгром ереси совпадает с вступлением русского народа в служение "народа-богоносца", преемственного хранителя святынь веры, и с утверждением взглядов на взаимозависимость и взаимную ответственность светских и духовных властей.

ЗНАМЕНАСЯ НА НАС СВЕТ ЛИЦА ТВОЕГО, ГОСПОДИ...

ИОСИФЛЯНЕ И ЗАВОЛЖЦЫ: СПОР, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

НЕ МЕНЕЕ ЗНАЧИТЕЛЬНА была роль преподобного Иосифа в разрешении так называемого "спора о монастырских имениях". Роль государства в защите церкви была уже ясна, а вот какова роль церкви в укреплении государства? Где границы ее участия в мирской деятельности? Подобные вопросы породили проблему церковного имущества.

Первоначально мнение о необходимости насильственного уничтожения монастырских вотчин являлось частью еретическо­го учения жидовствующих. Это было ничто иное как попытка лишить церковь возможности просветительской и благотвори­тельной деятельности, первым шагом на пути к конечной цели — уничтожению монашества как источника благодатного воздей­ствия на мир, на его жизнь, на весь народ. Сердце России билось в обителях монашеских, поэтому именно монастырские имения стали объектом разрушительной критики еретиков. В 1503 году на церковном соборе Иоанн III поднял вопрос о "землях церков­ных, святительских и монастырских". Ересь уже агонизировала, и решение собора лишь оформило юридически всем понятную необходимость церковного землевладения. Монастырские име­ния решено было оставить и узаконить.

Вопрос о церковных имениях часто становился предлогом для противопоставления двух святых подвижников — Иосифа Волоцкого и Нила Сорского (1453—1508). Их приверженность к двум разным формам проявления единого монашеского подвига — общежитию (киновии) и скитскому житию — пытаются пред­ставить в виде "противоречий" и "спора". В действительности для этого нет никаких оснований. История вкратце такова.

Как митрополичьи, так и епископские кафедры обладали зем­лей. Земельные владения сформировались постепенно из дарственных и завещанных участков. В силу ханских привилегий и грамот князей церковные земли не платили государственных податей и были освобождены от уплаты дани татарам. Монасты­ри, владевшие землями, получали возможность не только быть центрами просвещения, книгоиздания, но и питать окрестное население в голодные годы, содержать убогих, увечных, больных, помогать странникам и нуждающимся. К XV веку в России насчитывалось до 400 больших монастырей, богатство которых было основано трудом монастырской братии "на послушании" и крестьян, живших и трудившихся на монастырских землях. При этом жизнь самих монахов в богатых монастырях с многочис­ленным братством была очень строгой. Достаточно указать на монастырь преподобного Иосифа или Свято-Троицкую лавру преподобного Сергия.

Преподобный Иосиф Волоцкий был ревностным сторонником идеи общественного служения церкви. Самую монашескую жизнь он рассматривал лишь как одно из послушаний в общем всенарод­ном религиозном служении. В то же время его воззрение на мона­шество как на особого рода "религиозно-земскую службу не имеет ничего общего с вульгарным "социальным христианством". Мис­тическая, духовная полнота Православия со всей своей животвор­ностью являла себя в монастыре преподобного Иосифа, где одними из первейших обязанностей инока почитались "умное делание", "трезвение", "блюдение сердца" и занятия Иисусовой молитвой. Мысль святого подвижника о необходимости осознания жизни народа как общего "Божия тягла" закономерно завершалась вклю­чением в это тягло и самого царя — лица, мистически объединяю­щего в себе религиозное единство общества.

Гармоническим и закономерным дополнением воззрений преподобного Иосифа на духовную организацию русского народа являлись взгляды его великого современника преподобного Ни­ла Сорского. Он вместе с Иосифом участвовал в борьбе с ерети­ками, обличая "растленных разумом" злоумышленников. В исто­рию русской святости преподобный Нил вошел как проповедник 'скитского" жития монахов (в маленьких поселениях вдали от населенных мест), как провозвестник нестяжательства, обличав­ший соблазны сребролюбия и скупости, связанные с владением имуществом.

Как и преподобный Иосиф, он был наставником "умного делания", оставившим после себя поучение об этом священном искусстве очищения сердца от зла и страстей. В миру святой Нил носил имя Николай Майков, происходил из дворянского рода и в молодости был на государственной службе. Приняв монаше­ский постриг, он совершил путешествие на Восток, в Константи­нополь, был на Афоне. Вернувшись на родину, основал первый в России скит на реке Соре, недалеко от Кирилло-Белозерского монастыря. Своими руками он выкопал колодец, срубил келью, а когда к нему присоединились несколько человек братии, по­строил и деревянную церковь Покрова Богородицы. "Переселил­ся я вдаль от монастыря, нашел благодатию Божией место, по мыслям моим мало доступное для мирских людей", — писал святой. В соответствии с географическим положением, преподоб­ного Нила и его сожителей стали называть "заволжскими стар­цами". Символично, что лучшие из его сподвижников — иноки Дионисий и Нил (оба из княжеского рода) были учениками преподобного Иосифа Волоцкого.

Преподобный Нил Сорский принимал участие в соборах 1491 и 1503 годов, на которых рассматривались вопросы о еретиках-жидовствующих и о монастырских землях. Любвеобильный и кроткий подвижник напоминал на них о необходимости мило­сердия к падшим и предостерегал против соблазнов, могущих произойти среди иноков от владения землями. Тем не менее его призывы к милосердию вовсе не означали примирения с ересью, а предупреждения против соблазнов сребролюбия не значили, что святой предлагал разорить все 400 общежительных русских монастырей. Более того, в монастырь преподобного Иосифа свя­той Нил пожертвовал (как вклад на помин своей души) список книги преподобного Иосифа "Просветитель", собственноручно им переписанной и украшенный заставками (6).

"Нелюбки" иноков Кириллова и Иосифова монастырей, уче­ников двух святых подвижников, начались уже после их смерти, да и те ограничились высказываниями различных точек зрения на вопросы церковных землевладений. Монахи Кириллова мона­стыря, ученики преподобного Нила, отстаивали слова учителя: "Чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пусты­ням, а кормили бы ся рукоделием..." "Аще у монастырей сел не будет; — резонно возражали ученики преподобного Иосифа, — отколе взять на митрополию, или архиепископа, или епископа и на всякия честныя власти? А коли не будет честных старцев и благородных — ино вере будет поколебание..." "Божьими судьбами" церковные имения все же сохранились, — пишет в 40-х годах XVI века автор "Письма о нелюбках", свидетельствуя о своем признании в этом деле промыслитслыюго Божия смотрения*.

Широкое и свободное обсуждение русским обществом важ­нейших аспектов, связанных со всесторонним религиозным осмыслением своего бытия, не случайно пришлось на начало XVI века. Именно к этому времени русское самосознание подня­лось до постановки судьбоносных для России вопросов о ее вселенской, промыслителыюй роли. Близился час прозрения — русская мысль напряженно и неуклонно торила тропку, которая во время царствования Иоанна IV вывела парод на простор ясно понимаемого, добровольно принятого служения защитника вселенского Православия.

* К сожалению, со временем понимание значения монастырского земле­владения стало угасать. Уже в царствование Иоанна IV были предпри­няты попытки ограничения роста земельных владений церкви. В 1649 году вышло в свет "Уложение" царя Алексея Михайловича, 42-я статья 13-й главы которого запрещала дальнейший рост церковных имуществ через приобретение духовными властями вотчин. В 1718 году в резуль­тате деятельности Петра I монастыри потеряли треть числившихся за ними крестьянских дворов. И, наконец, 26 февраля 1764 года Екатери­на II манифестом "О разделении церковных имуществ" окончательно изъяла у монастырей все вотчины, компенсировав деньгами не более 10% их реальной стоимости. Инспирировавшаяся разнообразными "потомками" жидовствующих еретиков политика борьбы с церковными имуществами, как и следовало ожидать, скоро переросла в борьбу с монашеством. Ее центральным пунктом стал указ Анны Иоанновны "О непострижении в монашество никого, за исключением вдовых священ­нослужителей и отставных солдат и о наказании ослушников", грозив­ший за нарушения вечной каторгой. Почти весь XVIII век, за исключе­нием царствования Елизаветы Петровны, прошел в безуспешных по­пытках разрушить монашество. Но русский инок выстоял, и в XIX веке Господу Богу угодно было даровать Русской Церкви мир и покой под скипетром боголюбивых государей.

ЛИТЕРАТУРА

1. Т о л с т о й М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 334, прим. 14.

2 См-Бренье Ф. Евреи и талмуд. Париж, 1928; Ковальницкий А., протоиерей. Нравственное богословие евреев-талмуди­стов. СГ!б, 1888; Вольский К. Евреи в России. СПб, 1887, и дру­гие исследования.

3. О Курицыно см., например,: Л у р ь е. Я. С. Русские современники возрождения. Л., 1988, гл. "Великокняжеский дьяк .

4 Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях главней­ших деятелей. М., 1991, с. 195.

5. Костомаров Н. И. Указ. соч., с. 199.

6. Л у р ь е Я. С. Русские современники..., с. 117-118.

ЯКО ЦАРЬ УПОВАЕТ

НА ГОСПОДА,

И МИЛОСТИЮ ВЫШНЯГО НЕ ПОДВИЖИТСЯ...

Иоанн Васильевич Грозный

НЕМЫ ДА БУДУТ УСТНЫ ЛЬСТИВЫЯ,

ГЛАГОЛЮЩИЯ НА ПРАВЕДНОГО

БЕЗЗАКОНИЕ...

ИСТОРИОГРАФИЯ ЭПОХИ: ЛОЖЬ И ПРАВДА

СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ, и тьма не объяла его" (Ин. 1:5). Это евангельское изречение, пожалуй, точнее всего передает суть много­векового спора, который ведется вокруг со­бытий царствования Иоанна Грозного. С "легкой" руки Карамзина стало считаться признаком хорошего тона обильно мазать эту эпоху черной краской. Даже самые кон­сервативные историки-монархисты считали своим долгом от­дать дань русофобской риторике, говоря о "дикости", "свирепо­сти", "невежестве", "терроре" как о само собой разумеющихся чертах эпохи. И все же правда рвалась наружу. Свет беспристра­стности время от времени вспыхивал на страницах исследований среди тьмы предвзятости, разрушая устоявшиеся антирусские и антиправославные стереотипы.

"Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьезы. Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пунк­те делают решительные выводы, не только не справляясь с фак­тами, им самим хорошо известными, а... даже прямо вопреки им: умные, богатые знанием и опытом люди вступают в открытое противоречие с самыми элементарными показаниями здравого смысла; люди, привыкшие обращаться с историческими доку­ментами, видят в памятниках то, чего там днем с огнем найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано черными буква­ми по белому полю".

Этот отзыв принадлежит Николаю Константиновичу Михай­ловскому — русскому социологу, публицисту и литературному критику второй половины прошлого века. Он был одним из редакторов "Отечественных записок", затем "Русского богатства". По убеждению — народник, близкий в конце 70-х годов к терро­ристической "Народной воле", Михайловский не имел никаких оснований симпатизировать русскому самодержавию, и все же...

Воистину — неисповедимы пути Господни! Некогда, отвечая на упреки иудеев, возмущенных тем, что народ славит Его, Гос­подь ответил: "Аще сии умолчат, камение возопиет" (Лк.19:40). "Сии" — русские дореволюционные историки, православные лишь "по паспорту", забывшие истины веры, утратившие церков­ное мироощущение, отрекшиеся от соучастия в служении русско­го народа — "умолчали". И тогда, по слову Господа, "возопили камни".

Одним из таких "вопиющих камней" — окаменевших в мифах марксизма историков, невольно свидетельствовавших о несосто­ятельности богоборческих "научных" концепций, — стал через много лет после Михайловского советский академик Степан Бо­рисович Веселовский, охарактеризовавший итоги изучения эпо­хи Грозного так: "В послекарамзинской историографии начался разброд, претенциозная погоня за эффектными широкими обоб­щениями, недооценка или просто неуважение к фактической стороне исторических событий... Эти прихотливые узоры "нетовыми цветами по пустому полю" исторических фантазий диск­редитируют историю как науку и низводят ее на степень безот­ветственных беллетристических упражнений. В итоге историкам предстоит, прежде чем идти дальше, употребить много времени и сил только на то, чтобы убрать с поля исследования хлам домыслов и ошибок, и затем уже приняться за постройку нового здания".

Решающее влияние на становление русоненавистнических убеждений "исторической науки" оказали свидетельства ино­странцев. Начиная с Карамзина, русские историки воспроизво­дили в своих сочинениях всю ту мерзость и грязь, которыми обливали Россию заграничные "гости", не делая ни малейших попыток объективно и непредвзято разобраться в том, где добро­совестные свидетельства очевидцев превращаются в целенаправ­ленную и сознательную ложь по религиозным, политическим или личным мотивам.

По иронии судьбы, одним из обличителей заграничного вранья стал еще один "вопиющий камень" — исторический ма­териалист, ортодоксальный марксист-ленинец Даниил Натано­вич Альшиц. Вот что он пишет: "Число источников объективных — актового и другого документального материала — долгое время было крайне скудным. В результате источники тенденциозные, порожденные ожесточенной политической борьбой второй поло­вины XVI века, записки иностранцев — авторов политических памфлетов, изображавших Московское государство в самых мрачных красках, порой явно клеветнически, оказывали на исто­риографию этой эпохи большое влияние... Историкам прошлых поколений приходилось довольствоваться весьма путаными и скудными сведениями. Это в значительной мере определяло возможность, а порой и создавало необходимость соединять раз­розненные факты, сообщаемые источниками, в основном умо­зрительными связями, выстраивать отдельные факты в при­чинно-следственные ряды целиком гипотетического харак­тера. В этих условиях и возникал подход к изучаемым проблемам, который можно кратко охарактеризовать как примат концепции над фактом".

Действительно, богоборческие "концепции" научного миро­воззрения, исключающие из объектов своего рассмотрения промыслительное попечение Божие о России, ход осмысления рус­ским народом своего нравственно-религиозного долга, ответст­венность человека за результаты своего свободного выбора между добром и злом — долгое время безусловно преобладали над фактической стороной русской истории, свидетельствующей о ее глубоком религиозном смысле. Не лишним будет сказать не­сколько слов о тех, чьи свидетельства были положены в основу этих "концепций".

Один из наиболее известных иностранцев, писавших о России времен Иоанна IV, — Антоний Поссевин. Он же один из авторов мифа о "сыноубийстве", то есть об убийстве царем своего старше­го сына. К происхождению и определению целей этого измыш­ления мы еще вернемся, а пока скажем несколько слов о его авторе.

Монах-иезуит Антоний Поссевин приехал в Москву в 1581 году, чтобы послужить посредником в переговорах русского царя со Стефаном Баторием, польским королем, вторгшимся в ходе Ливонской войны в русские границы, взявшим Полоцк, Великие Луки и осадившим Псков. Будучи легатом папы Григория XIII, Поссевин надеялся с помощью иезуитов добиться уступок от Иоанна IV, пользуясь сложным внешнеполитическим положени­ем Руси. Его целью было вовсе не примирение враждующих, а подчинение Русской Церкви папскому престолу. Папа очень надеялся, что Поссевину будет сопутствовать удача, ведь Иоанн Грозный сам просил папу принять участие в деле примирения, обещал Риму дружбу и сулился принять участие в крестовом походе против турок.

"Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успе­хом, — пишет М. В. Толстой. — Иоанн оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость.., отринул домогатель­ства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Фло­рентийского собора и не увлекся мечтательным обещанием при­обретения... всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима".

Известный историк Русской Церкви, Толстой мог бы доба­вить, что происки Рима в отношении России имеют многовеко­вую историю, что провал миссии сделал Поссевина личным врагом царя, что само слово "иезуит" из-за бессовестности и беспринципности членов ордена давно сделалось именем нари­цательным, что сам легат приехал в Москву уже через несколько месяцев после смерти царевича и ни при каких условиях не мог быть свидетелем происшедшего... Много чего можно добавить по этому поводу. Показательна, например, полная неразбериха в "свидетельствах" о сыноубийстве.

Поссевин говорит, что царь рассердился на свою невестку, жену царевича, и во время вспыхнувшей ссоры убил его. Неле­пость версии (уже с момента возникновения) была так очевидна, что потребовалось "облагородить" рассказ, найти более "достовер­ный" повод и "мотив убийства". Так появилась другая сказка — о том, что царевич возглавил политическую оппозицию курсу отца на переговорах с Баторием о заключении мира и был убит царем по подозрению в причастности к боярскому заговору. Излишне говорить, что обе версии совершенно голословны и бездоказа­тельны. На их достоверность невозможно найти и намека во всей массе дошедших до нас документов и актов, относящихся к тому времени.

А вот предположения о естественной смерти царевича Ивана имеют под собой документальную основу. Еще в 1570 году болезненный и благочестивый царевич, благоговейно страшась тягот предстоявшего ему царского служения, пожаловал в Кирилло-Белозерский монастырь огромный по тем временам вклад — тысячу рублей. Предпочитая мирской славе монашеский подвиг, он сопроводил вклад условием, чтобы "ино похочет постричися, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то и поминати" (1).

Косвенно свидетельствует о смерти Ивана от болезни и то, что в "доработанной" версии о сыноубийстве смерть его последовала не мгновенно после "рокового удара", а через четыре дня, в Алек­сандровской слободе. Эти четыре дня — скорее всего, время предсмертной болезни царевича.

В последние годы жизни он все дальше и дальше отходил от многомятежного бурления мирской суеты. Эта "неотмирность" наследника престола не мешала ему заниматься государственны­ми делами, воспринимавшимися как "Божие тягло". Но душа его стремилась к Небу. Документальные свидетельства подтвержда­ют силу и искренность этого стремления. В сборниках библиоте­ки Общества истории и древностей помещены: служба преподоб­ному Антонию Сийскому, писанная царевичем в 1578 году, "житие и подвиги аввы Антония чудотворца... переписано бысть многогрешным Иваном" и похвальное слово тому же святому, вышедшее из-под пера царевича за год до его смерти, в 1580 году. Православный человек поймет, о чем это говорит.

Высота духовной жизни Ивана была столь очевидна, что после церковного собора духовенство обратилось к нему с просьбой написать канон преподобному Антонию, которого царевич знал лично. "После канона, — пишет Иван в послесловии к своему труду, — написал я и житие; архиепископ Александр убедил написать и похвальное слово" (2). В свете этих фактов недобро­совестность версии о "сыноубийстве" и о жестокости царевича ("весь в отца") кажется несомненной. Что же касается утвержде­ний о жестокости самого Грозного царя, к ним мы вернемся позже-Следующий "свидетель" и современник эпохи, о писаниях которого стоит упомянуть, это Генрих Штаден, вестфальский искатель приключений, занесенный судьбой в Москву времен Иоанна IV. "Неподражаемый цинизм" записок Штадена обратил на себя внимание даже советских историков.

"Общим смыслом событий и мотивами царя Штаден не ин­тересуется, — замечает академик Веселовский, — да и по собственной необразованности он не был способен их понять... По низменности своей натуры Штаден меряет все на свой аршин". Короче — глупый и пошлый иностранец. Хорошо, если так. Однако последующие события дают основания полагать, что он очутился в России вовсе не случайно. "Судьба", занесшая Штаде-на в Москву, после этого вполне целенаправленно вернула его туда, откуда он приехал.

В 1576 году, вернувшись из России, Штаден засел в эльзас­ском имении Люцельштейн в Вогезах, принадлежавшем пфальц­графу Георгу Гансу. Там в течение года он составил свои записки о России, состоявшие из четырех частей: "Описания страны и управления московитов; Проекта завоевания Руси; Автобиогра­фии и Обращения к императору Священной Римской империи."

Записки предназначались в помощь императору Рудольфу, которому Штаден предлагал: "Ваше римско-кесарское величество должны назначить одного из братьев Вашего величества в каче­стве государя, который взял бы эту страну и управлял бы ею". 'Монастыри и церкви должны быть закрыты, — советовал далее автор "Проекта". — Города и деревни должны стать добычей воинских людей" (3).

В общем, ничего нового. Призыв "дранг нах Остен" традици­онно грел сердца германских венценосцев и католических прелатов. Странно лишь то, что "творческое наследие" таких людей, как Генрих Штаден, может всерьез восприниматься в качестве сви­детельства о нравах и жизни русского народа и его царя.

Русское государство в те годы вело изнурительную войну за возвращение славянских земель в Прибалтике, и время было самое подходящее, чтобы убедить европейских государей всту­пить в антимосковскую коалицию. Штаден, вероятно, имел задание на месте разобраться с внутриполитической ситуацией в Москве и определить реальные возможности и перспективы ан­тирусского политического союза. Он оказался хвастлив, тщесла-вен, жаден и глуп. "Бессвязный рассказ едва грамотного авантю­риста", — таков вывод Веселовского о "произведениях" Штадена.

Само собой разумеется, его записки кишат "свидетельствами" об "умерщвлениях и убийствах", "грабежах великого князя", 'опричных истязательствах" и тому подобными нелепостями, причем Штаден не постеснялся и себя самого объявить оприч­ником и чуть ли не правой рукой царя Иоанна. Вряд ли стоит подробнее останавливаться на его записках. Да и сам он не заслуживал бы даже упоминания, если бы не являлся типичным представителем той среды, нравы и взгляды которой стали ис­точниками формирования устойчивой русофобской легенды об Иване Грозном.

О недобросовестности иностранных "свидетелей" можно гово­рить долго. Можно упомянуть англичанина Джерома Горсея, утверждавшего, что в 1570 году во время разбирательств в Нов­городе, связанных с подозрениями в измене верхов города царю (и с мерами по искоренению вновь появившейся "ереси жидов-ствующих"), Иоанн IV истребил с опричникамии 700 000 чело­век. Можно... Но справедливость требует отметить, что среди иностранцев находились вполне достойные люди, не опускавши­еся до столь низкопробной лжи.

Гораздо печальнее то, что русские историки восприняли ле­генды и мифы о царствовании Иоанна Грозного так некритично, да и в фактической стороне вопроса не проявляли должной осто­рожности. Чего стоит одно заявление Карамзина о том, что во время пожара Москвы, подожженной воинами Девлет-Гирея в ходе его набега в 1571 году, "людей погибло невероятное множе­ство... около осьмисот тысяч", да еще более ста тысяч пленников хан увел с собой. Эти утверждения не выдерживают никакой критики — во всей Москве не нашлось бы и половины "сгорев­ших", а число пленных Девлет-Гирея вызывает ассоциации со Сталинградской операцией Великой Отечественной войны.

Столь же сомнительно выглядят сообщения о "семи женах" царя и его необузданном сладострастии, обрастающие в зависи­мости от фантазии обвинителей самыми невероятными подроб­ностями.

Желание показать эпоху в наиболее мрачном свете превозмог­ло даже доводы здравого смысла, не говоря о полном забвении той церковно-православной точки зрения, с которой лишь и можно понять в русской истории хоть что-нибудь. Стоит встать на нее, как отпадает необходимость в искусственных выводах и надуманных построениях. Не придется вслед за Карамзиным гадать — что вдруг заставило молодого добродетельного царя стать "тираном". Современные историки обходят этот вопрос стороной, ибо нелепость деления царской биографии на два про­тивоположных по нравственному содержанию периода — добро­детельный (до 30 лет) и "кровожадный" — очевидна, но предло­жить что-либо иное не могут.

А между тем это так просто. Не было никаких "периодов", как не было и "тирана на троне". Был первый русский царь — строивший, как и его многочисленные предки, Русь — Дом Пре­святой Богородицы и считавший себя в этом доме не хозяином, а первым слугой.

СЕ БО БОГ ПОМОГАЕТ МИ... ИСТОРИЯ ЦАРСТВОВАНИЯ КАК ОНА ЕСТЬ

ФИГУРА ЦАРЯ Иоанна IV Васильевича Грозного (1530—1584) и эпоха его царствования как бы венчают собой период станов­ления русского религиозного самосознания. Именно к этому времени окончательно сложились и оформились взгляды русско­го народа на самое себя, на свою роль в истории, на цель и смысл существования, на государственные формы народного бытия.

Царствование Иоанна IV протекало бурно. Со всей возможной выразительностью ее течение обнажило особенность русской ис­тории, состоящую в том, что ее ход имеет в основе не "баланс интересов" различных сословий, классов, групп, а понимание общего дела, всенародного служения Богу, религиозного долга.

Началось царствование смутой. Будущий "грозный царь" вступил на престол будучи трех лет от роду. Реальной властитель­ницей Руси стала его мать — Елена, "чужеземка литовского, ненавистного рода", по словам Карамзина. Ее недолгое (четыре года) правление было ознаменовано развратом и жестокостью не столько личными, сколько проистекавшими из нравов и интриг ближних бояр — бывших удельных князей и их приближенных.

По старой удельной привычке каждый из них "тянул на себя", ставя личные интересы власти и выгоды выше общенародных и государственных нужд. Численно эта беспринципная прослойка была ничтожна, но после смерти Елены, лишившись последнего сдерживающего начала, ее представители учинили между собой в борьбе за власть погром, совершенно расстроивший управление страной. Разделившись на партии князей Шуйских и Вельских, бояре, по словам Ключевского", повели ожесточенные усобицы друг с другом из личных фамильных счетов, а не за какой-нибудь государственный порядок".

В 1547 году сгорела Москва. Пожар и последовавший за ним всенародный мятеж потрясли юного Иоанна. В бедствиях, обру­шившихся на Россию, он увидел мановение десницы Божией, карающей страну и народ за его, царя, грехи и неисправности. Пожар почти совпал по времени с венчанием Иоанна на царство.

Церковное Таинство Миропомазания открыло юному монарху глубину мистической связи царя с народом и связанную с этим величину его религиозной ответственности. Иоанн осознал себя "игуменом всея Руси". И это осознание с того момента руководи­ло всеми его личными поступками и государственными начина­ниями до самой кончины.

Чтобы понять впечатление, произведенное на царя помазани­ем его на царство, надо несколько слов сказать о происхождении и смысле чина коронации (4).

Чин коронации православных монархов известен с древней­ших времен. Первое литературное упоминание о нем дошло до нас из IV века, со времени императора Феодосия Великого. Бо­жественное происхождение царской власти не вызывало тогда сомнений. Это воззрение на власть подкреплялось у византий­ских императоров и мнением о Божественном происхождении самих знаков царственного достоинства. Константин VII Порфирогенит (913-959) пишет в наставлениях своему сыну: "Если когда-нибудь хазары или турки, или россы, или какой-нибудь другой из северных и скифских народов потребует в знак рабства и подчиненности присылки ему царских инсигний: венцов или одежд, то должно знать, что эти одежды и венцы не людьми изготовлены и не человеческим искусством измышлены и сде­ланы, но в тайных книгах древней истории писано, что Бог, поставив Константина Великого первым христианским царем, через ангела Своего послал ему эти одежды и венцы".

Исповедание веры составляло непременное требование чина коронации. Император сначала торжественно возглашал его в церкви, и затем, написанное, за собственноручной подписью, передавал патриарху. Оно содержало Православный Никео-Царьградский Символ Веры и обещание хранить апостольское предание и установления церковных соборов.

Богу было угодно устроить так, что преемниками византий­ских императоров стали русские великие князья, а затем цари. Первые царские инсигний получил Владимир Святой "мужества ради своего и благочестия", по словам святого митрополита Макария. Произошло это не просто так — "таковым дарованием не от человек, но по Божьим судьбам неизреченным претворяюще и преводяще славу греческого царства на российского царя". Сам Иван Грозный полностью разделял этот взгляд на преемствен­ность Русского царства. Он писал о себе: "Государь наш зоветца царем потому: прародитель его великий князь Владимир Святославович, как крестился сам и землю Русскую крестил, и царь греческий и патриарх венчали его на царство, и он писался царем".

Чин венчания Иоанна IV на царство не сильно отличался от того, как венчались его предшественники. И все же воцарение Грозного стало переломным моментом: в становлении русского народа— как народа-богоносца, русской государственности — как религиозно осмысленной верозащитной структуры, русского са­мосознания — как осознания богослужебного долга, русского "воцерковленного" мироощущения — как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личности Русского Православного Царя.

Дело в том, что Грозный стал первым Помазанником Божиим на русском престоле. Несколько редакций дошедшего до нас подробного описания чина его венчания не оставляют сомнений: Иоанн IV Васильевич стал первым русским государем, при вен­чании которого на царство над ним было совершено церковное Таинство Миропомазания.

Помазание царей святым миром (благовонным маслом особого состава) имеет свое основание в прямом повелении Божием. Об этом часто говорит Священное Писание, сообщая о помаза­нии пророками и первосвященниками ветхозаветных царей в так дарования им особой благодати Божией для богоугодного управления народом и царством. Православный катехизис сви­детельствует, что "миропомазание есть таинство, в котором веру­ющему при помазании священным миром частей тела во имя Святаго Духа, подаются дары Святаго Духа, возращающие и укрепляющие в жизни духовной".

Над каждым верующим это таинство совершается лишь еди­ножды — сразу после крещения. Начиная с Грозного, русский царь был единственным человеком на земле, над кем Святая Церковь совершала это таинство дважды — свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для не-легкого царского служения.

Приняв на себя груз ответственности за народ и державу, юный царь с ревностью приступил к делам государственного, общественного и церковного устроения. Послушаем Карамзина: "Мятежное господство бояр рушилось совершенно, уступив место единовластию царскому, чуждому тиранства и прихотей. Чтобы торжественным действием веры утвердить благословенную перемену в правлении и в своем сердце, государь на несколько дней уединился для поста и молитвы; созвал святителей, умиленно каялся в грехах и, разрешенный, успокоенный ими в совести, причастился Святых Тайн. Юное, пылкое сердце его хотело от­крыть себя перед лицом России: он велел, чтобы из всех городов прислали в Москву людей избранных, всякого чина или состоя­ния, для важного дела государственного. Они собралися — и в день воскресный, после обедни, царь вышел из Кремля с духо­венством, с крестами, с боярами, с дружиною воинскою, на лобное место, где народ стоял в глубоком молчании. Отслужили молебен. Иоанн обратился к митрополиту и сказал: "Святой владыко! Знаю усердие твое ко благу и любовь к отечеству: будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а вельможи не радели обо мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ — и никто не претил им. В жалком детстве своем я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных, и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали, что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ да­дите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда небесного!"

Тут государь поклонился на все стороны и продолжал: "Люди Божий и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минув­шего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притесне­ний и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет; оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. От­ныне я судия ваш и защитник".

В сей великий день, когда Россия в лице своих поверенных присутствовала на лобном месте, с благоговением внимая иск­реннему обету юного венценосца жить для ее счастья, Иоанн в восторге великодушия объявил искреннее прощение виновным боярам; хотел, чтобы митрополит и святители также их простили именем Судии небесного; хотел, чтобы все россияне братски обнялись между собою; чтобы все жалобы и тяжбы прекратились миром до назначенного им срока...".

Повелением царским был составлен и введен в действие но­вый судебник. С целью всероссийского прославления многочис­ленных местночтимых святых и упорядочения жизни Церкви Иоанн созвал подряд несколько церковных соборов, к которым самолично составил список вопросов, требовавших соборного решения. В делах царя ближайшее участие принимали его лю­бимцы — иерей Сильвестр и Алексей Адашев, ставшие во главе "Избранной Рады" — узкого круга царских советников, опреде­лявших основы внутренней и внешней политики.

В 1552 году успешно закончился "крестовый" поход против казанских татар. Были освобождены многие тысячи христиан­ских пленников, взята Казань, обеспечена безопасность восточ­ных рубежей. "Радуйся, благочестивый Самодержец, — прислал гонца Иоанну князь Михаил Воротынскй, — Казань наша, царь ее в твоих руках; народ истреблен, кои в плену; несметные богат­ства собраны. Что прикажешь?" "Славить Всевышнего", — отве­тил Иоанн. Тогда же он обрел прозвище "Грозный" — то есть страшный для иноверцев, врагов и ненавистников России. "Не мочно царю без грозы быти, — писал современный автор. — Как конь под царем без узды, тако и царство без грозы".

Счастливое течение событий прервалось в 1553 году тяжелой болезнью молодого царя. Но страшнее телесного недуга оказы­ваются душевные раны, нанесенные теми, кому он верил во всем, как себе. У изголовья умирающего Иоанна бояре спорят между собою, деля власть, не стесняясь тем, что законный царь еще жив. Наперсники царские — Сильвестр и Адашев — из страха ли, или по зависти, отказываются присягать законному наследнику, ма­лолетнему царевичу Дмитрию. В качестве кандидатуры на пре­стол называется двоюродный брат царя — князь Владимир Анд­реевич.

Россия оказывается на грани нового междоусобного кровопро­лития. "В каком волнении была душа Иоанна, когда он на пороге смерти видел непослушание, строптивость в безмолвных дотоле подданных, в усердных любимцах, когда он, государь самовласт­ный и венчанный славою, должен был смиренно молить тех, которые еще оставались ему верными, чтобы они охраняли се­мейство его, хотя бы в изгнании", — говорит М. В. Толстой. И все же— "Иоанн перенес ужас этих минут, выздоровел и встал с одра... исполненный милости ко всем боярам". Царь всех простил! Царь не помнил зла. Царь посчитал месть чувством, недостойным христианина и монарха.

Выздоровление Иоанна, казалось, вернуло силы всей России. В 1556 году русское войско взяло Астрахань, окончательно раз­рушив надежды татар на восстановление их государственной и поенной мощи на Востоке. Взоры царя обратились на Запад. Обеспечив мир на восточной границе, он решил вернуть на Западе древние славянские земли, лишив Ватикан плацдарма для военной и духовной агрессии против Руси. Но здесь его поджидало новое разочарование. Измена приближенных во вре­мя болезни, как оказалось, вовсе не была досадной случайностью, грехопадением, искупленным искренним раскаянием и переме­ной в жизни.

"Избранная Рада" воспротивилась планам царя. Вопреки здравому смыслу она настаивала на продолжении войны против татар — на этот раз в Крыму, не желая понимать, что само географическое положение Крыма делало его в те времена неприступной для русских полков крепостью. Сильвестр и Ада-шев надеялись настоять на своем, но царь на этот раз проявил характер. Он порвал с "Избранной Радой", отправив Адашева в действующую армию, а Сильвестра — в Кирилло-Белозерский монастырь, и начал войну на Западе, получившую впоследствии название Ливонской. Вот как рисует Карамзин портрет Иоан­на того времени:

"И россияне современные, и чужеземцы, бывшие тогда в Мо­скве, изображают сего юного, тридцатилетнего венценосца как пример монархов благочестивых, мудрых, ревностных ко славе и счастию государства. Так изъясняются первые: "Обычай Иоан­на есть соблюдать себя чистым пред Богом. И в храме, и в молитве уединенной, и в совете боярском, и среди народа у него одно чувство: "Да властвую, как Всевышний указал властвовать своим истинным помазанникам!" Суд нелицемерный, безопас­ность каждого и общая, целость порученных ему государств, торжество веры, свобода христиан есть всегдашняя дума его.

Обремененный делами, он не знает иных утех, кроме совести мирной, кроме удовольствия исполнять свою обязанность; не хочет обыкновенных прохлад царских... Ласковый к вельможам и народу — любя, награждая всех по достоинству — щедростию искореняя бедность, а зло — примером добра, сей Богом урож­денный царь желает в день Страшного суда услышать глас ми­лости: "Ты еси царь правды!" И ответствовать с умилением: "Се аз и люди яже дал ми еси Ты!"

Не менее хвалят его и наблюдатели иноземные, англичане, приезжавшие в Россию для торговли. "Иоанн, — пишут они, — затмил своих предков и могуществом, и добродетелью; имеет многих врагов и смиряет их. Литва, Польша, Швеция, Дания, Ливония, Крым, Ногаи ужасаются русского имени. В отношении к подданным он удивительно снисходителен, приветлив; любит разговаривать с ними, часто дает им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным; скажет боярину: "Иди!" — и боярин бежит; изъявит досаду вельможе — и вельможа в отчая­нии; скрывается, тоскует в уединении, отпускает волосы в знак горести, пока царь не объявит ему прощения.

Одним словом, нет народа в Европе, более россиян преданного своему государю, коего они равно и страшатся, и любят. Непре­станно готовый слушать жалобы и помогать, Иоанн во все вхо­дит, все решит; не скучает делами и не веселится ни звериною ловлей, ни музыкою, занимаясь единственно двумя мыслями: как служить Богу и как истреблять врагов России!"

Честно говоря, трудно понять, как после подобных описаний тот же Карамзин мог изобразить дальнейшее царствование Иоанна в виде кровавого безумия, а самого царя рисовать насто­ящим исчадием ада.

С высылкой предводителей боярской партии интриги не пре­кратились. В 1560 году при странных обстоятельствах умерла супруга Иоанна — кроткая и нищелюбивая Анастасия. Возникли серьезные опасения, что царицу отравили, боясь ее влияния на царя, приписывая этому влиянию неблагоприятное (для бывших царских любимцев) развитие событий. Кроме того, смерть цари­цы должна была по замыслу отравителей положить конец и высокому положению при дворе ее братьев, в которых видели опасных конкурентов в борьбе за власть.

Произведенное дознание показало, что нити заговора тянутся к опальным вельможам — Адашеву и Сильвестру. И снова Иоанн, вопреки очевидности, пощадил жизнь заговорщиков. Сильвестр был сослан на Соловки, а Алексей Адашев взят под стражу в Дерпте, где и умер вскоре естественною смертью от горячки, лишив будущих историков возможности лишний раз позлосло­вить о "терроре" и "жестокости царя".

Позднее Иоанн так описывал эти события: "Ради спасения души моей приближил.я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне поспешником во благе; но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единст­венно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управ­лять царством без царя, им презираемого. Они снова вселили дух своевольства в бояр, раздали единомышленникам города и воло­сти; сажали, кого хотели, в думу; заняли все места своими угод­никами... (Царю) запрещают ездить по святым обителям; не дозволяют карать немцев... К сим беззакониям присоединяется измена: когда я страдал в тяжкой болезни, они, забыв верность и клятву, в упоении самовластия хотели, помимо сына моего, взять себе иного царя, и не тронутые, не исправленные нашим велико­душием, в жестокости сердец своих чем платили нам за оное? Новыми оскорблениями: ненавидели, злословили царицу Ана­стасию и во всем доброхотствовали князю Владимиру Андрееви­чу. И так удивительно ли, что я решился наконец не быть мла­денцем в летах мужества и свергнуть иго, возложенное на царство лукавым попом и неблагодарным слугою Алексием?" (5).

Верный привычке решать дело по возможности миром, царь ограничился ссылкой Сильвестра и Адашева, не тронув более никого из их приверженцев. Надеясь разбудить совесть, он лишь потребовал от "всех бояр и знатных людей" клятвы быть верными государю и впредь не измышлять измен. Все присягнули. И что же? Князь Дмитрий Вишневицкий, воевода юга России, бросил ратников и перебежал к Сигизмунду, врагу Иоанна. Не ужившись с литовцами, переметнулся в Молдавию, вмешался там по при­вычке в интриги вокруг молдавского господаря Стефана, был схвачен и отправлен в Стамбул, где султан казнил его как смуть­яна и бунтовщика. Так отплатил князь за доверие своему царю. Да если бы он один!

В 1564 году доверенный друг Иоанна, князь Андрей Курбский, наместник царя в Дерпте, тайно, ночью, оставив жену и девяти­летнего сына, ушел к литовцам. Мало того, что он изменил царю, — Курбский предал родину, став во главе литовских отрядов в войне с собственным народом. Подлость всегда ищет оправда­ния, стараясь изобразить себя стороной пострадавшей, и князь Курбский не постеснялся написать царю письмо, оправдывая свою измену "смятением горести сердечной" и обвиняя Иоанна в "мучительстве".

Насколько правдивы обвинения Курбского, видно хотя бы на примере взаимоотношений царя и святого Германа Казанского. Курбский рассказывает, что Герман был соборно избран митро­политом, но между ним и Иоанном произошел разрыв по поводу опричнины. В беседе с царем наедине (!) святитель якобы "тихи­ми и кроткими словесы" обличил царя и тот двумя днями позже велел его то ли удушить, то ли отравить. На самом деле в совре­менных событиям источниках нет никаких следов избрания Гер­мана на митрополию. Наоборот, 25 июля 1566 года Казанский святитель участвовал в поставлении святого Филиппа митропо-литом. А умер он 6 ноября 1567 года, благополучно прожив в мире и покое полтора года после своего "удушения" (6).

Клеветой оказывается и утверждение князя о том, что по указанию царя был раздавлен с помощью какого-то ужасного приспособления преподобный Корнилий Псковский со своим учеником Вассианом Муромцевым. На все эти ужасы нет и намека ни в одном из дошедших до нас письменных свиде­тельств, а в "Повести о начале и основании Печерского монасты­ря" о смерти преподобного (случившейся, вероятно, в присутст­вии царя) сказано: "От тленного сего жития земным царем пред­послан к Небесному Царю в вечное жилище". Надо обладать буйной фантазией, чтобы на основании этих слов сделать выводы о "казни" преподобного Иоанном IV.

Мало того, из слов Курбского вытекает, что Корнилий умер­щвлен в 1577 году. Надпись же на гробнице о времени смерти преподобного указывает дату 20 февраля 1570 года. Известно, что в этот самый день святой Корнилий встречал царя во Пскове и был принят им ласково — потому-то и говорит "Повесть" о том, что подвижник был "предпослан" царем в "вечное жилище" (7). Но для Курбского действительное положение дел не имело зна­чения. Ему важно было оправдать себя и унизить Иоанна*.

Царь ответил изменнику так: "Во Имя Бога Всемогущего, Того, Кем живем и движемся, Кем цари царствуют и сильные глаголют, смиренный христианский ответ бывшему российско­му боярину, нашему советнику и воеводе, князю Андрею Михай­ловичу Курбскому... Почто, несчастный, губишь душу изменою, спасая бренное тело бегством? Я читал и разумел твое послание. Яд аспида в устах изменника — слова его подобны стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы к врагу нашему, если бы не излишно миловали вас, недостойных. Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим "сильных во Израиле"; их кровью не обагряем церквей Божиих; сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников — и где же щадят их?.. Имею нужду в милости Божией, Пречистыя Девы Марии и святых угодников: наставления человеческого не требую. Хвала Всевышнему: Рос­сия благоденствует... Угрожаешь мне судом Христовым на том свете: а разве в сем мире нет власти Божией? Вот ересь манихейская! Вы думаете, что Господь царствует только на небесах, диавол — во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! Везде Господня держава, и в сей, и в будущей жизни!.. Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что и последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с прощением, а не со злобою" (8).

История рассудила, кто прав в этом споре царя со своим бывшим советником. Труды Иоанна Васильевича завершили сложение России — сложение столь прочное, что и восемь лет злополучной Смуты (1605—1613), новые измены боярские, по­ходы самозванцев, католическая интервенция и раскол церков­ный не смогли разрушить его.

"Обласканный Сигизмундом" Курбский, по словам Карамзи­на, "предал ему свою честь и душу; советовал, как губить Россию..., убеждал его действовать смелее, не жалеть казны, чтобы возбу­дить против нас хана, — и скоро услышали в Москве, что 70 000 литовцев, ляхов, прусских немцев, венгров, волохов с изменни­ком Курбским идут к Полоцку; что Дивлет Гирей с 60 000 хищников вступил в Рязанскую область..."

Терпеть далее такое положение вещей было нельзя. Оно гро­зило не царю — под угрозой оказывалось существование России. После долгих и мучительных колебаний Иоанн Грозный принял единственно возможное для христианина решение: вынести дело на всенародный суд. Царь прекрасно понимал, что заставить человека нести "Божие тягло" силой — нельзя. Можно добиться внешней покорности, но принять на себя "послушание", осмыс­ленное как религиозный долг, человек должен добровольно. На­род русский должен был решить сам: желает ли он быть народом-богоносцем, хранителем Истины и жизни Православия — или отказывается от этого служения. Согласен ли народ нести все тяготы, искушения и соблазны,

* Не считая "обличительных" писем, Курбский написал "Историю князя великого Московского о делах, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашима", где продолжал клеветать на царя.

грозящие ему на этом пути, по слову Писания: "Чадо, аще приступавши работати Господеви Богу, уготови душу твою во искушение; управи сердце твое и потерпи" (Сир. 2:1-2)? И русский народ ответил царю: "Да!"

В начале зимы 1564 года Иоанн Васильевич покинул Москву в сопровождении верных ему ближних бояр, дворян и приказных людей "выбором изо всех городов" с женами и детьми. "Третьего декабря рано явилось на Кремлевской площади множество саней, — рассказывает Карамзин. — В них сносили из дворца золото и серебро, святые иконы, кресты... Духовенство, бояре ждали госу­даря в церкви Успения: он пришел и велел митрополиту служить обедню: молился с усердием, принял благословение... милостиво дал целовать руку свою боярам, чиновникам, купцам: сел в сани с царицею, с двумя сыновьями..." — и уехал из Москвы.

Поездив по окрестным монастырям, побывав у Троицы, царь к Рождеству остановился в Александровской слободе, в 112 вер­стах от Москвы. Народ ждал, чтобы Иоанн объяснил свое стран­ное поведение. Царь не заставил себя ждать долго.

3 января нового 1565 года в Москву прискакал гонец Констан­тин Поливанов. Он вез две царские грамоты. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию, Грозный описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, сето­вал на невозможность в таких условиях нести служение царя и заключал, что "не хотя многих изменных дел терпети, мы от великой жалости сердца оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь". В другой грамоте, адресованной москов­скому простонародью, купцам, всем тяглым людям и всенародно читанной на площади, Иоанн объявлял, чтобы русские люди сомнения не держали — царской опалы и гнева на них нет.

Царь не отрекался от престола, сознавая ответственность за народ и за страну. Он как бы спрашивал: "Желаете ли над собой меня, Русского Православного Царя, Помазанника Божия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? Готовы подклониться под "иго и бремя" Богоустановленной власти, со­служить со мною, отринув личное честолюбие, жажду обогаще­ния, междоусобицы и старые счеты?" Воистину, это был один из наиболее драматических моментов русской истории. "Все замер­ло, — говорит Ключевский, — столица мгновенно прервала свои обычные занятия: лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли..." Странное, на первый взгляд, поведение царя на са­мом деле было глубоко русским, обращалось к издавно сложив­шимся отношениям народа и власти*.

Когда первое оцепенение москвичей прошло, столица бук­вально взорвалась народными сходками:

"Государь нас оставил, — вопил народ. — Мы гибнем. Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменниками? Как могут быть овцы без пастыря?" Духовенство, бояре, сановники, приказ­ные люди, проливая слезы, требовали от митрополита, чтобы он умилостивил Иоанна, никого не жалея и ничего не страшася. Все

говорили ему одно: "Пусть царь казнит своих лиходеев: в животе и смерти воля его; но царство да не останется без главы! Он наш владыка, Богом данный: иного не ведаем. Мы все с своими головами едем за тобою бить челом и плакаться".

То же говорили купцы и мещане, прибавляя: "Пусть царь укажет нам своих изменников: мы сами истребим их!" Митро­полит хотел немедленно ехать к царю; но в общем совете поло­жили, чтобы архипастырь остался блюсти столицу, которая была в неописуемом смятении.

Все дела пресеклись: суды, приказы, лавки, караульни опусте­ли. Избрали главными послами святителя Новгородского Пиме­на и Чудовского архимандрита Левкия; но за ними отправились и все другие епископы: Никандр Ростовский, Елевферий Суз­дальский, Филофей Рязанский, Матфей Крутицкий, архиманд­риты: Троицкий, Симоновский, Спасский, Андрониковский; за духовенством вельможи, князья Иван Дмитриевич Вельский, Иван Федорович Мстиславский, — все бояре, окольничие, дворя­не и приказные люди прямо из палат митрополитовых, не заехав к себе в домы; также и многие гости, купцы, мещане, чтобы ударить челом государю и плакаться".

Народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное согласие "сослужить" с царем в деле Божием — для созидания России как "Дома Пресвятой Богородицы", как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви. Царь понял это, 2 февраля торжественно вернулся в Москву и присту­пил к обустройству страны.

Первым его шагом на этом пути стало учреждение опрични­ны. Само слово "опричнина" вошло в употребление задолго до Ивана Грозного. Так назывался остаток поместья, достаточный для пропитания вдовы и сирот павшего в бою или умершего на службе воина. Поместье, жаловавшееся великим князем за служ­бу, отходило в казну, опричь (кроме) этого небольшого участка.

Иоанн Грозный назвал опричниной города, земли и даже улицы в Москве, которые должны были быть изъяты из привыч­ной схемы административного управления и переходили под личное и безусловное управление царя, обеспечивая материально "опричников" — корпус царских единомышленников, его со-слу-живцев в деле созидания такой формы государственного устрой­ства, которая наиболее соответствует его религиозному призва­нию. Есть свидетельства, что состав опричных земель менялся —

* Даже такой историк, как Альшиц, вынужден заметить, что "власть мос­ковского царя держалась тогда на основаниях скорее духовных, чем материальных: на традиции подчинения подданных великокняжеской власти... на поддержке со стороны Церкви". Русский царь не мог и не хотел править силой. Он желал послушания не "за страх", а "за совесть".

часть их со временем возвращалась в "земщину" (то есть к обыч­ным формам управления), из которой, в свою очередь, к "оприч­нине" присоединялись новые территории и города. Таким обра­зом, возможно, что через сито опричнины со временем должна была пройти вся Россия.

Опричнина стала в руках царя орудием, которым он просеивал всю русскую жизнь, весь ее порядок и уклад, отделял добрые семена русской православной соборности и державности от пле­вел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга.

Даже внешний вид Александровской слободы, ставшей как бы сердцем суровой брани за душу России, свидетельствовал о на­пряженности и полноте религиозного чувства ее обитателей. В ней все было устроено по типу иноческой обители — палаты, кельи, великолепная крестовая церковь (каждый ее кирпич был запечатлен знамением Честнаго и Животворящего Креста Гос­подня). Ревностно и неукоснительно исполнял царь со своими опричниками весь строгий устав церковный.

Как некогда богатырство, опричное служение стало формой церковного послушания — борьбы за воцерковление всей русской жизни, без остатка, до конца. Ни знатности, ни богатства не требовал царь от опричников, требовал лишь верности, говоря: "Ино по грехом моим учинилось, что наши князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды".

Проворный народный ум изобрел и достойный символ рев­ностного служения опричников; "они ездили всегда с собачьими головами и метлами, привязанными к седлам, — пишет Карам­зин, — в ознаменование того, что грызут лиходеев царских и метут Россию".

Учреждение опричнины стало переломным моментом царст­вования Иоанна IV. Опричные полки сыграли заметную роль в отражении набегов Дивлет-Гирея в 1571 и 1572 годах, двумя годами раньше с помощью опричников были раскрыты и обез­врежены заговоры в Новгороде и Пскове, ставившие своей целью отложение от России под власть Литвы и питавшиеся, вероятно, ересью "жидовствующих", которая пережила все гонения.

В 1575 году, как бы подчеркивая, что он является царем "верных", а остальным "земским" еще надлежит стать таковыми, пройдя через опричное служение, Иоанн IV поставил во главе земской части России крещеного татарина — касимовского царя Семена Бекбулатовича. Каких только предположений не выска­зывали историки, пытаясь разгадать это "загадочное" поставление! Каких только мотивов не приписывали царю! Перебрали все: политическое коварство, придворную интригу, наконец, про­сто "прихоть тирана"... Не додумались лишь до самого простого — до того, что Семен Бекбулатович действительно управлял земщиной (как, скажем, делал это князь-кесарь Ромодановский в отсутствие Петра I), пока царь "доводил до ума" устройство опричных областей.

Был в этом "разделении полномочий" и особый мистический смысл. Даруя Семену титул "великого князя всея Руси", а себя именуя московским князем Иваном Васильевым, царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запечатленным в Таин­стве Миропомазания. Он утверждал ответственность русского царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий.

Приучая Русь, что она живет под управлением Божиим, а не человеческим, Иоанн как бы говорил всем: "Как кого ни назови — великим ли князем всея Руси или Иванцом Васильевым, а царь, помазанник Божий, отвечающий за все происходящее здесь — все же я, и никто не в силах это изменить".

Так царствование Грозного царя клонилось к завершению. Неудачи Ливонской войны, лишившие Россию отвоеванных бы­ло в Прибалтике земель, компенсировались присоединением бескрайних просторов Сибири в 1579—1584 годах. Дело жизни царя было сделано — Россия окончательно и бесповоротно встала на путь служения, очищенная и обновленная опричниной. В Новгороде и Пскове были искоренены рецидивы жидовствования, Церковь обустроена, народ воцерковлен, долг избранниче­ства — осознан. В 1584 году царь мирно почил, пророчески предсказав свою смерть*. В последние часы земной жизни сбы­лось его давнее желание — митрополит Дионисий постриг госу­даря, и уже не Грозный царь Иоанн, а смиренный инок Иона предстал перед Всевышним Судией, служению Которому посвя­тил он свою бурную и нелегкую жизнь.

УПАСЕШИ Я ЖЕЗЛОМ ЖЕЛЕЗНЫМ... ИГУМЕН ВСЕЯ РУСИ

ВРЯД ЛИ МОЖНО до конца понять течение русской истории, не разгадав личности Грозного царя. Историки давно сошлись на том, что он был самым даровитым и образованным человеком своего времени. "Муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив", — характеризует Грозного один из современников. "Несмотря на все умозрительные изъяс­нения, характер Иоанна... есть для ума загадка", — сетует Карам­зин, готовый "усомниться в истине самых достоверных о нем известий"... Ключевский пишет о царе: "От природы он получил ум бойкий и гибкий, вдумчивый и немного насмешливый, на­стоящий великорусский московский ум".

Характеристики можно множить, они будут совпадать или противоречить друг другу, вызывая одно неизменное чувство неудовлетворения, недосказанности, неясности. Высокий дух и "воцерковленное" мироощущение царя оказались не по зубам осуетившимся историкам, плотной завесой тайны окутав внут­реннюю жизнь Иоанна IV от нескромных и предвзятых взглядов.

* Одним из пунктов завещания Иоанна было указание освободить всех военнопленных.

Духовная проказа рационализма, лишая веры, лишает и спо­собности понимать тех, для кого вера есть жизнь. "Еще ли окаменено сердце ваше имате? Очи имуще — не видите, и уши имущи — не слышите" (Мрк. 8:17-18), — обличал Господь маловеров. Окаменевшие неверием сердца повлекли за собой слепоту духов­ную, лишив историков возможности увидеть сквозь туман наве­тов и клевет настоящего Иоанна, услышать его искренний, пол­ный горячей веры голос.

Как бы предчувствуя это, сетовал Грозный царь, стеная от тягот и искушений своего служения: "Тело изнемогло, болезнует дух, раны душевные и телесные умножились, и нет врача, кото­рый бы исцелил меня. Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел — заплатили мне злом за добро, ненавистью — за любовь".

Мягкий и незлобивый по природе, царь страдал и мучился, вынужденный применять суровые меры. В этом он удивительно напоминает своего венценосного предка — святого благоверного князя Владимира равноапостольного, отказавшегося было карать преступников, боясь погрешить против христианского милосер­дия. "Боюсь греха!" — эти слова святого Владимира как нельзя лучше применимы и к Грозному царю. Несмотря на многочис­ленные свидетельства растущей измены, он из года в год откла­дывал наказание виновных. Прощал измены себе, пока было возможно. Но считал, что не имеет права простить измены делу Божию, строению Святой Руси, ибо мыслил обязанности Пома­занника Божия как блюстителя верности народа своему промыслительному предназначению.

Когда в 1565 году в Александровской слободе царь принял решение силой выжечь крамолу в России, это решение далось ему страшным напряжением воли. Вот портрет царя, каким его знали до этого знаменательного дня: Иоанн был "велик ростом, строен, имел высокие плечи, крепкие мышцы, широкую грудь, прекрас­ные волосы, длинный ус, нос римский, глаза небольшие; серые, но светлые, проницательные, исполненные огня, и лицо прият­ное" (9).

Когда же царь вернулся в Москву и, созвав духовенство, бояр, знатнейших чиновников, вышел к ним объявить об опричнине, многие не узнали его. Иоанн постарел, осунулся, казался утом­ленным, даже больным. Веселый прежде взор угас, густая когда-то шевелюра и борода поредели. Царь знал, что ему предстоит, какую ответственность он берет на себя и сколько сил потребуется от него.

Да, Иоанн Грозный карал. По подсчетам "советского" истори­ка Р. Г. Скрынникова, жертвами "царского террора" стали три-че­тыре тысячи человек (10). С момента учреждения опричнины до смерти царя прошло тридцать лет. 100 казней в год, учитывая уголовных преступников. Судите сами, много это или мало. Притом, что периодическое возникновение "широко разветвлен­ных заговоров" не отрицает ни один уважающий себя историк. Чего стоит хотя бы политическая интрига, во главе которой стоял боярин Федоров. Заговорщики предполагали во время Ливонско­го похода 1568 года окружить царские опричные полки, перебить их, а Грозного выдать польскому королю. Но царь, сколько мог, щадил...

Вот один из примеров. Московские казни 1570 года описаны современником событий Альбертом Шлихтингом, иностранцем. Не имея никаких причин преуменьшить масштаб (скорее наобо­рот), Шлихтинг рассказывает, что из трехсот выведенных на казнь были казнены лишь сто шестнадцать человек, а остальные

— помилованы и отпущены. В летописи того времени названо примерно такое же количество казненных — сто двадцать человек. А в "Повести об Иване Грозном и купце Харитоне Белоулине", дошедшей до нас в списке конца XVI века, и вовсе говорится, что казнено было всего семеро, после чего "вестник прииде от царя, повеле всех пойманных отпустить".

При этом надо учитывать, что казни были результатом рас­следования по "новгородскому" и "псковскому1 делу о попытках отложиться от московского царя и уйти в подданство иноверному государю. Перечни казненных за счет казны рассылались для включения в синодики (поминальные списки) по российским монастырям. Царь не желал казненным зла, прося у Церкви святых молитв об упокоении мятежных душ изменников и пре­дателей...

Подвижнический характер имела вся личная жизнь царя. Это ярче всего проявлялось в распорядке Александровской слободы. Шумную и суетную Москву царь не любил, наезжая туда "не на великое время". В Александровской слободе он все устроил так, как хотел, вырвавшись из церемонного и чинного порядка госу­даревой жизни с его обязательным сложным этикетом и неиз­бежным лицемерием. Слобода, собственно, была монастырем в миру. Несколько сотен ближайших царских опричников состав­ляли его братию, а себя Иоанн называл "игуменом всея Руси". (Царь не раз хотел постричься, и последний раз, после смерти сына в 1581 году, лишь единодушная мольба приближенных предотвратила осуществление этого намерения).

Опричная "братия" носила монашеские скуфейки и черные подрясники. Жизнь в слободе, как в монастыре, регулировалась общежительным уставом, написанным лично царем. Иоанн сам звонил к заутрене, в церкви пел на клиросе, а после обедни, во время братской трапезы, по древней иноческой традиции читал для назидания жития святых и святоотеческие поучения о посте, молитве и воздержании.

По благочестию в личной жизни с Грозным царем может сравниться, пожалуй, лишь царь Тишайший — Алексей Михай­лович, проводивший в храме по пять часов в день и клавший ежедневно от тысячи до полуторы тысячи земных поклонов с молитвой Иисусовой.

Известно, сколь трепетно и благоговейно относится Право­славная Церковь к богослужебным текстам. Сочинители большей их части прославлены ею как святые, свыше приявшие дар к словесному выражению духовных, возвышенных переживаний, сопровождающих человека на пути христианского подвижниче­ства. Так вот — стихирами, писанными царем Иоанном Василь­евичем, церковь пользовалась на своих богослужениях даже тог­да, когда со смерти его минул не один десяток лет.

В двух крюковых стихирарях начала XVII века находятся две стихиры святому митрополиту Петру (на "Господи, воззвах...") с надписью "Творение царя Иоанна", две стихиры ему же ("на исхождение" — то есть на литии) с надписью — "Творение царя и великого князя Иоанна Васильевича вся России" и две стихиры на сретенье "Пречистой Владимирской". Символично, что в Смутное время именно словами Грозного царя взывала Русская Церковь к Богородице, молясь о даровании мира и утверждении веры.

Вот одна из этих стихир: "Вострубите песню трубную, в день праздника нашего благонарочитого. Славьте тьмы разрушение и света пришествие, паче солнца воссиявшего на всех; се бо Царица и Владычица, Богородица, Мати Творца всех — Христа Бога нашего, услышавши моление недостойных раб Своих на мило­сердие преклоняется. Милостивно и видимо руце простирающе к Сыну Своему и Богу нашему о своей Руси молится, от согре­шений освобождение даровать просит и праведное Его прощение возвратить. О великая милосердием Владычице! О великая щед­ротами Царице! О великая заступлением Богородице! Как молит Сына Своего и Бога нашего, пришествием честнаго образа Сво­его грады и веси избавляя! Да воспоим Царице, Царя рождшей: радуйся, промышляя христианам щедроты и милости. Радуйся, к Тебе прибегающим заступление и пристанище и избавление, спасение наше"* (11).

Полно и ясно раскрывался внутренний мир царя и в его постоянном общении со святыми, преподобными, иноками, юродивыми, странниками. Самая жизнь царя Иоанна началась при непосредственном участии святого мужа — митрополита Иоасафа, который, будучи еще игуменом Свято-Троицкой Сергиевой лавры, крестил будущего государя Российского прямо у раки преподобного Сергия, как бы пророчески знаменуя преем­ственность дела Иоанна IV по отношению к трудам великого святого. Другой святой митрополит — Макарий — окормлял молодого царя в дни его юности и первой ратной славы. Влияние первосвятителя было велико и благотворно. Митрополит был ученейшим книжником. Своим блестящим образованием Гроз­ный во многом обязан святому Макарию, десятки лет работав­шему над огромным трудом, Минеями-Четьями, в которых он задумал собрать все "чтомыя книги, яже в русской земле обрета­ются". Мудрый старец не навязывал царю своих взглядов — окормляя его духовно, — не стремился к почету, власти, и потому сумел сохранить близость с государем, несмотря на все полити­ческие бури и дворцовые интриги. "О Боже, как бы счастлива была русская земля, если бы владыки были таковы, как преосвя­щенный Макарий да ты", — писал царь в 1556 году Казанскому архиепископу Гурию.

Особенно любил Иоанна и его добродетельную супругу пре­подобный Антоний Сийский, просиявший святостью жизни в тундре далекого Севера. Он приходил в Москву, беседовал с царем и пользовал его своими поучениями до кончины своей в 1556 году.

Знаменитый московский юродивый Василий Блаженный ха­живал к царю, не стеснялся обличать его в рассеянности при молитве, умерял царский гнев ласковым: "Не кипятись, Ивануш­ка..." Блаженный умер на руках у царя, предсказав ему, что наследует государство Российское не старший сын Иван, а млад­ший — Феодор. При погребении святого царь сам с ближними боярами нес его гроб (12).

Отдельного упоминания стоит история взаимоотношений ца­ря со святым митрополитом Филиппом, принявшим кафедру московских святителей в 1566 году. Царь сам выбрал Филиппа, бывшего тогда Соловецким игуменом. Иоанн знал подвижника с детства, когда он, малолетний царевич, полюбил играть с сыном боярина Степана Ивановича Колычева Федором, будущим мит­рополитом Московским.

В годы боярских усобиц род Колычевых пострадал за предан­ность князю Андрею (дяде царя Иоанна). Один из них был повешен, другой пытан и долго содержался в оковах. Горькая судьба родственников подтолкнула Федора на иноческий путь. Тайно, в одежде простолюдина он бежал из Москвы в Соловецкий монастырь, где принял постриг с именем Филиппа и прошел путь от послушника до настоятеля.

Филипп долго отказывался от сана митрополита, отговарива­ясь немощью и недостоинством. "Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои, — говорил он. — Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?" Царь все же настоял на своем, и Филипп стал митрополитом. В первое время после его поставле-ния все шло хорошо. Единодушие "священной сугубицы" — царя и митрополита — лишало боярские интриги возможности манев­ра, достигавшегося в их "лучшие времена" противопоставлением двух центров власти — светского и церковного.

Эту возможность они потеряли во многом благодаря предус­мотрительности Грозного и самого митрополита, при поставлении "давшего слово архиепископам и епископам" и царю (как говорится об этом в нарочно составленной грамоте), "в опрични­ну и царский домовой обиход не вступаться и, по поставлении, из-за опричнины и царского домового обихода митрополии не оставлять". Такой грамотой сама фигура митрополита как бы выносилась за скобки всех дворцовых интриг и, более того, лишала возможности бояр даже требовать его удаления "на по­кой" под благовидным предлогом "неотмирности" святителя.

25 июля 1566 года после литургии в Успенском соборе царь лично вручил новопоставленному митрополиту пастырский по­сох его святого предтечи — святителя Петра, с умилением выслу­шал глубоко прочувствованное слово Филиппа об обязанностях служения царского и,

* Текст приближен к современному русскому языку.

пригласив все духовенство и бояр в царские палаты, радушно угощал, празднуя обретение такого помощни­ка*. Но единодушие государя и первосвятителя было невыноси­мо тем, кто в своем высоком положении видел не основание для усиленного служения царю и России, а оправдание тщеславным и сребролюбивым начинаниям.

В июне 1567 года были перехвачены письма польского короля Сигизмунда и литовского гетмана Хоткевича к главнейшим бо­ярам с предложением бежать в Литву. Начался розыск виновных, затем последовали казни. Митрополит ходатайствовал о смягче­нии участи преступников, но политику царя поддержал. "На то ли собрались вы, отцы и братия, чтобы молчать, страшась вымол­вить истину? — обличал он пастырей церкви, молчаливо сочув­ствовавших казненным... — Никакой сан мира сего не избавит нас от мук вечных, если преступим заповедь Христову и забудем наш долг пещись о благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного христианства"**.

Не скрывал своего сочувствия к митрополиту святитель Гер­ман, архиепископ Казанский. Но нашлись и такие, которым самоотверженная правдивость митрополита перед царем грозила разоблачением и опалой. Среди них выделялись: Пимен — архи­епископ Новгородский, мечтавший сам занять кафедру митро­полита; Пафнутий — епископ Суздальский и Филофей Рязан­ский. Душой заговора, направленного на разобщение преподоб­ного Филиппа с Иоанном IV, стал государев духовник, благовещенский протопоп Евстафий, боявшийся потерять рас­положение и доверие царя.

Тактика интриги была проста: лгать царю про митрополита, а святителю клеветать на царя. При этом главным было не допустить, чтобы недоразумение разрешилось при личной встре­че. Кроме того, надо было найти предлог для удаления святителя Филиппа. Время шло, и злые семена лжи давали первые всходы. Царю удалось было внушить, что Филипп, вопреки обещанию, стремится вмешиваться в государевы дела.

Для митрополита не были тайной планы его врагов. "Вижу, — говорил он, - готовящуюся мне кончину, но знаете ли, почему меня хотят изгнать отсюда и возбуждают против меня царя? Потому что не льстил я пред ними... Впрочем, что бы то ни было, не перестану говорить истину, да не тщетно ношу сан святитель­ский". Какое-то время казалось, что заговорщики потерпят не­удачу. Царь отказался верить в злонамеренность Филиппа, потре­бовав доказательств, которых у них не было и быть не могло.

Тогда, не надеясь найти "компромат" на митрополита в Мос­кве, злоумышленники отправились на Соловки. Там Пафнутий Суздальский, Андрониковский архимандрит Феодосии и князь Василий Темкин угрозами, ласками и деньгами принудили к лжесвидетельству против святителя Филиппа некоторых монахов и, взяв их с собой, поспешили назад. В числе лжесвидетелей, к стыду обители, оказался игумен Паисий, ученик святого митро­полита, прельстившийся обещанием ему епископской кафедры.

Состоялся "суд". Царь пытался защитить святителя, но вы­нужден был согласиться с "соборным" мнением о виновности митрополита. Причем, зная по опыту, что убедить царя в поли­тической неблагонадежности Филиппа нельзя, заговорщики под­готовили обвинения, касавшиеся жизни святителя на Соловках еще в бытность его тамошним настоятелем, и это, похоже, сбило с толку Иоанна IV.

В день праздника Архистратига Михаила в 1568 году святи­тель Филипп был сведен с кафедры митрополита и отправлен "на покой" в московский монастырь Николы Старого, где на его содержание царь приказал выделять из казны по четыре алтына в день. Но враги святого на этом не остановились, добившись удаления ненавистного старца в Тверской Отрочь монастырь, подальше от столицы. До этих пор история взаимоотношений Грозного царя с митрополитом Филиппом очень напоминают отношения царя Алексея Михайловича с его "собинным" другом — патриархом Никоном, также оклеветанным и сосланным.

Однако торжество злоумышленников длилось недолго. В де­кабре 1569 года царь с опричной дружиной двинулся в Новгород для того, чтобы лично возглавить следствие по делу об измене и покровительстве местных властей еретикам-"жидовствующим". В ходе этого расследования могли вскрыться связи новгородских изменников, среди которых видное место занимал архиепископ Пимен, с московской боярской группой, замешанной в деле устранения святителя Филиппа с митрополии. В этих условиях опальный митрополит становился опаснейшим свидетелем.

Его решили убрать и едва успели это сделать, так как царь уже подходил к Твери. Он послал к Филиппу своего доверенного опричника Малюту Скуратова за святительским благословением на поход и, надо думать, за пояснениями, которые могли пролить свет на "новгородское дело". Но Малюта уже не застал святителя в живых. Он смог лишь отдать ему последний долг, присутствуя при погребении, и тут же уехал с докладом к царю***.

* Житие святителя Филиппа отмечает, что он во всем старался подражать митрополиту Макарию, своему мудрому предшественнику, стяжавшему особую любовь и уважение царя праведностью и ясностью духовного разумения.

* * Как правило, эти слова святителя Филиппа толкуются в том смысле, что

он призывал пастырей, покорных царской воле, восстать против оприч­нины. В самом тексте речи на такое ее значение нет и намека. Если уж говорить о "строго научном подходе", то нет вообще никаких доказа­тельств, что многочисленные "обличительные" речи митрополита, при­водимые в различных его житиях, были им вообще когда-либо произне­сены.

*** Иоанн, чрезвычайно щепетильный во всех делах, касавшихся душеспасения, заносил имена всех казненных в специальные синодики, которые рассылались затем по монастырям для вечного поминовения "за упокой души". Списки эти (являющиеся, кстати, единственным достоверным документом, позволяющим судить о размахе репрессий) поражают своей подробностью и добросовестностью. Имени святителя Филиппа в них нет. Нет по той простой причине, что никогда никакого приказа казнить митрополита царь не давал. Эта широко распространенная версия при ближайшем рассмотрении оказывается заурядной выдумкой, как, впрочем, и многие другие "свидетельства" о "зверствах" Грозного царя.

Опасения заговорщиков оправдались. Грозный все понял, и лишь его всегдашнее стремление ограничиться минимально воз­можным наказанием спасло жизнь многим из них. Вот что пишут об этом Четьи-Минеи (за январь, в день памяти святого Филиппа):

"Царь... положил свою грозную опалу на всех виновников и пособников его (митрополита) казни. Несчастный архиепископ

Новгородский Пимен, по низложении с престола, был отправлен в заключение в Веневский Никольский монастырь и жил там под вечным страхом смерти, а Филофей Рязанский был лишен архиерейства. Не остался забытым и суровый пристав святого — Стефан Кобылин: его постригли против воли в монахи и заклю­чили в Спасо-Каменный монастырь на острове Кубенском. Но главным образом гнев царский постиг Соловецкий монастырь.

Честолюбивый игумен Паисий, вместо обещанного ему епи­скопства, был сослан на Валаам, монах Зосима и еще девять иноков, клеветавших на митрополита, были также разосланы по разным монастырям, и многие из них на пути к местам ссылки умерли от тяжких болезней. Как бы в наказание всей братии разгневанный царь прислал в Соловки чужого постриженника — Варлаама, монаха Кирилло-Белозерского монастыря, для уп­равления монастырем в звании строителя. И только под конец дней своих он вернул свое благоволение обители, жалуя ее боль­шими денежными вкладами и вещами для поминовения опаль­ных и пострадавших от его гнева соловецких монахов и новго­родцев".

Во время новгородского расследования царь оставался верен привычке поверять свои поступки советом людей опытных в духовной жизни, имевших славу святых, праведников. В Новго­роде царь не раз посещал преподобного Арсения, затворника иноческой обители на торговой стороне города. Царь пощадил этот монастырь, свободный от еретического духа и без гнева выслушал обличения затворника, подчас весьма резкие и нели­цеприятные.

Характерна для царя и причина, заставившая его отказаться от крутых мер в Пскове. По дороге из Новгорода Иоанн был как-то по-особому грустен и задумчив. На последнем ночлеге в селе Любятове, близ города, царь не спал, молясь, когда до его слуха донесся благовест псковских церквей, звонивших к заутре­не. Сердце его, как пишут современники, чудесно умилилось. Иоанн представил себе раскаяние злоумышленников, ожидав­ших сурового возмездия и молящихся о спасении их от госуда­рева гнева. Мысль, что Господь есть Бог кающихся и Спас согре­шающих, удержала царя от строгих наказаний. Выйдя из избы, царь спокойно сказал: "Теперь во Пскове все трепещут, но напрас­но: я не сотворю им зла".

Так и стало, тем более, что по въезде в Псков царя встретил юродивый Никола, всему городу известный праведник. Прыгая на палочке перед царским конем, он приговаривал: "Иванушка! Иванушка! Покушай хлеб-соль (жители города встречали Иоан­на постной трапезой. — Прим. авт.), чай, не наелся мясом чело­веческим в Новгороде!" Считая обличения юродивого за глас Божий, царь отменил казни и оставил Псков*.

Можно еще приводить примеры отношения Грозного царя к святым, праведникам, архиереям и юродивым. Но все они и дальше будут подтверждать, что поведение его всегда и во всем определялось глубоким и искренним благочестием, полнотой христианского мироощущения и твердой верой в свое царское "тягло" как Богом данное служение. Даже в гневе Иоанн пребывал христианином. Вот что сказал он Новгородскому архиепископу Пимену, уличенному в измене собственноручной грамотой, пи­санной королю Сигизмунду. Архиерей пытался отвратить воз­мездие, встретив царя на Великом мосту с чудотворными икона­ми, в окружении местного духовенства. "Злочестивец! В руке твоей — не крест животворящий, но оружие убийственное, кото­рое ты хочешь вонзить нам в сердце. Знаю умысел твой... Отселе ты уже не пастырь, а враг Церкви и святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова!"

Приняв на себя по необходимости работу самую неблагодар­ную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, беспо­лезные члены. Иоанн не обольщался в ожидаемой оценке совре­менниками (и потомками) своего труда, говоря: "Ждал я, кто бы поскорбел со мной, и не явилось никого; утешающих я не нашел — заплатили мне злом за добро, ненавистью — за любовь". Второй раз приводим мы изречение Иоанна, теперь уже с полным пра­вом говоря — воистину так!

В отличие от историков, народ верно понял своего царя и свято чтил его память. Вплоть до самой революции и последовавшего за ней разгрома православных святынь Кремля к могиле Гроз­ного царя приходил простой люд служить панихиды, веруя, что таким образом выраженное почитание Иоанна IV привлекает благодать Божию в дела, требующие справедливого и нелице­приятного суда.

* Праведный Николай, Псковский чудотворец, преставился 28 февраля 1576 года. В древнем кондаке ему сказано: "Чудотворец явился Николае, цареву державу... на милость обратив... ты бо еси граду Пскову и всем христолюбивым людям похвала и утверждение".

ВОНМИ СЕБЕ, НЕ ЗАБУДИ ГОСПОДА, БОГА ТВОЕГО...

БОЯРСТВО. ОПРИЧНИНА. ЗЕМСКИЕ СОБОРЫ

ИСТОРИКИ НЕОДНОКРАТНО сетовали на "загадочность" и даже на "великую загадочность" опричнины. Между тем, ничего загадочного в ней нет, если рассматривать опричнину в свете веками складывавшихся на Руси отношений народа и власти, общества и царя. Эти "неправовые" отношения, основывавшиеся па разделении обязанностей, свойственных скорее семейному, чем государственному быту, наложили отпечаток на весь строй русской жизни.

Так, русское сословное деление, например, имело в своем основании мысль об особенном служении каждого сословия. Сословные обязанности мыслились как религиозные, а сами сословия — как разные формы общего для всех христианского дела: спасения души. И царь Иоанн IV все силы отдал тому, чтобы 'настроить" этот сословный организм Руси, как настраивают музыкальный инструмент, по камертону православного вероуче­ния. Орудием, послужившим для этой нелегкой работы, стала опричнина. Глядя на нее так, все можно понять и объяснить. Вот что действительно невозможно, так это понимание действий Иоанна IV (в том числе и опричнины) с точки зрения примитив­но-утилитарной, во всем видящей лишь "интересы", "выгоду", 'соотношение сил", странным образом сочетая это с привержен­ностью "объективным историческим закономерностям".

Для того, чтобы "настроить" русское общество в унисон с требованиями христианского мировоззрения, прежде всего требовалось покончить с понятиями "взаимных обязательств" как между сословиями, так и внутри них. Взаимные обязательства порождают упреки в их несоблюдении, взаимные претензии, о6иды и склоки — и это ярче всего проявилось в таком уродливом явлении, как боярское местничество. Безобидная на первый взгляд мысль о взаимной ответственности порождает ощущение самоценности участников этой взаимосвязи, ведет к обособле­нию, разделению, противопоставлению интересов и, в конечном итоге, — к сословной или классовой вражде, по живому рассека­ющей народное тело.

Не разъединяющая народ ответственность "друг перед дру­гом", неизбежно рождающая требования "прав" и забвение обя­занностей, а общая, соборная ответственность перед Богом дол­жна стать, но мысли Грозного, основой русской жизни. Эта общая ответственность уравнивает всех в едином церковном служении, едином понятии долга, единой вере и взаимной любви, запове­данной Самим Господом в словах: "Возлюби ближнего как самого себя". Вспомним царское упоминание о стремлении "смирить всех в любовь". Перед Богом у человека нет прав, есть лишь обязанности — общие всем, и это объединяет народ в единую соборную личность "едиными усты и единым сердцем", по слову Церкви, взывающую к Богу в горячей сыновней молитве.

В таком всенародном предстоянии Богу царь находится на особом положении. Помазанник Божий, он свидетельствует со­бой богоугодность государственной жизни народа, является той точкой, в которой символически соединяются небо и земля, Царствие Божие и человеческое. В своем царском служении он "не от мира сего", и поэтому перед ним, как перед Богом, все равны, и никто не имеет ни привилегий, ни особых прав. "Есте­ством телесным царь подобен всякому человеку. Властию же сана подобен... Богу. Не имеет бо на земли вышша себе. Подобает убо (царю) яко смертну, не возноситися, и, аки Богу, не гневатися... Егда князь беспорочен будет всем нравом, то может... и мучити и прощати всех людей со всякою кротостию", — говорится в одном из сборников второй половины XVI века. К такому пониманию царской власти и старался привести Россию Иоанн Васильевич. Но на его пути встало боярство.

"...Уже к половине XV века московский великий князь был окружен плотной стеной знатных боярских фамилий, — говорит Ключевский. Положение усугубилось вступлением на москов­скую службу князей, покидавших упраздненные удельные столы. — С тех пор во всех отраслях московского управления — в государственной думе советниками, в приказах судьями, то есть министрами, в областях наместниками, в полках воеводами яв­ляются все князья и князья. Вслед за князьями шли в Москву их ростовские, ярославские, рязанские бояре". В этом не было бы ничего дурного, если бы объединение Великороссии и возвыше­ние московского великого князя до уровня общенационального государя не изменило роковым образом воззрения боярства на свое место в русской жизни.

В удельные века боярин в Москве служил, и принадлежность к сословию означала для него прежде всего признание за собой соответствующих обязанностей. Весь XIV век — это век самоот­верженного служения московского боярства общенациональным идеалам и целям. Отношения с великим князем московским складывались поэтому самые полюбовные. "Слушали бы во всем отца нашего владыки Алексея да старых бояр, кто хотел отцу нашему добра и нам", — писал в духовном завещании к своим наследникам Симеон Гордый, поставляя рядом по своему значе­нию митрополита и боярство. Святой благоверный князь Дмит­рий Донской относился к боярам еще задушевнее. Обращаясь к детям, он говорил: "Бояр своих любите, честь им достойную воздавайте по их службе, без воли их ничего не делайте".

Но к концу XV—началу XVI века положение изменилось. В боярстве, пополнявшемся титулованной удельной знатью, при­несшей в Москву понятия о своих наследственных правах, уста­новился взгляд на свое руководящее положение как на "законное" дело — привилегию, не зависимую от воли государя. Это грозило разрушением гармонии народного бытия, основанной на сослужении сословий в общем деле, на их взаимном равенстве перед Богом и царем. "Еще при Грозном до опричнины встречались землевладельцы из высшей знати, которые в своих обширных вотчинах правили и судили безапелляционно, даже не отдавая отчета царю", — пишет Ключевский. Более того, царь, как лицо, сосредоточившее в себе полноту ответственности за происходя­щее в стране, представлялся таким боярам удобной ширмой, лишавшей их самих этой ответственности, но оставлявшей им все их мнимые "права". Число знатнейших боярских фамилий было невелико — не превышало двух-трех сотен, зато их удель­ный вес в механизме управления страной был подавляющим.

Положение становилось нестерпимым, но для его исправле­ния царь нуждался в единомышленниках, которые могли бы взять на себя функции административного управления страной, традиционно принадлежавшие боярству. Оно в своей недостой­ной части должно было быть от этих функций устранено. Эти "слугующие близ" государя верные получили названия "опрични­ков", а земли, отведенные для их обеспечения, наименование "опричных". Вопреки общему мнению, земель этих было мало. Так, перемещению с земель, взятых в опричнину, на другие "вотчины" подвергалось около тысячи землевладельцев — бояр, дворян и детей боярских. При этом опричнина вовсе не была исключительно "антибоярским" орудием. Царь в указе об учреж­дении опричнины ясно дал понять, что не делит "изменников" и "лиходеев" ни на какие группы "ни по роду, ни по племени", ни по чинам, ни по сословной принадлежности.

Сам указ об опричнине появился не вдруг, а стал закономер­ным завершением длительного процесса поиска Иваном Гроз­ным наилучшего, наихристианнейшего пути решения стоявших перед ним, как помазанником Божиим, задач. Первые его попыт­ки в этом роде связаны с возвышением благовещенского иерея Сильвестра и Алексея Федоровича Адашева. Лишь после того, как измена Адашева и Сильвестра показала в 1560 году невозмож­ность окормления русского народа традиционно боярскими ор­ганами управления, встал вопрос об их замене, разрешившийся четыре года спустя указом об опричнине.

Адашев сам к боярству не принадлежал. Сын незначительного служилого человека, он впервые появляется на исторической сцене 3 февраля 1547 года на царской свадьбе в качестве "ложничего" и "мовника", то есть он стлал царскую постель и сопровож­дал новобрачного в баню. В 1550 году Иоанн пожаловал Адашева в окольничие и при этом сказал ему: "Алексей! Взял я тебя из нищих и из самых молодых людей. Слышал я о твоих добрых делах и теперь взыскал тебя выше меры твоей ради помощи душе моей... Не бойся сильных и славных... Все рассматривай внима­тельно и приноси нам истину, боясь суда Божия; избери судей правдивых от бояр и вельмож!"

Адашев правил от имени царя, "государевым словом", возне­сенный выше боярской знати — царь надеялся таким образом поставить боярское сословное своеволие под контроль. Оприч­нина стала в дальнейшем лишь логичным завершением подо­бных попыток. При этом конечным результатом, но мысли Гроз­ного, должно было стать не упразднение властных структур (та­ких, как боярская дума, например), а лишь наполнение их новым, религиозно осмысленным содержанием. Царь не любил ломать без нужды.

Адашев "правил землю русскую" вместе с попом Сильвестром. В благовещенском иерее царь, известный своим благочестием (ездивший в дальние монастыри на покаяние замаливать даже незначительные грехи — "непотребного малого слова ради") — хотел видеть олицетворение христианского осмысления государ-ственности. Однако боярская верхушка сумела "втянуть" Адашева и Сильвестра в себя, сделать их представителями своих чаяний. Адашев вмешался в придворные интриги вокруг Захарьиных — родственников Анастасии, жены царя, сдерживал в угоду удель­ным интересам создание единого централизованного русского войска. Сильвестр оказался не краше — своего сына Анфима он пристроил не в "храбрые" и "лутчие люди", а в торговлю, испросив для него у царя назначение ведать в казне таможенными сборами.

Царю в случае успеха боярских замыслов оставалось лишь "честь председания". Русская история чуть было не свернула в накатанную западно-европейскую колею, в которой монарх вы­полнял роль балансира между противоречивыми интересами различных социальных групп. Лишь после охлаждения отноше­ний царя с прежними любимцами дело двинулось в ином на­правлении. В 1556 году были приняты царские указы, в резуль­тате которых все землевладельцы, независимо от размера своих владений, делались служилыми людьми государства. "Речь шла об уравнении "сильных" и "богатых" со всеми служилыми людь­ми в служебной повинности перед государством именно несмот­ря на их богатство, на их экономическую самостоятельность", — признает Альшиц. Он же пишет, что в период деятельности Адашева и Сильвестра "решался вопрос — по какому пути пойдет Россия: по пути усиления феодализма (читай: православного самодержавия — прим.авт.) или по пути буржуазного развития... То, что реформы Адашева и Сильвестра... имели тенденцию направить развитие страны на иной путь (чем предначертал Грозный — прим.авт.) в политическом устройстве и... в основе экономики, а именно — на путь укрепления сословно-представи-гельной монархии, представляется несомненным".

Идея опричнины прямо противоположна. "Аз есмь царь, — говорил Грозный, — Божиим произволением, а не многомятеж­ным человеческим хотением". Русский государь не есть царь боярский. Он не есть даже царь всесословный — то есть общена­родный. Он — Помазанник Божий. Инструментом утверждения такого взгляда на власть и стала опричнина.

В опричнину брали только "лутчих", "по выбору". Особенно тщательный отбор проходили люди, имевшие непосредственное отношение к жизни государя. До нас дошла опись царского архива, в которой есть следующая запись: "Ящик 200, а в нем сыски родства ключников, подключников, и сытников, и поваров, и помясов, и всяких дворовых людей". На 20 марта 1573 года в составе опричного двора царя Иоанна числилось 1854 человека.

Из них 654 человека составляли охранный корпус государя, его гвардию. Данные, взятые из списка служилых двора с указанием окладов, обязанностей и "корма", совпадают с показаниями ино­странцев. Шлихтинг, Таубе и Крузе упоминают 500 — 800 чело­век "особой опричнины". Эти люди в случае необходимости слу­жили в роли доверенных царских порученцев, осуществлявших охранные, разведывательные, следственные и карательные фун­кции. В их числе, кстати, находился в 1573 году молодой еще тогда опричник "Борис Федоров сын Годунов". Остальные 1200 опричников разделены на четыре приказа, а именно: Постель­ный, ведающий обслуживанием помещений дворца и предмета­ми обихода царской семьи; Бронный, то есть оружейный; Коню­шенный, в ведении которого находилось огромное конское хозяйство дворца и царской гвардии, и Сытный — продовольст­венный (13).

Опричное войско не превышало пяти—шести тысяч человек. Несмотря на малочисленность, оно сыграло выдающуюся роль в защите России; например, в битве на Молодях, в 1572 году, во время которой были разгромлены татарские войска, а их коман­дующий Дивей-мурза взят в плен опричником Аталыкиным. Со временем опричнина стала "кузницей кадров", ковавшей госуда­рю единомысленных с ним людей и обеспечивавшей проведение соответствующей политики. Вот лишь один из примеров:

В сентябре 1577 года во время Ливонского похода царь и его штаб направили под город Смилтин князя М. В. Ноздреватого и А. Е. Салтыкова "с сотнями". Немцы и литовцы, засевшие в городе, сдаться отказались, а царские военачальники — Ноздре­ватый и Салтыков — "у города же никоторова промыслу не учинили и к государю о том вести не учинили, что им литва из города говорит. И государь послал их проведывать сына боярско­го Проню Болакирева... И Проня Болакирев приехал к ним ночью, а сторожи у них в ту пору не было, а ему приехалось шумно. И князь Михаилы Ноздреватого и Ондрея Салтыкова полчане и стрельцы от шума побежали и тороияся ни от кого и после того остаповилися. И Проня Болакирев приехал к государю все то подлинно сказал государю, что они стоят небрежно и делают не по государеву наказу. И государь о том почел кручинитца, да послал... Деменшу Черемисинова да велел про то сыс­кать, как у них деелось..." (14).

Знаменитый опричник, а теперь думный дворовый дворянин Д.Черемисинов расследовал на месте обстоятельства дела и до­ложил царю, что Ноздреватый и Салтыков не только "делали не гораздо, не по государеву наказу", но еще и намеревались завладеть имуществом литовцев, если те оставят город. "Пущали их из города душою и телом", то есть без имущества. Черемисинов быстро навел порядок. Он выпустил литовцев из города "со всеми животы — и литва тотчас город очистили..." Сам Черемисинов наутро поехал с докладом к царю. Князя Ноздреватого "за службу веле государь на конюшне плетьми бить. А Ондрея Салтыкова государь бить не велел". Тот "отнимался тем, что будто князь Михаиле Ноздреватый ему государеву наказу не показал, и Ондрею Салтыкову за тое неслужбу государь шубы не велел дать".

В необходимых случаях руководство военными операциями изымается из рук воевод и передается в руки дворовых.

В июле 1577 года царские воеводы двинулись на город Кесь и заместничались. Князь М. Тюфякин дважды досаждал царю че­лобитными. К нему было "писано от царя с опаскою, что он дурует". Но не желали принять росписи и другие воеводы: "А воеводы государевы опять замешкались, а к Кеси не пошли. И государь послал к ним с кручиною с Москвы дьяка посольского Андрея Щелкалова... из Слободы послал государь дворянина Да­ниила Борисовича Салтыкова, а веле им итить х Кеси и промыш­лять своим делом мимо воевод, а воеводам с ними".

Как видим, стоило воеводам начать "дуровать", как доверенное лицо царя — дворовый, опричник Даниила Борисович Салтыков был уполномочен вести войска "мимо" воевод, то есть отстранив их от командования. Только что препиравшиеся между собой из-за мест князья все разом были подчинены дворовому Д. Б. Салтыкову, человеку по сравнению с ними вовсе "молодому".

Со временем боярство с помощью опричнины излечилось от сословной спеси, впрягшись в общее тягло*. О том, что оприч­нина не рассматривалась как самостоятельная ценность и ее длительное существование изначально не предполагалось, свиде­тельствует завещание царя, написанное во время болезни в Нов­городе в 1572 году. "А что есьми учинил опричнину, — пишет Грозный, — и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее, пусть так и чинят, а образец им учинен готов".

Я, мол, по мере своих сил показал, как надо, а выбор конкретных способов действия за вами — не стесняю ничем.

Земщина и опричнина в конце концов смешались, и послед­няя тихо отмирала по мере осмысления правящим классом России своего религиозного долга, своего места в общерусском служении. Тем более, что мощным фактором становления такого общего мировоззрения стали земские соборы, первый из кото­рых был созван Иоанном IV еще в начале его царствования, в 1550 году (по другим источникам — в 1547 году). Это был "собор примирения", в ходе которого перед собранными "из го­родов всякого чину" людьми царь обещал загладить все невзгоды лютого боярского правления.

Собор мыслился как символический акт, возвращающий на­роду и царю утраченное в смуте междуцарствия единство. "По всем этим чертам, — пишет Ключевский, — первый земский собор в Москве представляется каким-то небывалым в европей­ской истории актом покаяния царя и боярского правительства * К сожалению, излечилось боярство не полностью. И в царствование Феодора Иоанновича (1584-1598), и в царствование Годунова (1598-1605) часть бояр продолжала "тянуть на себя". Эта "самость", нежелание включаться в общенародное дело закономерно привели к предательству 21 сентября 1610 года, когда, боясь народного мятежа, боярская вер­хушка тайно ночью впустила в Москву оккупантов — 800 немецких ландскнехтов и 3,5-тысячный польский отряд Гонсевского. Вообще, роль боярства, сыгранная им в подготовке и разжигании первой русской Смуты (начала XVII века) схожа с той ролью, какую сыграла русская интеллигенция в организации второй русской Смуты (в XX столетии). И там, и здесь все начиналось с того, что у части общества мутилось национально-религиозное самосознание, терялось ощущение единства с народным телом.

в их политических грехах". "Вниде страх в душу мою, — расскажет позже Иоанн Грозный о религиозных переживаниях, подсказав­ших ему идею собора, — и трепет в кости моя, и смирися дух мой, и умилихся и познах своя согрешения". Заметим, что покаяние было взаимным — народ тоже каялся в грехах перед властью. Это превратило соборы в инструмент борьбы со всякой смутой путем утверждения всенародного церковного единства.

До конца XVI века земские соборы собирались еще три раза - в 1566, 1584 и 1598 годах. Исключая собор 1566 года, решав­ший вопросы войны и мира, которые требовали в тех условиях всенародного одобрения, остальные соборы созывались для пред­отвращения междуцарствия и подтверждения религиозно-мис­тического единства народа и царя*. Этим же целям служили знаменитый собор 1613 года, положивший конец развалу русско­го государства и католическим проискам, призвав на Российский престол новую династию и засвидетельствовав соборной клятвой свою вечную верность роду Романовых как Богом данных России царей.

* Духовная основа соборности, конечно же, ничуть не мешала решению практических вопросов.

ЛИТЕРАТУРА

1. Толстой М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 432.

2. Т а м ж е, с. 433.

3. А л ь ш и ц Д. Н. Начало самодержавия в России. Л., 1988, с. 161.

4. См., напр.: "Чин священного коронования" - "Православная жизнь". Джорданвилль, 1988.

5. К а р а м з и н Н. М. Предания веков. М., 1988, с. 567.

6. Ф е д о р о в Г. П. Святой Филипп, митрополит Московский. М., 1991, с. 51.

7. Толстой М. В. Указ. соч., с. 430.

8. Карамзин Н. М. Указ. соч., с. 575-576.

9. Русское историческое повествование. М., 1984, с. 146. Описание дано в переводе на современный русский язык.

10. См. :Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб, 1992. Книга яв­ляет собой весьма знаменательное сочетание фактологической полно­ты с традиционной концептуальной беспомощностью.

11. Толстой М. В. Указ. соч., с. 432, прим. 35. Стихира переведе­на на современный русский язык.

12. Т а м же, с. 406.

13. См.: А л ь ш и ц Д. Н. Указ. соч. Л., 1988, гл. 8.

14. Т а м же, с. 204-206.

господи, силою твоею возвеселится царь...

царствование Феодора Иоанновича

О СМЕРТИ ГРОЗНОГО царя на "громоносный престол" властителя России взошел его младший сын от первого брака — Феодор. Юный венценосец явил подданным пример кротости, сострадательности, глубокой на­божности, целомудрия и тихой семейной жизни. Молитвам этого неторопливого в движениях и всегда тихо, ласково улыбавше­гося "блаженного на троне" русские люди не без основания при­писывали величие и благоденствие державы. По выражению летописца, "Господь возлюбил смирение царево", и дары Божий обильно излились на Феодора Иоанновича.

Высота духовной жизни Феодора Иоанновича не оградила, однако, страну от происков боярской спеси. Зная его необыкно­венную кротость, нашлись сановники, считавшие, что со вступ­лением на престол этот двадцатисемилетний государь станет послушной игрушкой в их руках. В первую же ночь по смерти Иоанна боярская верхушка выслала из столицы многих государ­ственных людей, известных верностью Грозному царю. Некото­рых заключили в темницы, а к родственникам вдовствующей царицы—Нагим приставили стражу, обвиняя их в каких-то злых умыслах. Казалось, дело сделано: нет уже строгого и властного государя, новый царь неопасен, наступающий период безвластия как нельзя более удобен для установления боярского правления. Но на пути осуществления таких замыслов встал народ, осознавший себя соборным и державным, видевший в Русском царе олицетворение этих качеств и залог богоугодного жития. Узнав о высылках и заточениях, Москва взволновалась, подозревая бояр­скую измену. Отряды воинов ходили по улицам, на площадях стояли пушки. Волнение улеглось не ранее чем бояре торжест­венно присягнули Феодору и на следующее утро письменно об­народовали его воцарение, послав гонцов по всем русским зем­лям с указом молиться о душе усопшего государя и счастливом царствовании нового.

Назначили день царского венчания. Соборною грамотой ут­вердили его священные обряды. Во избежание попыток вовлече­ния в интриги членов августейшей семьи, вдовствующую импе­ратрицу с малолетним Дмитрием послали в Углич, дав ей при­личную ее положению свиту — стольников, стряпчих, детей боярских и стрельцов для охраны. Созвали Великую земскую думу из знатнейшего духовенства, дворянства и всех именитей­ших людей с целью упорядочения государственной жизни, об­легчения народных тягостей и рассуждения о благосостоянии державы.

И все же покоя не было. По Москве ходили слухи о беззакон­ном властолюбии бояр. Указывали на Вельского, отравившего будто бы Иоанна и теперь злоумышляющего на Феодора. (По прошествии четырех столетий невозможно, конечно, определить с точностью ни роль Вельского, ни справедливость обвинений, тайными распространителями которых считают князей Шуй­ских. Несомненно одно — вокруг трона закручивалась воронка очередной вельможной интриги, и опять боярские склоки грози­ли России нестроениями и скорбями). Народ почуял новую опасность для самодержавия — и глас всеобщего возмущения раздался по столице.

Во мгновение ока составилось ополчение: двадцать тысяч вооруженных людей всех чинов и сословий устремились к Крем­лю, где едва успели затворить ворота, собрать для защиты горстку стрельцов и думу для совещания. Но горожане не были склонны к переговорам с боярской думой: захватив царь-пушку, они под­катили ее к Флоровским воротам и начали приготовления к штурму. Стало совершенно ясно, что лишь царь может успокоить народ.

На вопрос боярской делегации, состоявшей из князя Ивана Мстиславского, боярина Никиты Романовича, дьяков Андрея и Василия Щелкаловых: "Что нужно восставшим?" — народ ответ­ствовал: "Вельского! Выдайте нам злодея! Он мыслит извести царский корень!" Устрашенный Вельский "искал безопасности в государевой спальне, трепетал и молил о спасении" (Карамзин). Повелением Феодора он был выслан из Москвы. Тогда народ, крича: "Да здравствует царь с верными боярами!" — мирно разо­шелся по домам.

Непререкаемым свидетельством единства народа и царя, их сознательного сослужения в деле соборного и державного строи­тельства Православной России стало торжество венчания Феодо­ра Иоанновича на царство, состоявшееся 31 мая 1584 года после сорокадневных заупокойных молитв об усопшем самодержце.

"Собралося бесчисленное количество людей на Кремлевской площади, так что воины могли едва очистить путь для духовника государева, когда он нес, при звоне всех колоколов, из царских палат в храм Успения святыню Мономахову, животворящий крест, венец и бармы (Годунов нес за духовником скипетр). Невзирая на тесноту беспримерную, все затихло, когда Феодор вышел из дворца со всеми боярами, князьями, воеводами, чи­новниками: государь в одежде небесного цвета, придворные в златой — и сия удивительная тишина провождала царя до самых дверей храма, также наполненного людьми всякого звания: ибо всем россиянам дозволялось видеть священное торжество Рос­сии, единого семейства под державою отца-государя.

Во время молебна окольничие и духовные сановники ходили по церкви, тихо говоря народу: "Благоговейте и молитеся!" Царь и митрополит Дионисий сели на изготовленных для них местах, у врат западных, и Феодор среди общего безмолвия сказал первосвятителю: "Владыко! Родитель наш, самодержец Иоанн Ва­сильевич оставил земное царство и, приняв ангельский образ, отошел на царство небесное; а меня благословил державою и всеми хоругвями государства; велел мне, согласно с древним уставом, помазаться и венчаться царским венцом, диадимою и святыми бармами; завещание его известно духовенству, боярам и народу. И так, по воле Божией и благословению отца моего, соверши обряд священный, да буду царь и помазанник!"

Митрополит, осенив Феодора крестом, ответствовал: "Госпо­дин, возлюбленный сын церкви и нашего смирения, Богом из­бранный и Богом на престол возведенный! Данною нам благодагию от Святаго Духа помазуем и венчаем тебя, да именуешься самодержцем России!" Возложив на царя животворящий крест Мономахов, бармы и венец на главу, с молением, да благословит Господь его правление, Дионисий взял Феодора за десницу, поставил на особенном царском месте и, вручив ему скипетр, ска­зал: "Блюди хоругви великий России!" Тогда архидьякон на ам­воне, священники в алтаре и клиросы возгласили многолетие царю венчанному, приветствуемому духовенством, сановника­ми, народом, с изъявлением живейшей радости, и митрополит в краткой речи напомнил Феодору главные обязанности венценос­ца: долг хранить закон и царство, иметь духовное повиновение к святителям и веру к монастырям, искреннее дружество к брату, уважение к боярам, основанное на их родовом старейшинстве, милость к чиновникам, воинству и всем людям.

"Цари нам вместо Бога, — продолжал Дионисий, — Господь вверяет им судьбу человеческого рода, да блюдут не только себя, но и других от зла; да спасают мир от треволнения и да боятся серпа небесного! Как без солнца мрак и тьма господствуют на земле, так и без учения все темно в душах: будь же любомудр или следуй мудрым; будь добродетелен: ибо едина добродетель укра­шает царя, едина добродетель бессмертна. Хочешь ли благоволе­ния небесного? Благоволи о подданных... Не слушай злых клевет­ников, о царь, рожденный милосердным!... Да цветет во дни твои правда; да успокоится отечество!... И возвысит Господь царскую десницу твою над всеми врагами, и будет царство твое мирно и вечно в род и род!" Тут проливая слезы умиления, все люди воскликнули: "Будет и будет многолетне!"

Никогда не пришлось народу жалеть об этом пожелании. Карамзин, перу которого принадлежит описание венчания, гово­рит, что царствование Феодора казалось современникам мило­стью Божией, золотым веком, в течение которого Россия наслаж­далась неведомыми дотоле величием и миром. В виде смиренно­го богомольца ходил Русский Царь с Царицею пешком из монастыря в монастырь — молитвой царской крепла и цвела земля Русская. На страже ее государственных интересов — внут­ренних и внешних — стояло правительство Бориса Годунова, повелевавшего в делах мирских именем царским разумно и смело, восполняя смиренную "неотмирность" царя своей энер­гией, волей и преданностью делу.

В 1591 году мирное царствование Феодора было омрачено страшным преступлением — в Угличе злодеи умертвили цареви­ча Димитрия, наследника Российского престола, последнего от­прыска царствующего рода Рюриковичей. Тайна этого преступ­ления, открывшего путь Смуте с ее многочисленными самозван­цами-лжеДмитриями, не разгадана до сих пор: кто убил, зачем

убил, как убил — эти вопросы так и не получили достойных доверия ответов. Аще бы не Господь прославил угодника Своего — убиенного отрока Димитрия, принявшего, по словам святого патриарха Иова, "заклание неповинно от рук изменников своих", сомнительным мог бы считаться и сам факт убийства царевича (а не случайной его смерти от детской неосторожности) — столь противоречивы и путаны свидетельства о событии (1).

Загадка заключается в том, что убийство малолетнего цареви­ча никому не сулило никаких политических выгод. Не говоря о Годунове, который, разумеется, отношения к преступ­лению не имел ни малейшего, боярская верхушка тоже со смер­тью наследника ничего не приобретала: во-первых, у Феодора вполне мог родиться сын, его законный преемник на Российском престоле, а во-вторых, даже в случае пресечения династии, что казалось весьма маловероятным (кто мог предвидеть постриг Ирины?), боярство не имело никаких шансов на власть — народ­ные волнения 1584 года в Москве это ясно доказывали.

Смерть царевича могла быть выгодна только тому, кто стре­мился уничтожить саму Россию, нанося удар в наиболее чувст­вительное место ее церковно-государственного организма, про­воцируя гражданскую войну и распад страны. В связи с этим небезосновательной выглядит версия о религиозно-символиче­ском характере убийства царевича, олицетворявшего собой буду­щее Православной русской государственности. Косвенными сви­детельствами в ее пользу служат сегодня многочисленные дока­зательства ритуального характера убиения Царственных Мучеников в Екатеринбурге в 1918 году.

Не раз и не два являл Феодор Иоаннович пророческую про­зорливость в судьбах государства и будущем отдельных людей.

В 1594 году крымский хан Кази-Гирей сделал коварный набег на русские земли. Неожиданно, в то самое время, когда его послы вели лицемерные переговоры о мире, он вторгся в Россию и почти беспрепятственно дошел до подмосковного села Коломен­ское. Лишь под самыми стенами Москвы наспех собранное рус­ское войско вступило в бой с татарскими отрядами.

За ходом битвы наблюдал весь город — стены, башни и колокольни были усыпаны вооруженными и безоружными горо­жанами, исполненными любопытства и ужаса: зверства татар­ской резни еще живо терзали народную память. Никогда ранее не видала Москва полевой битвы на пригородных равнинах — бывали приступы и осады, но не сражения в поле. "В эти роковые часы, когда сильно трепетало сердце и в столетних старцах мос­ковских, — пишет М. В. Толстой, — один человек наслаждался спокойствием души непоколебимой: тот, чье имя вместе с Божиим призывалось русскими воинами в пылу битвы, тот, за кого они умирали перед стенами столицы — сам государь!"

После долгой молитвы царь смотрел на битву из окна высокого терема, когда за его спиной раздался тихий плач: плакал "один добрый боярин", опасаясь за судьбу столицы и государя. Увидев слезы, Феодор со своей обычной тихой улыбкой ласково сказал боярину: "Не плачь, будь спокоен. Завтра не будет хана" (2).

Пророчество царское сбылось в точности. Битва длилась весь день и кончилась с наступлением темноты, не дав решительного перевеса ни одной из сторон. Тем не менее ночью, за час до рассвета, хан со своими полками почему-то бежал. В погоню за беглецом отправилась русская рать под предводительством Году­нова, а москвичи, проснувшись, узнали, что хана нет и опасность миновала. Не мудрено, что молитвы царские люди считали за­щитой более надежной, чем пушки и мечи.

Чествуя Годунова как победителя над погаными, царь Феодор во время праздничной трапезы, в виду собравшихся бояр, духо­венства и синклита "в умилении признательности" — как казалось тогда — снял с себя златую царскую гривну и надел ее на Бориса. Четыре года спустя, но успении Феодора и пресечении на Россий­ском престоле династии Рюриковичей, собрался Земский собор для призвания на царство нового государя. На этом соборе пре­подобный Иов — первый русский патриарх, свидетельствуя о Божием избрании Годунова на служение Русского Православного Царя, раскрыл присутствующим тайный, преобразовательный смысл давнего поступка Феодора. По словам патриарха, царь, исполненный Святаго Духа, возложением принадлежности цар­ского достоинства — гривны — ознаменовал будущее державное служение Годунова, искони предопределенное небом...

В 1596 году нетленные мощи святого митрополита Алексия было решено перенести в новую серебряную раку. Во время этого торжества Феодор, подозвав Годунова, велел ему коснуться мо­щей и сказал: "Осязай святыню, правитель рода христианского! Управляй им и впредь с ревностию. Ты достигнешь желаемого; но все суета сует и тление на земле".

Сбылось, как предрек государь, — ревностным правлением Годунов возвел Россию на невиданную высоту, поставив, каза­лось, непоколебимые основания ее духовной, хозяйственной и военной мощи. Даже пресечение династии, связанное со злодей­ским убиением царевича Дмитрия, не поколебало мирного тече­ния русской жизни: Борис был призван на престол единодушно и совершенно законно. И все же суетность и тленность мирского величия явили себя в событиях его царствования полно и ясно: последний год был омрачен успехами первого самозванца- лжедмитрия, а вслед за смертью Годунова внезапно рухнула в пучину смуты вся земля, необъяснимо легко и быстро изменившая законному наследнику престола в пользу расстриги-вероотступ­ника, присвоившего себе чужое имя.

Предвидя беды, ожидающие Россию, Феодор на смертном одре засвидетельствовал их промыслительную, богоугодную роль. В конце 1597 года царь впал в тяжелую болезнь. 6 января близость смерти стала очевидной для всех, и ближайшее окруже­ние государя собралось у его одра в ожидании последнего само­державного волеизъявления — завещания о судьбе сиротеющей страны. Патриарх Иов от лица всея земли обратился с этим вопросом к умирающему. "Свет в очах меркнет, — скорбно воз­гласил первосвятитсль, — праведник отходит к Богу... Государь! Кому приказываешь царство, нас сирых и свою царицу?" Не желая пугать присутствующих грядущей бурей, которую надле­жало им пережить, просветленный близостью кончины и приоб­щением Святых Тайн (за два часа до смерти святитель Иов соборовал, исповедал и причастил царя), Феодор ответил: "В царстве, в вас и в царице волен Господь Всевышний..." Слова пророческие, ибо Богу угодно было, чтобы судьбы Руси, окунув­шейся вскоре в огненное искушение Смуты, текли вопреки вся­кому человеческому предвидению.

Царица Ирина решительно отказалась от престола, несмотря на завещание самого Феодора и мольбы народа. Известная мяг­косердечием и милосердием, царица оставалась непреклонна — стены Новодевичьего монастыря укрыли иод своим покровом смиренную инокиню Александру, отринувшую вместе с мир­ским именем власть и славу царского венца.

Годунов, кроткий и невластолюбивый, принял русскую держа­ву вопреки собственному желанию, благочестиво страшась ответ­ственности и тягот, налагаемых служением государя. Раз за ра­зом отвергал он все приглашения и просьбы, не остановившись перед двукратным отвержением соборно выраженного призва­ния, давши клятву никогда не искать и не принимать престола царского. Лишь под угрозой отлучения от церкви удалось сонму архиереев принудить его к принятию венца.

Патриарх Иов, до последней возможности боровшийся за утверждение на русском престоле законных государей — Бориса и его сына, Феодора, видя всеобщее безумие, клятвопреступления и измены, подвергаясь сам насилию и угрозам, был понужден оставить патриаршество и сослан в Старицкий монастырь.

Что, как не предвидение испытаний и бед, предстоящих его ближайшим сподвижникам, заставило царя Феодора на смерт­ном одре столь уклончиво ответить на простой вопрос о престо­лонаследии, тем более, что в составленном загодя завещании он недвусмысленно поручал державу супруге? Завершая праведную жизнь блаженной кончиной, государь подтверждал Божие смот­рение в грядущих испытаниях Руси...

Божьими судьбами злодеяние в Угличе пресекло на Русском престоле род Рюриковичей, завершив тем самым семивековой период истории, в ходе которого Россия просветилась Евангель­ским светом, в скорбях и лишениях выстрадала понимание своей промыслительной роли, осознанно и свободно приняла эту роль как всенародное церковное послушание, привела в соответствие с ним все стороны своей жизни, превратившись из конгломерата языческих племен в Святую Русь, Дом Пресвятой Богородицы, Вселенское Православное Царство. Впереди ждали ее новые искушения, соблазны и страдания — вехи восхождения к Престолу Господню, подножием которого судил ей стать всемогущий Промысел Божий, по слову Священного Писания: "Грядущего ко Мне не изжену вон" (Ин. 6:37).

ЛИТЕРАТУРА

1. См.напр.: Голубовский В. О смерти царевича Димитрия. Пуб­личная лекция, читанная в Киеве 24 февраля 1896 г. — "Земщина", № 59, 1991.

2. Толстой М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 444а.

ГРЕХОПАДЕНИЯ КТО РАЗУМЕЕТ...

психология смуты

СТОРИЯ УЧИТ, что времена общественных нестроений и смут особенно четко и ясно обнажают состояние народной души. Смута — отсутствие общепризнанных авторитетов и силовых механизмов контроля над обще­ственным сознанием — дает полный простор для выявления истинных и ложных ценно­стей. Наносное и пришлое спадает, как ше­луха, и сквозь хаос и разноголосицу мятущегося, обезумевшего времени проступают черты бессмертной народной души в ее неизменном стремлении к Небу, к покою и счастью религиозно осмысленного, богоугодного жития.

Смута есть искушение, посылаемое соборной душе народа как дар, как мученический венец, дабы предоставить ему возмож­ность явить силу своей веры, верность родным святыням и крепость духа перед лицом соблазнов и искушений, скорбей и недоумений, злобных нападок и разрушительной ненависти. Шестьсот лет после крещения Руси русский народ мужал и креп под сенью Креста Христова, под отеческим, пастырским надзо­ром церковным. Шестьсот лет восходил он "из силы в силу", преодолев родовые распри, княжеские междоусобицы, католиче­скую агрессию на западе и татарское нашествие на востоке, осознав свое великое служение хранителя Истины, приведя в соответствие с ней все стороны народной жизни. И лишь после всего этого, достигнув в меру высокой христианской духовности,

сподобилась Русь подвергнуться огненному искушению Смуты начала XVII века.

Историки до сей поры гадают: каковы действительные, глубинные причины этого катаклизма, его главные движущие силы, его влияние на дальнейший ход русской истории. Ни один мало-мальски последовательный ученый не может избежать этих воп­росов, но... Как всегда, наука — точная и компетентная в области фактической, материальной, внешней — оказывается бессильна там, где потребны объяснения, выходящие за рамки формаль­ных, логически-рассудочных построений.

Карамзин и Ключевский, Соловьев и Платонов по-своему подробно, можно даже сказать исчерпывающе исследовали фак­тическую последовательность событий, их политическую, хозяй­ственную и сословную подоплеку. И с этой точки зрения картина Смуты вполне ясна. Неясным остается все же главный вопрос — почему вдруг Русское царство, молодое и бурно растущее, народ которого объединен общностью кровной, вероисповедной и государственной, оказалось вдруг вверженным в череду кровавых внутренних потрясений, которые едва не подвели черту под его существованием.

Расхожие утверждения о Смуте как о последствии "тираниче­ского правления Ивана Грозного" — эффектны и броски, но исторически несостоятельны. Династический кризис, чреда не­урожайных лет, несовершенство административно-государственного механизма управления страной — все это, конечно, могло иметь место и в совокупности дать повод к волнениям и непорядкам. Но именно повод, а не причину. Ее, как показывает наш исторический опыт, необходимо искать в сфере духовной, ибо именно там — все начала и концы бытия челове­ческого.

Находит свое объяснение при таком взгляде на события и Смута. Ее религиозной основой, ее духовной первопричиной стал грех гордыни, который, явившись сатанинским искушением са­мовластья, соблазнил соборную душу Руси. В суете и беспоряд­ках, сопровождавших невиданное ранее, диковинное для Руси дело — смену династии, народ не сумел удержать смиренное сознание промыслительности русской жизни. Вопреки богоустановленному порядку, он восхитил себе Божие право — счел себя источником власти, присвоил право решать, какой быть России далее.

В упоении мятежа люди как бы обезумели, забыв, что источ­ник власти на земле один — Бог Всемогущий, засвидетельство­вавший о Себе: "Аз семь Бог-ревнитель. Славы Моея иному не дам". Потому-то и была Русь предана скорбям и искушениям Смуты до тех пор, пока люди не одумались, не раскаялись и не отреклись (на Соборе 1613 года) от притязания на самовластье, подклонившись вновь под "иго и бремя" власти богоданной, воплощенной Помазанником — Православным Русским Царем*.

ГОДУНОВ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ царствования Бориса Годунова не давали ника­ких оснований для тревог, явив собой вершину державной мощи Русского государства. Сам Годунов, являвшийся реальным пра­вителем Руси с 1588 года, когда ему официальным решением думы было даровано право самостоятельно сноситься с ино­странными государями, показал себя как дальновидный и опыт­ный политик.

В области внутренней политики он уверенно опирался на массу мелкого служилого люда, составлявшего административ­ный каркас государства, всемерно поддерживал взгляд на сослов­ные и гражданские обязанности своих подданных как на религи­озное служение и безусловно придерживался идеалов "симфонии властей" в отношениях с Русской Церковью.

* То же самое можно сказать и о второй русской Смуте, последовавшей за катастрофой 1917 года. Народ безропотно (даже, более того — с кощунственным "энтузиазмом") принял отречение Государя-Императо­ра Николая II, присвоив себе право распоряжаться его богоданной властью. Результат— жуткий и кровавый, как то было и триста лет назад — налицо. Таким же станет и финал — ибо до тех пор, пока не будет отвергнут порочный принцип "народовластья", пока мы не возвратим себе понимание божественного происхождения власти — не кончится нынешняя Смута.

В области внешней — предпочитал войне средства мирные и ненасильственные, подняв тем не менее мощь России на неви­данную высоту.

Продолжая политику Иоанна Грозного, Борис стремился на западе дать Руси выход к Балтийскому морю, на востоке и юго-востоке — укреплял границы, закреплял за державой недавно обретенные сибирские пространства.

Сами обстоятельства его восшествия на престол весьма зна­менательны, с точки зрения характеристики политических нравов того времени. Ведя свой род от татарского мурзы Чета (в крещении Захарии), поступившего на службу Ивана Калиты еще в XIV веке, Борис принадлежал к его младшей ветви, выдвинув­шейся лишь во время опричнины, в то время как старшая линия рода — Сабуровы — числили себя среди знатнейших русских родов еще с XV века. Будучи всевластным правителем государст­ва, опираясь на безграничное доверие царя, он все же ясно пони­мал, что его положение в боярской среде не дает ему прочных надежд на самостоятельную, тем более первенствующую роль после успения государя.

Поэтому представляется вполне естественным, что, памятуя о боярских смутах, он совершенно искренне отказывался от цар­ского венца, когда тот был ему предложен собором. В историо­графии стало общим местом обвинение Бориса в тайном власто­любии, завистливости и тщеславии. Человек грешен, и Годунов, конечно, не был исключением, но в свете достоверно известных фактов подобные обвинения видятся все же как явное и неоправ­данное преувеличение.

Когда в девятый день после кончины царя Феодора Иоанновича было торжественно объявлено, что вдова его Ирина отказывается от царства и удаляется в монастырь, Россия оказалась перед труднейшим выбором. "Сия весть, — пишет Карамзин, -поразила Москву: святители, дума, сановники, дворяне, граждане собором пали пред венценосною вдовою, плакали неутешно, называли ее материю и заклинали не оставлять их в ужасном сиротстве; но царица, дотоле всегда мягкосердая, не тронулась молением слезным: ответствовала, что воля ее неизменна и что государством будут править бояре, вместе с патриархом, до того времени, когда успеют собраться в Москву все чины Российской державы, чтобы решить судьбу отечества по вдохновению Божию. В тот же день Ирина выехала из дворца Кремлевского в Новодевичий монастырь и под именем Александры вступила в сан инокини. Россия осталась без главы, а Москва — в тревоге, в волнении...

Где был Годунов и что делал? Заключился в монастыре с сестрою, плакал и молился с нею. Казалось, что он, подобно ей, отвергнул мир, величие, власть, кормило государственное и пре­дал Россию в жертву бурям; но кормчий неусыпно бодрствовал, и Годунов в тесной келий монастырской твердою рукою держал царство!

Сведав о пострижении Ирины, духовенство, чиновники и граждане собралися в Кремле, где государственный дьяк и печат­ник Василий Щелкалов, представив им вредные следствия без­началия, требовал, чтобы они целовали крест на имя думы бояр­ской. Никто не хотел слышать о том; все кричали: "Не знаем ни князей, ни бояр; знаем только царицу: ей мы дали присягу и другой не дадим никому; она и в черницах мать России". Печат­ник советовался с вельможами, снова вышел к гражданам и сказал, что царица, оставив свет, уже не занимается делами царства и что народ должен присягнуть боярам, если не хочет видеть государственного разрушения. Единогласным ответом было: "И так да царствует брат ее!" Никто не дерзнул ни противо­речить, ни безмолвствовать, все восклицали: "Да здравствует отец наш, Борис Федорович! Он будет преемником матери нашей царицы!" Немедленно всем собором пошли в монастырь Ново­девичий, где патриарх Иов, говоря именем отечества, заклинал монахиню Александру благословить ее брата на царство, ею пре­зренное из любви к жениху бессмертному, Христу Спасителю, — исполнить тем волю Божию и народную — утишить колебание в душах и в государстве — отереть слезы россиян, бедных, сирых, беспомощных и снова восставить державу сокрушенную, доколе враги христианства еще не уведали о вдовстве Мономахова пре­стола. Все проливали слезы — и сама царица-инокиня, внимая первосвятителю красноречивому. Иов обратился к Годунову; смиренно предлагал ему корону, называл его свышеизбранным для возобновления царского корени в России, естественным на­следником трона после зятя и друга, обязанного всеми успехами своего владычества Борисовой мудрости" (1). Что же Борис? Он "клялся, что никогда, рожденный верным подданным, не мечтал о сане державном и никогда не дерзнет взять скипетра, освящен­ного рукою усопшего царя-ангела, его отца и благотворителя; говорил, что в России много князей и бояр, коим он, уступая в знатности, уступает и в личных достоинствах; но из признатель­ности к любви народной обещается вместе с ними радеть о государстве еще ревностнее прежнего. На сию речь, заблаговре­менно сочиненную, патриарх ответствовал такою же, и весьма плодовитою, исполненною движений витийства и примеров ис­торических; обвинял Годунова в излишней скромности, даже в неповиновении воле Божией, которая столь явна в общенародной

воле; доказывал, что Всевышний искони готовил ему и роду его на веки веков державу Владимирова потомства, Федоровою смертию пресеченного, напоминал о Давиде, царе Иудейском, Феодо­сии Великом, Маркиане, Михаиле Косноязычном, Василии Ма­кедонском, Тиберии и других императорах византийских, неис­поведимыми судьбами небесными возведенных на престол из ничтожества; сравнивал их добродетели с Борисовыми; убеждал, требовал и не мог поколебать его твердости ни в сей день, ни в следующие — ни пред лицом народа, ни без свидетелей — ни молением, ни угрозами духовными. Годунов решительно отрекся от короны.

Но патриарх и бояре еще не теряли надежды: ждали великого собора, коему надлежало быть в Москве через шесть недель по смерти Феодора; то есть велели съехаться туда из всех областных городов людям выборным: духовенству, чиновникам воинским и гражданским, купцам, мещанам. Годунов хотел, чтобы не одна столица, но вся Россия призвала его на трон, и взял меры для успеха, всюду послав ревностных слуг своих и клевретов: сей вид единогласного свободного избрания казался ему нужным — для успокоения ли совести? Или для твердости и безопасности его властвования?... *. Борис жил в монастыре, а государством пра­вила дума, советуясь с патриархом в делах важных; но указы писала именем царицы Александры и на ее же имя получала донесения воевод земских. Между тем оказывались неповинове­ние и беспорядок: в Смоленске, в Пскове и в иных городах воеводы не слушались ни друг друга, ни предписаний думы. ...Носились слухи о нападении хана крымского в пределы России, и народ говорил в ужасе: "Хан будет под Москвою, а мы без царя и защитника!" Одним словом, все благоприятствовало Годунову, ибо все было им устроено!

В пятницу, 17 февраля, открылась в Кремле дума земская, или государственный собор, где присутствовало, кроме всего знат­нейшего духовенства, синклита, двора, не менее пятисот чинов­ников и людей выборных из всех областей, для дела великого, небывалого со времен Рюрика: для назначения венценосца Рос­сии, где дотоле властвовал непрерывно, уставом наследия, род князей варяжских и где государство существовало государем; где все законные права истекали из его единственного самобытного права: судить и рядить землю по закону совести. Час опасный: кто избирает, тот дает власть и, следственно, имеет оную: ни уставы, ни примеры не ручались за спокойствие народа в ее столь важном действии; и сейм кремлевский мог уподобиться варшав­ским: бурному морю страстей, гибельных для устройства и силы держав. Но долговременный навык повиновения и хитрость Бо­рисова представили зрелище удивительное: тишину, единомыс­лие, уветливость во многолюдстве разнообразном, в смеси чинов и званий. Казалось, что все желали одного: как сироты, найти скорее отца — и знали, в ком искать его. Граждане смотрели на дворян, дворяне — на вельмож, вельможи — на патриарха. Изве­стив собор, что Ирина не захотела ни царствовать, ни благосло­вить брата на царство и что Годунов также не принимает венца Мономахова, Иов сказал: "Россия, тоскуя без царя, нетерпеливо ждет его от мудрости собора. Вы, святители, архимандриты, игумены, вы, бояре, дворяне, люди приказные, дети боярские и всех чинов люди царствующего града Москвы и всей земли Русской! Объявите нам мысль свою и дайте совет, кому быть у нас государем. Мы же, свидетели преставления царя и великого князя Феодора Иоанновича, думаем, что нам мимо Бориса Фео-доровича не должно искать другого самодержца". Тогда все духо­венство, бояре, воинство и народ единогласно ответствовали: "Наш совет и желание то же: немедленно бить челом государю Борису Феодоровичу и мимо его не искать другого властителя для России".

Восстановив тишину, вельможи в честь Годунова рассказали духовенству, чиновникам и гражданам следующие обстоятельст­ва: "Государыня Ирина Феодоровна и знаменитый брат ее с самого первого детства возрастали в палатах великого царя Иоан­на Васильевича и питались от стола его. Когда же царь удостоил Ирину быть своею невесткою, с того времени Борис Феодорович жил при нем неотступно, навыкая государственной мудрости. Однажды, узнав о недуге сего юного любимца, царь приехал к нему с нами и сказал милостиво: "Борис! Страдаю за тебя как за сына, за сына как за невестку, за невестку как за самого себя!" — поднял три перста десницы своей и промолвил: "Се Феодор, Ирина и Борис; ты не раб, а сын мой". В последние часы жизни, всеми оставленный для исповеди, Иоанн удержал Бориса Феодоровича при одре своем, говоря ему: "Для тебя обнажено мое сердце. Тебе приказываю душу, сына, дочь и все царство: блюди или дашь за них ответ Богу". Помня сии незабвенные слова, Борис Феодорович хранил яко зеницу ока и юного царя, и великое царство". Снова раздались крики: "Да здравствует государь наш Борис Феодорович!" И патриарх воззвал к собору: "Глас народа есть глас Божий: буди, что угодно Всевышнему!"

В следующий день, февраля 18-го, в первый час утра, церковь Успения наполнилась людьми: все, преклонив колена, духовен­ство, синклит и народ, усердно молили Бога, чтобы правитель смягчился и принял венец; молились еще два дни, и февраля 20-го Иов, святители, вельможи объявили Годунову, что он из­бран в цари уже не Москвою, а всею Россиею. Но Годунов вто­рично ответствовал, что высота и сияние Феодорова трона ужаса­ют его душу; клялся снова, что и в сокровенности сердца не представлялась ему мысль столь дерзостная; видел слезы, слы­шал убеждения самые трогательные и был непреклонен; выслал искусителей, духовенство с синклитом из монастыря и не велел им возвращаться. Надлежало искать действительнейшего сред­ства: размышляли — и нашли. Святители в общем совете с боярами установили петь 21 февраля во всех церквах празднич­ный молебен и с обрядами торжественными, с святынею веры и отечества, в последний раз * Как и в случае с Иоанном Грозным, Карамзин (а вслед за ним и боль­шинство историков более позднего времени) никак не желает допустить мысли о благонамеренности Годунова. И опять, так же, как в описании царствования Грозного, Карамзин вынужден из-за этого нежелания ми­риться с вопиющей непоследовательностью, нелогичностью собствен­ного описания правления царя Бориса. То он утверждает, что "первые два года сего царствования казались лучшим временем России", харак­теризуя Бориса как "ревностного наблюдателя всех уставов церковных и правил благочиния, трезвого, воздержанного, трудолюбивого, врага суетных забав и пример жизни семейственной", то укоряет его за "зло­действо". Конечно, в натуре человеческой встречаются порой сочетания качеств самых противоречивых и разных, но, думается, есть все основа­ния считать Годунова человеком вполне благонамеренным, сыном своей эпохи, со всеми присущими ей достоинствами и недостатками. Настой­чивые попытки многих исследователей найти в характере Бориса одну из причин обрушившихся на Россию бед, объясняются довольно просто: не умея или не желая вникнуть в духовную подоплеку событий — историки искали "виноватого". Перенося на пространство истории свой ежедневный бытовой опыт, они стремились найти "того, кто все испор­тил", ибо это давало разуму, лишенному веры, иллюзию обретенной истины. Возможно, эти мотивы не всегда были осознанны и не у всех одинаково сильны, но они просто неизбежны для современного рацио­налистического подхода к познанию истории. В обширной цитате из карамзинского труда мы оставили все эти противоречия без изъятий, полагая, что читатель сам составит себе мнение о степени справедливо­сти наших рассуждений.

испытать силу убеждений и плача над сердцем Борисовым; а тайно, между собою, Иов, архиепископы и епископы условились в следующем: "Если государь Борис Феодорович смилуется над нами, то разрешим его клятву не быть царем России; если не смилуется, то отлучим его от Церкви; там же, в монастыре, сложим с себя святительство, кресты и панагии, оставим иконы чудотворные, запретим службу и пение во святых храмах; предадим народ отчаянию, а царство — гибели, мятежам, кровопролитию, — и виновник сего неисповедимого зла да ответ­ствует пред Богом в день Суда страшного!"

В сию ночь не угасали огни в Москве: все готовились к великому действию — и на рассвете, при звуке всех колоколов, подвиглась столица. Все храмы и домы отворились: духовенство с пением вышло из Кремля; народ в безмолвии теснился на площадях. Патриарх и владыки несли иконы, знаменитые слав­ными воспоминаниями: Владимирскую и Донскую, как святые знамена Отечества; за клиром шел синклит, двор, воинство, приказы, выборы городов; за ними устремились и все жители московские, граждане и чернь, жены и дети, к Новодевичьему монастырю, откуда, также с колокольным звоном, вынесли образ Смоленской Богоматери навстречу патриарху: за сим образом шел и Годунов, как бы изумленный столь необыкновенно торже­ственным церковным ходом; пал ниц перед иконой Владимир­скою, обливался слезами и воскликнул: "О Мать Божия! Что виною Твоего подвига? Сохрани, сохрани меня под сенью Твоего крова!' Обратился к Иову с видом укоризны и сказал ему: "Пас­тырь великий! Ты дашь ответ Богу!" Иов ответствовал: "Сын возлюбленный! Не снедай себя печалью, но верь провидению! Сей подвиг совершила Богоматерь из любви к тебе, да устыдишь­ся!" Он вошел в церковь святой обители с духовенством и людьми знатнейшими; другие стояли в ограде; народ — вне монастыря, занимая все обширное Девичье поле. Собором отпев литургию, патриарх снова, и тщетно, убеждал Бориса не отвергать короны; велел нести иконы и кресты в келий царицы: там со всеми святителями и вельможами преклонил главу до земли... И в то самое мгновение, по данному знаку, все бесчисленное множество людей, в келиях, в ограде, вне монастыря, упало на колени с воплем неслыханным; все требовали царя, отца, Бориса! Патри­арх, рыдая, заклинал царицу долго, неотступно, именем святых икон, которые пред нею стояли, — именем Христа Спасителя, Церкви, России дать миллионам православных государя благо­надежного, ее великого брата...

Наконец услышали слово милости: глаза царицы, дотоле не­чувствительной, наполнились слезами. Она сказала: "По изволе­нию Всесильного Бога и Пречистыя Девы Марии возьмите у меня единородного брата на царство, в утоление народного плача. Да исполнится желание ваших сердец, ко счастию России! Благословляю избранного вами и преданного Отцу Небесному, Бо­гоматери, святым угодникам московским и тебе, патриарху, и нам, святители, и вам, бояре! Да заступит мое место на престоле!" Все упали к ногам царицы, которая, печально взглянув на сми­ренного Бориса, дала ему повеление властвовать над Россиею. Но он еще изъявлял нехотение; страшился тягостного бремени, воз­лагаемого на слабые рамена его; просил избавления; говорил сестре, что она из единого милосердия не должна предавать его в жертву трону; еще вновь клялся, что никогда умом робким не дерзал возноситься до сей высоты, ужасной для смертного; сви­детельствовался оком всевидящим и самой Ириною, что желает единственно жить при ней и смотреть на ее лицо ангельское. Царица уже настояла решительно. Тогда Борис как бы в сокру­шении духа воскликнул: "Буди же Святая воля Твоя, Господи! Настави меня на путь правый и не вниди в суд с рабом Твоим! Повинуюсь тебе, исполняя желание народа".

Святители, вельможи упали к ногам его. Осенив животворя­щим крестом Бориса и царицу, патриарх спешил возвестить дворянам, приказным и всем людям, что Господь даровал им царя. Невозможно было изобразить общей радости. Воздев руки па небо, славили Бога: плакали, обнимали друг друга. От келий царицыных до всех концов Девичьего поля гремели клики: "Сла­на! Слава!..." Окруженный вельможами, теснимый, лобзаемый народом, Борис вслед за духовенством пошел в храм Новодевичьей обители, где патриарх Иов, пред иконами Владимирской и Донской, благословил его на государство Московское и всея России; нарек царем и возгласил ему первое многолетие..." (2).

Итак — лишь угроза тяжкой ответственности на Страшном Суде Христовом заставила "властолюбца" принять многократно отвергнутый венец. Избрание нового монарха было совершено в полном соответствии с законами человеческими и, что важнее всего, — запечатлено благословением церковным как свидетель­ством богоугодности сего избрания. Казалось бы, Россия успеш­но миновала опасный период безвластия, и может теперь под умелым правлением Бориса безмятежно множить свое матери­альное благосостояние и преуспеяние религиозное, духовное. Но... прошло лишь несколько лет, как грянула страшная Смута.

КЛЯТВОПРЕСТУПЛЕНИЕ

В 1601 ГОДУ митрополит Ростовский Иона объявил патриарху и царю, что в Чудовом московском монастыре "недостойный инок Григорий хочет быть сосудом диавольским". И действи­тельно, молодой сын стрелецкого сотника Юрий Отрепьев, при­нявший по пострижении имя Григорий, вел себя на редкость странно. Проявляя большие способности, — шутя, Отрепьев ус­ваивал то, что другим не давалось, — он в то же время вольничал в делах веры, вызывая этим подозрения в ереси. Но главное, в моменты откровенности он говаривал монастырской братии, что со временем непременно будет царем на Москве.

Годом позже, по рассмотрении дела, Борис Годунов велел дьяку Смирному-Васильеву отправить Григория за ересь на Со­ловки или в Белозерские пустыни — на покаяние. Однако, при пособничестве другого дьяка, свойственника Отрепьевых, Евфимьева, Григорий вместо отправки на далекий неласковый север бежал в Литву. Чем только не пришлось ему там занимать­ся: якшался с сектантами-анабаптистами, разбойничал в казац­кой шайке старшины Герасима Евангелика, учился в латинской школе в Гоще...

Заимев духовника-иезуита, Отрепьев "открылся" ему в час тяжкого "смертельного", недуга, что он якобы есть Дмитрий, законный наследник русского трона. В 1604 году папский нунций Рангони представил его в Кракове польскому королю Сигизмунду. Тот признал Лжедмитрия сыном Иоанна, обещал поддержку, но официально в его защиту выступать не стал, разрешив, однако, своим шляхтичам "в частном порядке" помочь восстановлению "законного наследника" на престоле русских государей. Тогда же Лжедмитрий тайно перешел в католичество и подписал брачный контракт с Мариной Мнишек, дочерью сандомирского воеводы, широким жестом подарив невесте Новгород и Псков, а будущему тестю — княжества Смоленское и Северское.

15 августа 1604 года, собрав разношерстное войско из не­скольких тысяч польских авантюристов, двух тысяч малороссий­ских казаков-головорезов и небольшого отряда донцов, Лже­дмитрий начал поход на Россию. Полгода погуляв по западно­русским областям и выиграв несколько стычек, 21 января 1605 года он был наголову разбит пятидесятитысячным русским вой­ском под Добрыничами, едва при этом спасшись с несколькими

ближайшими соратниками. Казалось, конец неминуем, и окон­чательная расправа с самозванцем представлялась лишь делом времени, когда 13 апреля в Москве внезапно скончался царь Борис.

Все вдруг изменилось как по волшебству. Уже 7 мая победо­носное московское войско в полном составе перешло на сторону Лжедмитрия. 1 июня законный наследник престола, сын царя Бориса Феодор — "отроча зело чюдно, благолепием цветуще, от Бога преукрашен яко цвет дивный" (3) — вместе с матерью был убит в Москве приверженцами самозванца. 20 июня Лжедмитрий торжественно въехал в Москву. Патриарх Иов, бесстрашно обличавший преступника, был низложен, и 21-го числа новоис­печенный лжепатриарх, архиепископ Рязанский грек Игнатий совершил "таинство" "венчания на царство" победившего само­шанца.

Клятвопреступление стало фактом. Народ, еще недавно столь настойчиво звавший Бориса на царство, присягавший ему как богоданному государю, попрал обеты верности, отринул закон­ного наследника престола, попустил его злодейское убийство и воцарил над собой самозванца и вероотступника, душой и телом предавшегося давним врагам России.

Вот где таится подлинная причина Смуты, как бы ни казалось )то странным отравленному неверием и рационализмом совре­менному уму. Совершилось преступление против закона Божие- о, которое и повлекло дальнейшие гибельные последствия все­общего разора и мятежа*.

не в религиозно-нравственной, мистической области, но в балан­се интересов и сил представителей сословной верхушки, раз­дираемой вечными местническими противоречиями и спорами.

Тем временем страна гибла в мятежах и распрях. Прошло лишь несколько месяцев после того, как воцарился Шуйский, а Москва уже была осаждена войсками приверженцев "законной династии", требовавших низложить "самозваного царя Василия". Их предводителем был Иван Болотников — то ли беглый холоп, то ли мелкопоместный тульский дворянин, пришедший в Рос­сию то ли из Венгрии, где он воевал с турками, возглавляя десятитысячный казацкий корпус, то ли из Италии, куда попал, будучи галерным рабом на турецком корабле, взятом итальянца­ми в плен... (5).

Не успело правительство принять меры против этого мятеж-пика, как на южных рубежах появился Лжедмитрий II, пришед­ший в Россию во главе отряда польских авантюристов. К нему гут же примкнули остатки войск Болотникова, казаки и часть южно-русского дворянства. Через год новый самозванец уже стоял под стенами Москвы.

Борьба правительственных войск под предводительством мо­лодого отважного полководца Скопина-Шуйского против второ­го самозванца, несмотря на свою успешность, спровоцировала новый виток Смуты. В поисках союзников московское руковод­ство обратилось за помощью к Швеции, и отряд скандинавских наемников принял участие в боях с Лжедмитрием П. Но за его спиной стояла польская шляхта, а сама Речь Посполитая находилась в то время в состоянии войны со Швецией. Это и было использовано королем Сигизмундом III как повод для открытой интервенции против России.

* В самом деле, ведь нам не кажется странным, например, что невозможно безнаказанно нарушить законы физические, законы бытия материаль­ного мира. Никому не придет в голову, скажем, выходить из дома через окно десятого этажа. Закон всемирного тяготения своим естественным действием накажет такого безумца. Но, помимо мира материального, существует и мир духовный, невидимый, законы которого ничуть не менее определенны и категоричны, чем те, что управляют движением материи. Это и неудивительно, ибо Творец и Основоположник законов — и тех, и других — один и тот же, Сказавший: "Аз есмь, и несть Бог разве Мене..." Законы же, приданные Им религиозно-нравственной области человеческого бытия, предполагают непременно обязательными веру и верность, карая, как злостное и непростительное нарушение, пагубное своеволие и гордостное самовластие, особенно в священной области русской истории, являющейся местом действия непостижимого челове­ческим разумом Промышления Божия. Полностью подтверждает это и наша недавняя история. Разве не повторили мы в начале XX столетия прегрешения наших предков? Разве из пустой суетности и тщеславия, в погоне за миражами материального благополучия, в ослеплении горды­ни мы не отвергли богоучрежденный порядок бытия земли Русской? Но от подобных причин подобные же бывают и следствия. Отсюда кровь гражданской войны, ужасы террора и коллективизации, гнет "застоя" и позор нынешней "демократии". Жаль только, что и после всего этого мало кто видит настоящие причины русской трагедии. Что тут сдела­ешь? — "Имеющий уши да слышит..."

Участие иноземцев в Смуте придало ей особую остроту. В сентябре 1609 года двенадцатитысячное польское войско при поддержке десятитысячного казацкого корпуса вторглось в Рос­сию*. Интервенты осадили Смоленск, героическая оборона кото-

* Если иноверцы преследовали при этом свои вековые цели: ослабление России и уничтожение Православия, — то казацкая вольница шла в поход просто пограбить и погулять. Единоверные православной Москве и единокровные ее народу казаки не имели никаких собственных целей. Война была их ремеслом, их образом жизни, независимо от того — воевали ли они с турками, крымцами, поляками или отрядами Шуйско­го. Формальным основанием их участия в походе было, конечно, стрем­ление "восстановить законную династию". Когда же стало ясно, что у поляков иные цели, охладели и их отношения с казацкой старшиной. Дикий, вольный нрав казаков, их приверженность Православию и вы­сокие боевые качества надолго запомнились в Москве, став впоследст­вии основанием для создания казацкой оборонительной "прослойки" на неспокойных окраинах Русской державы.

Хорошо понимая, какими гибельными последствиями может грозить подобное отступничество земле Русской, патриарх Иов с духовенством до последней возможности стоял за царя законно­го. При жизни Бориса он по всей России разослал грамоты с повелением совершать ежедневное молебствие об успехах-оружия царского и всенародно проклинал самозванца. Когда Годунов скоропостижно скончался, патриарх благословил всех присягать на верность сыну его, царевичу Феодору.

Когда же измена стала явной, русский первосвятитель, не убоявшись гнева самозванца, в храме, во время богослужения велегласно обличал обезумевших клятвопреступников. Не имея возможности сладить с непокорным старцем, Лжедмитрий велел низложить его силой. Узнав об этом, Иов снял с себя панагию, положил ее у чудотворной иконы Владимирской Божией Матери и воззвал молитвенно вслух всего народа: "Владычице Богороди­це! Здесь возложена на меня панагия святительская, с нею ис­правлял я слово Сына Твоего и Бога нашего и двенадцать лет хранил целость веры. Ныне, ради грехов наших, как вижу, бедст­вует царство, обман и ересь торжествуют. Спаси и утверди Пра­вославие молитвами к Сыну Твоему ... (4).

ВЕЛИКОЕ РАЗОРЕНИЕ

СМУТА МЕЖДУ ТЕМ продолжала углубляться. Не процарство­вав и года, самозванец был свергнут народным восстанием и убит. Новым, "боярским" царем стал Василий Шуйский, возве­денный на трон по договору между знатнейшими родами мос­ковской аристократии. Именно он годом раньше возглавлял то самое московское войско, которое разгромило ватаги самозванца под Добрыничами. После воцарения Лжедмитрия Василий воз­главил боярскую оппозицию новому монарху, был уличен им в заговоре, приговорен к смертной казни, но, видимо, из боязни боярского мятежа — прощен, выслан из Москвы и тут же возвра­щен обратно.

Опирая свою власть на тесный круг высшей московской знати, Василий стал первым в русской истории царем, который, вступая на престол, клялся ограничить свое самодержавие бояр­ской думой. С точки зрения политической это могло означать только одно: государственная власть слабела, теряла силу и авто­ритет. Ее священный ореол, омраченный клятвопреступлением, боярским произволом и соглашательством с иноверцами, — померк, и новый государь был вынужден искать опоры трону уже не в религиозно-нравственной, мистической области, но в балан­се интересов и сил представителей сословной верхушки, раз­дираемой вечными местническими противоречиями и спорами.

Тем временем страна гибла в мятежах и распрях. Прошло лишь несколько месяцев после того, как воцарился Шуйский, а Москва уже была осаждена войсками приверженцев "законной династии", требовавших низложить "самозваного царя Василия". Их предводителем был Иван Болотников — то ли беглый холоп, то ли мелкопоместный тульский дворянин, пришедший в Рос­сию то ли из Венгрии, где он воевал с турками, возглавляя десятитысячный казацкий корпус, то ли из Италии, куда попал, будучи галерным рабом на турецком корабле, взятом итальянца­ми в плен... (5).

Не успело правительство принять меры против этого мятеж-пика, как на южных рубежах появился Лжедмитрий II, пришед­ший в Россию во главе отряда польских авантюристов. К нему гут же примкнули остатки войск Болотникова, казаки и часть южно-русского дворянства. Через год новый самозванец уже стоял под стенами Москвы.

Борьба правительственных войск под предводительством мо­лодого отважного полководца Скопина-Шуйского против второ­го самозванца, несмотря на свою успешность, спровоцировала новый виток Смуты. В поисках союзников московское руковод­ство обратилось за помощью к Швеции, и отряд скандинавских наемников принял участие в боях с Лжедмитрием П. Но за его спиной стояла польская шляхта, а сама Речь Посполитая находилась в то время в состоянии войны со Швецией. Это и было использовано королем Сигизмундом III как повод для открытой интервенции против России.

Участие иноземцев в Смуте придало ей особую остроту. В сентябре 1609 года двенадцатитысячное польское войско при поддержке десятитысячного казацкого корпуса вторглось в Рос­сию*. Интервенты осадили Смоленск, героическая оборона которого сковала их главные силы на целых два года.

* Если иноверцы преследовали при этом свои вековые цели: ослабление России и уничтожение Православия, — то казацкая вольница шла в поход просто пограбить и погулять. Единоверные православной Москве и единокровные ее народу казаки не имели никаких собственных целей. Война была их ремеслом, их образом жизни, независимо от того — воевали ли они с турками, крымцами, поляками или отрядами Шуйско­го. Формальным основанием их участия в походе было, конечно, стрем­ление "восстановить законную династию". Когда же стало ясно, что у поляков иные цели, охладели и их отношения с казацкой старшиной. Дикий, вольный нрав казаков, их приверженность Православию и вы­сокие боевые качества надолго запомнились в Москве, став впоследст­вии основанием для создания казацкой оборонительной "прослойки" на неспокойных окраинах Русской державы.

Внезапная смерть Скопина-Шуйского и предательство шведского отряда наемников в решающий момент кампании 1610 года не позво­лила русским отрядам освободить город. Провинция практиче­ски вышла из-под контроля центрального правительства в Мос­кве. Да и в самой столице было неспокойно.

Дело кончилось тем, что 17 июля Москва разразилась очеред­ным мятежом, в ходе которого Василий Шуйский был свергнут с престола, пострижен в монахи и выдан полякам? которые зато­чили его в темницу, где Шуйский и скончался два года спустя. Договориться между собой о новом государе бояре уже не смогли, овладеть ситуацией в городе оказались неспособны. Опасаясь нового мятежа, "семибоярщина" пошла на заключение договора с командующим польскими войсками гетманом Жолкевским о признании русским царем польского королевича Владислава IV.

Но единожды вступив на скользкий путь предательства, оста­новиться невозможно, и 21 сентября 1610 года, опасаясь народ­ного возмездия за сговор с иноземцами и не умея его предот­вратить, бояре решились на открытую измену. Тайно, ночью, "семибоярщина" впустила в город оккупационный корпус интер­вентов, состоявший из 3,5-тысячного отряда польско-литовских солдат и 800 немецких ландскнехтов. В условиях полного хаоса, административного и военного развала этого оказалось достаточ­ным для того, чтобы с октября реальная власть в русской столице сосредоточилась в руках польского коменданта Гонсевского.

Практически одновременно с этими событиями в июле 1610 года началась и война Швеции против России. Неприми­римые соперники, поляки и шведы проявили трогательное еди­нодушие в деле разграбления русских земель, норовя отхватить у России кусок пожирнее да побольше, пока страна истекала кровью в хаосе смутного безвременья.

Открытая шведская интервенция началась пограничными столкновениями с населением Корельского уезда. Спустя месяц командующий шведским войском Делагарди предпринял не­удачную осаду Ивангорода, а в сентябре осадил Корелу. Дело это, однако, оказалось гораздо более сложным, чем можно было спер­ва предположить. Героическая оборона крепости продолжалась почти год, а широкое партизанское движение создало при этом серьезную угрозу безопасности оккупантов.

Летом 1611 года шведские войска начали наступление на Новгород, на который его западные соседи зарились уже не одно столетие. И здесь, так же, как и в Москве, роковую роль сыграла

измена боярской верхушки, утерявшей сознание своего нацио­нального и религиозного долга, страшившейся лишь за полити­ческие и сословные привилегии. 16 июля бояре впустили интер­вентов в Новгород. Показательно, как схоже развивались события в русской столице и в северных областях государства. Начав политическую торговлю с иноземцами, остановиться на полпути было уже никак нельзя, поэтому договор, заключенный между шведами и новгородскими боярами о признании русским царем одного из сыновей шведского короля Карла IX, стал закономер­ным результатом предательства русских национальных интере­сов.

К весне следующего, 1612 года под властью шведов уже нахо­дились Копорье, Ям, Ивангород, Орешек, Гдов, Порхов, Старая Русса, Ладога, Тихвин. Казалось, раздираемая усобицей Русь, лишенная столицы, регулярного войска, системы государствен­ной власти, последних выходов к европейским торговым путям — доживает последние дни...

ПОКАЯНИЕ

МЕЖДУ ТЕМ, по мере разрастания Смуты появились и первые признаки духовного прозрения, осознания ее причин, раскаяния в совершившемся клятвопреступлении. В первом Лжедмитрии распознали вероотступника и еретика, "окаянного законопре­ступника и сатанина угодника", задумавшего разрушить промыслительное устроение земли Русской, оторвать Русь от Бога, Ко­торому она веками стремилась служить без обмана и лести. Нечестивец покусился на самое святое — "отпаде от православной веры, яко и самому образу Божию поругатися, и церкви Божия олтари хотел разорити, и монастыри и обителища иноческие раскопати" (6).

Предательство духовное закономерно завершилось и изменой государственной: "умысли окаянный сотворити и наполнити Мо­сковское государство поганых иноверцев Литвы, и жидов, и по­ляков, и иных скверных, яко и русских людей в них мало зрети" (7). Чаша терпения народного переполнилась, и судьба самозванца была решена.

После его смерти был сведен с кафедры и заключен в Чудовом монастыре лжепатриарх Игнатий, возведенный Лжедмитрисм I на кафедру без соборного избрания, с тем, чтобы способствовать и потворствовать католическим симпатиям нового владыки Рос­сии. Законным предстоятелем Русской Церкви стал патриарх Гермоген, бывший до того митрополитом Казанским, известный твердостью в вере и духовным разумением.

31 июня 1606 года при его непосредственном участии было совершено прославление нетленных мощей убиенного царевича Димитрия, "дабы утешить верующих и сомкнуть уста неверным". Царствование прежней династии пресеклось насильственно, и акт прославления державного отрока стал одновременно актом всенародного покаяния в этом злодействе. Новый государь, Ва­силий Шуйский, нес раку с мощами лично, на плечах — из-за города и до собора Архангельского — "как бы желая усердием и смирением

очистить себя", по словам летописца, от прежних прегрешений*.

Вслед за тем, желая снять несправедливую опалу с памяти последнего русского венценосца, он велел пышно и великолепно перенести тело царя Бориса, убиенного царевича Феодора и его матери Марии в Сергиеву лавру. "Но еще не довольно смирился перед Богом царь Василий, — написал позже церковный историк, — чтобы погасить гнев Божий на Россию за нечистоты сердеч­ные, за клятвопреступления и цареубийство. Повсюду начались волнения: сначала только потому, что Василий избран одною Москвою; далее стали говорить, что... Дмитрий спасся из Москвы во время восстания народного; появились и новые самозванцы" (8).

Всем стало ясно, что для укрощения Смуты необходимы меры не только административные, государственные, но прежде всего — религиозно-нравственные, духовные. Тогда царь и собор поло­жили принести всенародное покаяние. В связи с этим, "для вели­кого государева и земского дела" патриарх Гермоген пригласил в столицу своего славного предшественника — святителя Иова. "Молим со усердием святительство твое, — писал он архиерею-исповеднику, — и колена преклоняем: сподоби нас видети бого-лепное лице твое и слышати пресладкий глас твой... да сподобит премилостивый Бог за молитвы святые твои Российское госу­дарство жити в мире и в покое и в тишине" (9).

Казалось, к людям вернулось понимание того, как должны решаться вопросы и укрощаться нестроения в Православном Царстве Русском. Казалось, что понимание это готово претво­риться в деяния, которые положат конец усобице на Руси. Казалось, что народ прозрел и желает лишь одного — искупить свой грех.

"Иов приехал и (20 февраля 1607 г.) явился в соборном храме Успения, извне окруженном и внутри наполненном несметным количеством людей. Он стоял у патриаршего места в виде про­стого инока, но возвышаемый в глазах зрителей памятью его знаменитости и страданий за истину, смирением и святостию, отшельник, вызванный почти из гроба примирить Россию с небом. В глубокой тишине общего безмолвия и внимания под­несли Иову бумагу и велели патриаршему архидиакону читать ее на амвоне. В сей бумаге народ (и только один народ, а не царь) молил Иова отпустить ему, именем Божиим, все его грехи перед законом, строптивость, ослепление, вероломство; клялся впредь не нарушать присяги, быть верным государю; требовал проще­ния живым и мертвым, дабы успокоить души клятвопреступни­ков и в другом мире; винил себя во всех бедствиях, ниспосланных Богом на Россию, но не винился в цареубийствах, приписывая убиение Феодора и Марии одному самозванцу; наконец молил Иова благословить царя, бояр, христолюбивое воинство и всех христиан, да торжествует царь над мятежниками и да насладится Россия счастием тишины.

Иов ответствовал грамотой, заблаговременно, но действи­тельно им сочиненною, писанною известным его слогом, уми­лительно и красноречиво. Тот же архидиакон читал ее народу. Изобразив в ней величие России, созданное умом и счастием ее монархов, Иов соболезновал о гибельных следствиях Димитриева заклания..., напомнил единодушное избрание Годунова в цари и народное к нему усердие, дивился ослеплению народа, прель­щенного бродягою, говорил: "Я давал вам страшную на себя клятву в удостоверение, что он самозванец; вы не хотели мне верить, и сделалось то, чему нет примера ни в священной, ни в светской истории". Описав все измены, бедствия отечества и Церкви, свое изгнание, гнусное цареубийство, если не совершен­ное, то по крайней мере допущенное народом, воздав хвалу Ва­силию, "царю святому и праведному", за великодушное избавле­ние России от стыда и гибели, Иов продолжал: "Вы знаете, убит ли самозванец; знаете, что не осталось на земле и мерзкого тела его, а злодеи дерзают уверять вас, что он жив и есть истинный Димитрий! Велики грехи наши пред Богом, "в сии лета послед­няя", когда вымыслы нелепые, когда сволочь гнусная, тати, раз­бойники, беглые холопы могут столь ужасно возмущать отечество!" Наконец, исчислив все клятвопреступления, не исключая и данной Лжедмитрию присяги, Иов именем небесного милосер­дия, своим и всего духовенства объявил народу разрешение и прощение, в надежде, что он не изменит снова царю законному, и добродетель верности, плодом чистого раскаяния, умилостивит Всевышнего, да победят врагов и возвратят государству мир с тишиною.

Действие было неописанное. Народу казалось, что тяжкие узы клятвы спали с него и что Сам Всевышний устами праведника изрек помилование России. Плакали, радовались, и тем сильнее тронуты были вестию, что Иов, едва успев доехать из Москвы в Старицу, и преставился. Мысль, что он, уже стоя на пороге вечности, беседовал с Москвою, умиляла сердца. Видели в нем мужа святого, который в последние минуты жизни и в последних молениях души своей ревностно занимался судьбою горестного отечества, умер, благословляя его и возвестив ему умилостивле­ние неба" (10).

Сперва показалось, что начали сбываться благие надежды, что чаша гнева Господня источает свои последние скорбные капли. Молодой, отважный полководец Михаил Скопин-Шуйский — доверенное лицо царя Василия и любимец народа — рядом бле­стящих побед укрепил Московское государство, утопающее в пучине крамол. Но упованиям этим осуществиться было не дано. В расцвете сил, на 23-м году жизни, юный военачальник внезап­но скончался, и Смута разбушевалась с новой силой.

17 июля 1610 года в Москве мятежники свели с престола царя Василия. Напрасно патриарх Гермоген с жаром и твердостью защищал законного государя, напрасно изъяснял народу, что нет спасения там, где нет

* Некогда Шуйский, будучи послан в Углич для расследования дела о смерти отрока, поддержал версию о "случайном самоубийстве" царевича.

благословения свыше, что измена царю есть богоборчество, что новое клятвопреступление не избавит, но лишь глубже погрузит Россию в пучину безначалия. Забылось в народе недавнее соборное раскаяние, в боярах проснулись всег­дашние властные междоусобные счеты — и Москва оказалась во власти произвола и зависти, властолюбия и тщеславия, лицеме­рия и вражды.

Еще почти три года страданий и мук понадобилось Руси, чтобы вновь вернуться к мысли о том, что лишь покаяние в совершенных беззакониях и всеобщее, соборное избрание нового монарха, благословленное Церковью и принятое всем народом, могут спасти положение. Дважды за это время ходили русские полки освобождать столицу. Первое (рязанское) ополчение под

предводительством Прокопия Ляпунова оказалось безуспеш­ным, но на второй раз войско князя Пожарского добилось своего — Москву очистили от поляков. 27 октября 1612 года капитули­ровал последний польский гарнизон в Кремле.

В числе других знатных пленников тогда был освобожден и отрок Михаил Романов-Юрьев, будущий Самодержец Всерос­сийский, основатель и первенец новой династии Русских Право­славных Государей. Опасаясь поляков (да и своих мятежников), он с матерью, инокиней Марфой, тут же покинул Москву, уехав в свою костромскую вотчину.

В столице же тем временем "бояре и воеводы писали во все городы всяким людем, чтобы изо всех городов всего Российского царствия были к Москве митрополиты, архиепископы, еписко­пы, архимандриты, игумены, и из дворян, детей боярских, гос­тей, торговых, посадских и уездных людей, выбрав лучших, креп­ких и разумных — поскольку человек пригоже — для Земского Совета и для Государского обиранья прислали к Москве ж" (11). Собирался Великий Собор, Совет Всея Земли, который должен был решить, как жить России дальше.

На этот раз духовный разум и здравый смысл взяли верх. Несмотря на первоначальные волнения и несогласия, порешили "Литовского и Шведского короля и их детей и иных немецких вер и некоторых государств иноязычных не Православной веры на Московское государство не избирать", а "быти на всех великих преславных Российских государствах Государем всей Руси Са­модержцем, Михаилу Феодоровичу Романову-Юрьеву... служить и прямить ему во всем, против его всяких недругов и изменников стояти крепко и неподвижно, и биться до смерти". 21 февраля 1613 года Михаил Феодорович был торжественно провозглашен Государем и Великим Князем Всея Руси Самодержцем. Благо­дарственное молебствие о здравии Богом избранного Государя, совершившееся во всех церквах с колокольным звоном, и всена­родная присяга заключили это достопамятное событие.

Дело было за малым. Сам новоизбранный царь ничего еще не ведал о своем державном достоинстве, хоронясь в костромской глубинке. Потому для испрошения его согласия было отправлено особое посольство из духовных и светских чинов, с инструкция­ми и грамотами. Можно долго рассказывать о том, как отказы­вался от высокого избрания юный государь, как упорно не давала сыну своего материнского благословения старица Марфа. Каза­лось, уговоры бессмысленны.

Тогда послы и народ прибегли к последнему средству, испы­танному уже однажды при избрании на царство Бориса Годунова.

Они решили поколебать благочестивые сердца Михаила и Мар­фы напоминанием о великой ответственности за все могущие последовать для Отечества бедствия. "То ли угодно вам, — вопро­сили они, — чтобы наши недруги торжествовали, попирали нашу православную веру, чтобы православные христиане были в рас­хищении и пленении? Все это: и поругание веры, и осквернение церквей, и гибель бесчисленного безгосударного народа, и меж­доусобные брани, и неповинную кровь взыщет Бог на вас в день Страшного и праведного Своего Суда..." (11). Такое увещевание возымело силу, и согласие на царство было, наконец, получено. 1 июля 1613 года в Москве состоялось и Таинство Венчания: Россия вновь обрела законного и богоданного Государя.

Особенно ярко понимание религиозного смысла произошед­шего проявляется в заключительных словах соборной клятвы, данной народом на Совете Всея Земли. Преступление против государства и государя признается в ней равно преступлением церковным, религиозным, направленным против промыслительного устроения земли Русской и достойного самых тяжких духовных кар. "Если же кто не похощет послушати сего соборного уложения, — говорит клятва, — которое Бог благословил, и станет иное говорить, таковой, будь он священного чину, от бояр ли, воинов или простых людей — по священным правилам Святых Апостолов и Седьми Вселенских Соборов... да будет извержен из чину своего и от Церкви Божией отлучен, и лишен приобщения Святых Христовых Тайн, как раскольник Церкви Божией и всего православного христианства мятежник... и да не будет на нем благословения отныне и до века, ибо, нарушив соборное уложе­ние, сам попал под проклятие".

Не под этими ли клятвами ходим мы и до сей поры, люди русские? Ужели водовороты страшной смуты XX века не заставят нас оглянуться на века минувшие, дабы усвоить их уроки? Дай нам Бог силы и разума, веру и жажду истины и праведности, которые не раз помогали уже предкам нашим выходить из самых затруднительных положений!...

ЛИТЕРАТУРА

1. Карамзины. М. Предания веков, с. 677-678.

2. Там же, с. 681-684.

3. Русское историческое повествование. М.: Советская Россия, 1984, с. 146.

4. Т о л с т о и М. В. История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991, с. 470.

5 СкрынниковР. Г. Смута в России в начале XVII века. Л., На­ука, 1988, с. 75-76.

6. Русское историческое повествование. М.: Советская Россия, 1984, с. 64.

7. Там же, с. 66.

8. Толстой М. В. Указ. соч., с. 473.

9. К а р а м з и н Н. М. История Государства Российского. Т. XII. Прим. 106.

Ю.Толстой М. В. Указ. соч., с. 473-474.

11. В ы ш к о в с к и и А. О грамоте царю Михаилу Феодоровичу. -"Земщина", № 86, 1992.

ДОМ, РАЗДЕЛИВШИЙСЯ САМ В СЕбЕ, НЕ УСТОИТ

раскол как явление русского сознания

РАСКОЛОМ ПРИНЯТО НАЗЫВАТЬ про­изошедшее во второй половине XVII века отделение от господствующей Православной Церкви части верующих, получивших на­звание старообрядцев, или раскольников. Значение Раскола в русской истории опреде­ляется тем, что он являет собой видимую отправную точку духовных нестроений и смут, завершившихся в начале XX века разгромом русской пра­вославной государственности.

О Расколе писали многие. Историки — каждый по-своему -толковали его причины и разъясняли следствия (большей частью весьма неудовлетворительно и поверхностно). Рационализиро­ванные научные методики и широкая эрудиция ученых мужей оказались беспомощны там, где для решения вопросов требова­лось понимание духовных, таинственных глубин народного со­знания и благодатного церковного устроения.

Непосредственным поводом для Раскола послужила так назы­ваемая "книжная справа" — процесс исправления и редактирова­ния богослужебных текстов. Не один историк останавливался в недоумении перед трудным вопросом: как столь ничтожная при­чина могла породить столь великие следствия, влияние которых мы до сих пор испытываем на себе? Между тем ответ достаточно прост — беда в том, что его не там искали. Книжная справа была лишь поводом, причины же, настоящие, серьезные, лежали гораздо глубже, коренясь в основах русского религиозного само­сознания. Религиозная жизнь Руси никогда не застаивалась. Обилие живого церковного опыта позволяло благополучно решать самые сложные вопросы в духовной области. Наиболее важными из них общество безоговорочно признавало соблюдение исторической преемственности народной жизни и духовной индивидуальности России, с одной стороны, а с другой — хранение чистоты веро­учения независимо ни от каких особенностей времени и местных обычаев.

Незаменимую роль в этом деле играла богослужебная и вероучительная литература. Церковные книги из века в век являлись той незыблемой материальной скрепой, которая позволяла обес­печить непрерывность духовной традиции. Поэтому неудиви­тельно, что по мере оформления единого централизованного Русского государства вопрос о состоянии книгоиздания и поль­зования духовной литературой превращался в важнейший вопрос церковной и государственной политики.

Еще в 1551 году Иоанн IV созвал собор, имевший целью упорядочить внутреннюю жизнь страны. Царь самолично соста­вил перечень вопросов, на которые предстояло ответить собра­нию русских пастырей, дабы авторитетом своих решений испра­вить изъяны народной жизни, препятствовавшие душеспасению и богоугодному устроению Русского царства.

Рассуждения собора были впоследствии разделены на сто глав, откуда и сам он получил название Стоглавого. Предметом его внимания, среди многих других, стал и вопрос о церковных книгах. Их порча через переписывание неподготовленными пис­цами, допускавшими ошибки и искажения, была очевидна для всех. Собор горько жаловался на неисправность богослужебных книг и вменил в обязанность протопопам и благочинным ис­правлять их по хорошим спискам, а книг непересмотренных не пускать в употребление. Тогда же возникло убеждение, что надо завести вместо писцов типографию и печатать книги.

После Стоглава вплоть до половины XVII века дело исправле­ния книг существенных изменений не претерпело. Книги прави­лись с добрых переводов по славянским древним спискам и неизбежно несли в себе все ошибки и неисправности последних, которые в печати становились еще распространеннее и тверже. Единственное, чего удалось достигнуть, было предупреждение новых ошибок — патриарх Гермоген установил для этого при типографии даже особое звание книжных справщиков.

В Смутное время печатный дом сгорел, и издание книг на время прекратилось, но, как только обстоятельства позволили опять, за издание взялись с завидным рвением. При патриархе Филарете (1619—1633), Иоасафе I (1634—1641) и Иосифе (1642—1652) труды, предпринятые но этой части, доказали не­обходимость сверки не по славянским спискам, а по греческим оригиналам, с которых когда-то и делались первоначальные переводы.

В ноябре 1616 года царским указом поручено было архиман­дриту Сергиевской лавры Дионисию, священнику села Климентьевского Ивану Наседке и канонархисту лавры старцу Арсе­нию Глухому заняться исправлением Требника. Справщики со­брали необходимую для работы литературу (кроме древних славянских рукописей было у них и четыре греческих Требника) и принялись за дело с живым усердием и должной осмотритель­ностью. Арсений хорошо знал не только славянскую грамматику, но и греческий язык, что давало возможность сличения текстов и обнаружения многочисленных ошибок, сделанных поздней­шими переписчиками.

Книгу исправили — себе на беду. В Москве огласили их еретиками, и на соборе 1618 года постановили: "Архимандрит Дионисий писал по своему изволу. И за то архимандрита Дио­нисия да попа Ивана от церкви Божией и литургии служити отлучаем, да не священствуют". Пока происходили соборные совещания, Дионисия держали под стражей, а в праздничные дни в кандалах водили по Москве в назидание народу, кричавшему: 'Вот еретик!" — и бросавшему в страдальца чем ни попадя.

Восемь лет томился в заточении архимандрит, пока патриарх Филарет не получил в 1626 году письменный отзыв восточных первосвятителей в защиту исправлений, произведенных Диони­сием. Как первый, дальний еще раскат грома предвещает гряду­щую бурю, так этот случай с исправлением Требника стал пер­вым провозвестником Раскола. В нем с особой отчетливостью отразились причины надвигающейся драмы, и потому он досто­ин отдельного обстоятельного рассмотрения.

Дионисия обвинили в том, что он "имя Святой Троицы велел в книгах марать и Духа Святого не исповедует, яко огнь есть". На деле это означало, что исправители полагали сделать перемены в славословиях Святой Троицы, содержащихся в окончании не­которых молитв, и в чине водосвятного молебна исключили (в призывании ко Господу "освятить воду сию Духом Святым и огнем") слова "и огнем", как внесенные произвольно переписчи­ками.

Бурная и резкая отповедь, полученная справщиками, осужде­ние и заточение Дионисия кажутся большинству современных исследователей совершенно несоответствующими малости его "проступка"*. Неграмотность и сведение личных счетов не может удовлетворительно объяснить произошедшее. Исправление в большинстве случаев сводилось просто к восстановлению смыс­ла, да и против справщиков выступали не только малоученые уставщики лавры, но и московское духовенство. Ученый старец Антоний Подольский написал даже против Дионисия обширное рассуждение "Об огне просветительном"...

Причина непонимания здесь — как и во многих иных случаях, одна: оскудение личного духовного опыта, присущего настоящей, неискаженной церковной жизни. Его значение невозможно пере­оценить. Мало того, что он дает человеку бесценный внутренний стержень, живую уверенность в смысле и цели существования — в масштабах исторических он служит единственным связующим звеном в бесконечной череде сменяющих друг друга поколений, единственным мерилом преемственности и последовательности народной жизни, единственной гарантией понимания нами соб­ственного прошлого. Ведь содержание этого духовного опыта не меняется, как не меняется Сам Бог — его неисчерпаемый источ­ник.

Что касается осуждения Дионисия, то оно прямо связано с той ролью, какую играло понятие благодатного огня в православной мистике. Дело в том, что описать достоверно и точно благодатные духовные переживания человека невозможно. Можно лишь об­разно засвидетельствовать о них. В этих свидетельствах, рассеян­ных во множестве на страницах Священного Писания и творений Святых Отцов, чуть ли не чаще всего говорится об огне. "Огонь пришел я низвесть на землю: и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!" (Лк. 12:49) — свидетельствует Сам Господь о пламе­ни благочестивой ревности, любви и милосердия, которым пла­менело Его сердце.

"Духа не угашайте" (1 Сол. 5:19), — призывает христиан первоверховный апостол Павел. "Я всеми силами молюсь о вас Богу, чтобы Он вверг в ваши сердца огнь, да возможете право править вашими намерениями и чувствами и отличать добро от зла", — говорил своим духовным чадам Антоний Великий, древний ос­нователь скитского монашеского жития. Учитывая высочайший уровень личного благочестия на Руси в начале XVII века, полноту и глубину благодатного опыта не только среди иночества, но и у большинства мирян, с этой точки зрения вряд ли покажется странной болезненная реакция общества на правку Дионисия.

В ней усмотрели противоречие с самой духовной жизнью Церкви, заподозрили опасность пренебрежительного, бестрепет­ного отношения к благодати Божией, "огнем попаляющей" тер­ние грехов человеческих. Опасность эта в общественном созна­нии, еще не успокоившемся после мятежей Смутного времени, прочно связывалась с ужасами государственного распада и дер­жавной немощи. По сути дела Дионисий был прав — слова "и огнем" действительно являлись позднейшей вставкой, подлежа­щей исправлению, но и противники его вовсе не были невеждами и мракобесами.

Дело исправления оказалось вообще трудным и сложным. Речь шла о безупречном издании чинов и текстов, переживших вековую историю, известных во множестве разновременных спи­сков — так что московские справщики сразу были вовлечены во все противоречия рукописного предания. Они много и часто ошибались, сбивались и запутывались в трудностях, которые могли бы поставить в тупик и сегодняшних ученых**.

Впрочем, для успешности работ было сделано все, что можно. Непрестанное внимание уделялось предприятию на самом высо­ком уровне. "Лета 7157 (1649), мая в девятый день по государеву цареву и великого князя Алексея Михайловича всея Руси указу, и по благословлению господина святителя (патриарха — прим, авт.) Иосифа... велено было ехати в Иерусалим" (1). Следствием указа стало отправление на Восток за древними достоверными списками книг келаря Арсения Суханова, исколесившего в поисках таковых не одну сотню верст и вывезшего в Россию около семисот рукописей, 498 из которых были собраны им в Афонских монасты­рях, а остальные обретены в "иных старожитных местах" (2).

* Даже церковные авторитеты, известные своей широкой эрудицией, — такие, как отец Георгий Флоровский (в его "Путях русского богословия"), недоуменно говорят о "неясности дела", о том, что "мы с трудом можем сообразить, почему справщиков судили и осудили с таким надрывом и возбуждением".

** Понятие "исправного издания" далеко не однозначно, и самый вопрос о соотношении славянского и греческого текстов тоже не прост и не может быть сведен к проблеме "оригинала" и "перевода". Тем более сложной становилась работа из-за ее принудительной спешности, ибо книги правились для практической нужды, ради немедленного употребления.

25 июля 1652 года патриаршество всея Руси принял новго­родский митрополит Никон. Связанный с государем Алексеем Михайловичем узами тесной личной дружбы, одаренный недю­жинными способностями ума и волевым решительным характе­ром, он с присущей ему энергией взялся за дела церковного устроения, среди которых важнейшим продолжало числиться дело исправления книг. В тот день вряд ли кому могло прийти в голову, что служение Никона будет прервано драматическими событиями: Расколом, борьбой за самостоятельность церковной власти, разрывом с царем, соборным судом и ссылкой в дальний монастырь — в качестве простого поднадзорного монаха.

Через два года по вступлении на престол первосвятителя России патриарх созвал русских архиереев на собор, где была окончательно признана необходимость исправления книг и об­рядов. Когда первая часть работы была проделана, то для рас­смотрения ее Никон созвал в 1656 году новый собор, на котором вместе с русскими святителями присутствовали два патриарха: Антиохийский Макарий и Сербский Гавриил. Собор одобрил новоисправленные книги и повелел по всем церквам вводить их, а старые отбирать и сжигать*.

Казалось бы, все происходит в полнейшем соответствии с многовековой церковной практикой, ее традициями и не может вызвать никаких нареканий. Тем не менее именно с этого време­ни появляются в среде духовенства и народа хулители "новшеств", якобы заводимых в Церкви и в государстве Русском всем на погибель.

Царю подавали челобитные, умоляя защитить Церковь. Про греков, считавшихся источниками "новшеств", говорили, что они под турецким игом изменили Православию и предались латин­ству. Никона ругали изменником и антихристом, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах. Несмотря на то, что подавляющее большинство населения признало дело "книжной справы" с пониманием и покорностью, общество оказалось на грани новой Смуты.

Патриарх принял свои меры. Павел, епископ Коломенский, отказавшийся безоговорочно подписать соборное определение, одобрявшее исправления, был лишен сана и сослан в Палеостровский монастырь, другие вожди Раскола (протопопы Аввакум и Иоанн Неронов, князь Львов) также разосланы по дальним обителям. Угроза новой Смуты отпала, но молва о наступлении последних времен, о близком конце света, о патриаршей "измене" продолжала будоражить народ.

С 1657 года, в результате боярских интриг, отношения царя с патриархом стали охладевать. Результатом разрыва стало остав­ление Никоном Москвы в 1658 году и его добровольное самоза­точение в Воскресенской обители. Восемь лет пробыл патриарх в своем любимом монастыре. Восемь лет столица оставалась без "настоящего" патриарха, обязанности которого самим же Нико­ном были возложены на Крутицкого митрополита Питирима. Положение становилось невыносимым, и в конце концов недоб­рожелатели первосвятителя добились своего: в конце 1666 года под председательством двух патриархов — Антиохийского и Александрийского, в присутствии десяти митрополитов, восьми архиепископов и пяти епископов, сонма духовенства черного и белого состоялся соборный суд над Никоном. Он постановил: лишить старца патриаршего сана и в звании простого монаха отослать на покаяние в Ферапонтов-Белозерский монастырь.

Казалось бы, с опалой главного сторонника исправления книг и обрядов, дело "ревнителей старины" должно пойти в гору, но в жизни все произошло иначе. Toт же собор, что осудил Никона, вызвал на свои заседания главных распространителей Раскола, подверг их "мудрствования" испытанию и проклял как чуждые духовного разума и здравого смысла. Некоторые раскольники подчинились материнским увещеваниям Церкви и принесли покаяние в своих заблуждениях. Другие — остались непримири­мыми.

Таким образом религиозный Раскол в русском обществе стал фактом. Определение собора, в 1667 году положившего клятву на тех, кто из-за приверженности неисправленным книгам и мнимо-старым обычаям является противником Церкви, реши­тельно отделило последователей этих заблуждений от церковной паствы...

Раскол долго еще тревожил государственную жизнь Руси. Во­семь лет (1668—1676) тянулась осада Соловецкого монастыря, ставшего оплотом старообрядчества. По взятии обители винов­ники бунта были наказаны, изъявившие покорность Церкви и царю — прощены и оставлены в прежнем положении. Через шесть лет после того возник раскольнический бунт в самой Москве, где сторону старообрядцев приняли, было, стрельцы под начальством князя Хованского. Прения о вере, по требованию восставших, проводились прямо в Кремле в присутствии прави­тельницы Софии Александровны и патриарха.

Стрельцы, однако, стояли на стороне раскольников всего один день. Уже на следующее утро они принесли царевне повинную и выдали зачинщиков. Казнены были предводитель старообрядцев поп-расстрига Никита Пустосвят и князь Хованский, замыш­лявшие поднять новый мятеж.

На этом прямые политические следствия Раскола заканчива­ются, хотя раскольничьи смуты долго еще вспыхивают то тут, то там — по всем необъятным просторам русской земли. Раскол перестает быть фактором политической жизни страны, но как душевная незаживающая рана — накладывает свой отпечаток на все дальнейшее течение русской жизни.

* Следует сказать, что жгли книги не почему-либо иному, как из глубокого уважения к ним. Содержащие священные тексты книгу — пусть она даже содержит ошибки, делающие ее неприемлемой — нельзя просто выбро­сить или порвать. Ее должно сжечь, ибо огонь есть символ очищения. Так же, кстати, уничтожаются иконы, вышедшие из употребления по старости или испортившиеся.

Как явление русского самосознания, Раскол может быть ос­мыслен и понят лишь в рамках православного мировоззрения, церковного взгляда на историю России.

Уровень благочестия русской жизни XVII века был чрезвы­чайно высок даже в ее бытовой повседневности. "Мы выходили из церкви, едва волоча йоги от усталости и беспрерывного сто­яния, — свидетельствует православный монах Павел Алеппский, посетивший в это время Москву в свите Антиохийского патри­арха Макария. — Душа у нас расставалась с телом оттого, сколь длительны у них и обедни и другие службы... Что за крепость в их телах и какие у них железные ноги! Они не устают и не утомляются... Какое терпение и какая выносливость! Несомнен­но, что все эти люди святые: они превзошли подвижников в пустынях", — удивлялся Павел россиянам (3).

Слова его, конечно, не следует воспринимать буквально. Да и длительное стояние в церкви само по себе еще ни о чем не говорит. Однако всякий, имеющий внутренний молитвенный опыт, знает по с ебе, сколь невыносимо тягостно пребывание в храме "по обязанности" и как незаметно летит время, когда Гос­подь посещает наше сердце духом ревностной, пламенной молит­вы, совокупляющей воедино все силы человеческого естества "миром Божиим, превосходящим всякое разумение" (Флп. 4:7).

Помня об этом, мы по-новому оценим и ту приверженность обряду, то благоговение перед богослужебной формой, которые, несомненно, сыграли в Расколе свою роль. Говоря "умрем за единый аз" (то есть за одну букву), ревнители обрядов свидетель­ствовали о высочайшем уровне народного благочестия, самим опытом связанного со священной обрядовой формой.

Только полное религиозное невежество позволяет толковать эту приверженность богослужебной форме как "отсталость", "не­грамотность" и "неразвитость" русских людей XVII века. Да, часть из них ударилась в крайность, что и стало поводом для Раскола. Но в основе своей это глубокое религиозное чувство было здоро­вым и сильным — доказательством служит тот факт, что, отвер­гнув крайности Раскола, Православная Россия доселе сохранила благоговейное почтение к древним церковным традициям.

В каком-то смысле именно "избыток благочестия" и "ревность не по разуму" можно назвать среди настоящих причин Раскола, открывающих нам его истинный религиозный смысл. Общество раскололось в зависимости от тех ответов, которые давались на волновавшие всех, всем понятные в своей судьбоносной важно­сти вопросы:

— Соответствует ли Россия ее высокому служению избранни­цы Божией?

— Достойно ли несет народ русский "иго и бремя" своего религиозно-нравственного послушания, своего христианского долга?

— Что надо делать, как устроить дальнейшую жизнь общества, дабы обезопасить освященное Церковными Таинствами устрое­ние жизни от разлагающего, богоборческого влияния суетного мира, западных лжеучений и доморощенных соглашателей?

В напряженных раздумьях на эти темы проходил весь XVII век. Из пламени Смуты, ставшей не только династическим кризисом, политической и социальной катастрофой, но и силь­нейшим душевным потрясением, русский народ вышел "встре­воженным, впечатлительным и очень взволнованным". Времен­ной промежуток между Смутой и началом Петровских реформ стал эпохой потерянного равновесия, неожиданностей и громог­ласных споров, небывалых и неслыханных событий.

Этот драматический век резких характеров и ярких личностей наиболее проницательные историки не зря называли "богатыр­ским" (С. М. Соловьев). Неверно говорить о "замкнутости", "за­стое" русской жизни в семнадцатом столетии. Напротив, то было время столкновений и встреч как с Западом, так и с Востоком -встреч не военных или политических, которые Руси издавна были не в новинку, но религиозных, "идеологических" и миро­воззренческих.

"Историческая ткань русской жизни становится в это время как-то особенно запутанной и пестрой, — пишет церковный историк. — И в этой ткани исследователь слишком часто откры­вает совсем неожиданные нити... Вдруг показалось: а не стал ли уже и Третий Рим царством диаволвским, в свой черед... В этом сомнении исход Московского царства. "Иного отступления уже не будет, зде бо бысть последняя Русь"... В бегах и нетях, вот исход XVII века. Был и более жуткий исход: "деревян гроб сосновый", гарь и сруб..." (4).

Многочисленные непрерывные испытания утомили народ. Перемены в области самой устойчивой, веками незыблемой -религиозной — стали для некоторых умов искушением непо­сильным, соблазном гибельным и страшным. Те, у кого не хва­тило терпения, смирения и духовного опыта, решили — все, история кончается. Русь гибнет, отдавшись во власть слуг анти­христовых. Нет более ни царства с Помазанником Божиим во главе, ни священства, облеченного спасительной силой благода­ти. Что остается? — Спасаться в одиночку, бежать, бежать вон из этого обезумевшего мира — в леса, в скиты. Если же найдут — и на то есть средство: запереться в крепком срубе и запалить его изнутри, испепелив в жарком пламени смолистых бревен все мирские печали...

Настоящая причина Раскола — благоговейный страх: не ухо­дит ли из жизни благодать? Возможно ли еще спасение, возмож­на ли осмысленная, просветленная жизнь? Не иссяк ли церков­ный источник живой воды — покоя и мира, любви и милосердия, святости и чистоты? Ведь все так изменилось, все сдвинулось со своих привычных мест. Вот и Смута, и книжная справа подозри­тельная... Надо что-то делать, но что? Кто скажет? Не осталось людей духовных, всех повывели! Как дальше жить? Бежать от жгучих вопросов и страшных недоумений, куда угодно бежать, лишь бы избавиться от томления и тоски, грызущей сердце...

В этом мятежном неустройстве — новизна Раскола. Ее не знает древняя Русь, и "старообрядец" на самом деле есть очень новый душевный тип.

Воистину, глядя на метания Раскола, его подозрительность, тревогу и душевную муку (ставшую основанием для изуверства самосжигателей), понимаешь, сколь страшно и пагубно отпаде­ние от Церкви, чреватое потерей внутреннего сердечного лада, ропотом и отчаянием.

Все претерпеть, отринуть все соблазны, пережить все душев­ные бури, лишь бы не отпасть от Церкви, только бы не лишиться ее благодатного покрова и всемогущего заступления — таков религиозный урок, преподанный России тяжелым опытом Рас­кола.

ПАТРИАРХ НИКОН

САМОСОЗНАНИЯ НАРОДА не существует в "чистом" виде — это всего лишь отвлеченное понятие, помогающее духовно ос­мыслить исторический путь России. И все же — оно есть и действует как реальная, ощутимая сила, особенно ясно и отчет­ливо являя себя в деятельности исторических личностей пере­ломных эпох, когда вихрь событий выносит на поверхность жизни глубинные пласты народной психики, мобилизует душев­ные силы народа, его религиозно-нравственные резервы...

Выдвигая на историческую авансцену людей, воплотивших в себе лучшие народные качества, Русь как бы приоткрывает покров таинственности, нечатлеющий ее Божественное предназ­начение, ее промыслительное служение. Одним из таких людей несомненно является патриарх Никон. Внимательное рассмотре­ние его драматического жития помогает многое понять в непред­сказуемой русской судьбе.

Святейший патриарх Никон, во святом крещении Никита, родился в 1605 году в селе Вельманове Княгининского уезда Нижегородской губернии. Рано лишившись матери и вытерпев много горя от злой мачехи, смышленый мальчик сумел выучить­ся грамоте, а приобщившись через чтение и личное благочестие к дарам церковной благодати, возревновал об иноческом служе­нии.

Двенадцати лет от роду он тайно ушел в Макарьевский Желтоводский монастырь и восемь лет пробыл там послушником, готовясь принять монашеский постриг. За это время отрок хоро­шо изучил церковные службы, в монастырской библиотеке при­обрел обширные познания, набрался духовного опыта, удивляя братию силой своего характера и строгостью жизни.

Тем не менее Никите пришлось покинуть обитель, уступая просьбам родственников, — он вернулся домой и женился. Вскоре его пригласили священником в соседнее село, где с молодым умным пастырем познакомились московские купцы, приезжавшие на знаменитую Макарьевскую ярмарку. Они же уговорили его перейти на священническое место в Москву, где отец Никита и прослужил около десяти лет. Когда прижитые в браке дети умерли, он убедил жену принять постриг, а сам удалился в Анзерский скит Соловецкого монастыря.

Постригшись там с именем Никона, он предался суровым подвигам благочестия. Со временем переселившись в Кожеезерский монастырь, в 1643 году был избран там игуменом. Будучи тремя годами позже в Москве по монастырским делам, Никон впервые встретился с царем Алексеем. Величественная наруж­ность игумена, его умные речи и широкое образование произвели на молодого, искренне прилежавшего Церкви государя неизгла­димое впечатление. С того времени началось их сближение, пе­решедшее вскоре в тесную дружбу.

Желая иметь своего "собинного" друга возле себя, царь повелел перевести его архимандритом московского Новоспасского мона­стыря, где была родовая усыпальница Романовых. Алексей Ми­хайлович часто приезжал в обитель молиться за упокой своих предков. В свою очередь, Никон должен был каждую пятницу являться к государю для доклада о нуждах бедных, обиженных и угнетенных. Совместная благотворительность сближала их еще сильнее.

В 1648 году Никону было определено стать митрополитом Новгородским. От царя он получил особые полномочия — на­блюдать за всем управлением и освобождать, по своему усмотре­нию, узников из темниц. На втором году его архиерейства в городе вспыхнул бунт: народ по незнанию принял хлеб, вывози­мый в Швецию (в счет выкупа за православных беглецов, искав­ших у России защиты), за признак боярской измены. Владыка бесстрашно вышел к мятежникам, вразумляя бунтовавших спер­ва кротко, а затем со всей силой митрополичьей власти и архи­пастырского дерзновения. Чернь избила его до полусмерти. Оч­нувшись, Никон собрал последние силы, отслужил литургию в Софийском соборе и крестным ходом пошел на бунтующих. Пораженные его твердостью, они смирились, просили прощения и ходатайства Никона перед царем.

"О, крепкий воине и страдальче Царя Небесного, о, возлюб­ленный мой любимче и сослужебниче, святый владыко, — писал Никону царь двумя годами позже, приглашая его в Москву принять участие в выборах нового патриарха взамен почившего Иосифа. — Возвращайся, Господа ради, поскорее к нам... а без тебя отнюдь ни за что не примемся". Влияние Никона росло

несмотря на боярское недовольство, и на соборе в Москве он был назван в числе "двоюнадесяти духовных мужей", которые по велению царя были представлены духовенством в качестве кан­дидатов "ко избранию на патриарший престол".

22 июля съехавшемуся на собор священству было предложено возвести достойнейшего из них — "мужа благоговейного и пре­подобного" на патриарший престол. Митрополит Казанский Корнилий известил царя об избрании Никона, но согласие по­следнего последовало далеко не сразу. Разумея тяготы предстоя­щего служения, зная о враждебном отношении к нему со стороны боярства, Никон долго отказывался. Даже приведенный против воли в Успенский собор Кремля, он не соглашался и там.

Лишь тогда, когда царь и все присутствовавшие пали на землю и со слезами просили его не отрекаться вновь, он, уми­ленный, согласился, но потребовал от присутствующих обяза­тельства "содержать евангельские догматы и соблюдать правила святых апостолов и законы благочестивых царей". "Если обещае­тесь слушаться меня, — просил Никон, — как вашего главного архипастыря и отца во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, в таком случае я, по вашему желанию, не стану больше отрекаться от великого архиерейства". Царь, бояре и освященный собор произнесли пред святым Евангелием и чудотворными иконами обет исполнять предложенное Никоном, после чего он занял место патриарха всея Руси.

"Тесная дружба соединяла Никона с царем. Вместе молились они, рассуждали о делах, садились за трапезу. Патриарх был восприемником детей царских. Ни одно государственное дело не решалось без участия Никона. Великий ум последнего отпечат­лен на счастливых годах царствования Алексея", — пишет цер­ковный исследователь, осмысливая роль патриарха в русской жизни той поры с высоты XX столетия (5).

Державные заслуги первосвятителя велики и несомненны. Он сыграл чуть ли не решающую роль в деле присоединения Мало­россии, благословил царя на войну с Польшей ради воссоедине­ния русских земель. Отправляясь в 1654 году в поход, Алексей оставил Никона правителем государства, несмотря на очевидное недовольство родовитых бояр. По возвращении с войны, встре­ченный патриархом в Вязьме, царь от радости при свидании наградил Никона титулом "великий государь".

"Отец и богомолец" царский, "великий государь, святейший Никон, патриарх Московский и всея Руси" стал ярчайшим и авторитетнейшим выразителем русского взгляда на "симфонию властей" — основополагающую идею православной государствен­ности, утверждающую понимание власти духовной и светской как самостоятельных религиозных служений, церковных послу­шаний, призванных взаимными гармоничными усилиями управить "народ Божий" во благонравии и покое, необходимых для спасения души. В предисловии к Служебнику, изданному в авгу­сте 1655 года по его благословению, говорится, что Господь даровал России "два великий дара" — благочестивого и христолю­бивого великого государя-царя и святейшего патриарха.

"Богоизбранная сия и богомудрая двоица", как вытекает из текста, есть основа благополучия и благоденствия Руси. "Да даст же (Господь) им, государем, по пророку (то есть согласно проро­ческим словам Священного Писания — прим, авт.), желание сердец их... да возрадуются вси, живущие под державою их... яко да под единым их государским повелением вси, повсюду православнии народи живуще, утешительными песньми славят воздвигшаго их истиннаго Бога нашего", — говорится в заключение. Именно нарушение этого взаимного сочетания властей, ставшее следствием целого ряда причин политического, религиозного и личного характера, легло в основание последовавшей драмы (а в перспективе более длительной — привело к ужасам советского богоборчества после Октябрьской революции).

Никон был суров и строг — равно к себе и царю — там, где дело касалось духовного здоровья общества, авторитета Церкви и ее способности благотворно влиять на государственные инсти­туты России. "Патриаршие стрельцы постоянно обходят город, — писал упоминавшийся уже диакон Павел Алеппский, — и как только встретят священника и монаха нетрезвого, немедленно берут его в тюрьму и подвергают всякому поношению... Замечен­ные в пьянстве или нерадивом исполнении пастырских обязан­ностей ссылаются в сибирские монастыри"*.

Трепетали перед Никоном и государевы люди. Его требова­тельность и непреклонность казались гордым боярам оскорби­тельными. "Неколиде такого бесчестья не было, чтобы ныне государь выдал нас митрополитам", — роптали недовольные са­новники. "Что же должны были они чувствовать, когда Никон сделался... вторым "великим государем", начал давать свои при­казы и указы..., заставлял их стоять перед собою и с покорностью выслушивать его волю, публично обличал их за то или другое, не щадя их имени и чести? Могли ли они не употребить всех своих усилий, чтобы свергнуть Никона?" — говорит Макарий, митро­полит Московский, автор обширного труда по истории Церкви.

* О патриарших стрельцах и вообще о материальном положении Церкви стоит сказать отдельно. Да, Никон увеличивал церковные имения воп­реки Уложению 1649 года, запрещавшему делать это. Он фактически упразднил Монастырский приказ, который должен был ведать духовен­ство по гражданским делам. Но в то же время никогда еще в казну государства не поступало столь великих церковных сборов, как при Никоне. На случай войны сам патриарх выставлял в поле 10 000 ратников; еще столько же воинов давали монастыри (6). Тем, кто обви­няет Никона в неуемном властолюбии, недурно бы подумать о том, какое применение могла найти эта армия в начавшейся распре царя и патри­арха, если бы последний действительно был властолюбив.

В 1658 году царю подали жалобу на Никона. Благовидным предлогом для нее стало обвинение патриарха в неприемлемых нововведениях, а настоящей целью — поколебать его положение, "вбить клин" между государем и первосвятителем*. Патриарх окружил себя недоступным величием, "возлюбил стоять высоко, ездить широко", — сетуют жалобщики. Это обвинение — в пося­гательстве на права и целостность царской власти — стало мощ­ным орудием, с помощью которого недоброжелатели Никона последовательно и терпеливо разрушали его дружбу с царем.

На самом деле великолепие и пышность патриаршего двора не имели ничего общего с честолюбивыми устремлениями, в которых упорно обвиняли святейшего. Они ни в коем случае не простирались на его личную жизнь, по-прежнему отличавшуюся суровой аскезой. Величие Церкви и ее первостепенную роль в русской жизни — вот что должны были, по замыслу Никона, знаменовать его торжественные, величественные богослужения.

"Мы были поражены изумительной правильностью и поряд­ком всех этих церемоний и священнодействий, — пишут свиде­тели-иностранцы. — Несмотря на то, что мы чувствовали силь­ный холод и великую усталость вследствие долгого стояния без движения, мы забывали об этом от душевного восхищения, со­зерцая такое торжество Православия". К подобному отзыву нече­го добавить...

Подозрительность и клевета одних, уязвленное самолюбие и неуемное тщеславие других, малодушие и неразумие третьих делали свое дело. Постепенно отношения Алексея Михайловича с патриархом стали охладевать, и охлаждение это неизбежно проявлялось в делах. Царь отменил некоторые распоряжения патриарха, стал назначать священников и игуменов без согласо­вания с Никоном. Наконец, летом 1658 года произошел откры­тый разрыв.

"Царское величество на тебя гневен, — объявил святейшему князь Юрий Ромодановский, посланник царя. — Ты пренебрег царское величество, и пишешься великим государем, а у нас один великий государь — царь".

Внешности обвинений не стоит придавать слишком большое значение, зато их действительный смысл несомненен. Боярство, сумевшее в данном случае вовлечь в свои планы царя, заявляло о намерении существенно усилить влияние государства в церков­ной жизни, одновременно сократив воздействие Церкви на свет­скую власть (7).

Никон хорошо понимал губительность подобных притязаний. В то же время он ясно сознавал, что открытое междоусобие, "силовое" сопротивление царской воле со стороны духовной вла­сти может вызвать в России очередную смуту, результаты кото­рой станут трагедией для всей Руси, подорвав многовековые корни, питающие религиозную основу русского бытия**. После длительных молитвенных размышлений он выбрал единственно возможный для себя путь: незаконным притязаниям не подчиняться, в открытое противостояние не вступать; указывая на нетерпимость положения, рассчитывая на отрезвление и покая­ние со стороны светской власти, оставить кафедру Московского первосвятителя и удалиться в подмосковный Воскресенский мо­настырь.

Отринув советы своих ближних бояр "престать от такового дерзновения и не гневать великого государя", патриарх утром 10 июля, после совершения литургии и произнесения положен­ного поучения из бесед Иоанна Златоуста, объявил вслух, что он оставляет патриаршию кафедру, поставил к Владимирской иконе

Божией Матери патриарший посох и в ризнице написал письмо царю.

Смущенный царь желал успокоить Никона, но их примирение никак не входило в планы боярской верхушки. Посланный Алек­сеем князь Трубецкой вовсе не имел расположения мирить пат­риарха с царем, и вместо успокоительных речей обрушил на первосвятителя град упреков. Никон обличил посланника в не­достойных интригах, переоблачился и пешком отправился из Кремля на Иверское подворье. Народ простосердечно плакал и держал двери храма, пытаясь предотвратить отшествие архипа­стыря. С подворья патриарх уехал в Воскресенскую обитель, откуда прислал благословение управлять делами церковными митрополиту Питириму Крутицкому, оставив за собой три мо­настыря, особенно близких и дорогих своему сердцу. Царю на­писал теплое, трогательное письмо, в котором смиренно просил о христианском прощении за свой скорый отъезд.

Бывали на Руси и раньше случаи оставления престола иерар­хами, но такого принародного ухода (и сохранения за собой патриаршего звания без управления делами) не случалось. Ни­кон становился как бы живым укором для тех, кто настраивал царя против первосвятителя.

В своих монастырях патриарх устроил житие образцовое и благочинное. Всех странников и богомольцев приказывал поить и кормить по три дня даром, в монахи принимал безвкладно, всем давая платье за счет обители. В праздники всегда трапезовал с братией и сам лично омывал ноги всем богомольцам и заезжим путникам (8).

* Что касается "нововведений", то беспристрастное исследование показы­вает ошибочность устоявшегося взгляда на Никона как на главного вдохновителя и проповедника неоправданных новшеств. Именно он, возревновав против икон латинского письма, велел отобрать такие ико­ны у всех, кто их имел. У некоторых бояр он распорядился сжечь вывезенные с Запада картины и органы. Тщательно соблюдая все цер­ковные службы, патриарх всегда имел при себе во время богослужения древнейшие требники, для сличения обрядов и молитв.

**Это лучше всего подтверждается дальнейшим течением российской истории. Общество, столь чуткое религиозно, столь трепетно и напря­женно хранящее сознание своего мистического предназначения, даже на эти — относительно слабые — потрясения ответило трагедией Рас­кола. Можно только догадываться, какова была бы судьба страны и народа, если бы патриарх избрал путь открытого сопротивления, пуб­личного обличения и жесткого противостояния светской власти.

Впрочем, былая дружба с государем давала время от времени себя знать, пугая бояр возможностью возвращения Никона. Царь утвердил оставление за ним трех просимых монастырей с вотчи­нами, справлялся о его здоровье, во время набега крымского хана - заботился о безопасности. Извещая патриарха письмом о болезни боярина Морозова (свояка и бывшего воспитателя), попутно просил простить его, если была от него святейшему какая-либо "досада". Никон ответил сердечным письмом — каза­лось, отношения снова налаживаются.

Но надежде этой не суждено было сбыться. Интриги и злоре­чие приносили свои горькие плоды — несколькими взаимными резкостями патриарх и царь оборвали тонкую нить возрождаю­щегося единомыслия окончательно. В 1662 году в качестве по­следнего аргумента Никон пишет "Разорение" — обширное сочинение, насчитывающее более 900 страниц текста, в опровержение мнений своих противников и в защиту своей позиции (9).

Время шло, и положение Русской Церкви, лишенной законного управления, становилось нестерпимым. Наконец, в 1666 году в Москве собрались на собор русские пастыри, прибыли и специ­ально приглашенные по этому поводу царем патриарх Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, имея полномочия от остальных православных патриархов для решения судьбы Никона.

Решением соборного суда было: лишить Никона патриарше­ства и священства, сослать его в Ферапонтов монастырь. "Отселе не будеши патриарх, и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах", — торжественно объявили судьи Никону. Однако народ любил его, несмотря на происки бояр и определе­ния суда, так что удаляя бывшего патриарха из Москвы, опасаясь волнений, его окружили многочисленной стражей, а к москвичам обратились с пространным манифестом, перечислявшим "вины" низложенного первосвятителя.

Царь не держал на Никона зла. По его воле положение узника в монастыре не было обременительным: ему позволено было иметь свою церковь, богослужения в которой совершали священноиноки патриаршего рукоположения, добровольно последо­вавшие за ним в заточение.

В монастыре Никона почитали все больше. Любя труды по­движнические, он расчищал лесные участки, разрабатывал поле для посевов хлебов и овса. Толпы народа стекались к нему за благословением. Алексей Михайлович присылал опальному иноку подарки, они обменивались грамотами. Радовался Никон второму браку царя, женившегося на Наталии Кирилловне На­рышкиной, и рождению царевича Петра. "От отца моего духов­ного, великого господина святейшего Никона иерарха и блажен­ного пастыря — аще же и не есть ныне на престоле, Богу так изволившу — прощения прошу и разрешения", — написал царь в своем завещании.

Узнав о смерти монарха, Никон прослезился и сказал: "Воля Господня да будет... Подражая учителю своему Христу, повелев­шему оставлять грехи ближним, я говорю: Бог да простит покой­ного..."

С воцарением Феодора Алексеевича положение Никона ухуд­шилось. Из Москвы был удален его доброжелатель боярин Артамон Матвеев, потеряли значение благоволившие к нему Нарышкины. Первенствующее значение при дворе получили Милославские и Хитрово, враги ссыльного архипастыря. Его перевели в Кириллов монастырь, где Никону предстоял "последний период испытаний, из которого вышел он как злато, искушенное в гор­ниле" (М. В. Толстой). Страдая от угара в дымных кельях, теряя остатки здоровья, старец едва не скончался от "невыразимого томления", помышляя лишь о вечности, оставив мирские попе­чения и житейскую суету.

Мудрая тетка царя, царевна Татьяна Михайловна, всегда от­носившаяся к Никону с большой любовью, убедила нового госу­даря поставить перед собором вопрос о дозволении старцу вер­нуться в Воскресенскую обитель, братия которой подала челобит­ную с мольбой о судьбе ссыльного первосвятителя. Патриарх Иоаким долго не соглашался, но весть о принятии Никоном схимы и его плачевном телесном состоянии решила дело: благо­словение на возвращение было дано.

День своего освобождения Никон предузнал заранее но тай­ному благодатному предчувствию. Ко всеобщему изумлению он вдруг велел своей келейной братии собраться и отдал распоряже­ние готовиться в путь. Путь этот, ставший его последним земным странствием, послужил одновременно дорогой его духовного тор­жества. В сретение старцу выходили насельники окрестных мо­настырей, стекавшиеся местные жители благоговейно просили архипастырского благословения. Но силы уже окончательно ос­тавляли его, и 17 августа 1681 года в обители Всемилостивого Спаса Никон мирно почил в кругу своих верных сподвижников и духовных чад.

Царь Феодор, не зная еще о преставлении Никона, послал ему навстречу свою карету. Узнав же о случившемся и прочитав завещание усопшего, в котором святитель назначал его своим душеприказчиком, с умилением сказал: "Если так святейший Никон патриарх возложил на меня всю надежду, воля Господня да будет, и я его в забвении не положу". Участвуя в погребении, государь сам на плечах своих нес гроб с телом покойного, а после, незадолго до собственной кончины, испросил усопшему разре­шительные грамоты четырех патриархов, восстанавливавшие Никона в патриаршем достоинстве и признававшие церковные его заслуги...

Историки часто сетуют на то, что поведение Никона в споре с государственной властью было политически непродуманным, противоречивым и непоследовательным. Не умея объяснить это­го в умном и волевом патриархе, они придумали сказку о его "своенравии" и "тяжелом характере". Слов нет, у каждого человека свои слабости, и Никон не был исключением, но вся его деятель­ность, тем не менее, была строго последовательна и ясно осознана — чтобы увидеть это, надо лишь взглянуть на нее с церковной точки зрения.

В Никоне с совершенной полнотой отразилось самосознание Русской Церкви, самосознание духовной власти, твердо разуме­ющей свое высочайшее призвание и величайшую ответствен­ность; отвергающей возможность каких-либо уступок и послаб­лений в святой области ее пастырских попечений; тщательно хранящей Божественный авторитет священноначалия и готовой исповеднически защищать его перед лицом любых искушений и скорбей.

"Непоследовательность" и "противоречивость" поведения пат­риарха, пример которым видят, как правило, в его "необъясни­мом", "непродуманном" решении оставить кафедру (что укрепля­ло позиции врагов, "без боя" ослабляя влияние самого первосвятителя), коренится, на самом деле, в глубинах православного мировоззрения. Никон прекрасно понимал все извивы полити­ческих интриг. Но разумея промыслительность происходящего, памятуя изречение Священного Писания о том, что "сердце царево в руце Божией", первосвятитель с определенного момента отстранился от придворной борьбы, полагая свою личную судьбу и будущее Отечества и Церкви полностью на усмотрение Божие*.

ТИШАЙШИЙ ГОСУДАРЬ

ЦАРСТВОВАНИЕ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА являет собой взору внимательному и пытливому поучительную картину того, сколь плодотворно сказывается на жизни государственной не­спешное, тихое, религиозно осмысленное самосознание власти. Несмотря на Раскол, несмотря на драматическую судьбу Никона и кризис русской "симфонии властей", царствование это можно назвать одним из самых плодотворных и удачных в русской истории.

Традиционная точка зрения современной исторической "нау­ки" предполагает, что в XVII веке Московская Русь как обществен­ный, государственный, культурный, политический и военный организм совершенно изжила себя, и лишь воцарение Петра I, царя-реформатора, вдохнуло в страну новую жизнь. О Петре I речь особая, что же касается Московской Руси, то деятельность Тишайшего царя блестяще опровергает этот убогий вывод**.

Симпатии историков к Петру и их неприязнь к Руси допет­ровской объясняется психологически просто: человек всегда при­ветствует то, что ему понятно, близко, и отвергает, недолюблива­ет то, чего понять он не в состоянии. Это даже не вина, а достойная всяческой жалости беда современного массового сознания.

Именно Алексей Михайлович окончательно возвращает Рос­сии земли Малороссии, отторгнутые от нее враждебными сосе­дями в лютую годину татарского нашествия. Именно он ведет с Польшей — давним и непримиримым врагом Руси — необык­новенно трудную войну и оканчивает ее блестящей победой. Именно он, получив в наследство страну бедную, еще слабую силами и средствами после Смуты, но уже стоящую пред лицом множества государственных и общественных задач — начинает эпоху реформ, причем реформ неторопливых и продуманных, захвативших область юридическую и экономическую, военную и религиозную.

Одно лишь знаменитое "Уложение" Алексея Михайловича, именуемое иначе "Свод всех законов", могло бы, по словам ис­следователя XX века, "составить славу целого царствования" (10). А ведь оно — лишь малая толика того, что успел совершить Тишайший властелин России***.

Было окончательно утверждено дело исправления богослужеб­ных книг, принят Новоторговый устав, издана Кормчая книга, не говоря уж о массе частных законоположений, призванных упорядочить русскую жизнь. Во внешней политике стратегиче­ская инициатива после долгих лет застоя снова перешла к Мос­кве. Литва и Польша окончательно утратили наступательный порыв, отступив в отношениях с Русью на роль стороны оборо­няющейся, без надежды на победу.

* Господь не посрамил Своего верного слугу, даровав ему венец исповед­ника и страстотерпца, а России приложив еще несколько десятилетий относительного покоя и душевного мира перед новым тяжким испыта­нием — эпохой крутой, беспощадной ломки привычных, старинных, устоявшихся обычаев и правил... Все познается в сравнении — умерен­ность и рассудительность Никона особенно проясняется, когда взгляду исследователя предстает эпоха Петра I, судорожная и мятежная.

** В близорукости современных историков нет, впрочем, ничего удиви­тельного. Восторжествовавший уже в конце XVIII века материалистиче­ский взгляд на историю, ныне безраздельно господствующий в этой области, исключает правильное понимание Московской Руси, полагав­шей в основание своего бытия вопросы религиозно-церковные, духов­ные, мистические. Не зря эпоха эта являет нам высочайший взлет русского духа, расцвет русской святости.

** * "Уложение" 1649 года стало первым полным сводом законов, действующих на всей территории Русского государства. Оно содержало 25 глав, построенных по тематическому признаку и разделенных на 967 статей. В подготовке столь обширного документа участвовала целая комиссия во главе с князем Н. И .Одоевским, назначенная земским собором 16 июля 1648 года. Уже в 1649 году было осуществлено три издания "Уложения". Книга разошлась огромным по тем временам тиражом: с 1650 по 1654 год в разные города России было продано 1173 экзем­пляра.

Сказанного достаточно, чтобы объяснить необходимость по­внимательнее присмотреться к личности самого царя, которого историки признают человеком, воплотившим в себе наиболее характерные черты государственного, религиозного и бытового мировоззрения своих современников...

Россияне искренне любили своего монарха. Самая наруж­ность государя располагала в его пользу: в живых голубых глазах светилась искренняя доброта, лицо было полно и румяно, обод­ряя и обнадеживая собеседника выражением добродушной при­ветливости, не мешавшей, впрочем, серьезности и важности, приличествующей Августейшей особе. Полная фигура царя со­храняла осанку величавую и чинную, подчеркивая сознание Алексеем Михайловичем важности и святости сана, возложенно­го на него Самим Господом Богом.

Редкие душевные достоинства царя пленяли даже иностран­цев. Их отзывы говорят о том, что "царь одарен необыкновенны­ми талантами, имеет прекрасные качества и украшен редкими добродетелями..., он покорил себе сердца всех своих подданных, которые столько же любят его, сколько и благоговеют перед ним" (11). При своей неограниченной власти, отмечают они, "царь Алексей не посягнул ни на чье имущество, ни на чью честь, ни на чью жизнь..." Он "такой государь, какого бы желали иметь все христианские народы, но немногие имеют" (12).

В домашней жизни он (как, впрочем, и его державные пред­шественники) являл собой образец умеренности и простоты. Три, много если четыре, комнаты рядом, одна возле другой, служили для него весьма достаточным помещением. Были они не особенно обширны, своим простором равняясь обычной кре­стьянской избе (три сажени в длину и столько же в ширину). Внутреннее убранство покоев тоже немногим отличалось от кре­стьянского: те же лавки вдоль стен, та же утварь, и лишь кресло для самого государя — роскошь невиданная — выдавало с пер­вого взгляда комнату царя (13).

Знаменитый исследователь старинного русского быта Иван Егорович Забелин, опубликовавший в начале века обстоятельное многотомное исследование "Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях", так описывает распорядок дня Алексея Ми­хайловича" (14):

"Государь вставал обыкновенно часа в четыре утра. Постель­ничий, при пособии спальников и стряпчих, подавал государю платье и одевал его. Умывшись, государь тотчас выходил в Кре­стовую палату, где его ожидали духовник или крестовый поп и крестовые дьяки. Духовник или крестовый священник благослов­лял государя крестом, возлагая его на чело и ланиты, причем государь прикладывался ко кресту и потом начинал утреннюю молитву; в то же время один из крестовых дьяков поставлял перед иконостасом на налое образ святого, память которого празднова­лась в тот день. По совершении молитвы, которая продолжалась около четверти часа, государь прикладывался к этой иконе, а духовник окроплял его святою водою...

После моленья крестовый дьяк читал духовное слово — по­учение из особого сборника "слов", распределенных для чтения в каждый день на весь год... Окончив крестовую молитву, государь, если почивал особо, посылал ближнего человека к царице в хоро­мы спросить о ее здоровье, как почивала? Потом сам выходил здороваться с нею в переднюю или столовую. После того они вместе слушали в одной из верховых церквей заутреню, а иногда и раннюю обедню.

Между тем, с утра же рано собирались во дворец все бояре, думные и ближние люди — "челом ударить государю" и присут­ствовать в Царской Думе... Поздоровавшись с боярами, погово­рив о делах, государь в сопровождении всего собравшегося бояр­ства шествовал, в часу девятом, к поздней обедне в одну из придворных церквей. Если же тот день был праздничный, то выход делался... в храм или монастырь, сооруженный в память празднуемого святого. В общие церковные праздники и торжест­ва государь всегда присутствовал при всех обрядах и церемониях. Поэтому и выходы в таких случаях были гораздо торжественнее.

Обедня продолжалась часа два. Едва ли кто был так привержен к богомолью и к исполнению всех церковных обрядов, служб, молитв, как цари. Один иностранец рассказывает о царе Алексее Михайловиче, что он в пост стоял в церкви часов по пяти или шести сряду, клал иногда по тысяче земных поклонов, а в боль­шие праздники по полуторы тысячи.

После обедни, в комнате в обыкновенные дни государь слушал доклады, челобитные и вообще занимался текущими делами... Заседание и слушание дел в комнате оканчивалось около двенад­цати часов утра. Бояре, ударив челом государю, разъезжались по домам, а государь шел к столовому кушанию, к которому иногда приглашал некоторых из бояр, самых уважаемых и близких...

После обеда государь ложился спать и обыкновенно почивал до вечерни часа три. В вечерню снова собирались во дворец бояре и прочие чины, в сопровождении которых царь выходил в верхо­вую церковь к вечерне. После вечерни иногда тоже случались дела и собиралась Дума. Но обыкновенно все время после вечерни до ужина государь проводил уже в семействе или с самыми близки­ми людьми. Во время этого отдыха любимейшим занятием государя было чтение церковных книг, в особенности церковных историй, поучений, житий святых и тому подобных сказаний, а также и летописей.

Оканчивая день после вечернего кушания, государь снова шел в Крестовую и точно так же, как и утром, молился около четверти часа..."

Подумайте, каким внутренним умиротворением, каким яс­ным и покойным сознанием смысла своего существования, по­ниманием своего долга нужно обладать для того, чтобы жить в таком одновременно неспешном и сурово-аскетическом ритме. Сколь глубокое религиозное чувство надо иметь, чтобы из года в год, из поколения в поколение поддерживать этот уклад, зримо являя собой народу пример благочестия и чинности, трудолюбия и сердечной набожности. Вера, являемая жизнью, вера опытная, неложная, глубокая — такова первооснова этого бытия. Так жила Россия, так жил и Русский Царь, соединяясь со своим народом связью самой глубинной и прочной из всех возможных...

Подобно государевым покоям, немногим отличался от кре­стьянского и царский стол. Блюда самые простые: ржаной хлеб, немного вина, овсяная брага, а иногда только коричная вода — украшали трапезу Алексея Михайловича. Но и этот стол никако­го сравнения не имел с тем, который государь держал во время постов. Великим постом, например, царь обедал лишь три раза в неделю: в четверг, субботу и воскресенье, а в остальные дни довольствовался куском черного хлеба с солью, соленым грибом или огурцом. Рыбу государь за время поста вкушал лишь дваж­ды, строго соблюдая все семь постных седьмиц.

"В Великий и Успеньев посты готовятся ествы: капуста сырая и гретая, грузди, рыжики соленые — сырые и гретые, и ягодные ествы, без масла — кроме Благовещеньева дня, и ест царь в те посты, в неделю (то есть в воскресенье — прим.авт.), во вторник, в четверг, в субботу по одиножды в день, а пьет квас, а в понедель­ник, и в среду, и в пятницу во все посты не ест и не пьет ничего, разве для своих и царицыных, и царевичевых, и царевниных именин", — сказывает современник Алексея Михайловича.

Государь имел ясное и твердое понятие о божественном про­исхождении царской власти и ее богоустановленном чине. "Бог благословил и предал нам, государю, править и рассуждать люди Своя на востоке и на западе, на севере и на юге вправду", — сказал он как-то князю Ромодановскому. В одном из писем советникам царь писал: "А мы, великий государь, ежедневно просим у Созда­теля..., чтобы Господь Бог даровал нам, великому государю, и вам, боярам, с нами единодушно люди Его разсудити вправду, всем равно".

Понимание промыслительности бытия рождало в Алексее Михайловиче мировоззрение чинное и светлое, неспешное и внимательное к мелочам. "Хоть и мала вещь, — говаривал царь, — а будет по чину честна, мерна, стройна, благочинна, — никтоже зазрит, никтоже похулит, всякий похвалит, всякий прославит и удивится, что и малой вещи честь и чин и образец положены по мере. Без чина же всякая вещь не угвердится и не укрепится; безстройство же теряет дело и возставляет безделье". Как не пожалеть, что нынешнее безблагодатное воззрение на мир лиши­ло нас способности чувствовать сердцем ту великую вселенскую упорядоченность, ту стройную чинность и чистую гармонию бытия, которой так дивился Тишайший Царь, которая возводит верующего человека к созерцаниям светлым и тихим, возвышен­ным и умиротворенным.

Вера, возносящая человека над суетой и смутой мирских передряг, и в скорби делала государя добрым утешителем и разумным советчиком. У князя Одоевского внезапно умер сын Михаил — в самом расцвете сил. Отец в то время был по делам в Казани. Царь сам, особым письмом известил его о горькой потере, присовокупив утешения, свидетельствующие о своей вы­сокой духовной настроенности. Описав благочестивую кончину князя, который после причастия "как есть уснул; отнюдь рыдания не было, ни терзания", Алексей Михайлович присовокупил: "Ра­дуйся и веселися, что Бог совсем свершил, изволил взять с милостию Своею; и ты принимай с радостию сию печаль, а не в кручину себе и не в оскорбление... Нельзя, чтоб не поскорбеть и не прослезиться, — прослезиться надобно, да в меру, чтоб Бога наипаче не прогневать!..." Были у царя, как и у всякого человека, свои слабости. Хоть он и получил от современников прозвание Тишайшего*, но бывал по временам весьма резок и вспыльчив. Осерчав на кого-нибудь, давал, случалось, царь волю и языку — награждая провинивше­гося нелестными эпитетами, и рукам — оделяя чувствительными тумаками. Впрочем, гнев царский был мимолетен и отходчив — частенько после вспышки Алексей Михайлович осыпал "постра­давшего" милостями, сам просил мира и слал богатые подарки, всемерно стараясь загладить размолвку.

При всем своем природном уме и богатой начитанности царь не любил споров, в отношениях с приближенными бывал подат­лив и слаб. Пользуясь его добротою, окружающие бояре свое­вольничали, порой забирая власть над тихим государем. В этом, пожалуй, кроется и разгадка драматических взаимоотношений царя с патриархом. Государь не нашел в себе сил противиться боярскому нажиму, а Никон не счел возможным подстраиваться под интересы знати, жертвуя — хотя бы и на время — законными интересами Церкви.

В исторических оценках минувших эпох людям свойственно проявлять максимализм и нетерпимость. С высоты прошедших столетий все кажется простым и ясным, соблазн поделить людей на "хороших" и "плохих", "наших" и "чужих" оказывается столь силен, что незаметно для себя живую и сложную историческую ткань русской жизни начинают безжалостно кроить и мять в угоду предвзятой, безжизненной схеме. Боль человеческой души, борьба духа с грешными, страстными порывами падшего чело­веческого естества, лежащая в основании

* Это лишний раз доказывает, как глубоко проникал народный взгляд в самую сущность явлений. Чутко уловив главное содержание характера государя — тишину и безмятежие его духовного мира, всепроникающую религиозную осмысленность жизни, народ именно эти черты отразил в прозвище царя, минуя, как несущественные частности, человеческие слабости Алексея Михайловича.

всего человеческого бытия, оказываются при таком подходе совершенно вне поля зрения горе-исследователей. Лишь обогатившись духовным опытом Церкви, познанием тайн, лежащих в основе жизни мятущегося и алчущего правды человеческого сердца, можно разорвать порочный круг "черно-белого" исторического сознания, приблизившись к пониманию его действительного, ненадуманного многоцветия. Вглядываясь в прошлое, возгреем в себе любовь и милость, покаяние и сочув­ствие — и оно отдаст нам свои секреты, увидев в нас друзей и продолжателей, а не прокуроров и судей.

Все это необходимо помнить особенно тогда, когда приступа­ешь к рассмотрению эпох переломных и неспокойных, истори­ческих деятелей крупных и своеобразных. Царь Алексей Михай­лович и патриарх Никон воплотили в себе характер и свойства той бурной эпохи. Вся она — с мятежностыо Раскола и духовной высотой уходящей Московской Руси; с растущей державной мощью России и соблазнами нарушения симфонии властей; с проникающим в страну влиянием богоборческого Запада и на­родной приверженностью древним родным святыням — отрази­лась в двух этих незаурядных людях, как солнце отражается в малых каплях росы или дождя.

Россия вступала в период тяжелых духовных испытаний, со­блазнов и скорбей, дарованных ей Господом как очистительное пламя, долженствующее в горниле своем родить чистое злато живой, трепетной веры — уже навек, до Страшного Суда назна­ченной сиять на Русской земле. Мы и нынче горим в этом огне — спасительном, но скорбном и жгучем. На пути нашей истории, в ее хитросплетениях и извивах привечает Господь трудников своих, готовых на терпение и на подвиг — каждый в меру своих сил — во славу Божию, на пользу Святой Руси. Таковыми трудниками явили себя царь Алексей и патриарх Никон — потому и помнит их Россия среди бесчисленных достойных сыновей своих.

ЛИТЕРАТУРА

1. Толстой М. В История русской Церкви. Издание Валаамского монастыря, 1991. с. 575.

2. Т а м ж е, с. 567.

3. Бунтари и правдоискатели в Русской Православной церкви М. ,

4. Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия. IMCA-press, 1983, с. 58.

5. ТальбергН. История Русской Церкви. Джорданвилль, 1959, с. 342.

6. Т а м ж е, с. 345.

7. См. об этом: архиепископ Серафим (Соболев). Русская идеология. Джорданвилль, 1987, гл. 7.

8 Бунтари и правдоискатели..., с. 208.

9. До настоящего времени этот труд не издавался. О мировоззрении Никона см.: 3 ы з ы к и н а М. В. Патриарх Никон, его государствен­ные и канонические идеи. Варшава, 1931 и Ютика (США), 1988.

10. См.: Платонов С Лекции по русской истории. Петроград. 1915.

11. Б а ш и л о в Б. История русского масонства. М., 1992. Вып. III-IV, с. 5.

12. Т а м же, с. 4-5.

13. См. :3абелин И. Е. Как жили в старину русские цари-госуда­ри. М. , 1991.

14. Первая книга исследования — "Государев двор, или дворец" — пе­реиздана в 1990 г. в Москве издательством "Книга".

ПОРВАЛАСЬ СВЯЗЬ ВРЕМЕН...

РУССКОЕ САМОСОЗНАНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА

СОБЕННОСТЬ РОССИИ заключалась в полноте и чистоте того выражения, которое христианское учение получило в ней, — во всем объеме ее общественного и частного быта. В этом состояла главная сила ее обра­зованности..." Так определил своеобразие русской судьбы Иван Васильевич Киреев­ский, один из основателей славянофильства (1). К моменту, когда им были написаны эти строки, девять столетий русской истории безоговорочно подтверждали такой вывод. И все же XIX век, не предвещавший вначале, как каза­лось, никаких неожиданностей и волнений, стал эпохой жесто­чайшего кризиса русского религиозного самосознания — кризи­са, во многом предопределившего дальнейшую трагическую судьбу России.

То было время бурного развития науки и философии, литера­туры и искусства — "золотой век" русской классической культуры. Время исканий и надежд, разочарований и прозрений, пора окон­чательной потери соборного духовного равновесия народа, подо­рвавшая вековые устои русской православной государственности. От XVIII века России досталось тяжелое наследие. Судорож­ная эпоха Петра, разметавшая русскую старину в погоне за европейскими новшествами, сменилась господством череды вре­менщиков, мало любивших Россию и еще меньше понимавших неповторимые особенности ее характера и мировоззрения. Едва успевшая передохнуть за время царствования государыни Елизаветы Петровны, страна вновь оказалась ввергнута в водо­ворот религиозных, политических, экономических и военных перемен и нововведений, продолжавших размывать традицион­ные ценности бытия Святой Руси.

Православная Церковь была унижена и ослаблена: ликвиди­рована каноническая форма ее управления (патриархат), изъяти­ем церковных земель подорвано благосостояние духовенства и возможности церковной благотворительности, резко сокращено количество монастырей — светочей христианской духовности и православного образования. Самодержавие как принцип правле­ния (предполагающий религиозно осознанное отношение к вла­сти как к церковному служению, послушанию) все более искажа­лось под влиянием идей западно-европейского абсолютизма*.

Крепостное право, оправданное как тяжкая необходимость (а в своей начальной стадии — и как несомненное благо), станови­лось явлением все более ненормальным. Пока крепостными бы­ли все сословия (а до 1762 года дворянин был также "прикреплен" к обязательной государственной службе царю, как крестьянин — к хлебопашеству у помещика), положение представлялось спра­ведливым и естественным. Но последовавшие за освобождени­ем дворянства искажения сословного строя привели к тому, что сословия начали различаться не столько по разности служе­ния Богу и Царю, не столько по разным обязанностям, сколько по правам, что противоречило русскому историче­скому опыту.

Раскол между массами простого народа, продолжавшими придерживаться традиционных взглядов на жизнь, и его "обра­зованной" (сказать бы — одурманенной!) частью усугублялся засилием среди высшей чиновной бюрократии иноверцев и ино­родцев. В целом, к началу XIX века существенному искажению подверглись основы русского жизнеустройства, те зиждительные силы, которыми Русь утверждалась и крепла: Православная Цер­ковь лишилась своего канонического устроения, Царская власть попала под влияние светского мировоззрения, общенародное всесословное единство оказалось подорванным.

И все же русский народ в целом продолжал оставаться держав­ной опорой православной государственности, соборным храни­телем истин веры. "Расщепление" самосознания затронуло пер-

воначально численно ничтожную часть общества, родившую из своей среды множество "течений общественной мысли". Часть из них оказало в дальнейшем серьезное влияние на все области российской жизни.

ЗАПАДНИЧЕСТВО

ЭТО ЯВЛЕНИЕ, которое вернее было бы назвать "чужебесием", не испытывало недостатка внимания от историков. Исследова­тельский материал, посвященный западничеству в тех или иных его формах — огромен, и в своей большей части откровенно пристрастен, хвалебно-комплиментарен и необъективен. На деле же — современное положение России во многом является ре­зультатом воплощения в жизнь именно западнических идей.

Основной из них является идея "прогресса" в том виде, как она была сформулирована западно-европейской мыслью XVIII века. Человечество развивается (от низшего к высшему, от простого к сложному) но единым для всех народов законам, они неизбежно проходят одни и те же ступени развития, — утверждают "прогрес­систы". На вершине этой лестницы находится

* Это особенно характерно для царствования Екатерины И. Позднее, в царствование таких государей, как Николай I, Александр III и Нико­лай II, здоровый христианский взгляд на царскую власть вновь возвра­щался, но это уже не могло само по себе остановить гибельные процессы в России.

Западная Европа*. Россия значительно отстала в своем развитии (показательно, что одной из причин отставания было тут же объявлено Православие — консервативно, мол, и несовременно), и единственная возмож­ность "исправить" положение — срочно европеизировать всю русскую жизнь.

"Стоя вне времени, — писал Чаадаев в своих знаменитых "Философических письмах"(2), — мы... ничего не восприняли из преемственных идей человеческого рода... Сначала — дикое вар­варство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала на­ша национальная власть..."**. Эти "Письма" стали настоящим манифестом западничества, и умножавшиеся последователи Ча­адаева не преминули довести заложенные в них мысли до своего логического завершения. В. С. Печерин (1807—1885), поэт и филолог, профессор Московского университета — эмигрировав­ший, перешедший в католичество и ставший бенедиктинцем-священником, написал страшные и безысходные в своей откро­венности строки:

Как сладостно отчизну ненавидеть!! И жадно ждать ее уничтоженья...

Они стали настоящим лозунгом западников и "отпочковав­шихся" от них многочисленных антиправославных, антинацио­нальных, антигосударственных нигилистических движений. Те из них, кто не решался безоговорочно присоединиться к страш­ному русоненавистническому лозунгу Печерина, взахлеб тверди­ли о своей пламенной любви к России, но... России идеальной, "исправленной" по европейской мерке, лишенной досадных пере­житков национальной и вероисповедной самобытности. В отно­шении же к России реально существовавшей проявлялось самое трогательное единодушие. Разница заключалась лишь в степени насилия, допускавшегося во имя "прогрессивных" преобразова­ний. Вот тому примеры.

Белинский признавал православное духовенство "гнусным". "Я понял французскую революцию, — писал он, — понял и кровавую ненависть ко всему, что хотело отделиться от братства с человечеством... Я теперь в новой крайности, — это идея социа­лизма, которая стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и в ней***. Я все более и более гражданин вселенной... Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную".

Герцен призывал "ненавидеть из любви, презирать из гуман­ности". Что ненавидеть, что презирать? Да все то же — Русь, на которую он бесстыдно клеветал всю жизнь из-за границы, из эмиграции, сокрушаясь, как "ужасно жить в России", как "медлен­но течет глубокая и грязная река... России, с ее аристократами, бюрократами, офицерами, жандармами и императором, — бес­форменная и безгласная масса низости, раболепства, жестокости и зависти, увлекающая и поглощающая все..."

В основании западничества как религиозного и культурного явления, как болезни русского национального самосознания ле­жат причины прежде всего духовного, мистического характера. Та благодатная полнота внутренней жизни, то понимание скоро­течности земного бытия, что так характерны для русской исто­рии допетровского периода, достигались прежде всего великим трудом церковного послушания. Сердечная чистота и душевная просветленность, покойная, ясная вера и мирное, благожелатель­ное мировоззрение всегда являлись плодами, появлению кото­рых должна была безусловно предшествовать длительная по­движническая жизнь.

Такая жизнь (ошибается тот, кто мыслит ее исключительно монастырской аскезой) доступна каждому, ибо главный подвиг, на который призван всякий человек, есть борьба со злом в самом себе. Церковные правила лишь помогают в этой борьбе, придавая ей некоторую упорядоченность и организованность. Готов чело­век принять на себя этот нелегкий труд — и Господь не оставит его Своей милостью, подаст "во время благопотребное" живое, опытное свидетельство истин веры, предощущение тех благ, что, по слову Апостола, "око не виде, ухо не слыша и на сердце человеческое не взыдоша". (1 Кор. 2:9).

Если же человек, потакая гордыне и себялюбию, отказывается нести "иго и бремя" Божьего тягла, то и Сам Господь отступает благодатию от его непокорной души, предоставляя ей влачиться в земной жизни под воздействием бесовского лукавства и собст­венных страстей. Тогда теряет несчастный своеволец "образ здра­вых словес", способность непредвзято и верно оценивать самого себя и мир вокруг. Тогда тучная почва страстей в изобилии производит из себя нелепые и гибельные учения, искусительные помыслы и разрушительные чувства.

В таком-то отказе от внутреннего, осененного церковною бла­годатию душевного труда и лежит первопричина всех русских бед...

* Воистину, смешно и одновременно печально наблюдать, сколь неразно­образны приверженцы подобных идей. Вот уже два столетия прошло, а песня все та же — о "передовом" Западе и "отсталой" России. Господи. и когда-то мы одумаемся?

* * И все же еще крепко было тогда русское общество! Воззрения Чаадаева

столь странными показались его современникам, что они сочли его не вполне нормальным, а государь Император Николай I даже прислал для наблюдения и помощи собственного врача. Позже "прогрессивные" историки толковали это как "произвол тирана": объявил-де, здорового человека сумасшедшим. Но это было мнением чуть ли не всего общества — иначе Чаадаев не стал бы потом писать в свое оправдание "апологию сумасшедшего", утверждая, что его просто не так поняли.

*** Обратите внимание на религиозный характер социалистических, ком­мунистических идей, столь ярко тут проявившийся. Православию была противопоставлена антирелигия, вере в Бога, добро и правду — вера в якобы безмерные собственные возможности, благотворность насилия и абсолютную ценность земного, материального бытия. Позже Луначар­ский назовет "учение Маркса" "пятой великой религией, сформулиро­ванной иудейством..., подаренной титаном-евреем пролетариату и чело­вечеству (3).

СЛАВЯНОФИЛЬСТВО

СЛАВЯНОФИЛЬСТВО стало первой исторически сложившейся формой русского консерватизма. В середине XIX века, в Москве, группа европейски образованных интеллекгуаллов (И. В. Кире­евский, А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин и другие), ощутив угрозу самому бытию России, которая таилась в ускоряв­шемся "расцерковлении" общественного сознания, объедини­лась, чтобы дать свои ответы на волновавшие общество вопросы о русском предназначении, путях дальнейшего развития россий­ской государственности, целях России в ее внутренней и внешней жизни.

Не удовлетворяясь плодами западно-европейского просвеще­ния, славянофилы обратились в своих поисках к изучению рус­ской истории, к вероучению Православной Церкви. "Все, что препятствует правильному и полному развитию Православия, — писал Иван Киреевский, — все то препятствует развитию и благоденствию народа русского, все, что дает ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, все то искажает душу России и убивает ее здоровье нравственное, гражданское и политическое. Поэтому, чем более будут прони­каться духом Православия государственность России и ее прави­тельство, тем здоровее будет развитие народное, тем благополуч­нее народ и тем крепче его правительство и, вместе, тем оно будет благоустроеннее, ибо благоустройство правительственное воз­можно только в духе народных убеждений".

И все же, несмотря на стремление вернуться в лоно чистой русской церковности, слиться с истоками народной жизни, осно­вами бытия России — ясного понимания сущности русского пути, русского служения славянофильство в целом так и не достигло. По-разному понимали члены кружка природу и цель Самодержавия, по-разному оценивали современные события. Эта разноголосица мешала движению, а с кончиной его осново­положников (И.В.Киреевского в 1856-м, А. С. Хомякова и К. С. Аксакова в 1860-м) оно окончательно утеряло мировоззренче­ское единство, распавшись на несколько самостоятельных, весь­ма различных между собой течений. Частично выродившись в чистый либерализм, славянофильство сумело все же дать жизнь и таким конструктивным явлениям, как имперская русская идея и идеология панславизма.

ИМПЕРСКАЯ ИДЕЯ В XIX ВЕКЕ

В ТОМ ВИДЕ, в каком эта идея была оформлена русской консер­вативной мыслью XIX века, ее нельзя признать полностью соот­ветствующей церковному вероучению о промыслительном пред­назначении России. Мощная централизованная государствен­ность, рассматриваемая Церковью лишь как средство к "житию мирному, во всяком благочестии и чистоте", как условие удоб­нейшего и скорейшего спасения душ человеческих, как "ограда церковная", обеспечивающая надежную защиту народным свя­тыням, — эта государственность приобретала в глазах русских империалистов самостоятельное, самодовлеющее значение.

Быть русским, согласно такому воззрению, не значит быть великороссом, украинцем или белорусом по факту этнического происхождения. Быть русским — не значит быть православным по вероисповеданию. Быть русским — значит быть верноподдан­ным Императора Всероссийского, гражданином Империи, носи­телем имперской идеи.

"Есть в России одна господствующая народность, один господ­ствующий язык, выработанный веками исторической жизни. Однако есть в России и множество племен, говорящих каждое своим языком и имеющих каждое свой обычай, — писал один из лучших русских публицистов конца XIX века М. Н. Катков. — Но все эти разнородные племена, все эти разнохарактерные области, лежащие по окраинам великого русского мира, составляют его живые части и чувствуют единство с ним в единстве государства, в единстве верховной власти — в Царе, в живом, всеповершающем олицетворении этого единства.

В России есть господствующая Церковь, но в ней же есть множество всяких исключающих друг друга верований. Однако все это разнообразие бесчисленных верований, соединяющих и разделяющих людей, покрывается одним общим началом госу­дарственного единства. Разноплеменные и разнохарактерные люди одинаково чувствуют себя членами одного государственно­го целого, подданными одной верховной власти. Все разнородное в общем составе России, все, что, может быть, исключает друг друга, враждует друг с другом, сливается в одно целое, как только заговорит чувство государственного единства. Благодаря этому чувству Русская земля есть живая сила повсюду, где имеет силу Царь Русской земли"*.

При всем понимании того, что в основании подобных воззре­ний (в отличие от русофобствующего западничества) лежат по­буждения несомненно благонамеренные и во многом совершенно здравые, нельзя не видеть, что умаление внутреннего, религиоз­ного, духовно-нравственного начала русской государственности в угоду ее внешнему могуществу и блеску как раз и привело к катастрофе — революции 1917 года. Призрачна и непрочна лю­бая сила, любая мощь, если она не основывается на твердом фундаменте духовного единства — теперь, после того, что при­шлось пережить России в XX веке, мы можем сказать это со всей определенностью.

* Эта имперская идея, но уже "освобожденная" и от Православия, и от Самодержавия, легла впоследствии в основание идеологии "евразийст­ва", а отчасти и "национал-большевизма", расцветшего в короткий про­межуток времени между концом Великой Отечественной войны и нача­лом хрущевской "оттепели". Попытки реанимировать ее можно увидеть и сегодня.

ПАНСЛАВИЗМ

ЕСЛИ ИМПЕРИАЛИЗМ — это соблазн государственной мощи, то панславизм стал для России "соблазном крови", попыткой соделать национальный фактор опорой русского бытия Согласно этому мировоззрению, историческая миссия Рос­сии состоит в том, чтобы объединить единокровных братьев-сла­вян, образовать могучий культурный, хозяйственный, политиче­ский и военный Славянский Союз во главе с Русью для того, чтобы устоять перед натиском враждебного Запада. Вторая цель — создать необходимые условия для гармоничного и беспрепят­ственного развития великой славянской культуры, являющей собой высший культурно-исторический тип развития человече­ства. Славянский мир призван разрешить все вопросы, постав­ленные перед человечеством развивающейся цивилизацией, и роль России — всемерно содействовать этому.

Крупнейшими идеологами панславизма можно назвать Н. Я. Данилевского, И. С. Аксакова, Р. А. Фадеева, О. Ф. Миллера и других русских мыслителей. Генерал Фадеев, известный воена­чальник и публицист, писал: "Мы можем быть лишь тою личностью, какою нас Бог создал — славянскою по роду и русскою по виду..." "Нам нужно славянство не для того только, чтобы с его помощью самим стать опять славянами". Основания для великой славянской мировой миссии он видел в том, что славянство есть "последняя арийская, то есть прогрессивная порода, выступаю­щая на сцену света; особая религиозная основа, исключительно чистая, просвещавшая до сих пор личную совесть людей, но в общественном отношении лежавшая под спудом..."

Всего несколько десятилетий прошло с той поры, как граф Сергей Семенович Уваров, министр народного просвещения в правительстве Николая I, гениально сформулировал основы рус­ской жизни в знаменитом трехсоставном лозунге: "Православие, Самодержавие, Народность". Уходящая Русь оставила его России грядущей как духовное и политическое завещание — но как мало оказалось людей, способных правильно понять и верно оценить всю необходимость строгого и бережного соблюдения именно такой последовательности русских зиждительных начал.

Державная мощь должна стоять первой, — решили патриоты-государственники, ревнители имперской идеологии. "Самодер­жавие, Православие, Народность" — получилось у них. Да нет же, — возражали панслависты, — именно народное, национальное начало является основным. Их лозунг выглядел как "Народность, Самодержавие, Православие". И что же? Сегодня, по прошествии стольких лет и по пролитии столь великой крови в хаосе русских смут, мы просто обязаны ясно понять — сколь гибельными оказались все эти внешне благонамеренные перестановки.

Ибо без веры, без Церкви, без святынь — России нет и не может быть...

НИГИЛИЗМ

НИГИЛИЗМ КАК ФОРМА самосознания русской интелли­генции есть идея тотального отрицания. Сформировавшись как слой безродный, бескорневой, лишенный маломальского поня­тия о настоящей духовной жизни, но наделенный безмерной интеллектуальной гордыней, интеллигенция стала главным раз­рушителем традиционных ценностей русской жизни. Нигилизм явился закономерным итогом отщепенчества "образованного" слоя России от основ подлинно русского мировоззрения. При этом нравственное убожество нигилизма, отвергавшего религию, да и вообще всякую независимую этику и мораль (вот они — истоки "классового подхода кявлениям"), подменявшего мораль­ные категории началами "пользы" и "удовольствия" — ничто перед жутью его практического применения.

Возрастая в лоне западничества, нигилизм воспринял в себя его худшие черты. Появившийся на исторической сцене разно­чинец (точнее сказать — "бесчинец", лишенный традиционных сословных связей в жизни) придал явлению еще более дикие формы. Началась, по меткому выражению протоиерея Георгия Флоровского, "роковая болезнь — одичание умственной совести". "Человеческая личность шире истины" — это безумное утвержде­ние "народника" Михайловского* становится определяющим ха­рактер времени. Утрачивается сама потребность в Истине, теря­ется познавательное смирение перед действительностью, и в безбожной "свободе" человек являет собой жалкую картину сре­доточия разрушительных и гибельных страстей.

Все было бы не столь ужасно, если бы вождями нигилизма остались люди, подобные Чернышевскому и Добролюбову: недо­учившиеся семинаристы, разгневанные разночинцы и разочаро­вавшиеся поповичи (а оба кумира "передовой общественности" вышли из духовного сословия) не являли собой серьезной опас­ности. Убогость их мировоззрения и скудость творческих воз­можностей вскоре породили бы ответную реакцию (что, кстати, и случилось, когда в конце века интеллигенция ударилась в богоискательство). Но, к несчастью, дело этим не кончилось, и нигилизм стал страшным орудием в руках настоящих изуверов-фанатиков.

Эти люди не строили никаких иллюзий. Они видели зло, всемерно потворствовали и сознательно служили ему. "Страсть к разрушению есть творческая страсть", — слова Михаила Бакуни­на говорят сами за себя...

* Бердяев называет его "властителем дум левой интеллигенции". Хороша интеллигенция, избирающая себе таких "властителей" и руководствую­щаяся в своих "думах" такими учениями! Интересно сравнение с днем сегодняшним: сто пятьдесят лет минуло, а ничего не изменилось. Увы! Они так ничего и не поняли, так ничему и не научились...

Нужно зажечь мировой пожар, разру­шить старый мир, а для этого все средства хороши. Русь расчет­ливо и цинично звали к топору, предполагая (весьма основатель­но, как показала история) в хаосе страшного русского бунта достичь своих богоборческих целей.

БЮРОКРАТИЧЕСКИЙ КОНСЕРВАТИЗМ

ПОД ЭТИМ условным названием скрывается явление, практи­чески не исследованное до сих пор. Самосознание русского чи­новничества, бывшего опорой и основой государственной власти в Императорской России, до сих пор оставалось за рамками внимания историков. Мы как-то традиционно удовлетворялись карикатурными персонажами гоголевского Городничего, грибоедовского Скалозуба и иных, подобных им литературных фигур, совершенно забывая, что с петровских времен влияние бюрокра­тии (далеко не всегда отрицательное) постоянно росло, а после реформ Сперанского (и проводившейся в том же духе политики Николая I) чиновничество фактически несло на своих плечах весь груз ответственности за судьбу России.

Простая справедливость требует признать несомненные за­слуги русского чиновника в устроении и упорядочении всех обла­стей жизни страны, во всех успехах и победах Империи, во всем том, что составило славу и доблесть России в XVIII—XIX веках. Столь же безусловна и несомненна огромная доля вины чинов­ной бюрократии в катастрофе, постигшей Россию в начале XX века. Потому-то и представляет значительный практический интерес анализ мировоззрения русского административного со­словия.

В жизни оно выражалось не языком идей, понятий или слов, а языком законов, практических действий и политических ре­шений. Даже и не будучи оформлена словесно, идеология, лежа­щая в основании этих решений и действий, была вполне опреде­ленна и ясна. В ее истоках лежало представление о ведущей, решающей роли государства во всех областях человеческой жиз­ни.

К сожалению, искажение основ русского домостроительства не обошло стороной и государственный аппарат. Стремление подчинить ему всякую человеческую деятельность, все проявле­ния человеческого духа вступало в явное противоречие с право­славным мировоззрением. Утратив чуткость к благодатному духу Церкви, рассматривая селишь как один из государственных институтов, этакий "департамент по улучшению нравов народа", бюрократия стремилась поставить под контроль светской власти все стороны церковной деятельности, да и само духовенство.

При таком развитии событий Самодержавное Царство, из­давна одухотворявшееся христианскими идеалами служения и долга, мало-помалу превращалось в абсолютистскую монархию по западно-европейскому образцу, а сам Самодержец — в просто­го главу государственного аппарата (нечто вроде современного президента, наделенного неограниченными полномочиями). Не случайно Лев Тихомиров — раскаявшийся террорист-народово­лец, ставший впоследствии выдающимся теоретиком монархиз­ма, — назвал как-то абсолютизм "идеей демократической".

Искажалась сама идея Божественного происхождения верхов­ной власти, размывались ее религиозные, вероисповедные осно­вы. Согласно бюрократическому воззрению на Царя как на главу административной системы управления государством, он, яко­бы, "делегирует" часть своей власти каждому чиновнику. Кажется, Константин Леонтьев, понимавший и чувствовавший, какие опасности грозят России, метко выразил эту идею так: "каждый урядник есть тоже немножко Помазанник Божий". Призванный Господом к великому служению, русский народ постепенно низ­водился к роли детали в грандиозном государственном механиз­ме Империи.

Многие видели эти искажения и в меру сил пытались испра­вить их, но лишь немногие понимали, к чему все это может привести...

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ, К КОТОРЫМ НЕ ПРИСЛУШАЛИСЬ

"КАК БЫ НИ БЫЛА громадна власть государственная, она утверждается ни на чем ином, как на единстве духовного само­сознания между народом и правительством, на вере народной: власть подкапывается с той минуты, как начинается раздвоение этого, на вере основанного сознания", — писал Константин Пет­рович Победоносцев, предупреждая общество о возможных страшных последствиях "расцерковления" русского самосозна­ния (4). — "На правде основана всякая власть, и поелику правда имеет своим источником и основанием Всевышнего Бога и закон Его, в душе и совести каждого естественно написанный,

— то и оправдывается в своем глубоком смысле слово: несть власть, аще не от Б о г а..." (Рим. 13:1).

Знаменитый обер-прокурор Святейшего Синода, пользовав­шийся полным доверием и поддержкой монарха, Победоносцев приложил немало сил, чтобы остановить сползание России в пропасть. "Великое и страшное дело — власть, — пытался втолко­вать он осуетившемуся обществу, — потому что это дело свя­щенное... Власть — не для себя существует, но ради Бога, и есть служение, на которое обречен человек. Отсюда и безграничная, страшная сила власти, и безграничная, страшная тягота ее (5).

Неспособная понять высоту и важность предлагавшегося ей поучения, "либеральная общественность" возненавидела Победо­носцева, клеймя его "реакционером" и "мракобесом". "В каком невежестве и в какой дикости ума растет и развивается эта масса недоучек или пролетариев науки, — сокрушался он, — воспитан­ная на статьях либеральных газет, на нелепых прокламациях, на подпольных памфлетах, на слухах и сплетнях, из уст в уста передающихся...".

Не желая отступать перед чернью, Победоносцев сражался за Россию до конца. " Мне ставится в вину дело, -- писал он Николаю II, — которое я считаю в нынешнее время самым важным и нужным для России делом, — ибо в народе вся сила государства, и уберечь народ от невежества, от дикости нравов, от разврата, от гибельной заразы нелепых возмутительных учений — можно только посредством Церкви..." (6).

В своей борьбе Константин Петрович не был одинок, но -мало, ох, мало было у него соратников. Одним из них — выдаю­щимся во всех отношениях — стал Лев Александрович Тихо­миров.

Участник заговора против Александра II, террорист, извест­ный в подполье под кличкой "Тигрыч", приятель Желябова, Лав­рова и Плеханова, без пяти минут жених Софьи Перовской, беглец, эмигрировавший из России, спасаясь от полиции, — он неожиданно раскаялся, был прощен Александром III и, вернув­шись на родину, превратился в крупнейшего теоретика монар­хизма, редактора самой монархической газеты России — "Мос­ковских ведомостей", советника Столыпина.

"Вопрос сегодня стоит так: возрождение или гибель", — писал Тихомиров, предупреждая общество о существовании могущест­венных сил, заинтересованных в разрушении России. "Еще в 1879—1881 годах, — говорил он, — я, переживая жизнь заговорщика, почувствовал, что мы все..., воображая делать все по-свое­му, действуем, однако, словно пешки... в виду достижения цели не нашей, а какой-то нам неизвестной... Я уже давно не мог отрешиться от ощущения какой-то всесильной руки, нами дви­гающей..." (7).

Осознание спасительной роли Церкви пришло к Тихомирову позже, "впоследствии, когда мой хаос мыслей начал улегаться, и я действительно... отрекся от старых нелепых идеалов, стал христианином, понял цели жизни личной, а потому и социаль­ной..." (8). С этого момента бывший народоволец-террорист пре­вратился в православного патриота, национально мыслящего приверженца традиционного российского самодержавия. До са­мой смерти (он умер в 1923 году, пережив кошмар революции и гражданскую войну) не перестал Тихомиров утверждать, что русский идеал требует "не разрушать общество, а хранить его и улучшать, вести по возможности к совершенству", что такое со­вершенство — "не разделение, а союз: союз людей с Богом, Государства с Церковью и братский союз людей между собой".

В последние десятилетия перед революцией немногие уже понимали это во всей полноте и определенности. "Молиться надо! — писал в 1901 году русский духовный писатель Сергей Алек­сандрович Нилус. — Что-то грозное, стихийное, как тяжелые свинцовые тучи, навалилось непомерною тяжестью над некогда светлым горизонтом Православной России. Не раз омрачался он: тысячелетняя жизнь нашей родины не могла пройти без бурь и волнений в области духа, но корабль Православия, водимый Духом Святым среди ярившихся косматых волн, смело и уверен­но нес Россию к цели ее, намеченной в Предвечном Совете...

Бог избрал возвеличенную Им Россию принять и до скончания веков блюсти Православие — истинную веру, принесенную на землю для спасения нашего Господом Иисусом Христом. Мановением Бо­жественной Десницы окрепла Православная Русь на диво и страх врагам бывшим, настоящим и... будущим, но только при одном непременном условии — соблюдении в чистоте и святости своей веры.

С непонятной жаждой новизны стремились мы вступить в XX век. Точно некая незримая сила толкала нас разорвать нео­бузданным порывом цепи, связующие наше настоящее со всеми заветами прошлого... Наши первые шаги на пути нового столе­тия ознаменовались ярко и резко выраженными стремлениями сбросить с себя ярмо устоев нашей духовной жизни и , и в безумии своем мы первый удар нанесли под самое сердце свое — в наше Православие" (9).

Плоды не заставили себя долго ждать: через шестнадцать лет после написания этих строк Россия рухнула в бездну.

ПЛАЧ МОЙ...

РУССКАЯ ПРЕДРЕВОЛЮЦИОННАЯ

ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ ГЛАЗАМИ

ПОДВИЖНИКОВ ЦЕРКВИ

В ТЕЧЕНИЕ XIX ВЕКА в России не было, пожалуй, ни одного сколь-либо значительного духовного авторитета, не предупреж­давшего общество о гибельных последствиях расцерковления русской жизни. Преподобный Серафим Саровский и оптинские старцы, митрополит Филарет Московский, святители-подвиж­ники Игнатий Брянчанинов и Феофан Затворник, святой правед­ный отец Иоанн Кронштадтский и глинский старец Порфирий - целый сонм просвещенных благодатию Божией прозорливцев предостерегал, обличал, вразумлял, молил: одумайтесь! Отринь­те лукавую мудрость века сего, вернитесь к жизни, основанной на камне веры и Законе Божием...

Но, увы! Назидая и врачуя, даже Господь Всемогущий не насилует свободной воли человека, соблюдая неприкосновенным наше богоподобие, дарованное при сотворении и предполагаю­щее произвольный выбор и полную ответственность за его по­следствия. Россия, ослепленная своим внешним величием и державным блеском, выбирая, каким путем ей идти дальше, все больше и больше уклонялась от пути духовного — тяжелого, тесного, но единственно спасительного и правого.

Обер-прокурор Святейшего Синода граф Александр Петрович Толстой не раз обращался к оптинским старцам, прося вразум­ления и совета. Дважды, в 1866 и 1871 годах, писал он к препо­добному Амвросию по случаям исключительным, нуждаясь в духовном толковании становившихся ему известными тревож­ных знамений. Старец ответствовал, что знамения сии могут означать "настоящее положение нашей Церкви, в которой свет веры едва светится, а мрак неверия, дерзко-хульного вольнодум­ства и нового язычества всюду распространяется, всюду прони­кает".

Отмечая опасность положения, он писал Толстому: "Если и в России, ради презрения заповедей Божиих и ради ослабления правил и постановлений Православной Церкви, и ради других причин, оскудеет благочестие, тогда уже неминуемо должно по­следовать конечное исполнение того, что сказано в конце Библии, то есть в Апокалипсисе Иоанна Богослова..." В 1878 году отошел от земной суеты в жизнь вечную знаменитый старец Глинской пустыни архимандрит Илиодор. За несколько лет до кончины он сподобился пророческого видения, о котором поведал своим ближайшим духовным чадам.

"Пришли мы к нему один раз, — повествует иеромонах Домн, присный ученик старца, — вечером, и застали его в келий сидяща скорбна и даже уныла. В келий старца был полумрак; горела одна лампада. Старец встретил нас молчаливым благословением и сидел безмолвный и скорбный. Сели и мы "при ногу учителеву", ожидая, когда сам он благословит начать беседу. И невольно сердце наше исполнилось какого-то тяжкого предчувствия.

И обратил к нам слово свое старец великий:

"Чадца мои! Видите вы меня ныне скорбна. Поведаю вам, откуда мне и сия скорбь належит. На сих днях читал я Откровение святого апостола и тайнозрителя Иоанна Богослова; и возжелала душа моя уведать: доколе же Господу Богу угодно будет долготерпеть все умножающимся беззакониям мира. И был я в духе, и вижу: се восходит от востока звезда пресветлая и великая, и вокруг той звезды — звезды меньшие, но тоже яркие и светлые. Прошла эта звезда со своими звездами по небосклону и склони­лась к западу. И сказал мне некий голос:

Се — звезда Императора Александра Благословенного!

Посем иную звезду узрел я восходящей с востока с окружаю­щими ее звездами. И та звезда, и те звезды горели блеском великим и славным, и так же прошли они по небесному своду, и так же сокрылись на западе. И голос возвестил мне:

Се — звезда Императора Николая Павловича!

И иную звезду увидел я на востоке; и была та звезда, как и прежние, окружена звездами; но яркий свет их был, как цвет крови. И звезда та не дошла до своего запада и исчезла как бы в преполовении пути своего. И было мне грозное и страшное слово:

Се — звезда ныне царствующего Государя Александра Нико­лаевича. А что пресеченным путь его зришь, то ведай: Царь сей среди бела дня лишен будет жизни рукой освобожденного им раба на стогнах верноподданной столицы. Безумное, страшное свершится злодеяние!"

И исполнились при этих словах сердца наши великой скорби и жалости. Уже были, правда, покушения на жизнь Государя, но душа наша не допускала даже помысла о насильственной смерти венчанного Помазанника Божия, которую уже провидел духом Богодухновенный старец... Старец же продолжал:

"И вижу я на востоке иную звезду, окруженную своими звез­дами. Вид же, величина и блеск ее превосходили все виденные до того звезды. Но и сей звезды дни таинственно были сокращены.

Се — звезда Императора Александра III! — возвестил мне вещий голос.

И посем узрел я..."

Но далее старец уже не продолжал своей речи, и, склонив главу, тихо заплакал. Прослезились, на него глядя, и мы, и, помолчав мало, спросили:

— Что же дальше?

— Поведаю вам, чадца, только одно, неции от зде стоящих возжелают смерти, но смерть убежит от них..."* (10).

Наблюдая все усиливающееся богоотступничество в русском народе, его постепенный отход от веры и Церкви, горевал и святитель Феофан, затворник Вышенский. Велегласно преду­преждал подвижник о неотвратимости кары Божией, свидетель­ствовал, что выльется она в форму кровавой революции, приво­дил в пример Францию с ужасами якобинского террора.

"Сколько знамений показал Господь над Россией, — писал он, — избавляя ее от врагов сильнейших, и покоряя ей народы. Сколько даровал ей постоянных сокровищниц, источающих не­престанные знамения — в святых мощах и чудотворных иконах, рассеянных по всей Руси! И, однако ж, во дни наши россияне начинают уклоняться от веры: одна часть совсем и всесторонне падает в неверие, другая отпадает в протестантство, третья тайком сплетает свои верования, в которых думает совместить и спири­тизм, и гносеологические бредни с Божественным Откровением.

* Старец почил в 1878 году. Этот его разговор с учениками происходил в 1872-м или 1873-м. Предсказаны: гибель Александра II от рук бомбиста-народовольца, апогей русской государственной мощи при Алексан­дре III и его внезапная смерть (славившийся огромной силой и желез­ным здоровьем Государь скончался неожиданно для всех), потрясения, ожидавшие страну в царствование Николая II. Впервые беседа старца была опубликована С. Нилусом уже в самом начале XX века. В настоя­щей редакции она взята из издания 1911 года (11).

Зло растет: зловерие и неверие поднимают голову; вера и Православие слабеют. Ужели мы не образумимся? И будет, на­конец, то же и у нас, что, например, у французов...Что там сделалось в малом объеме, того надобно ожидать со временем в больших размерах... Спаси нас, Господи!"

"Нас увлекает просвещенная Европа, — сетует святитель. — Да! Там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят к нам. Вдохнув этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня". "Западом и наказывал и накажет нас Господь, а нам в толк не берется. Завязли в грязи западной по у ш и, и все хорошо. Есть очи, но не видим, есть уши, но не слышим, и сердцем не разумеем. Господи, помилуй нас! Пошли свет Твой и истину Твою!" "Если у нас все пойдет таким путем, то что дивного, если и между нами повторится конец осьмнадцатого века со всеми его ужасами? Ибо от подобных причин подобные бывают и следствия!"

Замечательно то, что сам Феофан Затворник — кротчайший, благостнейший и любвеобильный архипастырь — был немило­сердно суров и беспощадно строг ко всем сеятелям безверия и нечестия. Говорят, что одной из причин его ухода с епископской кафедры в затвор была именно необыкновенная, голубиная кро­тость подвижника, мешавшая ему делать необходимые выговоры и замечания неисправным подчиненным (12). И вот такой крот­чайший святитель со всей суровостью обрушивается в своих письмах на богоборцев-материалистов, требуя запретить им раз­лагать народ под угрозой... смертной казни!

"Всюду ахают и охают: Беда! Беда! И беда видна, — пишет он. — Но никому и в голову не приходит загородить и завалить источник беды. Как шла французская революция? Сначала рас­пространились материалистические воззрения. Они пошатнули и христианские, и общерелигиозные убеждения. Пошло поваль­ное неверие: Бога нет, человек — ком грязи, за гробом нечего ждать...

Что у нас? У нас материалистические воззрения все более приобретают вес и обобщаются... Выходит, что и мы на пу­ти к революции. Как же быть? Надо свободу замыслов пресечь — зажать рот журналистам и газетчикам. Неверие объ­явить государственным преступлением. Материальные воззре­ния запретить под смертной казнью. Материальные воззрения чрез школы распространяются... Кто виноват в этом? Правитель­ство. Оно позволило. Следовательно, кому следует все это пре­сечь? Правительству".

В своем призыве к власти вспомнить ее верозащитный долг, осознать себя как гарант преемственности русской жизни и со­блюдения неприкосновенными ее исконных святынь владыка Феофан не был одинок. Могучий глас Кронштадтского старца, святого праведного отца Иоанна, вторил грозным предупрежде­ниям архиерея.

"Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты-безумцы не будут подвергнуты праведной каре закона, — пред­рекал он, — и если Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и свои беззакония. Ви­новно и высшее правительство, потворствующее беспорядкам... Безнаказанность в России в моде, ею щеголяют... Так и впредь будет при слабом управлении. Бедное отечество, когда-то ты будешь благоденствовать? Только тогда, когда будешь держаться всем сердцем Бога, Церкви, любви к Царю и Отечеству и чистоты нравов..." "Да, через посредство державных лиц Господь блюдет благо царств земных и особенно благо мира Церкви Своей, 'не допуская безбожным учениям, ересям и расколам обуревать ее, — и величайший злодей мира, который явится в последнее вре­мя, Антихрист, не может появиться среди нас по причине само­державной власти, сдерживающей бесчинное шатание и нелепое учение безбожников" (13).

О потрясениях, ожидающих осуетившийся мир, задолго до революции предупреждал святитель Игнатий Брянчанинов, епи­скоп Кавказский и Черноморский.

"Идут, идут страшнее волн всемирного потопа, истребившего весь род человеческий, идут волны лжи и тьмы, окружают со всех сторон, готовы поглотить вселенную, истребляют веру во Христа, разрушают на земле Его Царство, подавляют Его учение, повреж­дают нравы, притупляют, уничтожают совесть, устанавливают владычество всезлобного миродержца".

"Когда мир будет провозглашать и превозносить свое преус­пеяние, водворение высшего благоденствия, нерушимого спо­койствия, "тогда внезапно нападет на них всегубительство" (1 Сол. 5:3)... К чему, в видах Божиих, существовать долее миру, когда мир, то есть человечество, отвергает совершенно ту цель, для которой предоставлено ему Богом странствование на земле...

Кратковременная земная жизнь принимается за вечность, — сетовал святитель, — все силы души и тела истощаются челове­ком..., приносятся в жертву нелепой, несбыточной мечте: исто­щаются они на устройство высшего плотского благоденствия...

Льстит гибельная мечта человекам на всем пути земной жизни; изменяет им на конце жизни, предает их действительности, оставляет ни с чем. Они вступают в вечность нисколько не подготовленные к ней, нисколько не ознакомленные с нею. Этого мало: они вступают в нее, усвоив себе настроение, вполне враж­дебное к ее духовным благам, к собственному благополучию в ней. Где место за гранями времени для таких плевелов? Нет и не может быть для них иного места во вселенной, как в бездне ада..." (14).

Прошло лишь несколько десятилетий с момента написания этих строк, и России на собственном жестоком опыте пришлось убедиться в их справедливости. Бездна ада разверзлась перед ней еще на земле — ужасы революции превзошли все, что могло измыслить человеческое предвидение. Многие тогда (жаль, что поздно!) поняли справедливость горьких слов святителя Феофа­на: " Издавна охарактеризовались у нас коренные стихии жизни русской, так сильно и полно выражающиеся привычными сло­вами: Православие, Самодержавие, Народность. Вот что надобно сохранять! Когда ослабеют или изменятся сии начала, русский народ перестанет быть русским. Он потеряет тогда свое священное трехцветное знамя".

ЛИТЕРАТУРА

1. Киреевский И. В. ПСС, М., 1911, т. 1, с. 219.

2. Ч а а д а е в П. Я. Сочинения и письма. СПб, 1914, т. 2.

3. Луначарский А. В. Религия и социализм. СПб, 1908., ч. 1, с. 146.

4. Победоносцев К. П. Великая ложь нашего времени. М., 1993, с. 205.

5. Т а м ж е, с. 184.

6. Т а м ж е, с. 631-632.

7. Воспоминания Льва Тихомирова. М.—Л., 1927, с. 287.

8. Т а м ж е, с. 291.

9. Н и л у с С. А. Великое в малом. См. также: "Близ есть при дверех". Сергиев Посад, 1917, с. 9-10.

10. Н и л у с С. А. Святыня под спудом. Сергиев Посад, 1911, с. 303-304; 309-310.

11. Там же, с. 311-312.

12. См. очерк о святителе Феофане архиепископа Аверкия: "Провозве­стник кары Божией русскому народу". Джорданвилль, 1964.

13. Прекрасным описанием подвижнической жизни о. Иоанна, его про­рочеств, чудес и исцелений является двухтомник И. К. Сурского 'Отец Иоанн Кронштадтский". Форрествиль, 1979—1980.

14. Святитель Игнатий Брянчанинов. О кончине мира. СПб, 1992, с. 19, 33.

ОТЫДИТЕ ОТ МЕНЕ, ДЕЛАЮЩИЙ БЕЗЗАКОНИЕ

творцы катаклизмов

ИЗНЬ ВСЯКОГО НАРОДА, всякого чело­веческого сообщества зиждется на единстве мировоззрения, определяющего моральные, этические и религиозно-нравственные нор­мы поведения. Жизнь личная и семейная, общественная и государственная в равной степени зависят от того, что признается людьми допустимым, а что нет, что почи­тается за благо, а что — за зло, какой смысл полагается в челове­ческом бытии и какова его высшая, вечная, непреходящая цель. На протяжении всей истории человечества именно религия являлась тем нравственно-организующим, скрепляющим нача­лом, которое объединяло народы вокруг идеалов, придавало кре­пость национальным государствам и единообразие националь­ному характеру. Различия в быте, психологии, семейном укладе и исторической судьбе народов и стран коренятся прежде всего в области религиозной, духовной.

Понятно, что столкновения противоречивых, порой взаимо­исключающих религиозных вероучений, содержащих "разно­именный" духовный заряд, не могли обойтись без потрясений. Подавляющее большинство войн имело в истории характер ре­лигиозный, а такие глобальные военные противостояния, как, например, вооруженная борьба ислама и христианства, длились, то затухая, то вспыхивая вновь, на протяжении многих веков.

Но ни одно из подобных столкновений ни по ожесточенности борьбы, ни по масштабам, ни по своим последствиям не может сравниться с религиозной войной, вот уже два тысячелетия упорно и непрерывно ведущейся иудаизмом против Церкви Хри­стовой. Духовные начала двух сторон совершенно противополож­ны и непримиримы. Дело в том, что современный иудаизм не имеет, в христианском понимании, никакого положительного религиозного содержания. С того момента, как иудеи распяли Мессию, Иисуса Христа, Сына Божиего, Которого они должны бы были принять с благоговением и любовью, ибо именно им Бог доверил знание о том, что Христос придет спасти человека от греха, — с этого момента основой иудаизма стало воинствую­щее антихристианство.

Отсюда — все сложности русско-еврейских отношений, ибо Святая Русь веками сознавала себя как защитницу и главную хранительницу христианских святынь, равно в области духовной и государственной. Рассуждая о русской истории, говоря о при­чинах помрачения религиозного самосознания русских людей, приведшего к гибели православную российскую государствен­ность, невозможно избежать обсуждения этого вопроса. Тема давно назрела, надо лишь подойти к ней без ненависти и злобы, раздражения и лукавства — с искренним желанием понять...

Во-первых, следует четко уяснить себе, что нам предстоит проблема духовная, проблема межрелигиозных, но вовсе не меж­национальных отношений. Церковь не делит и никогда не делила своих чад по национальному признаку. В сонме православных святых лик подвижников-евреев (начиная с апостолов) занимает свое место наряду с угодниками Божиими, призванными благодатию Его из среды иных народов — безо всякого различия. Смешение понятий религиозных и национальных частично име­ет свое оправдание в том, что именно религия определяет наци­ональный характер народа в целом, однако ставить здесь знак равенства было бы опрометчиво.

Это, кстати, хорошо понимали в дореволюционной России. Следствием подобного понимания и явился тот факт, что Импе­ратор Всероссийский не разделял своих подданных по нацио­нальной принадлежности. У него не было подданных татар, яку­тов или лезгинов — нет! Были подданные православного, мусуль­манского или иудейского вероисповедания. Если бы из этого понимания были сделаны своевременные и правильные выводы, мы, возможно, избежали бы многих скорбей и тягот...

Во-вторых, необходимо осознать, что суть проблемы заклю­чается в непримиримом противоречии двух религиозных мировоззрений, соответственно определяющих идеалы народного бы­тия, нравственные нормы и понимание смысла жизни. Проти­востояние это обостряется тем, что в самосознании обоих наро­дов чрезвычайно сильны идеи избранничества, мессианства, осо­бого служения.

Здесь, пожалуй, мы приближаемся к пониманию главной причины многих катаклизмов, потрясавших русскую жизнь на протяжении веков. "Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих" (Мрк.10, 45), — засвидетельствовал Хри­стос, проходя Свой крестный путь. Жертвенность и самоотверже­ние стали основополагающими заповедями христианской нрав­ственности. В полном соответствии с нею русское самосознание всегда воспринимало свое избранничество как обязанность послужить ближним своим. Русский народ сознавал свою задачу народа-богоносца в том, чтобы служить хранителем истин веры, давая возможность любому желающему припасть к этому источнику живой воды, приснотекущему в жизнь вечную и блаженную.

Иное понимание избранничества предполагает иудаизм. "Ев­реи приятнее Богу нежели ангелы", "как человек в мире высоко стоит над животными, так евреи высоко стоят над всеми народа­ми на свете", — учит Талмуд (1). Это вероучение основывается на том утверждении, что иудеи Самим Богом избраны для гос­подства и должны всемерно стремиться к достижению этой цели. Отсюда проистекает еще одно фундаментальное положение иуда­изма, гласящее, что иудей не имеет никаких нравственных обя­зательств перед иноверцем. Понятия справедливости и милосер­дия, честности и благодарности, с этой точки зрения, неприме­нимы к христианину или мусульманину, ибо они, строго говоря, не могут даже считаться людьми...

Итак: православное понимание своего избранничества есть понимание обязанности служить ближнему своему.

Избранничество же иудея есть избранничество на господство над окружающими людьми.

Понятно, что соприкосновение столь разительно отличаю­щихся взглядов на жизнь и на свое место в ней не могло не вызывать явлений болезненных, разрушительных, катастрофич­ных. Русская история — лучшее тому подтверждение.

Иудейские купеческие колонии появились на русских землях в эпоху расцвета Киевской Руси, поддерживавшей оживленные торговые связи с богатой Византией на востоке и христианскими государствами Западной Европы. Но уже в 1069 году произошел первый конфликт, в результате которого они надолго потеряли право селиться в России.

Летопись Нестора так описывает случившееся: "Киевляне же... жидов многих побили... за то, что сии... Христианом вред чинили". Когда же мятеж закончился свержением князя Святополка, покровительствовавшего иноверцам, и вместо него "прият Владимир престол со удовольствием всего народа", тогда "проси­ли его всенародно о управе на жидов, что... при Святополке имели великую свободу и власть, через что многие купцы и ремеслен­ники разорилися; они же многих прельстили... Владимир же отвечал им: "..Для того немедленно созову князей на совет".

И вскоре послал всех звать по Киеву. Когда же князи съехались на совет у Выдобича, по долгом рассуждении установили закон таков: "Ныне из всея Руския земли всех жидов со всем их име­нием выслать и впредь не впусчать..." (2).

На протяжении многих веков русская государственная власть строго следила за выполнением этого решения. Ересь "жидовствующих", занесенная иудеями в Новгород в конце XV века и серьезно осложнившая церковную и государственную жизнь на целых тридцать лет, только усилила подозрительность. Россий­ские самодержцы хорошо запомнили преподанный им урок.

"Жидам ездити в Россию с торгами не пригоже, — говорил Иоанн Грозный, — для того, что от них многия лиха делаются, что отравные зельи привозили в Россию и христиан от христи­анства отводили" (3). То, что во время Смуты начала XVII века за Лжедмитрия II выдавал себя ловкий авантюрист еврейского происхождения, лишь подтвердило правильность опасений.

"Хочу видеть у себя, — говорил Петр I, — лучше народы магометанской и языческой веры, нежели жидов: они — плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю его". Несмотря на это, иудеи все же проникали на территорию империи, так что уже Екатерина I в своем указе "О высылке жидов из России", вышед­шем 26 апреля 1727 года, повелела "тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под каким образом в Россию не впускать и того предостерегать во всех местах на­крепко" (4).

Государыня Елизавета Петровна высказалась по этому поводу еще определеннее: "Жиды в нашей империи под разными видами жительство продолжают, от чего не иного какого плода, но токмо. яко от таковых имени Христа Спасителя ненавистников нашим верноподданным крайняго вреда ожидать должно... Оных ни под каким видом в нашу империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере... таковых крестя, жить им позволить..." (5).

Последнее высказывание Государыни особенно примечатель­но, ибо подтверждает отсутствие националистической подоплеки в действиях русской власти: иудей, принимавший Православие (аще таковой находился), обладал совершенно теми же правами, что и любой другой российский подданный. Более того, когда в состав России в конце XVIII века в результате так называемых "разделов Польши" вошли земли с проживающими на них иуде­ями, общим числом около миллиона душ, русское правительство приняло все меры для обеспечения их равноправия. Указом Екатерины II от 1791 года они были уравнены в правах с купца­ми, ремесленниками и мещанами тех городов и местечек, в которых проживали на момент присоединения к Российской империи.

Повелением Александра I в 1802 году был даже образован специальный "комитет о благоустройстве евреев". Но как только выяснилось, что его деятельность клонится к тому, чтобы разра­ботать перечень мер, направленных на смягчение религиозно-бытовой обособленности иудейских общин, — кагалы (органы местного самоуправления иудеев) заняли по отношению к коми­тету резко отрицательную позицию. На всех иудеев был наложен ими специальный "процентный сбор, необходимый для устране­ния намерения правительства относительно евреев" (6). Проще говоря, путем специального тайного налога были собраны огром­ные суммы для подкупа чиновников и приостановления "небла­гоприятного" развития событий, что и было сделано. О влиянии иудеев говорит также тот факт, что по их "просьбам" (обильно, разумеется, подкрепленным деньгами), в результате интриг от деятельности комитета был устранен Г. Р. Державин, знаменитый русский поэт, занимавший тогда место министра юстиции.

Быстро растущая финансовая и политическая мощь иудей­ской диаспоры в Европе вызвала серьезную озабоченность хри­стианских правительств. Она особенно усилилась после того, как по всему континенту в 1848 году прокатилась судорога револю­ций, слишком похожих друг на друга, чтобы быть случайными, слишком хорошо скоординированных, чтобы быть стихийными, слишком ясно выказавших свой антихристианский характер, чтобы это могло остаться незамеченным. Эта волна разбилась о подножие трона Императора Всероссийского, но стало ясно, что разрушительный процесс, набиравший силу со времен Великой французской революции, перешел в новое качество.

"Миром управляют совсем не те, кого считают правителями люди, не знающие, что творится за кулисами", — предупреждал Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд, лидер консервативной партии Англии, премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874—1880 годах. "Существует политическая сила, редко упоми­наемая, — говорил он, — я имею в виду тайные общества. Не­возможно скрыть, а потому и бесполезно отрицать, что значи­тельная часть Европы покрыта сетью этих тайных обществ по­добно тому, как поверхность земного шара покрыта сейчас сетью железных дорог... Они... стремятся к уничтожению всех церков­ных установлений", — констатировал Дизраэли, возмущаясь, что "почтенные граждане Англии, столь бережливые и религиозные, аплодируют маневрам тех, кто нападает на собственность и на Иисуса Христа, видя в этом прогресс либерализма".

Будучи сам крещеным евреем, Дизраэли мог не бояться столь модных сегодня обвинений в "антисемитизме", и поэтому еще в 1846 году предупреждал, что готовящаяся "мощная революция развивается полностью под еврейским руководством" (7).

Вскоре после смерти лорда Биконсфилда, последовавшей в 1881 году, его худшие опасения получили новое документальное подтверждение. Некто Джон Редклиф опубликовал в Англии "Обозрение политико-исторических событий за последнее деся­тилетие", в которое он включил попавшую к нему запись выступ­ления иудейского раввина на одном из тайных собраний (8).

"Христианская Церковь — один из опаснейших наших врагов, — сказал раввин, — и мы должны упорно трудиться, чтобы ослабить ее влияние. Мы должны сколько возможно стараться привить к умам, преданным христианской религии, идеи свобо­домыслия, скептицизма, раскола, вызывать религиозные препи­рательства и споры в многочисленных ответвлениях и сектах христианства. Будем действовать логически, начнем с унижения и умаления качеств их священнослужителей; объявим им откры­тую войну, вызовем подозрение к их набожности, благочестию и поведению хотя бы орудиями осмеяния и издевательства...

Сколько уже веков ученые наши упорно и отважно борются с крестом, и ничто до сего времени не заставило их отступить. Народ наш постепенно возвышается и власть его с каждым днем увеличивается... Восемнадцать веков принадлежали врагам на­шим, но век настоящий и будущие должны нам принадлежать — нам, народу Израиля, и это будет так...

Каждая война, каждая революция, каждое политическое или религиозное потрясение в христианском мире приближают нас к тому моменту, когда высшая цель наша будет достигнута на­ми...*.

Подвигаясь таким образом шаг за шагом вперед по начертан­ному пути и соблюдая свойственные нам стойкость и твердость, мы оттесним христиан и уничтожим их влияние. Уже мы будем диктовать миру, во что он должен верить, что чтить и что про­клинать. Может быть, некоторые личности и восстанут против нас..., но покорные и невежественные массы будут нас слушать и держать нашу сторону. Раз мы будем хозяевами прессы, от нас будет зависеть внушать те или иные понятия о чести, добродете­ли, прямоте характера... Мы с корнем вырвем веру и поклонение тому, что до сих пор боготворилось христианами; увлечение страстьми будет в наших руках орудием, которым мы уничтожим все, что еще возбуждает благоговение христиан...

Только этим путем сможем мы во всякое время поднять массы и направить их к саморазрушению, к революциям, т.е. к любой из тех катастроф, которые все более и более приближают нас к достижению нашей конечной цели - ц а р с т в о в а т ь на з е м л е..."

Механизм провоцирования и разжигания смуты, столь откро­венно описанный в этой речи, был запущен во всю мощь уже во время первой русской революции 1905—1907 годов. Даже беглый обзор русской жизни того времени показывает, что никаких "объективных" (а особенно — столь любимых историками-мате­риалистами хозяйственных, экономических) причин для беспо­рядков не было.

Судите сами.

Финансовое состояние России было чуть ли не самым устой­чивым в мире. Рубль свободно конвертировался, его золотое содержание росло даже во время войны с Японией. Сама эта

война прошла для внутренней жизни империи практически не­заметно — налоги выросли всего на 5 %. В то время как либераль­ная пресса не уставала обличать "реакционное самодержавие" во всех смертных грехах, личные доходы граждан — рабочих, слу­жащих и крестьян — выросли за двадцать лет почти в шесть раз. За то же время вдвое увеличилась протяженность железных до­рог, удвоился и сбор хлеба. Русские товары на Дальнем Востоке вытесняли японские и английские в силу своей дешевизны и традиционно высокого качества (9).

* Я намеренно не касаюсь в этой работе знаменитых "Протоколов Сион­ских мудрецов", но наличие в речи раввина и в тексте "Протоколов" обширных совпадений, часто буквальных, заставляет думать, что оба документа, несмотря на десятилетнюю разницу в опубликовании, восхо­дят к единому первоисточнику. Это, во всяком случае, опровергает то расхожее, но беспочвенное обвинение, которое приписывает фабрика­цию "Протоколов" то ли русской охранке, то ли Сергию Нилусу — их первому широкому публикатору.

И все же революция грянула... Стоит, пожалуй, еще раз ска­зать, что главные причины всех русских бед нам надо искать в самих себе. Что никакие злоумышленники не смогли бы раска­чать русскую государственность, если бы мы сами не ослабили ее, подточив духовные основы державной мощи России. Что значительная часть чиновной администрации давно уже тяготела к либеральной западной псевдокультуре, несовместимой с исти­нами Православия. Что интеллигенция в своем огромном боль­шинстве была прямо враждебна Церкви, придерживаясь откро­венно атеистических или спиритически-оккультных воззрений. Что молодежь, лишенная здорового духовного развития, легко попадала в сети экстремистских организаций, прикрывавших звонкой фразеологией заурядный политический терроризм...

Можно еще долго перечислять внутренние причины, соделавшие русский колосс столь чувствительным к революционным бациллам. И все же первый натиск смуты, поддержанной всею мощью международных антихристианских организаций, был от­бит. Ни назойливая антиправительственная пропаганда прессы, ни призыв к самым низменным инстинктам толпы, ни беспре­цедентный террор (начиная с 1905 года и до подавления револю­ции, ежедневно погибало от 10 до 18 человек — в большинстве своем государственных служащих), ни обильные иностранные вливания (один лишь Яков Шифф, глава иудейского финансо­вого лобби в США, потратил миллионы долларов на помощь Японии и революционную пропаганду среди русских солдат) * не сломили Русь (10).

Ибо несмотря ни на что, в народной толще вера оказалась еще слишком крепкой. И наряду с теми, кто бездумно поддался лукавым призывам и принял участие в беспорядках, под хоруг­вями и крестами выступили люди, считавшие своим священным долгом защитить устои веры и основы православной русской государственности.

При первых же раскатах революционного грома власть, тро­нутая тленом либерализма и безволия, растерялась. Полиция исчезла с улиц, а кое-где даже губернаторы поспешили привет­ствовать "прогрессивные перемены". Именно тогда, видя, что власть недееспособна, народ смог взять дело спасения Отчизны в свои руки. В 1905 году массы выходят на улицы. С одной стороны, действуют боевики террористических организаций, агитаторы леворадикальных партий и уголовные элементы, с другой — возмущенные ревнители порядка и спокойствия. В октябре 1905 года почти во всех городах происходят столкнове­ния.

Тогда на волне противостояния смуте стали быстро разви­ваться и расти православно-патриотические партии и организа­ции. Русское собрание и Союз Михаила Архангела, Союз Русского Народа и Монархическая партия, другие общественные союзы и объединения встают на пути дальнейших потрясений. И революция — отступает...

Типичными пунктами программ правых партий (которые с "легкой" руки советской исторической "науки" до сих пор пред­ставляются человеку, мало сведущему в этом вопросе, некими зловещими организациями) были следующие требования (на примере Русского Собрания):

— Православная Церковь должна сохранить в России господ­ствующее положение... Голос ее должен быть выслушиваем зако­нодательной властью в важнейших государственных вопросах.

— Царское Самодержавие должно основываться на постоян­ном единении Царя с народом.

— Племенные вопросы в России должны разрешаться сооб­разно готовности отдельной народности служить России... в до­стижении общегосударственных задач... Все попытки к расчлене­нию России под каким бы то ни было видом не должны быть допускаемы.

— Верховным мерилом деятельности государственного управ­ления... должно быть народное благо, причем государство, откры­вая достаточно простора для местного самоуправления, должно блюсти, чтобы это самоуправление нигде не клонилось к ущербу русских народных интересов — религиозных, умственных, хо­зяйственных, правовых и политических (12).

Это была платформа, которая смогла тогда сплотить здоровые силы русского общества. Но творцы революции быстро учли все свои ошибки: когда через десять лет на Россию накатила новая революционная волна, православно-патриотические груп­пы были искусно разобщены и противопоставлены друг другу (вспомним намерение богоборцев соделать человеческие страсти главным орудием достижения своих целей), высшие эшелоны власти парализованы масонским политическим заговором, а многократно усиленная Думой пропагандистская анти­правительственная кампания беспрепятственно подорвала народное доверие к Государю и его министрам... Так готовился 1917 год.

* Под нажимом того же Шиффа и его единомышленников в 1911 году США разорвали торговый договор с Россией. В 1916 году американский агент русской разведки опять сообщил, что Шифф финансирует рево­люционеров, что они "без всякого сомнения приняли решение перейти к действию", а на их тайном собрании "было доложено..., что положение совершенно подготовлено"(11).

ЛИТЕРАТУРА

1. 06 иудаизме, его роли в жизни евреев, о нравственном содержании талмудизма существует обширная литература. Цитаты, приводимые в данном труде, взяты из книг Ф. Бренье "Евреи и Талмуд", (Париж, 1928) и протоиерея А. Ковальницкого, в переводе которого (с немец­кого языка) в 1898 г. в СПб вышло исследование под названием "Нравственное богословие евреев-талмудистов".

2. Д и к и и А. Евреи в России и в СССР. Нью-Йорк, 1967, с. 367-368.

3. Селянинов А. Тайная сила масонства. СПб, 1911, с. 226.

4. Т а м ж е, с. 227.

5. Т а м ж е, с. 227.

6. Вольский К. Евреи в России. СПб, 1887, с. 42. См. также с. 35-39.

7. О разоблачениях и предупреждениях Бенджамина Дизраэли см.: Дуглас Рид. Спор о Сионе. Иоганнесбург, 1986, гл. "Предосте­режения Дизраэли".

8. Вскоре этот примечательный документ был опубликован во фран­цузском переводе. На русском языке он был опубликован в книге Вольского К. "Евреи в России. Их быт, цели и средства". СПб, 1887, с. 10-11.

9. Данные о народном хозяйстве дореволюционной России можно най­ти в работах: Бразоля Б. Л. Царствование Императора Нико­лая II в цифрах и фактам (в сборнике "Государь Император Николай II Александрович). Нью-Йорк, 1968; Острецова В. "Черная сотня и Красная сотня, М., 1991; в обширной монографии Ольденбур-г а С. С. "Царствование Императора Николая II", СПб, 1991 и др. тру­дах.

Ю.Шульгин В. В. Что нам в них не нравится... СПб, 1991, с. 227-228.

11. Т а м же, с. 228.

12. Острецов В. Указ. соч. М., 1991, с. 9-10.

ВАШ ОТЕЦ - ДИАВОЛ,

И ВЫ ХОТИТЕ ИСПОЛНЯТЬ

ПОХОТИ ОТЦА НАШЕГО

ДЕМОНЫ РЕВОЛЮЦИИ

1917 ГОДУ РОССИЯ была потрясена со­циальной катастрофой, самой страшной и кровавой из всех, известных человечеству. Ни по грандиозным масштабам, ни по своей жестокости, ни по продолжительности (ибо она не окончилась до сих пор) русская рево­люция не знает себе равных. И тем не менее, несмотря на многодесятилетний опыт без­мерных скорбей и невероятных тягот, мы в большинстве своем так и не поняли — что же произошло (и происходит) с Россией, какая сила превратила цветущую, бурно развивающуюся страну сперва в арену кошмарной братоубийственной бойни, затем в огромный концлагерь, в полигон разнузданного, откровенного и циничного богоборчества, а в завершение всего отдала одурачен­ную, ограбленную и преданную Русь "на поток и разграбление" алчной своре международных преступников и проходимцев, действующих под глумливой вывеской "демократии".

Не разобравшись во всем этом, не осознав причин нашей великой всенародной беды, не поняв, как действуют разруши­тельные механизмы, запущенные на Русской земле много лет назад, не сможем мы восстановить здоровое, естественное тече­ние русской жизни, обезвредить ядовитые всходы безбожия и сатанизма, воскресить Святую Русь.

ВОСПОМИНАНИЯ КНЯЗЯ ЖЕВАХОВА

СРЕДИ СВИДЕТЕЛЬСТВ крестных страданий России особое место занимает книга воспоминаний товарища (говоря совре­менным языком — первого заместителя) обер-прокурора Свя­тейшего Синода князя Николая Давидовича Жевахова. Он зани­мал этот высокий пост с 15 сентября 1916 года по 1 марта 1917-го, когда был арестован "революционными солдатами" по приказу Керенского. Заняв должность по личному распоряжению Государя, знавшего глубокую религиозность князя и его твердые державные убеждения, Жевахов, естественно, рассматривался "новой" властью как опасный враг. Для нас же немаловажным будет тот факт, что он являлся духовным чадом знаменитого оптинского старца Анатолия и согласился на работу в Синоде по его прямому благословению.

После освобождения из-под ареста, зная, что очередное столк­новение с "революционной" властью наверняка станет для него роковым, Жевахов тайно покинул Петроград. С этого момента для него началась, по его собственному выражению, "скитальче­ская жизнь, полная невзгод, страданий, лишений, но в то же время и удивительных, чудесных проявлений милости Божией". Немало постранствовав по вздыбившейся России, побывав и "под белыми", и "под красными", Жевахов в конце концов оказался за границей, где и издал свои воспоминания. Их первый том вышел в Мюнхене в 1923-м, а второй — в Сербии, в 1928 году. Значи­тельная его часть посвящена анализу того явления, которое в официальной "советской" историографии получило название "Великая Октябрьская социалистическая революция".

"Задача революции 1917 года, — пишет Жевахов, — заключа­лась в уничтожении России и образовании на ее территории... опорного пункта для последующего завоевания западно-европей­ских христианских государств... Впереди стояли гонения на Пра­вославную Церковь, расхищение несметных богатств России, поголовное истребление христианского населения, мучения, пытки, казни, воскресали давно забытые страницы истории, о которых помнили только особо отмеченные Богом люди... Пре­дупреждали о наступлении этого момента преподобный Сера­фим Саровский, Илиодор Глинский, Иоанн Кронштадтский и

мудрецы-миряне, один перечень имен которых мог бы составить целую книгу, но им никто не верил...

И когда наступил этот — давно предвозвещенный — момент, то его не только не узнали, а наоборот, думали, что "новыми" людьми строится "новая" Россия, создаются "новые" идеалы, ука­зываются "новые" пути к достижению "новых" целей. Везде и повсюду только и были слышны "новые" слова, люди стали гово­рить на "новом", непонятном языке, и с тем большим изуверст­вом и ожесточением уничтожали все "старое", чем больше стре­мились к этому "новому", с коим связывали представления о земном рае.

В действительности же происходило возвращение к такому седому, покрытому вековой пылью старому, происходила не "классовая" борьба, или борьба "труда с капиталом", торжест­вовали не эти глупые, рассчитанные на невежество масс лозунги, а была самая настоящая, цинично откровенная борьба жидовства с христианством, одна из тех старых попыток завоевания мира..., какая черпала свои корни в древнеязыческой философии халдей­ских мудрецов и началась еще задолго до пришествия Христа Спасителя на землю, повторяясь в истории бесчисленное коли­чество раз одинаковыми средствами и приемами.

Ни для верующих христиан, привыкших с доверием отно­ситься к Слову Божию, ни для честных ученых, видевших в достижениях науки откровение Божие, не было ничего нового в этих попытках уничтожить христианство и завоевать мир, и только безверие, с одной стороны, и глубокое невежество с другой, не позволяли одураченным людям видеть в происходя­щем отражения давно забытых страниц истории" (1).

Сегодня для нас такое свидетельство чрезвычайно важно, ибо указывает, подтверждая, на религиозный характер второй, Великой Русской Смуты, продолжающейся и по сию пору. Православная Церковь сформировала и воодушевила рус­скую государственность, даровала народному бытию великую цель и вечный смысл бытия, образовала наш национальный характер, соделав его драгоценным ковчегом для благоговейного хранения Истин Божественного вероучения. Русская духовность неразделимо срослась с державностью, и уничтожить одно без другого было просто невозможно.

Потому-то издавна, осторожно и терпеливо, маскируясь и лукавя, подтачивали русоненавистники и богоборцы это собор­ное единство. Программы, имевшие своей целью уничтожение России как оплота христианской государственности в мире, были спланированы не вчера и выполнялись тщательно и неуклонно.

"К концу 1917 года все эти программы были уже окончательно выполнены, — пишет Жевахов, — и по всей России царил неопи­суемый террор, посредством которого новая власть закрепляла позиции, завоеванные глупостью, изменой и предательством вожаков русского народа.

Вся Россия буквально заливалась потоками христианской крови, не было пощады ни женщинам, ни старикам, ни юношам, ни младенцам. Изумлением были охвачены даже идейные твор­цы революции, не ожидавшие, что работа их даст в результате такие моря крови. Не удивлялись только те, кто помнил §15 "Сионских протоколов", где говорится: "Когда мы, наконец, окончательно воцаримся при помощи государственных перево­ротов, всюду подготавливаемых..., мы постараемся, чтобы против нас уже не было заговоров. Для этого мы немилосер