Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
Рабочая программа разработана в соответствии с требованиями Федерального государственного образовательного стандарта начального общего образования, ут...полностью>>
'Рабочая программа'
Данная программа составлена с учётом федерального базисного Учебного плана и федерального компонента государственного образовательного стандарта. Кром...полностью>>
'Документ'
В соответствии с постановлением Президента Республики Узбекистан от 22 декабря 2009 года N ПП-1245 "О прогнозе основных макроэкономических показателей...полностью>>
'Документ'
1 Внести в приложение к постановлению Администрации города Волгодонска от 30.09.2013 № 3913 «Об утверждении муниципальной программы города Волгодонска...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Иван Тинин

Б Ы Т И Е

И С Х О Д

В Т О Р О З А К О Н И Е

(И С Т О Р И Я Г Л А З А М И О Ч Е В И Д Ц А)

ДИНАСТИЯ ТИНИНЫХ И ИЖЕ С НИМИ

ВОСПОМИНАНИЯ

Волгоград 2001

ББК 63.3(2)6.013

Т42

Рецензент
д-р филол. наук О.А. Прохватилова

Тинин И.Г.

Бытие, исход, второзаконие (история глазами очевидца). Династия Тининых и иже с ними. Воспоминания. — Волгоград: Изд-во ВолГУ, 2001. — 388 с.

ISBN 5-85534-401-0

И.Г. Тинин в своих мемуарах повествует о событиях прошлого, участником которых были его близкие, друзья и он сам, что позволяет судить о целой эпохе в новейшей истории России и судьбах русской эмиграции первой волны. Это делает мемуары И.Г. Тинина историческим источником по соответствующим проблемам отечественной истории. С другой стороны, книга написана живым, интересным языком, поэтому может быть предназначена не только для историков, но и для всех любителей русской истории.

ISBN 5-85534-401-0

П РЕДИСЛОВИЕ

Заранее прошу прощения у великого пророка и читателей за название моей книги. Я не случайно заимствовал заголовки из Пятикнижия Моисея. Просто моя жизнь, как мне представляется, соответствует этим разделам древних священных книг.

В «Бытии» я расскажу о моих предках в России, Египте и Болгарии до моего рождения. Эта часть мемуаров насыщена любопытными подробностями, драматическими событиями из жизни дореволюционной России, а также русской эмиграции в эпоху Гражданской войны в нашей стране. Здесь же я поделюсь с Вами, мой дорогой читатель, своими впечатлениями о бытии нашей семьи, моих друзей, знакомых нам русских эмигрантов в Болгарии в период моего детства, отрочества и юности.

Вторая часть книги, названная «Исход», расскажет о выезде моей семьи из Болгарии в СССР и различного рода приключениях, связанных с этим выездом. Здесь же, как, впрочем, и в других частях моего повествования, я позволю себе изложить свое видение времени, охарактеризовать людей и события.

Во «Второзаконии» дается мое восприятие советской действительности, понимание правил, на основе которых формировался социалистический образ жизни. Здесь отражено также мое частное представление о причинах распада социалистической империи через практическое воплощение второзаконных актов в судьбах отдельных людей и явлений, так или иначе связанных с моей судьбой.

Хочу предупредить читателя, что мои воспоминания отличаются от многих подобных работ тем, что я не обращался к архивным материалам и не уточнял те или иные исторические факты, дабы придать мемуарам солидность и научность. Они написаны только по моей памяти, сохранившей рассказы моих родителей об их жизни в России и в эмиграции. Они написаны также по моим собственным впечатлениям о нашей жизни в Болгарии и Советском Союзе.

Кроме того, события воспоминаний излагаются в основном по хронологическому принципу. Но я позволил себе довольно частые отступления от хронологии, если чувствовал необходимость сравнить похожие события, случавшиеся в разное время или в разных странах. Такой способ передает, на мой взгляд, особый колорит атмосферы пережитого нами, вкус той жизни, которая стала частью неповторимой истории наших соотечественников.

В заключение своего маленького предисловия я хотел бы выразить благодарность за поддержку ректору Волгоградского государственного университета Олегу Васильевичу Иншакову, проректору по науке Борису Николаевичу Сипливому, методисту по науке Галине Львовне Цельник, бывшему ректору нашего университета Максиму Матвеевичу Загорулько, который очень активно поддерживал мой статус преподавателя в университете в советское время, несмотря на то, что я так и не смог вписаться в образ советского человека. Я выражаю глубокую благодарность доктору исторических наук Игорю Олеговичу Тюменцеву, принявшему заинтересованное участие в изучении моей родословной, доктору исторических наук Анатолию Степановичу Скрипкину, который всегда поддерживал меня морально и материально как заведующий кафедрой археологии, древней и средневековой истории, а также всем моим коллегам по кафедре и родному историческому факультету ВолГУ. Я выражаю безмерную благодарность владыке Герману и моим друзьям-священникам за поддержку, моим друзьям-филологам, доктору филологических наук Ольге Александровне Прохватиловой и кандидату филологических наук Оксане Анатольевне Горбань, принявшим непосредственное участие в осуществлении проекта этих мемуаров. Наконец, особую признательность я выражаю моему другу по жизни и супруге Зое Павловне Тининой, главной вдохновительнице этих воспоминаний.

Автор

Б Ы Т И Е

Генеалогия является интереснейшей наукой. Она учит составлять таблицы рода или древа предков и, таким образом, не позволяет людям забывать о своем прошлом. В этой науке причудливо соединены архивные данные, материалы недавних лет с собственным представлением о роде составителя таблицы. В далеком прошлом рыцарь Средневековья имел свой линеаж, то есть родословную, которую он свято чтил. В то время благородные рыцари выводили свой род, кто от Геркулеса, кто от Александра Македонского, кто от Иафета — сына Ноя. А наш царь Иван Грозный в пику императору Священной Римской империи вывел свой род от Октавиана Августа. Мол, и мы не лыком шиты.

Любопытную информацию я как-то получил из британской энциклопедии 1923 года. Там было написано, что Иван IV Грозный, русский царь, прозван за свою жестокость Васильевичем. Это к слову. Но продолжим разговор о генеалогии. Последним составляющим элементом генеалогии я назвал собственное представление о роде. Да, люди всегда старались преувеличить достоинства своих предков, чтобы гордиться ими, но преувеличивали по-разному. Во всех цивилизованных странах обладатели линеажа говорили о богатстве и благородстве предков, о том, как они были отмечены королями и императорами различными наградами. В общем представителей своего рода возводили в ранг величайших.

Единственной страной, нарушившей этот принятый европейской цивилизацией (и не только европейской) порядок, стала наша страна в период победившего социализма. Генеалогия была объявлена буржуазной наукой, то есть набором таких знаний, которые не нужны советскому человеку.

Идеология нашей страны в недавнем прошлом была направлена на то, чтобы советские люди забыли о своих предках, потому что русские люди, жившие до 1917 года, конечно же, не являлись советскими людьми. Они были зажиточными крестьянами, которых большевики назвали кулаками, учителями учебных заведений Российской империи, священнослужителями, офицерами, купцами второй или первой гильдии, а еще опаснее, если они были полицейскими, городовыми или жандармами.

Если молодой человек в 20-х годах приходил устраиваться на работу, скажем, писарем в сельсовет, то он, как правило, говорил, что пришел от сохи или станка. Только такая классовая принадлежность позволяла молодому человеку получить работу. Но при этом никто не задумывался над тем, что на всех станков бы не хватило, а от сохи попахивало мелкобуржуазным крестьянским душком. Советские люди также старались преувеличивать возможности своих предков, если их об этом спрашивали, но с точностью до наоборот. Достоинством считалось для матери быть в прошлом проституткой, а отцу каторжанином, при этом умалчивалось, за что тот сидел. Другими словами, потомки врали о своих предках, скрывали их доблесть, принижали их социальный статус, чтобы приблизить к тому классу, диктатура которого была объявлена в нашей стране. Это вранье превратилось у нас в способ и образ жизни, в способ выживания. Вранье сменялось крепким замалчиванием того, кем были на самом деле наши прадеды. Это позднее привело к тому, что мы превратились в Иванов, не помнящих родства.

Лет 25 тому назад я начал преподавать так называемые вспомогательные исторические дисциплины в нашем Волгоградском педагогическом институте (ныне университете). Мои студенты должны были на практических занятиях по предмету «Генеалогия» составлять генеалогические таблицы или древа. Здесь меня удивили студентки из Чехословакии, которые не только знали своих дедов и прадедов до десятого колена, но и расхваливали их доблесть, храбрость, богатство. Значит, традиции генеалогии в их стране даже в эпоху социализма сохранялись. Наши же советские студенты знали хорошо маму, хуже папу, что-то помнили о дедушке и бабушке, а затем был провал до Адама и Евы. Кроме того, судя по их генеалогическим таблицам, абсолютно соответствовавшим советскому канону, никто в семье не был сослан в лагерь, никто не был расказачен, предки-казаки стояли за советскую власть, никто не был объявлен врагом народа. В общем, в роду все было, по тем представлениям, прилично. Одна студентка принесла мне большой лист картона, на котором помещались в овалах фотографии с какими-то военными чинами. На одной из них были изображены две вышки, патрули с собаками, и все это было огорожено колючей проволокой.

— Что это? — спросил я.

— А это памятная фотография по случаю десятилетия какого-то концлагеря, в охране которого служил мой дедушка, — ответила студентка.

Потомки такой службой предков тогда гордились. В целом студентка правильно показала своего деда. Предков не выбирают, и надо их показывать такими, какими они были на самом деле.

Мое занятие генеалогией в институте вызвало тогда, по меньшей мере, недоумение у руководства вуза. Меня вызвали в бюро парткома и сказали, что эту дисциплину не нужно преподавать студентам. Они не должны знать этот предмет. К тому же они не Рюриковичи, чтобы знать свою генеалогию.

Теперь прошлые времена канули в Лету. Сегодня я преподаю те же дисциплины в Волгоградском государственном университете. Студенты университета избавились от советского синдрома, не скрывают прошлого своих предков и дают более или менее точные данные о них, когда выполняют практические задания по генеалогии. В результате выясняется, что во многих семьях были репрессированные, так называемые враги народа, пропавшие без вести, имеются даже родственники за границей, о чем не упоминалось бы 15 лет назад. Среди студентов есть и такие, которые доказывают свое дворянское происхождение. Иногда это выглядит как курьез. Один студент уверял меня, что он из казачьих дворян из Серафимовича. Я возразил ему, мотивируя тем, что среди казаков не было дворян. Но студент продолжал стоять на своем. Тогда я его спросил:

— А как до революции назывался Серафимович?

Студент не знал, что на месте города Серафимовича была станица Усть-Медведицкая. В этом его незнании также сказались результаты многолетнего советского воспитания народа, которое было нацелено на то, чтобы люди забыли и свою подлинную историю, и предков, живших до революции. Но, слава Богу, потихоньку мы начали обращаться к своему прошлому, к своим пращурам. Одним из источников генеалогической практики для моих студентов служит память их дедов и бабушек, которые до сих пор не избавились от страха и привычки помалкивать. Это затрудняет работу студентов, но они с ней справляются.

Что касается моего рода, то я, воспитанный русской гимназией в Болгарии, всегда интересовался историей моего рода. Пришла очередь рассказать о моих предках все, что мне известно.

ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛИ ТИНИНЫ

Фамилия Тинин создана искусственно и совершенно не распространена в России. Мой отец Григорий Иванович закончил до революции Московскую консерваторию (он обладал лирическим тенором) и, мечтая об оперной сцене, взял для себя псевдоним, как это было принято в Российской империи. Дело в том, что быть дворянину на сцене под своей фамилией считалось позорным. Поэтому Шверубович стал Качаловым, Алексеев — Станиславским, а мой отец взял псевдоним в честь своей старшей сестры Валентины, которую в семье звали Тиной. Но грянувшая Первая мировая война, а затем и революция в нашей стране помешали его артистической карьере. Псевдоним же превратился в фамилию. Фамилия отца, судя по российскому паспорту, была двойной — Тинин-Никулин. Под такой фамилией он оказался в Болгарии, но здесь при выписке нового паспорта ее сократили, и отец стал просто Тининым.

Фамилия Никулин также является не очень древней. Предки моего отца назывались Микулиными до правления Екатерины II. При Екатерине II мы стали называться культурней, а именно Никулиными. Так что истоки своего рода мне нужно было искать под фамилией Микулины. Из рассказа отца я знал, что мой предок Григорий Иванович Микулин (у нас в роду по мужской линии все время повторяются имена Григорий и Иван) был опричником у Ивана Грозного и вместе с Малютой Скуратовым когда-то по приказу царя задушил митрополита Московского Филиппа. Этот рассказ отца не подтвержден архивными документами. Возможно, что тут как раз тот случай, когда, желая возвеличить предка, мой отец преувеличил его значимость как опричника в те грозные времена. Тем не менее рассказ о Гришке Микулине я запомнил на всю жизнь и как-то при встрече передал митрополиту Волгоградскому и Камышинскому Герману, на что он мне ответил:

— Какой тонкий атеист был ваш прадед.

За это дело, а может быть и за другие дела, опричник Микулин получил жалованную землю в Курской губернии. Впрочем, тогда губерний не существовало. Жалованная ему земля представляла собой пограничную полосу на юге страны, которая довольно часто подвергалась набегам татар. Мой отец говорил (не знаю, правда или нет), что за XVI век на эту вотчину Григория Микулина татары делали набеги 14 раз, а он охранял южные границы Московского царства от них. После смерти Ивана Грозного, уже при Борисе Годунове, мой прадед был направлен послом России в Англию. Тогда королевой Англии была Елизавета I. Известна архивная запись о том, что после пира, на котором за королевским столом сидела вся английская знать, королеве принесли золотой тазик и кувшин, чтобы она могла после обеда помыть руки. Помыв руки, Елизавета приказала подать этот тазик русскому послу. Мой предок низко поклонился королеве и сказал, что он не достоин мыть руки в том же тазу, в котором мыла руки королева. Елизавета высоко оценила его поступок и в присутствии всех сказала:

— Вот настоящий джентльмен!

Наверное, что-то такое джентльменское осталось в генах и у меня от этого древнего предка. По крайней мере, я на это надеюсь.

Но жизнь Григория Микулина состояла не только из джентльменских проявлений. Она была достаточно драматичной и подчас нелепой. Например, Карамзин и другие русские историки писали о том, что он присягнул на верность Лжедмитрию I. Это, на мой взгляд, не красит моего предка как личность. В 1606 году Григорий Микулин умер, но неясно, был он убит или умер естественной смертью от старости. Ясно только одно, что он в свое время не тому присягнул.

Другие мои предки также не отличались высокой нравственностью. Известно, что один из Никулиных продал земли Троице-Сергиевой лавре, а деньги пропил с цыганами. Но зато другой мой предок участвовал в освобождении Болгарии от турок, чем я очень горжусь. Иначе говоря, предков не выбирают и помнят их такими, какими они были. Потомки же должны быть всегда лучше их своими делами и молитвами обязаны замаливать их грехи.

А вот недавно, на мое семидесятишестилетие мне преподнесли один очень приятный сюрприз относительно моего происхождения. Доктор исторических наук И.О. Тюменцев, который занимается проблемами истории средневековой России, отыскал в архивах продолжение моего рода. Он нашел отца Гришки Микулина — Ивана Григорьевича, который происходил от дворян Заболотских. Среди этой фамилии встречается Микула Ярый, который и дал имя роду Микулиных. В свою очередь, дворяне Заболотские пошли от князей Смоленских, родоначальником которых был князь Смоленский Ростислав Мстиславич (ум. в 1167 г.). Князья же Смоленские пошли от Мстислава Великого (ум. в 1136 г.), который, в свою очередь, был потомком Рюриковичей. Вот как глубоко в историю уходит мой род. Я по этому случаю шучу, что являюсь последним претендентом на российский престол.

Для чего я Вам, уважаемый читатель, раскрыл свою родословную? Да для того, чтобы показать, какие ожидают Вас сюрпризы в процессе изучения своей генеалогии. Не забывайте своего прошлого, изучайте историю предков, составляйте таблицы и генеалогические древа.

Впрочем, сейчас все больше и больше людей в нашей стране хотят воскресить в памяти свою родословную и обращаются ко мне за помощью. Так, архиепископ Саратовский и Волгоградский Пимен (вечная ему память, ум. в 1994 г.) попросил меня как-то помочь сделать генеалогическое древо его рода. Начал я с его дворянского герба. На голубом поле герба была помещена ветка яблони с тремя плодами, а над ней располагалась русская дворянская корона. Герб у него был говорящим, или гласным, и рассказывал о том, что предок архиепископа Пимена являлся шведским генералом, плененным Петром I в Полтавском сражении. Фамилия его была Апфельбаум, которая переводится на русский язык, как «яблоневое дерево». Внук плененного генерала Апфельбаума получил этот дворянский герб от Екатерины Великой. Вот что мы вместе с Пименом выяснили о его предках, когда расшифровывали родовой герб. Но с самым интересным мы столкнулись тогда, когда начали составлять его родовую таблицу. В процессе работы оказалось, что владыка Пимен по разным ветвям своей генеалогии являлся родственником А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого и даже лорда Маунтбатена, который, в свою очередь, был родственником английской королевы. Я ему открыл еще одно родство — с болгарским князем Александром, род которого пересекается с болгарской правящей династией, происходившей от Батенбергов. Что касается рода Маунтбатенов, то это английский вариант фамилии тех же Батенбергов. Как видите, пример с генеалогической таблицей владыки Пимена показал, что наука генеалогия не только интересная сама по себе, но и очень нужная для каждого из нас. Она помогает открывать такие тайны нашей родословной, о которых мы и не догадываемся.

Но вернемся к моему роду Микулиных — Никулиных — Тининых. В 1882 году в поместье недалеко от города Дмитрова Курской губернии родился мальчик. Его назвали Григорием. Это был мой отец, который уже позже рассказывал мне, что семья его была большая, старшую сестру звали Валентиной. Сам он был вторым ребенком в семье, а младшим являлся брат Василий, на десять лет моложе моего отца. Стало быть, Василий доводился мне родным дядей. С ним я пытался наладить переписку, когда мы приехали в СССР в 1955 году. Я обратился в адресное бюро в Курске с просьбой сообщить мне адрес Василия Ивановича Никулина 1902 года рождения. Адрес я получил и написал письмо о том, что являюсь сыном его брата Григория, офицера русской армии, эмигрировавшего за границу в 1920 году, очень хочу с ним встретиться. В ответ на свое послание я получил грозное письмо от дяди, уверявшего меня, что нет у него никакого брата, который служил в Белой армии, что если я попытаюсь еще раз написать ему, то он передаст мое письмо в КГБ. Получив такую отповедь от своего дядьки, я не обиделся на него, так как понял, что он был напуган сталинскими репрессиями и старался тщательно скрывать свою родословную. Столько лет он врал, что не было у него брата среди белогвардейцев, а тут пришло мое письмо как бы из прошлого. Конечно, я больше не писал своему дядьке, потому что осознал: искать родственников в СССР бывшим эмигрантам, каковыми являлись мы, было занятием не только пустым, но и опасным.

Когда мы жили в Болгарии, отец часто мне рассказывал о себе и своей жизни в России. Он постоянно тосковал по родине и никак не мог примириться со своей эмигрантской жизнью. Это его настроение передалось впоследствии мне. Но я мало что помню из рассказов отца о его жизни в дореволюционной России. Тем не менее знаю, что он в свое время учился в курском реальном училище, которое, наверное, с успехом окончил. В детстве он любил плавать на реке Сейм и там как-то поймал огромного ужа и торжественно передал его в местный городской музей. В начале века мой отец участвовал в велопробеге Фатеж — Курск вместе с 14 велосипедистами. Из них в Курск прибыло только 8. Среди них был и мой отец. Когда я его спросил, каким же он был по счету среди финалистов, он с улыбкой мне ответил, что восьмым, но при этом его очень долго ждали на финише.

Мой отец также любил охотиться и рассказывал мне об этом интересные подробности. Я попробую передать один из его сочных рассказов.

Как-то зимой отец и его друг долго бродили по лесу, замерзли, но вдруг увидели вдали огонек. Оказалось, он пробивался из окон избушки лесника. Они постучались, вошли и сели к столу. За столом уже сидели два старика — лесник и мужик из соседнего села. Мой отец и его друг налили себе из четверти по стопке самогона и стали молча пить, чтобы не прерывать разговор двух стариков, который, как им показалось, они вели между собой. Но пауза сильно затянулась. Наконец лесник глубоко вздохнул и сказал: «Да, Гаврилыч, ну и дела». После этой глубокомысленной фразы снова наступила продолжительная пауза, потом второй мужик ответил: «Да, Михеич, ну и дела». В подобном духе за стопкой самогонки продолжался этот странный разговор далеко за полночь. В этой фразе «ну и дела» мой отец почувствовал так много смысла, столько какого-то горя, переживаний, которые были известны лишь этим двум старикам, не желавшим делиться ими со случайными путниками. Путники ощущали себя лишними в избе. Немногословные собеседники их не замечали.

О периоде учебы отца в консерватории тоже знаю немного. Известно, что у него был прекрасный мягкий лирический тенор. Он исполнял партию Ленского и даже записал свое исполнение на пластинку. Я искал эту пластинку, но не нашел.

Потом грянула Первая мировая война. Мой отец пошел вольноопределяющимся в действующую армию в Галицию. Там он за военные заслуги получил Георгиевский крест, от которого после долгих лет скитаний за границей у меня осталась только георгиевская лента. Самым страшным, что случилось с вольноопределяющимся Григорием, стало то, что в одном из сражений с немцами он был отравлен газом и половина его легкого вышла из строя. Сначала его лечили в полевом госпитале, но не долечили и отправили в Санкт-Петербург. Здесь отца моего подняли на ноги, и он еще долгое время, несмотря на пораженные легкие, был бодрым, мог бегать, плавать, петь и даже пить.

Затем следуют воспоминания о февральской антицарской революции, в которой отец также вынужден был участвовать, но рассказывал об этом с горечью. Отец говорил, что в Петербурге все вышли на улицы, нацепив на грудь красные банты, что только дурак или ленивый не ругал в то время царя и царскую власть, а вся интеллигенция гордилась тем, что она организовала эту революцию. Тогда представители русской интеллигенции даже не предполагали, что они первыми попадут под каток собственных бунтарских выходок. Всюду устраивались митинги, сходки, стачки, забастовки. Одни на этих актах протеста кричали «Давай анархию!», другие — «Вся власть учредительному собранию!», третьи — «Вся власть Советам!». «Разберись, кто прав и к кому следует примкнуть?» — спрашивал сам себя Григорий. Но ответа на этот вопрос для себя он не нашел и уехал в свое поместье в Курск. Здесь, будучи еще слабым от недавно перенесенных ранений, отец вскоре заболел тифом. Тогда эта инфекционная болезнь была очень распространенной в России. Мой отец стал ее очередной жертвой. Вскоре генерал Мамонтов сделал рывок на Москву через Курск, и Григорий, уже выздоравливавший, вместе с другими ему подобными был зачислен к Мамонтову. Какое-то время Курск был в руках белых, но потом его захватили красные. Белая армия отступала на юг.

В Болгарии в эмиграции среди бывших офицеров Белой армии был друг моего отца ротмистр Здеховский. Однажды они вспомнили такой драматический эпизод Гражданской войны, когда мой отец спас жизнь своему другу. Под Ростовом-на-Дону шла очередная военная драчка красных и белых. В конце концов белые отступили, а ночью большевики стали грабить убитых и раненых, которые остались на поле боя. Тех, которые еще стонали или шевелились, красные добивали штыками. Здеховский тоже оказался на этом поле с оторванной ногой и был жив. Но когда к нему подошли вооруженные большевики, он притворился мертвым. На этом испытание его не закончилось. Красные увидели на его правой руке два золотых кольца. Долго не думая, они отрубили ему эти два пальца, чтобы забрать кольца. Здеховский потом удивлялся самому себе, как он, испытывая невыносимую боль, сумел не издать ни звука и не выдать себя большевикам. Красные ушли с поля, а друг моего отца остался лежать, истекая кровью. На следующее утро на поле брани пришли белые, чтобы вынести своих убитых и похоронить в братской могиле. Среди убитых мой отец нашел своего друга, бросился к нему на грудь и почувствовал, к своему приятному удивлению, тепло его тела. Это означало, что его друг еще жив и есть надежда его спасти. Отец вынес его с поля боя. Раненому оказали необходимую помощь. Здеховский был спасен. Уже в эмиграции в Болгарии, несмотря на отсутствие ноги и пальцев на правой руке, Здеховский был прекрасным художником. Он рисовал для кинотеатров огромные кинорекламы размером примерно 10 на 5 метров, обладал великолепным басом-октавой, благодаря которому был востребован не только в церковных хорах. После антифашистской революции в Болгарии Здеховский стал петь в ансамбле милиции, с которым объездил всю Восточную Европу и был даже в Китае. Там он купил очень красивую тросточку, а старую трость оставил в одном из отелей. Но каково было его удивление, когда по приезде домой он получил упакованный сверток со своей старой тростью и записку с многократными извинениями администрации отеля, где он останавливался с ансамблем в Китае, за то, что не углядели, не напомнили ему о его трости, которая является не предметом украшения, а первым другом человека, нуждающегося в ней.

Но вернемся к боям под Ростовом-на-Дону. Здесь отец получил свой первый и последний чин корнета, потому что служил в кавалерийском полку. В пехотных частях этот чин равнозначен прапорщику. Чин корнета являлся тогда в кадровой российской армии первым чином младшего офицера. Других чинов отцу моему заработать не довелось, и он на всю жизнь остался корнетом.

Бои шли по всему Дону, от Урюпинска до Сальских ­степей. Здесь произошел один интересный эпизод, о котором отец рассказал мне. Они с конным разъездом подъехали к какому-то забытому Богом хутору. Стоял колодец с журавлем. Старая женщина набирала ведром воду, и они попросили ее напоить коней. Бабушка подала свое ведро и сказала: «Пои, милай». Тут отец обратил мое внимание на то, что русские мужики поили лошадей, и только их, из того ведра, из которого пили сами. Отец говорил: «Ни корове, ни быку, ни овце, ни козе мужик никогда бы не дал пить из своего ведра, а только коню». Я спросил его: «Почему?» Он пожал плечами, подумал и ответил: «Наверное, это пошло от кочевников. Они так относились к лошадям, как к своим лучшим друзьям и спутникам. Вот мы, вероятно, и переняли эту традицию».

Пока лошади пили воду, мой отец решил поговорить с бабкой:

— Скажи, бабуся, а кто лучше — белые или красные?

— А ты кто будешь? — решила уточнить женщина.

Дело в том, что на их погоны были накинуты бурки.

— Да какая разница, — возразил отец, — ты просто скажи, кто лучше.

— Не скажу, потому что меня уже два раза пороли. Я не угадывала.

— Ну, бабка, разве мы с бабами воюем, — возмутился отец, — не бойся, скажи, кто лучше.

Бабка подумала, а потом, вздохнув, сказала:

— Хорошо, милок, только я скажу по-простому, по-мужицки. Представь себе, идет телега по дороге. Тянут ее два быка, и один из них бахнул плюху на дорогу, а переднее колесо телеги разрезало ее на две половины. Вот, барин, и выбирай, какая половина лучше.

Здесь впервые мой отец задумался над тем, как простой народ воспринимал драку между красными и белыми за власть в стране. Действительно, и те и другие несли смерть, разрушение и нищету народу. Эту байку моего отца, пересказанную мной, стали упоминать в своих лекциях мои коллеги в Волго­градском государственном университете, когда речь шла о Гражданской войне.

Белая армия все дальше и дальше отступала, вошла в Крым. Отец рассказывал, что штурма Перекопа, как его описали в книгах и показали в кино, не было. Бела Кун, командир красных, договорился с Врангелем, что тот откроет Перекоп, а Белая армия погрузится на суда и уйдет в Константинополь. Бела Кун обещал Врангелю, что те белые офицеры, которые останутся в Крыму, будут разоружены и отправлены по домам. Но как показали дальнейшие события, этих офицеров большевики уничтожили. Уже в эмиграции в 1926 году мой отец, узнал, что все оставшиеся в Крыму офицеры были расстреляны, а мадам Землячка, именем которой названа одна из улиц Волгограда, саморучно расстреляла 200 русских офицеров. Отец считал себя подлецом, потому что не остался в России вместе с ними. Он полагал, что должен был быть расстрелян вместе со своими друзьями. Это болезненное чувство чести, которое было свойственно русским офицерам, не давало ему покоя на протяжении всей его эмигрантской жизни.

НЕ НУЖЕН НАМ БЕРЕГ ТУРЕЦКИЙ

Русские, отплывшие на судах в Константинополь, оказались нежелательным «подарком» для турок. Они не знали, что делать с более чем полумиллионной армией солдат и гражданских лиц из России, которые прибыли в Константинополь без денег, без имущества, без какой-либо перспективы на будущее. Турки в это время сами были не в лучшем положении. Их как союзников немецкой империи разбили и оккупировали войска Англии и Франции (наши союзники по Первой мировой войне). «Мы были не очень-то нужны туркам», — вспоминал мой отец. Они арестовывали русские корабли, с кораблей забирали товары, по неделям не разрешали судам, переполненным беженцами, причаливать к берегу. В общем, обращались с русскими бесцеремонно.

И все же генералы Врангель и Кутепов отвоевали дипломатическим путем место под солнцем для своих соотечественников. Часть русских войск при полной выкладке заняла небольшой городок на Галиполийском полуострове. Городок носил имя Галиполи. Другая часть отправилась на острова Лемнос и Самотраки. Позднее все части армии соединились в Галиполи. В таких неблагоприятных условиях существовала опасность морального разложения армии и превращения ее в сброд. Не допустила этого жесткая рука Кутепова. Он ввел строгую дисциплину: утреннюю побудку, завтрак, работы по благоустройству лагеря, маршевую подготовку. Армия восстанавливала свои силы, и с ней стали считаться не только турки, но и бывшие наши союзники.

Маленький городок Галиполи превратился в русский провинциальный городишко. Все вывески на магазинах и лавках писались по-русски, турки учились здесь говорить тоже по-русски. В лагере была построена православная церковь, создавались духовой и струнный оркестры, театральный кружок, проводились вечера. В общем, люди жили своей трудной армейской жизнью, в основе которой лежала дисциплина. По приказу началось строительство пирамиды из камней в честь погибших воинов. Каждый солдат и офицер обязаны были ежедневно приносить камни к месту строительства. Считалось за честь принести для будущей пирамиды большой тяжелый камень, и пирамида была построена.

Но моему отцу, несмотря на то что он воевал уже пять лет, не нравились эти шагистика и муштра. По сути своей он был штатским человеком. Поэтому отец решил бежать из Галиполи. Этот побег он организовал вместе со своим другом, тоже корнетом, Францессоном. Возник вопрос, на что жить за пределами армии. Францессон нашел одного турка, приверженца Кемаля, который в это время поднимал революцию в Турции. Этот турок предложил ему украсть пулемет в Галиполи и продать его подпольщикам. «Тяжелая штука пулемет Максим», —вспоминал отец. Да к нему еще полагались две коробки патронов. Из лагеря русской армии этот груз они вынесли ночью, погрузили на лодку и отправились в Константинополь на конспиративную квартиру нелегалов. Пришли. Ждут. В квартиру от подпольщиков вошли трое и принесли деньги в пиастрах и лирах стерлингов. Начали деньги пересчитывать. Вдруг раздался страшный крик: «Ай, вай! Полиция!» Эти трое тут же убежали. Вместо них появились пятеро турок, забрали пулемет и деньги и ушли, не сказав ни слова. Остались в растерянности два корнета, они же два спекулянта, ни с чем. Потом их осенило: «Ведь эти пятеро не были полицейскими. Эти ребята из их же шайки». Полицейские бы арестовали их, а псевдополицейские взяли только деньги, пулемет с патронами и скрылись. Так мой отец со своим другом способствовал становлению новой турецкой власти, во главе которой стал Ата Тюрк.

На этом и закончилась первая спекулятивная сделка моего отца. В дальнейшем, за что бы он ни брался в области бизнеса, у него ничего не выходило.

Отвлекусь на некоторое время от горе-бизнесменов и расскажу еще об одном эмигранте, о котором я был сам наслышан уже в Болгарии. По-разному выходили из Турции наши люди. У кого были деньги или связи, уезжали в Германию или Францию. Некоторые из них проникали в Болгарию или Сербию. Я специально использовал глагол «проникали», потому что в это время еще не были подписаны с Турцией официальные разрешения правительств на эмиграцию русских в европейские страны. Поэтому эта эмиграция была незаконной и осуществлялась нелегально. Часть русских не рисковали и ждали решения правительств, находя временное для себя дело в самой Турции. В этой связи любопытна судьба молодого поручика русской армии Юрия Захарчука. Я знал его уже по русской церкви в Софии, где он являлся членом попечительского совета. Я тогда был еще мальчиком и служил иподьяконом в этой церкви. Юрий Захарчук всегда входил в храм в своем прекрасном офицерском облачении начальника пожарной охраны Софии. Эту форму он придумал сам. Она была настолько элегантной и красивой, что, как мне казалось, все женщины ахали, увидев его. Войдя в храм, он всегда снимал свою офицерскую фуражку и надевал черную шелковую шапочку, похожую на ермолку, никогда не показывая своей непокрытой головы. Досужие кумушки говорили, что якобы на пожаре на его голову упала балка и теперь его череп скрепляла платиновая пластинка, которую он скрывал от людей. На самом же деле оказалось, что этот франт был просто лысоватым и скрывал от дам свой, по его мнению, недостаток.

Так вот, в начале 20-х годов еще в Турции Юрий Захарчук, пытаясь себя чем-то занять, предложил властям Константинополя организовать пожарную команду для города, которой отродясь там не было, когда же случался пожар, то турки не тушили его, а просто садились на корточки вокруг огня и молились Аллаху. Власти Константинополя приняли предложение поручика, выписали из Франции две пожарные автомашины и соорудили десяток повозок с бочками воды.

Но вот незадача. В Константинополе не принято было нумеровать дома на улицах, что затрудняло осуществление оперативной помощи при пожарах. Захарчук предложил властям пронумеровать дома. Власти привезли из Франции же эмалированные таблички с номерами домов, развезли по улицам и там прямо на улице их сгрузили. Турки должны были сами выбрать номер для своего дома. Европейские цифры для них оказались непонятными. Они выбирали номера по принципу «какой покрасивее». В результате рядом с домом, скажем, за номером 89 стоял дом 18, или дом с номером 66 соседствовал с домом 29. К тому же таблички с номерами зачастую прибивались к дому вверх тормашками или боком. В общем, задуманная акция Захарчука не привела к порядку на улицах, а еще больше усугубила беспорядок. Но ушел он с работы главного пожарника Константинополя не только по этой причине, а и по другой, не менее серьезной. Захарчук на своих машинах с бочками воды не мог проехать к пожару из-за того, что на улице лежали коровы или ослы, стояли какие-то ларьки, а то и спал сам турок. Ничто не могло их сдвинуть с места. Уж больно крепко аборигены держались за свой привычный быт.

При первой же возможности Юрий Захарчук уехал в Болгарию, где был тепло принят болгарскими властями. За несколько лет он организовал в Софии прекрасную пожарную команду. Ходили слухи, что его команда работала настолько оперативно, что он приезжал на место пожара за пять минут до его начала. Захарчука, как огня, боялись дельцы, которые пожаром старались прикрыть свои махинации, потому что им, как правило, это не удавалось. В 1932 году на смотре пожарных команд в Лондоне его пожарники заняли первое место. На втором месте оказалась команда из Берлина, которая считалась лучшей в Европе. Жизнь этого прекрасного человека оборвалась по-офицерски. В сентябре 1944 года, сразу после антифашистского переворота в Болгарии, когда к власти пришли коммунисты, он застрелился. Он не принял коммунистическую власть. В царское время в Болгарии он брандербойтами разгонял манифестантов и митингующих коммунистов, социалистов, бранников (была и такая организация) и просто недовольных граждан. Я сам как-то попал под его острую водяную струю во время студенческой демонстрации, но тут же проявил сообразительность. Когда прибыли пожарные машины, все начали разбегаться, а струя воды их догоняла и сбивала с ног. Я же, увидев строй красных машин, бежал не от них, а к ним, соображая, что себя поливать они не будут. Да будет ему пухом земля. Прекрасный был человек.

Но вернемся к нашим неудачливым бизнесменам. После того как их обманули турки, возвращаться в лагерь было нельзя. Пробираться в Болгарию еще не разрешали. Поэтому они решили ехать в Египет. Они прослышали, что там тепло и можно найти работу. Каким-то способом мой отец и его друг забрались в английский грузовой корабль, который вез уголь в Египет. В трюме инкогнито они жили три дня, а на четвертый их обнаружили английские моряки и высадили в Яффе. Так назывался тогда израильский порт Хайфа. Но друзья не унывали, потому что отсюда до Египта уже было близко. Нужно было лишь пройти несколько сот миль по берегу Средиземного моря. И они начали пешком повторять путь, но в обратном порядке, который когда-то прошел Моисей, выводя евреев из Египта. Впрочем, они шли не через пустыню, а выбрали путь короче.

Когда отец мне рассказывал о своем походе в Египет, в моем сознании многое перевернулось. Он мне высказал такую несуразную вещь, что арабы очень трусливый народ. Это было слишком. Я всегда себе представлял бедуина, закутанного в белый плащ, на белом коне, потрясающего в левой руке ружьем. Богатырь, бесстрашный рыцарь! И вдруг отец мне рассказывает, что, когда они уже прошли Газу и шли по Синайской пустыне, каждый вечер на них налетало на конях пять-шесть арабов. Отец с Францессоном выстреливали один патрон из нагана, и арабы исчезали до следующего дня. Оказывается, у этих двух корнетов остались еще наганы. Им достаточно было одного выстрела в воздух, чтобы разогнать эту грозную шайку. Этот рассказ я вспомнил уже после смерти отца, когда началась шестидневная война евреев со стопятидесятимиллионным арабским народом, который окружал будущий Израиль. Тогда я понял, почему война шла только шесть дней.

Но тут случилось несчастье. Заболел корнет Францессон, чем — не понятно. Отец говорил, что якобы желтой лихорадкой. Диагноз поставил он сам, ведь врачей рядом не было. Его друг умер. Отец выкопал в песке могилу и зарыл своего закадычного друга. Но что ставить на его могилу? Рядом, кроме песка, ничего не было. Отец перекрестился и воткнул в песочный холмик наган своего друга. Спи спокойно, корнет!

Наверное, то, отчего умер Францессон, перешло и на моего отца. Поднялась температура, пересохло во рту. Но вдруг показались Соленые озера, через которые проходил Суэцкий канал. Нырнул он в живительные, освежающие воды. Где проходит сам канал, там его ширина 150—200 метров, а тут попалось озеро, и пришлось отцу плыть при отсутствии половины легкого почти 500 метров. Обессиленный, он добрался до берега и больше ничего не помнил. Подобрал его английский патруль, который охранял канал, и отправил в военную больницу какого-то английского полка. Когда отец очнулся, над ним висела табличка «Неизвестный», так как у него, кроме нагана и трусов, ничего не было.

Я БЫЛ ЗАЧАТ ПОД ПАЛЬМАМИ

В это время шел уже 1921 год. В Египте было много военных и штатских беженцев из России. Они размещались в бараках, которые остались у англичан от лагерей турецких военнопленных. Война кончилась, и англичане отпустили турок домой. А тут начали прибывать русские.

В местечке Сиди Бишер, недалеко от Александрии, среди песков было три русских лагеря, или, как их тогда называли по-английски, кемпов: «Эй», «Би» и «Си» (для мужчин, женщин и семейных). Мой отец попал в мужской лагерь. Англичане кормили их три раза в день. Они могли уходить из лагеря в любое время, например искать работу или работать в Александрии. Лагерь охранялся отрядом английских солдат. Командовал ими небольшого роста полковник Потта.

Жили они, по беженским меркам, сытно, но скучно, бездельничая круглые сутки. Очень редко кто находил работу в городе, потому что никто из русских не знал арабского языка. Жизнь в лагере замирала с 11 утра до 5—6 часов вечера из-за страшной жары. Все лежали в своих бараках и ждали ужина. И вот однажды над этим сонным лагерем часов в пять раздался крик: «Сирома-а-ах!» Так повар звал своего помощника, хохла, по фамилии Сиромахов (кстати, в болгарском языке сиромахом называют нищего). Повар крикнул, и все затихло. Но вдруг из какого-то барака снова раздался крик «Сиромааах!». Его подхватили другие. Вдруг снова все затихло, чтобы минут через десять снова «Сиромааах!» гремело многоголосием над всем лагерем. Все задыхались от смеха, но кричали и кричали. На песчаных холмах у лагеря появились арабы из соседних местечек. Они недоумевали, что бы это все могло значить. А «Сиромаха» все вызывали и вызывали. Часов в девять вечера с поста лагеря позвонили полковнику Потта:

— Сэр, в русском лагере неспокойно. Русские уже часа четыре что-то кричат.

— Какие-нибудь эксцессы происходят? — спросил полковник на том конце провода.

— Нет, сэр. Никто никого не бьет. Все в своих бараках.

— Хорошо, я сейчас приеду.

В лагерь приехал грузовик с отделением английских солдат. Потта зашел в лагерь. На дорожке, растопырив ноги, стоял артист Мариинского театра Вольский и своим басом, задрав голову к небу, орал: «Сиромах!»

Полковник Потта дождался, когда он закончит орать, и, отдав честь, спросил:

— Мистер Вольский, почему вы кричите и что здесь происходит?

Вольский подумал, посмотрел сверху на маленького полковника и сказал: «Видите ли, сэр, Сиромах — это великий русский полководец, который освободил Россию от татарского ига. И в этот день вся Россия всю ночь выкрикивает имя этого героя. Такой русский обычай». Полковник Потта скомандовал отделению английских солдат «На краул!», и английские солдаты отдали честь великому русскому полководцу, который освободил Русь от татарского ига.

Жить где было. Но не было денег на личные расходы, и друзья отца придумали интереснейшую работу. Они ловили варанов (крупных ящериц), песчаных гадюк и прочую мерзость, а потом живьем сдавали за деньги в отделение Британского музея. Англичане, педантичный и аккуратный народ, деньги платили сразу. Но с отцом однажды вышла неувязка. Притащил он как-то песчаную гадюку, англичанин начал делать необходимые записи: где поймал, когда поймал. Отец говорил ему: поймал у камней, полчаса тому назад. Англичанин посмотрел на него и сказал:

— Змею не приму. Вы в одних трусах. Такую змею ловят в сапогах, в перчатках и полностью одетыми.

Так и не принял. Вот бюрократы.

Как-то трое русских, среди которых был и мой отец, проходили мимо какого-то поместья богатого феллаха. Смотрят — за оградой пруд.

— Ребята, искупаемся!

Перелезли через ограду, начали раздеваться, а один из них плюхнулся в озерцо. Мой отец с другом стояли очумелые, потому что рядом из воды показались зубы крокодилов. А пловец бил их по мордам да еще приговаривал: «Вот ящерок развелось, черт-те что». Крокодилы поджимали хвосты и уплывали от пьяного незнакомца. Эту картину увидели слуги помещика. Помещик выбежал из дома. Началась паника. Что делать? В пруду шесть крокодилов. Их уже лет сто пятьдесят содержали в этом пруду. Правда, каждое утро им приносили мясо верблюда, осла или лошади. Они отвыкли охотиться. А тут еще какой-то пьяный нахал, совершенно невкусный, бил их по морде. Но паника продолжалась. Наконец хозяин со слугами приняли самое правильное решение. Они сели на корточки и стали молить Аллаха, чтобы сохранил жизнь этому русскому дураку. А русский проплыл еще разок от берега к берегу, вышел из воды, и к его ногам бросились все арабы. Святой человек! После этого хозяин долгое время принимал этих троих как самых дорогих гостей. Поил их вином, хотя вино и возбраняется Кораном.

Наконец-то корнет Григорий нашел работу. Он стал инженером в голландской компании, которая строила «железку» из Харара в Джибути. Это Абиссиния или, как мы ее называли, Эфиопия.

Странная должность — инженер-строитель. Дело в том, что все белые на этой магистрали были инженерами без учета образования, а черные клали шпалы и рельсы.

Проработал он не более трех-четырех месяцев и был вместе с другими русскими уволен за пьянку. Нет, там пили все, и голландцы, и эфиопы, и русские. Но русские почему-то пили не с голландцами, а с черными друзьями. Это уже было вне этикета, и руководители колонии не потерпели его нарушения.

Я помню голландский паспорт отца, где латиницей было написано: Грегоар Тинин-Никулин.

Но отец остался с прекрасными воспоминаниями об этой стране, которая в начале двадцатого века была в Африке единственной христианской и грамотной страной. В каждом поселке была школа в виде навеса из пальмовых листьев. На полу из циновки, поджав ноги, сидели черномазые ребята. Школа имела единственную стену, на которой висела классная доска. А над доской отец увидел как-то портрет какого-то кудрявого и черного человека. Причем он казался ему знакомым. Отец спросил: «Чей это портрет?» И учитель с гордостью ответил: «Это наш самый великий эфиопский поэт. Зовут его Пускин». В то время наука еще не знала, что Ганнибала, прадеда А.С. Пушкина, вывезли не из Эфиопии, а откуда-то из Центральной Африки (споры об этом идут до сих пор). Но эфиопы быстро приняли Пушкина в свою среду и очень гордились им. Нужно сказать, что эфиопы вообще очень хорошо относились к русским. Они просто их любили, помня, как им помогла Россия в войне их императора Менелика с итальянцами в начале двадцатого века.

Закончилась эпопея в Абиссинии, и отец возвратился в свой Египет. И вот он снова в кемпе «Эй». Скоро ему пришлось перебраться в кемп «Си», то есть из мужского лагеря в семейный. Он женился на русской даме, тоже беженке. В моем семейном архиве есть Библия, изданная Британским библейским обществом в 1920 году. На форзаце надпись:

«В благословение и руководство в жизни Григорию Ивановичу и Анне Александровне Тининым-Никулиным в день их бракосочетания 3/16 октября 1921 года.

Протоиерей Александр Волконский,

Сиди Бишер, Египет»

Так закончились самые разные авантюры моего отца. Надо было искать постоянную работу, содержать семью. А это уже скучно.

Здесь я прерву историю скитаний моего отца и расскажу о своей матери Анне Александровне Лавровой.

Биография моей матери в десять раз интереснее жизни моего отца. Она покрыта многими тайнами. Родилась Анна Александровна в 1880 году в Санкт-Петербурге, происхождение — неизвестно, после рождения она сразу же была отдана кормилице в село Едрово Валдайского уезда Новгородской губернии. За ее кормление платили очень хорошо. В течение трех лет, что она жила в крестьянской семье, ее приемные родители смогли отстроить огромный дом, купить две коровы и коня. Денег на ее содержание не жалели. После трех лет жизни в селе Едрово ее направили обратно в Санкт-Петербург на Мойку 14. Напомню, что на Мойке 12 жил и умер А.С. Пушкин, а по адресу Мойка 14 находился детский дом для внебрачных детей знати имени графа Ивана Ивановича Бецкого, который был незаконнорожденным сыном князя Трубецкого. Кстати, с ­А.С. Пушкиным в лицее учился лицеист Пнин. Он являлся внебрачным ребенком князя Репнина. Так было принято в России отсекать часть фамилии для незаконнорожденных детей. Одним из них и был граф Бецкой, который организовал этот детский дом при Екатерине Великой.

У матери была фамилия Лаврова (что-то такое искусственное, выспренное), а отчество — Александровна. Известно, что в Романовской династии вместе с Николаем, Константином и Михаилом имя Александр было самым распространенным мужским именем. Здесь я ни на что не намекаю, не думаю присваивать себе вторую претензию на российский престол, но биография моей матери открывает такую возможность.

Дело в том, что всю свою последующую жизнь моя мать регулярно получала на свои именины 1 февраля, на Пасху и Рождество ценные золотые и серебряные подарки с выгравированной надписью «Милой Ане», но без подписи. Кто ей все это высылал, из-за грянувшей революции осталось тайной.

После детского дома милую Аню перевели на подготовительные классы Института благородных девиц. Кстати, этот институт был тоже открыт И.И. Бецким при Екатерине II для дочерей князей и дворян, и моя мать училась в этом институте. После окончания института она получила аттестат с формулировкой «может присматривать за здоровым и больным ребенком». Обратите внимание — здоровье здесь на первом месте. Она стала гувернанткой.

Наступил снова необъяснимый поворот ее судьбы. Она была принята на работу к свитскому генералу (свитский генерал — это генерал в свите царя) барону фон Рербергу в Царское Село. У него было трое мальчишек, и моя мать гуляла с ними, говорила по-французски и по-немецки, играла в различные игры и даже учила рисовать. Кстати, она умела рисовать только цветок в горшочке, причем сам горшочек стоял острым концом на блюдечке. К детям барона приезжали дочки императора. Мальчики играли с ними под руководством моей матери в сэрсо.

В качестве гувернантки она проработала до 1916 года. Во время войны пошла волна недовольства немецкими фамилиями в окружении царя и во всех ветвях власти. Пришлось фон Рербергу уехать из России. Кстати, он был не немцем, а голландцем, но тогда никто не пытался разобраться в этом. Он уехал в свое поместье в нейтральную Голландию. Я тоже видел этого барона. Когда наша семья жила уже в Софии, он приезжал с подарками к бывшей гувернантке своих детей и привозил кучу конфет, заводные игрушки (я впервые в своей жизни увидел это чудо), два морских костюмчика для нас, детей Анны Александровны. Мой младший брат Леонид, помню, бедняга, так плакал тогда, потому что мне костюмчик был впору, а ему велик. Но через два года я свой сносил, а его стал ему как раз. Я снят в этом костюмчике на фотографии первого класса Русской гимназии в Софии.

Барон фон Рерберг остался в моей памяти высоким сухим человеком с короткой стрижкой, как у Кейтеля. Удивляюсь, как можно было приехать за тридевять земель, чтобы повидать бывшую гувернантку своих детей. Наверное, другие жили люди в то время.

Каким же образом моя мать добралась до Египта, где они встретились с отцом? С отцом все понятно: Крым, Константинополь, Египет. А мать? После отъезда генерала фон Рерберга из России она служила гувернанткой у купцов Максимовых. Это были очень богатые люди, они имели пристани в Саратове, Нижнем Новгороде, Царицыне и Таганроге, занимались лесоторговлей не только в России, но и за ее пределами. Моя мать, уже после того как мы приехали в СССР, показывала мне максимовский дом, а точнее — место, где он стоял в Царицыне. Он находился на Рабоче-Крестьянской улице между гостиницей «Южная» и бывшим зданием райкома партии Ворошиловского района, был высоким, четырехэтажным. Но когда строили гостиницу, то его разрушили, наверное, из-за того, что он мешал смотреть из окон райкома партии на новую гостиницу. Нынешний завод имени Куйбышева в Волгограде — это тоже бывший максимовский деревообделочный завод.

Началась революция. Полная неразбериха. Кто кого бьет, что отбирает — не поймешь. Тогда купцы Максимовы решили переждать этот непорядок где-то за границей. Они зафрахтовали английский пассажирский пароход, погрузили на него не только свою родню, но и всех своих слуг — поваров, кучеров, лакеев, судомоек и прочую челядь. Вместе с ними выехала из России и моя мать.

В 1919 году пароход вышел из Новороссийска в Средиземное море, прошел Гибралтарский пролив. Их штормило в Атлантическом океане. Они повидали совершенно новенький Панамский канал и пошли в Австралию. Время шло, безобразия в родной России не кончались, но заканчивался запас продовольствия и денег. Максимовы не могли уже содержать всех своих слуг, и в Новой Зеландии на берег сошли сначала первые 20 человек, потом Австралия приняла еще человек 30, и пароход Максимова пошел дальше к Суэцкому каналу. Прошли Суэцкий канал, а в Александрии отпустили корабль, потому что нечем было за него платить. Часть путешественников с этого корабля уехала во Францию, а часть осталась в Египте. Так моя мать стала жить в беженском лагере «Би».

Я плохо знаю, как мои родители в начале 1923 года тронулись в Болгарию и почему именно в нее. Отец говорил, что она была ближе всех стран к России и к тому же это славянская, православная страна.

Итак, они прибыли в порт Варны на Черном море. За год до этого царским указом было разрешено Болгарии принимать беженцев. Но в Варне к приезду моих родителей уже было около 10 тысяч русских. Город же, в котором в то время проживало не более 12 тысяч человек, мог как-то принять не более 4 тысяч. Кроме того, среди русского воинства было много инвалидов, раненных не только во время Гражданской войны, но и во время Первой мировой, в которой болгары воевали против нас. Все же болгары отнеслись к своим прошлым противникам по-христиански. Они их пригрели.

В Варне были забиты русскими все школы, детские дома, кинотеатры и даже рестораны. Всюду были русские. Нужно было разгружать этот курортный город. И потянулись вагоны с беженцами по всей, хотел написать — необъятной, Болгарии. Но какая она необъятная, если располагается на 110 тысячах квадратных километров, а Волгоградская область имеет 98. В общем, почти наша область.

Правда, когда в Варну прибыли мои отец и мать, то эта голодная толпа уже рассосалась. Ведь первый корабль под названием «Витязь» причалил к порту Варны в 1919 году. А уже в начале 1920 года в Софии был организован Русско-болгарский культурно-благотворительный комитет под председательством архимандрита Стефана, впоследствии экзарха и патриарха Болгарской православной церкви.

Русские понимали: чтобы выжить в этой близкой нам и дружественной стране, но все же с ограниченными возможностями, нужно жить кучно, чувствовать локоть друг друга. За первые годы эмиграции было создано ими более ста эмигрантских организаций, братств, комитетов в Софии, Варне, Бургасе, Шумене, Видине, Горна Оряховице, Пернике, Хаскове, Русе, Тырнове и в других местах.

Одно только перечисление городов и поселков, в которых оказались русские, наводит на мысль об оккупации Болгарии. Но это было не так. Русские объединялись и открывали свои организации не против кого-то, а для себя. Им никто не угрожал. Благосклонность правительства и самого болгарского народа к русским людям была, по существу, единственной в мире. Правда, и сербы хорошо относились к русским.

Впоследствии, когда в 1944 году советские войска вошли в Болгарию, болгары также тепло их приветствовали, но только спрашивали: «Ты из новых русских или старых?» Вопрос был логичен, потому что новым русским ставили граненый стакан, а старым наливали в рюмочку.

Интересно, что после первого освобождения Болгарии от турок осталось слово «братушка». Болгары считали его русским, а русские — болгарским. После ввода советских войск в Болгарию тоже осталось такое «среднее» слово — «винка». Так русские солдаты называли вино якобы по-болгарски, а болгары думали, что это русское слово. По-болгарски этот напиток тоже называется «вино», но ударение ставится на первый слог.

Нужно сказать, что с 1923 до 1944 года болгарское правительство отчисляло 2/3 средств на русских инвалидов и вообще беженцев в Болгарии. Не знаю, как Россия может расплатиться за такую доброту. С приходом советских войск содержание бедных и инвалидов было прекращено. Правильно, ведь они были не советскими, а просто русскими.

Что объединяло разношерстную толпу русских эмигрантов, таких разных и по социальному положению, и по политическим пристрастиям, за границей? Среди них были эсеры, кадеты, монархисты, фашисты, но все они были вместе. Их объединяли прежде всего Русская Православная Церковь и язык с богатейшей культурой. Куда бы ни приехали русские, они первым делом строили церковь или часовню (так было и в Галиполи, и в Египте) и все ходили молиться туда. Церковь не только объединяла, но и давала утешение в эмигрантских скорбях.

ХОРОША СТРАНА БОЛГАРИЯ

Моя семья приехала в Болгарию тогда, когда болгары уже примерно знали, что делать с эмигрантами. Они их расселяли по всем городам и городкам, где можно было жить и работать. Отец и мать оказались в самом центре болгарской страны, в небольшом балканском городке Дреново. По-болгарски Дреново писалось через «ять» и на востоке страны читалось как Дряново, а на западе — Дреново. Это прекрасный, затерянный в балканских горах небольшой патриархальный городок, притаившийся посредине Старой Планины. Так болгары называют свой Балканский хребет.

К нашему приезду в Дреново уже было 13 офицерских русских семей. Главы семей создали офицерское собрание со своим уставом и правилами поведения. В одной из статей устава говорилось, что русский офицер не может работать наемным рабочим. Правильно, какой же это офицер. Поэтому когда есаул Есауленко нанялся окапывать виноград к какому-то болгарину, то его вызвали на офицерское собрание и исключили из него. Но семью все же нужно было кормить. Голод не тетка. Собрались тогда эти бедолаги и приняли новое решение. Они пригласили на собрание Есауленко и попросили его, поскольку он уже знал болгар, устроить и их на окапывание винограда.

Вот так они, постепенно преодолевая свою офицерскую гордость, подрабатывали, забыв об уставе офицерского собрания.

В июне 1923 года родился я. Конечно, вспоминать, как я родился, как ползал, научился ходить и говорить, несерьезно. Но вот первые мои яркие воспоминания детства относятся к 1927 году, когда мне было 4 года. Этот год я помню очень хорошо, потому что Болгарию потрясло самое сильное за много десятков лет Чирпанское землетрясение. Оно названо так по имени города Чирпан, который был полностью разрушен. Я помню, как мы спали не в доме, который снимали, а у каменной кладки забора в огороде, как все с опаской смотрели, не повалится ли забор на нас. Во время землетрясения мы вынесли одеяла, поставили палатку, положили в нее матрасы и так спали. Наверное, из-за этого землетрясения я хорошо помню и дом, в котором мы жили.

Это был типичный болгарский дом того времени в два этажа. Внизу располагались несколько комнат, в основном хозяйственного предназначения. Здесь стояла телега, в углу — ослица с осленком. Кстати, когда я заболел коклюшем, меня поили молоком ослиц. Этим молоком болгары лечили кашель и называли его «магарешка кашлица» (ослиный кашель). Здесь же, внизу, было огнище с висящим на цепи котлом, в котором чаще всего варился фасолевый суп. Такие дома я видел и в Македонии, и в Сербии.

Люди жили в этих домах на втором этаже. Мы же снимали две комнаты на первом этаже. Помню хорошо, что в двух других стояли ветки шелковицы. По ним ползали белые червячки. Оказывается, хозяева разводили шелковичных червей, которые поедали листья, потом сворачивались, обматывая себя коконом, из которого люди производили шелк. Из кокона выводилась бабочка, но до этого дело не доходило. Хозяева сдавали коконы на фабрику, оставляя несколько десятков коконов для выведения бабочек и откладки яиц.

Так сложно я описал этот процесс, что мне стало как-то перед Вами неудобно. Но для меня это все очень дорого как первые воспоминания детства.

Здесь же в Дреново я впервые увидел автомобиль и даже катался на нем. Моя мать работала прислугой у влиятельных предпринимателей Кротевых, у которых была единственная в городе машина. Шофер по просьбе моей матери однажды прокатил меня туда-сюда. Я очень этим гордился. Кроме легкового автомобиля в городе было два грузовика с литыми шинами, от мотора под кузовом к задним колесам шла цепь, как у велосипеда. Когда такой грузовик ехал, то гремел неимоверно.

Здесь также я впервые был в цирке. Приезжал к нам шапито. Что там показывали, я не помню, только на следующий день чуть не случилась беда. На балконе лежал мой брат, который был на два года моложе меня. Я ему положил на живот камень, с кулак величиной, и собирался разбить его на мелкие кусочки. Мать вовремя выскочила на балкон и остановила меня, отобрав молоток. Аттракцион не получился.

Вот совершенно не помню церковь в Дреново, где меня крестили, когда мне было всего полтора месяца. А одно событие повлияло на меня так, что осталось ощущение от него на всю жизнь. Как-то мы с братом и соседским мальчишкой забрались в соседний сад, где росли яблоки. Я подобрал огромное зеленое яблоко с белыми искорками на кожице (есть такой сорт) и откусил его. Я почувствовал такую вязкую кислоту, что до сих пор яблоки не ем. Нет, если жена очистит кожицу и порежет яблоко на кусочки, то я могу съесть, но не могу терпеть, когда яблоко кусают при мне. Это вызывает во рту оскомину.

Отец нашел работу. Он трудился маляром в вагоноремонтных мастерских города и сильно пил. Этот грех всю жизнь сопутствовал ему. Он запивал горе потери России, той жизни, к которой привык. Многие русские пили и спивались по этой причине. Уже когда мы жили в Софии, он едва приходил на ногах после получки. Один раз отец решил принести домой селедку. Она у него все время выскальзывала — сперва из бумаги, потом из рук, и он нашел какую-то бечевку, привязал рыбу за хвост и тащил ее по тротуару домой. Мать, взглянув на рыбу, обомлела. Рыба оказалась без чешуи. Ее не нужно было чистить.

Дружки отца тоже сильно пили, как сообща, так и в одиночку. Но несмотря на пристрастие отца к вину (в Болгарии пили только вино, водки не было), он оставался честнейшим и порядочнейшим человеком.

Мать же не могла примириться с его пьянством, и в 1929 году она собрала вещички, двух своих сыновей и выехала из Дреново в Софию. Куда, к кому, зачем? Неизвестно. Поселили нас в бараках в квартале Надежда, который находился за железнодорожной станцией. В маленьких комнатках жили русские беженцы. Они ходили в город, старались устроиться на работу, перебивались случайными заработками, но, кроме этого, их два раза в день кормили в бараках. Отец недолго смог прожить без нас. Он приехал из Дреново трезвый и обещал не пить. Надолго ли?

В бараках жили люди самых разных сословий, и все боялись мадам фон Граббе (то ли жену, то ли дочь царского советника). Она когда-то привыкла командовать в своем поместье, поэтому командовала и в этих нищенских бараках. Единственный, кто мог утихомирить ее — был мой отец. Детишки так и говорили: «Григорий Иванович такой сильный, сильнее даже бабы-грабы». Мы были еще маленькими, и наша мать сидела с нами дома. Вот тогда отец и пошел работать маляром. Если в Париже русские шли в шоферы, то в Софии — в маляры.

Кстати, русские шоферы, среди которых были младшие офицеры, полковники, князья, оставили в наследство парижским шоферам свою ругань. Их уже нет, но шоферы в Париже до сих пор ругаются по-русски, конечно, не понимая ни слова в этой ругани.

В Болгарии было огромное количество не только русских организаций, союзов, комиссий, но также школ и гимназий. Первая гимназия была организована в Варне не только для малолеток, но и для взрослых недоучившихся солдат и офицеров. Затем гимназии были открыты в Шумене, Пештера, в других городах и, наконец, в Софии. Впоследствии эта гимназия поглотила всех учащихся из других гимназий и к середине 30-х годов осталась одна на всю Болгарию. Официально эта гимназия называлась Софийской русской классической (позднее — полуклассической) гимназией. В ней было 4 подготовительных класса, которые назывались отделениями. Кроме этого, гимназия имела еще 8 классов. Через все эти классы прошел и я, получая классическое образование. Но об этом позже.

С первого класса у меня была учительница Варвара Степановна Новосильцева. Она происходила из семьи курских промышленников, когда-то очень богатых и очень влиятельных. Варвара Степановна была властной женщиной и проявляла свою властность в общении с нами. Она любила повторять нам: «На небе Бог, а на земле я». Мы учились писать по старой орфографии, с фитой, ижицей, ятем и с точкой над и — i.

Вспоминаю такой случай с «ятем». Эта буква, которая давно уже читалась в русском языке как «е», имела одну особенность. Она проверяла на грамотность русских людей. Кто умел ее правильно расставлять в словах, тот считался грамотным, кто не умел с ней совладать, ну что ж, такова была его судьба. В 1918 году эта буква декретом В.И. Ленина была в России упразднена. От этого больше не стало на Руси грамотных людей.

Существовали особые правила использования буквы «ять». «Ять» не писался в словах иностранного происхождения, но при этом было исключение из правил: столица Австрии Вена писалась через «ять». Не писался «ять» в словах, если слышно было включение буквы «е». При этом слова «седла», «цвел», «приобрел» и «надеван» писались через «ять».

С применением буквы «ять» связан один курьезный случай. Есть у нас два глагола «вить» и «веять». Повелительное наклонение у обоих глаголов имеет одинаковое звучание «вей». Но от глагола «веять» оно писалось через «ять», а от «вить» — через «е». И Варвара Степановна нам диктовала упражнение по написанию этих глаголов: «Ты, Петр, вей веревку, а ты, Иван, вей зерно, и оба вы вейте примерно». Вот мы сидели и думали, какую букву ставить в последнем случае. Но было еще одно редкое правило. Если эти две буквы встречались в слове, то побеждало простое «е». В общем, ни по каким законам нельзя было понять, где ставить этот «ять». Существовало гимназическое мнемотехническое стихотворение, которое пришло к нам в Болгарию из старой России:

Серый, бедный, бледный бес

Побежал обедать в лес,

Хрена с редькой там отведать,

Да и ведьму там проведать.

Все эти слова в стишке и однокоренные с ними писались через «ять».

Непонятно, как сохранялся гимназический и студенческий фольклор, как он тщательно передавался из поколения в поколение.

Уже будучи студентами Софийского университета имени Климента Охридского, мы пели русские студенческие песни, которым, наверное, было без малого сто лет. Вот одна из них:

В гареме тешится султан,

Ему счастливый жребий дан:

Он может женщин всех ласкать.

Ах! Как бы мне султаном стать!

Но он несчастный человек,

Вина не пьет он целый век.

Так запретил ему Коран —

Тогда я больше не султан.

Жить папе в Риме хорошо,

Он пьет роскошное вино,

И денег много есть в казне.

Ах! Как бы быть и папой мне.

Но он несчастный человек,

Любви не знает целый век,

Не может женщин всех ласкать.

Тогда мне папой не бывать.

В одной руке держу стакан,

Другой обнявши девы стан,

Вот я и папа, и султан,

И мне счастливый жребий дан.

Здесь я попрошу извинения у моих читателей за то, что хочу показать еще одну студенческую песенку. Их не найдешь ни в одном из сборников, и хранятся они только в моей голове. В России когда-то каждый университет имел своего небесного покровителя. Мы сегодня знаем о Татьянином дне как празднике всех студентов, а в прошлом Санкт-Петербургский университет имел покровителя Исаакия, Киевский — святого Владимира, Московский — праздновал Татьянин день.

И вот вам песенка, очевидно, киевских студентов:

От зари до зари,

До ночной до поры

Все студенты по улицам шляются.

Они курят и пьют,

На начальство плюют

И еще кое-чем занимаются

Припев:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два, занимаются.

А Владимир святой

С колокольни большой

Сверху смотрит на них, ухмыляется.

Он и сам бы не прочь

Провести с ними ночь,

Да на старости лет не решается.

Припев:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два, не решается.

Но соблазн был велик,

И отчаялся старик.

По ступенькам вниз

Он спускается.

Он и курит, и пьет,

На начальство плюет

И еще кое-чем занимается.

Припев:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два, занимается.

А на утро Гавриил

Небесам доносил,

Чем Владимир святой занимается.

В небесах был совет,

И решил комитет,

Что Владимир святой исключается.

Припев:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два, исключается.

У студентов был совет,

И решил комитет,

Что Владимир святой принимается.

Припев:

Через тумбу, тумбу раз,

Через тумбу, тумбу два, принимается.

Простите, я отвлекся на студенческие песни. О них и студенческих делах мы еще поговорим позже, после того как я закончу гимназию.

Пока я нахожусь на подготовительном отделении гимназии. С первого класса мы изучали французский язык и начинали говорить по-французски. На французском языке мы описывали разные картинки, играли, пели французские песни типа «Фрере Жако» и прочее. В старших классах гимназии мы уже изучали семь языков вместе с французским: немецкий, русский, болгарский, латынь и греческий. Седьмой язык изучался по трем направлениям: как древнеболгарский, древнерусский и как церковно-славянский, который мы учили на уроках Закона Божьего.

Каждое лето нас, русских ребятишек, вывозили куда-нибудь отдыхать, то в Варну, то в горы, то в какой-нибудь монастырь. У меня сохранилась фотография 1933 года. Там мне 10 лет. На ней изображены 30 мальчишек, во главе с воспитателем построившие живую пирамиду. Я тоже в этой пирамиде держусь за руку какого-то парня и как бы пригнулся к земле. В это лето мы жили в монастыре около села Самоводене, недалеко от города Велико Тырново.

Болгарские монастыри были прекрасно приспособлены для отдыха детей. Чаще всего они строились квадратом, без окон наружу. На нижнем этаже располагались хозяйственные помещения, а на втором, который опоясывала веранда, были монашеские кельи. Вот в них мы и жили. Монахов тогда было немного, человек пять со стареньким священником. Этим монахам мы помогали вести нехитрое хозяйство, кормили птицу. Они разводили кур, индеек и цесарок, которых я увидел впервые здесь. Мы также ворошили свежее сено, кидали его на повозку, рубили для кухни дрова, чинили забор. Словом, жили простой монастырской жизнью.

Иногда летом мы отдыхали в Варне. Брали внаем три- четыре виллы и жили всем скопом. Помню, как там меня наказала Варвара Степановна. Начали созревать мелкие зеленые яблоки. Я их напихал в майку. Она меня за этим делом поймала. Я, как вы помните, яблок не ел, но ими было хорошо стреляться. Варвара Степановна нанизала эти яблоки на тесемку, надела их мне на шею и произнесла речь: «Вот, дети, посмотрите на Ваню Тинина. Он собрался эти незрелые яблоки есть, чтобы отравиться. У него будет болеть животик, и мы будем его жалеть».

— Я яблоки не ем, — пробормотал я.

— А что бы ты с ними делал? — спросила она.

Я не мог сказать ей, что собирался ими стрелять из рогатки в своих друзей. Это преступление похлеще будет, чем поедание яблок, подумал я и смолчал. Украшение из яблок висело у меня на шее до самого ужина, и только после мне разрешили его снять. Строгая была у нас учительница Варвара Степановна.

Наша школа находилась на улице Стефана Караджа (это центр Софии) в аккуратненьком двухэтажном доме. Директором школы была красивая женщина Ксения Соропадская. Здесь в школе я встретил свою первую детскую любовь. Впрочем, у каждого мальчика была такая любовь в школе. Но моя девчонка Валя Алябьева была прекраснее других, с кругленьким личиком, с сочными губками и изумительной статью. Кстати, слово «стать» не переводится на другие языки, оно только русское. В Валю были влюблены все мальчишки. Любое ее движение приводило нас, ребят, в восторг. Мы, и я в том числе, любили ее до самого первого класса гимназии, а затем просто обожали. Дело в том, что в это время вышел на экраны мира диснеевский фильм «Белоснежка и семь гномов», а наша Валя Алябьева была вылитой Белоснежкой: такие же глаза, ротик, ручки. В это время по всей Европе, в том числе и в Болгарии, прокатился шоу-бум этого фильма. Продавались открытки с рисунками из фильма. В числе героев рисунков были сама Белоснежка и семь гномов. Кроме этого, выпускались игрушки, куклы, брелки с их изображением. Я могу с уверенностью утверждать, что Белоснежка стала первой куклой типа Барби. По ее образцу делались и все остальные модели кукол в Европе.

Вообще-то, если говорить о быте европейцев того времени, то в нем было много интересного и неизвестного для людей, живших в СССР. В конце 20-х — начале 30-х годов стала популярной игрушка, которая и на русском и на болгарском языке называлась «ю-ю», а на французском — «жу-жу». Каждый уважающий себя человек ходил с этой забавой — не только мальчишки и девчонки, а и солидные люди.

Так что же за штука была эта «ю-ю»? Объясняю: две деревянные шляпки гриба соединялись посредине штырьком. Внутри этих шляпок была зажата тесемка с колечком с метр длиной. Вот и все. Вы накручиваете на штырек тесемку и отпускаете «ю-ю», то есть шляпки гриба. По законам физики деревяшки разматываются и снова начинают закручиваться. Но если вы вовремя дернете тесемку, то «ю-ю» закрутится в обратную сторону до конца. Вот так ходили все и крутили эту «ю-ю».

К деталям быта относилась и реклама, которая уже тогда была очень развита в Европе. Еще мальчишкой я увлекался коллекционированием и собирал в том числе вырезки с рекламами из самых различных болгарских и зарубежных изданий. Вот несколько примеров из этих вырезок.

Цветной портрет Джоконды и текст: «Загадочная улыбка Моны Лизы разгадана!!! Прежде чем позировать Леонардо да Винчи, она выпивала рюмочку коньяка “Мартель”. Пейте коньяк “Мартель” и у вас будет такая же улыбка!»

Или: на половине газетного листа ничего нет. Белое пятно. Читатель начинает думать — не цензура ли вырезала что-нибудь? Ан нет. Внизу этого листа мелкими-мелкими буквами тянется строчка: «Это место было предназначено для рекламы автомашин “Крайслер”, но поскольку они самые лучшие в мире, то в рекламе не нуждаются».

Нарисован с картины И.Е. Репина Л.Н. Толстой на босу ногу, руки заложены за поясок рубахи и крупная надпись: «ВЛАСТЬ ТЬМЫ». Затем более мелким шрифтом: «можно рассеять только лампочками фирмы Осрам».

Смотрю: черный квадрат в центре газетного листа. Что такое, думаю. Потом читаю под квадратом маленькую надпись: «Такой черной и беспросветной будет Ваша жизнь, если Вы не будете носить подтяжки фирмы Ляфайет».

Со времени этих рекламных газетных полос прошло много лет, но эти остроумные рекламные картинки сохранились в моей голове. Хорошо работали ребята. Сегодня мы думаем, что являемся остроумнее наших предков. Ничего подобного, они были тоже не лыком шиты.

Но вернемся к жизни в Софии. Я уже говорил, что по приезде из Дреново мы жили в беженских бараках. Потихоньку беженцы начали устраиваться на работу и разбегаться по квартирам. В то время снять квартиру не составляло никакого труда. Идешь, бывало, по улице, и почти у каждого дома висит картонка с приглашением: «Сдается внаем» — то просто комната, то две комнаты с кухней и т. д. Русские почти всегда жили или в сутеренах, или в мансардах. Сутерен по-французски означает полуподвал дома, а мансарда — жилье под крышей. Это были самые дешевые квартиры.

Первая квартира нашей семьи была на улице Герлово в подвале, с окнами, выходившими в никуда, то есть они упирались в забор соседнего дома. На этой же улице напротив жили два моих соученика по школе — Мишка Цыбулевский и Игорь Денисов.

Интересным мальчишкой был этот Мишка. Мы с ним потом учились вместе в гимназии. Отца его я не знал, а вот мать мне казалась страшной женщиной. Она одевалась во все рваное, черное и ужасно с нами ругалась. Их семья владела будкой. Так называли в Болгарии ларьки, где продавались газеты, журналы, дешевые книжки вроде сборников анекдотов (у меня до сих пор есть шесть таких книжечек с анекдотами). Иногда, когда родители Мишки уходили куда-то по делу и закрывали его на ключ в том ларьке, он нам сообщал об этом. Мы приходили к нему, и через окошечко Мишка выдавал нам конфеты, сигареты, книжки. Этим добром потом мы делились с ним.

Первый этаж двухэтажного дома занимала семья Денисовых. Эти люди не были из нашего круга. Отец Игоря имел строительную контору по выкапыванию и прокладыванию водопроводных и канализационных труб. Денисовы владели несколькими грузовиками. Но несмотря на это, мы, дети, играли с Игорем вместе и вместе с ним были влюблены в Валю Алябьеву.

На втором этаже располагались хозяева дома. У них был сын. Я плохо помню его, но в памяти остался эксперимент, который он однажды проделал перед нами. В один прекрасный день хозяйский сын выкатил на улицу гоночный автомобиль, сделанный им самим. Вокруг него собрались мальчишки округи. Его машина была длиной метров пять и имела вид гигантской сигары. Сейчас бы мы сказали, что эта машина по форме напоминает ракету. Машина была сделана из листов жести и покрашена розовой краской. Парень залез в свое сооружение на глазах у всех, нажал на какие-то рычаги и кнопки. Машина сперва задрожала, потом сзади пошел дым, потом она дернулась, а затем из передней части вырвался клуб дыма и отвалились два листа жести. Так закончился неудачный эксперимент по созданию автокара «Формула 1».

Однажды в Софии я прочел изумительную книгу «История цивилизации» Генриха ван Луня. Этот американец голландского происхождения позволил себе высказать очень спорные вещи о том, что технику двигает лень, искусство — ложь, военное искусство — трусость или страх, а юриспруденцию — преступники. Причем он так обоснованно все изложил, что невольно ему веришь. Например, он так объясняет, откуда пошли технические изобретения. Вот древние люди начали строить, скажем, плотину и на себе таскали камни. А самый ленивый из них не стал носить эти камни на пузе, а начал их перекатывать. Потом сообразил: зачем ему нагибаться к камню, когда можно его катить палкой. Так появился первый рычаг. Затем другой лодырь придумал катить камень на катке, следующий — придумал колесо, и, в конце концов, последний лодырь поставил стул на колеса. Так получился автомобиль, на котором мы до сих пор ездим. Прекрасная теория.

В таком же духе он объяснил и появление искусства. Вот мы смотрим на картину, как Иван Грозный убивает своего сына. У сына течет кровь по лбу, Грозный в ужасе прижимает к себе свое первородное дитя. И мы переживаем вместе с ним эту драму. Никто не думает о том, что они видят лишь полотно, замазанное какими-то красками. В общем, дурят нас. Так же обстоит дело с музыкой и театром. Сегодня наши дамы проливают слезы каждый вечер, смотря сериалы про Изауру, Марию или еще про какую-нибудь Эсмеральду. Плачут, когда героиню бросает очередной любовник или ее сын падает с крыши. Ужасно страшно. Но никто не думает, что это все брехня, что разыгрывают трагедию перед ними артисты, у которых никакой трагедии нет. Это типичная человеческая ситуация. Человек любит, когда его обманывают, он даже за этот «сладостный обман» еще и деньги платит.

Полное развенчание у ван Луня получили герои и самых различных войн. Вооружение солдат из века в век, пишет он, шло как борьба между стрелой и копьем, или саблей и броней. В самом древнем веке, скажем, я подрался со своим соседом. У меня руки длиннее, чем у него. Я схватил его за шею и хорошо потряс. Он запомнил мое преимущество и в следующий раз взял в руку палку и удлинил свою руку. Но я оказался еще большим трусом и, спрятавшись за дерево, выстрелил в него стрелой из лука. Это был самый большой трус в истории мировых войн. А дальше пошло и поехало. Чтобы защититься от стрел и мечей, люди (трусы) оделись в доспехи и латы, потом порох взорвал рыцарей, а выживший трус придумал танк и залез в железную коробку. Затем трусы забрались в подземелье, чтобы их не ударили по голове, и стали нажимать кнопки. Вот что сделали трусы.

Ну а насчет судопроизводства и юриспруденции можно привести примеры из нашей жизни. У нас до 1965 года не было закона о наказаниях за угон автомобилей. А когда начали угонять машины, тогда и приняли закон, и то не сразу. До 1975 года у нас не было статей за угон самолета. Самолеты начали угонять, и появился закон, наказывающий за это. Так преступники развивают и двигают вперед законы.

С этими мыслями Генриха ван Луня можно соглашаться или не соглашаться. Но они интересны и свежи до сих пор.

Бывали мы и в кино. Помню первый свой фильм, который я смотрел еще в Дреново, немой, с Чарли Чаплиным. Тогда он казался нам очень смешным. Помню эпизод из фильма, как Чарли Чаплин стоял в тазу и крутился. Все ужасно над этим смеялись. Непонятно, почему же сейчас, когда мы смотрим фильмы того времени, нам не смешно. Видимо, изменилось понимание смешного, потому что каждая эпоха имеет в этом свои критерии. Ведь среди человеческих свойств чувство юмора, религия и искусство принадлежат только человечеству. Собака, например, может радоваться, резвиться, скулить, но она не может шутить. Ни у нее, ни у таракана нет этого качества — чувства юмора, которое, как ни странно, никак не помогает биологической выживаемости человека. Кстати, религия и искусство тоже не нужны остальному миру животных — никому, кроме человека.

Из фильмов того времени, которые шли в Софии в 30-х годах, вспоминаю многие. Тогда в Болгарии было засилье немецких фильмов. Это и понятно. Болгария находилась в сфере влияния Германии. Встречались и французские фильмы, но реже, чем теперь американские.

Вспоминаю немецкий фильм, который не упоминают наши киноведы, «12 стульев», где Остапа играл Гайнц Рюман, а Воробьянинова — Ханс Мозер. Это были прекрасные немецкие комики. Действие в фильме происходило в Германии, ничем не напоминающей нашу советскую Россию, но было очень смешно.

Помню прекрасный французский фильм с молодым Жаном Габеном. «Мадам Коко» — так назывался фильм. Сюжет занимательный. Морской капитан знакомится с очаровательной француженкой мадам Коко, которая окрутила добрую сотню мужчин. Они влюбляются друг в друга, и вдруг капитан узнает, что лет 15 назад Коко была в притоне Сингапура, а он тогда заглядывал к ней. Затем мадам, хозяйка притона, умирает и завещает свое заведение и средства маленькой Коко. Коко бросает свое ремесло и с большими деньгами приезжает в Париж. Сколько было комичного в этом фильме, связанного с тем, что Габен ревновал свою Коко к такому грязному и противному моряку, каким он был тогда сам.

В конце 20-х — начале 30-х годов на экранах появились фильмы о Тарзане. Наши советские люди увидели Тарзана только после войны в трофейных фильмах, и то только четыре из них. А их было огромное множество: сперва с Джони Вайсмюллером, затем фильмы с сыном Тарзана, которого играл другой актер.

Помню первый фильм «Кинг-Конг», после которого все мальчишки орали, как Кинг-Конг, и колотили себя в грудь кулаками, как он.

Нужно сказать, что самыми популярными фильмами в начале 30-х годов были американские вестерны. Тогда их называли ковбойскими фильмами. Наиболее известным ковбоем тогда считался Жорж О’Бриен. Он каждый раз на экране разгонял толпу индейцев и спасал красотку. Прекрасной была еще одна тройка — ковбой Тим Мак-Кой, его сын — мальчишка Мак-Кой и собака — овчарка Рин-Тин-Тин. Чего они только не вытворяли на экране, причем не только на полях Дикого Запада, но и в городах, ловя бандитов, и в море, беря на абордаж корабли.

Интересной также была серия фильмов про русскую жизнь. «Отель Империал» — так назывался фильм о Первой мировой войне. В нем показан небольшой городок, где-то в Галиции, который постоянно переходил из рук в руки. Когда его брали немцы, то хозяин отеля переворачивал портрет русского царя. На обратной стороне был портрет Вильгельма II. На табличке менялось меню: вместо водки и икры появлялись пиво и сосиски.

В очередной раз городок взяли русские, и наш генерал в отеле произнес речь, которую закончил словами: «Слава нашему императору, ура, ура у..., — повернул бумажку, на которой была записана его речь, и продолжил: — ра!» После этого хор Жарова подхватил «Господи, помилуй» 40 раз. Непонятно было, причем здесь это прекрасное церковное пение, которое называется «сорокоуст», и сам хор Жарова.

Дело в том, что этот русский хор тогда был известен во всем мире. Сам Жаров, русский эмигрант, сумел создать такой хор, который всюду славился своим творчеством. Даже Генрих ван Лунь в своей книге не мог обойти его стороной. Он писал, что опера родилась в Италии и построена на ариях, потому что каждый итальянец — солист. Первые хоры были рождены в Германии, где народ очень дисциплинированный и может петь в куче. Но ему было непонятно, почему самые лучшие хоры, имея в виду хор Жарова, у такого безалаберного народа, как русские. Так вот, Голливуд всегда использовал хор Жарова для иллюстрации русских сюжетов.

Хор участвовал также в постановке фильма «Матушка Россия». Сюжет здесь не очень свежий, попросту говоря избитый. По-голливудски красивый гусар, князь, влюбился в дворовую девку Машеньку, тоже голливудскую красавицу. Но родители князя не разрешали ему жениться на ней. Вот он полтора часа бегал по экрану и страдал, повторяя ее имя. Мы же умирали со смеху. Дело в том, что тогда фильмы не дублировались и шли с субтитрами. Князь говорил по-английски, а субтитры были по-болгарски. Мы следили за речью самого князя, а он все время повторял «Машинка», «Машинка» с ударением на звук «и».

Такие смешные ударения и акценты мы всегда встречали на просмотрах американских фильмов, например «Война и мир», «Доктор Живаго», когда американцы пытались произнести некоторые слова и имена по-русски.

Несколько слов о советских фильмах. Первый советский фильм, который появился в Болгарии, был «Чапаев». Не только болгары, но и мы, русские эмигранты, потянулись на эту картину. Обычно в кинозалах фильмы шли по неделям, а «Чапаев», который мы смотрели в кинотеатре «Глория», шел несколько месяцев подряд. Он даже посеял смуту среди белых эмигрантов.

Я слышал, например, такие разговоры взрослых:

— Не здоровайтесь с Иваном Ивановичем. Он вчера смотрел «Чапаева».

— А вы откуда знаете?

— Я сам был на этом сеансе.

Одни говорили, что этот фильм — воспоминания о Гражданской войне, другие утверждали, что там все брехня, третьи считали, что он — большевистская пропаганда. Но главное здесь то, что все спорили о нем и смотрели его по нескольку раз.

Второй советский фильм, который внес смятение в умы эмигрантов, назывался «Тринадцать». По своему содержанию он как бы не касался основных европейских событий и смотрелся легче, не очень затрагивал душу. Но и тут эмигранты спорили и делились на тех, кто признавал этот фильм с точки зрения высокого искусства и кто не признавал его. Иначе говоря, фильмы из России всегда очень болезненно и трепетно воспринимались русскими эмигрантами. Они были для взрослых и желанным напоминанием об утраченной родине, и одновременно вызывали душевную боль утраты. К тому же эти два фильма сделаны были по технике и игре актеров ничуть не хуже немецких или французских фильмов, и даже ощущалось много совпадений с ними по части использования элементов техники и игры. И русские эмигранты не знали, гордиться этим или об этом сожалеть.

Но больше всего мне (и не только мне) понравился, конечно, звуковой, цветной, не из советских, кинофильм «Один мужчина». Его сюжет был фантастическим. Будто в мире не осталось ни одного мужчины. Некому было воевать. Поэтому исчезли войны и государства. В Лондоне заседал женский совет как главный управляющий орган. Женщин искусственно оплодотворяли, и рождались только девочки. И вот одна летчица потерпела аварию над каким-то диким островом в Тихом океане. Она сделала вынужденную посадку на остров и обнаружила там дикого бородатого мужчину. Сообщила о нем куда надо, приехала экспедиция, поймали этого мужчину, побрили, помыли, одели и увидели, что это голливудский актер. Женщины решили его женить, посадили в клетку и стали ему предлагать дам различных рас — маленьких японок и полногрудых негритянок, русокудрых скандинавок и прочих. Как я понял, его посадили в клетку не столько для того, чтобы он не убежал, а чтобы его голодные дамы не затискали. Мужчина, изможденный таким парадом женщин, в отчаянии стал биться головой о клетку, а представительницы этого всемирного женского форума опустились на колени и просили его пощадить себя. Закончилась история тем, что он все-таки женился, но на той летчице, которая его нашла. Тоже интересный, я бы сказал, философский фильм, забытый сегодня нами.

В наше время на экранах гремели также забытые сегодня комики толстый Ханс Оливер и Стен Лаурел. Их фильмы были малометражными, сюжетными и выходили каждую неделю. Они в них на полном серьезе хохмили, попадали в несуразные ситуации и ужасно всем этим нас смешили. Помнится прекрасная сцена, когда Стен мыл якорь в ведре, а потом его выжимал.

Однажды, когда я уже был гимназистом, мой отец сказал мне: «Ты не можешь считаться умным и образованным, если не слушал опер “Тоска”, “Травиата” или “Фауст”». И вот каждое воскресенье он покупал мне билет на оперный спектакль в Народную оперу (так называлась государственная опера в Болгарии) на дневной сеанс. Я сперва ходил с отцом на эти спектакли с большой неохотой. Мальчишки, мои ровесники, бегали в воскресенье на речку Искыр, а я должен был сидеть и слушать рулады. Но потом незаметно это вошло в мою привычку, и я сам ходил на спектакли, сам покупал дешевые билеты и даже прихватывал с собой парочку друзей.

До сих пор помню сюжет оперы, которой я давно уже не слышал, «Жонглер из собора Парижской Богоматери». В моей памяти сохранился какой-то бродяга, вор и жонглер, скрывавшийся в соборе от правосудия. Такое тогда встречалось частенько. Здесь в соборе он осознал свою никчемную грешную жизнь и решил отойти от нее, помолившись Божьей Матери. Но тут обнаружил, что не знает ни одной молитвы, и решил преподнести Божьей Матери то, что хорошо умел делать. Он стал жонглировать мячами. Статуя Божьей Матери сошла с пьедестала и, обняв его, простила ему все грехи. Так я запомнил на всю жизнь, что если ты с душой и с сердцем пришел к Богу, то он тебя обязательно простит, даже если ты не знаешь молитвы. Просто осени себя крестным знамением и обратись к Богу.

Но самое яркое впечатление у меня осталось до сих пор от Ф.И. Шаляпина. В 1937 году он приезжал в Болгарию и посещал нашу гимназию. Все мы, гимназисты и гимназисточки, были выстроены в каре. Посредине стоял директор гимназии Парманин с Шаляпиным. Помню его зеленый костюм в белую искорку. Он стоял такой огромный, как бы вылитый для монумента. Из его небольшой речи перед нами я запомнил одну фразу: «Я никогда не был гимназистом, но когда в Нижнем Новгороде на кулачках дрались гимназисты и семинаристы, я находился всегда в толпе гимназистов». Это был, конечно, реверанс нашей гимназии. Его попросили дать благотворительный концерт в пользу бедных детей, а мы все были бедными. Он коротко ответил: «Заплатите 100 тысяч». Гимназия не могла ему заплатить такую сумму, потому что ее бюджет составлял всего 150 тысяч левов, и благотворительный концерт не состоялся.

Но я все же слушал Шаляпина на галерке Народной оперы в «Фаусте». Конечно, он играл Мефистофеля. Честно говоря, я не помню, как он пел, но меня поразила одна мизансцена. Второй акт: перед таверной накрыт стол, стоят друзья Валентина и говорят о страшной трагедии: Фауст соблазнил Маргариту. Вдруг к ним вышел Мефистофель. Они все вынули шпаги, но кто-то из них сказал, что это нечистая сила и шпагой ее не возьмешь. Тогда они перевернули шпаги острием вниз, и эфесы превратились в кресты. Эти кресты были направлены на Мефистофеля (Шаляпина). И я вдруг почувствовал вместе с артистом, как он получал невидимые удары в грудь, все дальше и дальше пятился, дошел до стола, который находился сзади него, и — вот чудо — не разворачиваясь лицом к столу, легко прыгнул на него. Попробуйте вы сделать этот трюк. Никто не заметил техники прыжка артиста, а Мефистофель, уже на столе, продолжал отступать от крестов, переворачивая на нем всю бутафорию. Эта сцена, разыгранная Шаляпиным, потрясла меня и, кажется, весь зрительный зал. Великий артист так играл за два года до своей смерти. Но его голос в Болгарии звучал еще в одном месте. Он пел «Запричастное» П.И. Чайковского в храме Александра Невского. Его не было видно, потому что он находился на хорах, пел без микрофона. Но его могучий бас заполнял все уголки этого огромного храма. Божественная музыка!

Шаляпин очень любил ходить на Соляной базар. Так назывался оптовый рынок почти в центре Софии. Туда съезжались извозчики, шоферы, грузчики. Шла бойкая торговля и бойкая работа. На этом рынке было два кабака — «Дылгата механа» и «Широката механа». Механа по-турецки означает кабак. В одном из этих кабаков проводил свое свободное время, и непременно с грузчиками, Федор Иванович. Когда ему нужно было выйти по нужде, он проходил мимо бочарной мастерской. Однажды он разговорился с бондарем. Тот ему сказал: «Не сможешь ты сделать бочку».

— Как не смогу, — ответил Шаляпин.

Взял топор, обтесал доски, почистил их рубанком и где-то за несколько дней сделал бочку.

— На, бери, мой тебе подарок.

Но бондарь сказал ему: «Нет, так дело не пойдет, ты ее надпиши».

Шаляпин взял квач, обмакнул его в деготь, написал «Шаляпинъ» и поставил жирную точку. Говорят, что бондарь впоследствии продал эту бочку за 100 000 франков. Широкой, интересной русской натурой был великий наш певец.

В начале повествования я говорил, что всех русских эмигрантов объединяла наша Русская Православная Церковь. В центре Софии, на бульваре Царя Освободителя (при коммунистах он назывался Русским бульваром, а сейчас ему вернули прежнее название) стояла и стоит до сих пор прекрасная русская однокупольная шатровая церковь. Она была посольской церковью, и отделял ее от двора посольства только каменный забор. В 1934 году Болгария наконец-то признала Советский Союз и восстановила дипломатические отношения. А в посольстве, теперь уже советском, была церковь, в которой собирались русские эмигранты. Советской власти это показалось анахронизмом, и церковь была передана болгарам. Нам же выделили церк­вушку тоже святителя Николая подальше от посольства на улице Калоян. Помню, как в посольскую церковь приходил и осматривал ее первый полномочный посол в Болгарии Федор Федорович Раскольников. Да, тот самый Раскольников, который являлся командиром Волжской военной флотилии во время Гражданской войны и который потом стал «невозвращенцем» во время сталинских чисток. Вот он осмотрел эту церковь и отобрал ее у нас.

Но новая церковь, находившаяся наполовину под землей, тоже пришлась нам по душе. Нужно, к чести болгар, сказать, что они в то время не разрушали церквей. Древние храмы как бы врастали в новый город и оказывались в подвальных этажах. Таких церквушек тогда было много в Болгарии. Напротив нашей на той же улице стояла другая подвальная церковь, а на площади Святой Недели была еще одна. Недалеко от нашей церкви до сих пор стоит церковь св. Георгия. Когда подходишь к ней, то ее не видно. Сначала видна кирпичная загородка. Смотришь вниз, а там стоит круглый, крытый красной черепицей храм четвертого века. Он бережется болгарами как исторический памятник прошлого.

Отношение мое к церкви особое. Оно вошло в меня, как говорится, с молоком матери. С матерью я ходил по праздникам в храм, причащался, молился иконам, которые были у нас и в доме. Кстати, три иконы, которые моя мать вывезла из России, сейчас находятся у меня дома. Я вернул их на родину.

Будучи гимназистами, мы также каждое воскресенье всей гимназией по классам ходили в церковь на литургию. И вот мой друг Мишка Цыбулевский как-то сказал мне: «Слушай, Ванька, чего нам три часа просто стоять. Давай попросимся прислуживать в алтаре». Мы попросились, и нас взяли. Десяти-одиннадцатилетние парнишки начали служить в алтаре.

В то время архиепископом у нас служил прекрасный человек Серафим Богучарский (сейчас его называют по фамилии — Соболев). Мы прислуживали ему. После каждой литургии в алтаре его разоблачали (так по-церковному означает «раздевали»). Все, кто служил в этот день в церкви, подходили к нему под благословение: сперва священники, потом дьяконы, затем иподьяконы и только потом мы — прислужники. Рядом стоял архидьякон отец Иоаникий. Он когда-то в России служил не то в храме Христа Спасителя, не то во Владимирском соборе в Киеве. Этот архидьякон обладал такой контроктавой, что когда затягивал «И сотвори ему вечную-ю-ю па-а-а-мять», то его звук уходил так далеко вглубь, что мурашки пробегали по телу. Он обычно держал в руках дискос (блюдо по-гречески). Во время службы члены попечительского совета обходили весь храм с тремя блюдами с надписями: «на храм», «на хор», «на бедных». Затем, когда эти блюда приносили в алтарь, все пожертвованные деньги ссыпались в одно блюдо, которое держал архидьякон.

Мы подходили к архиепископу, положив правую ладошку на левую под благословение. Он благословлял нас, потом брал горсть денег с блюда, клал нам в ладошки и по-отечески шлепал нас по щеке. Но у него была такая тяжелая монашеская рука, что мы потом, отойдя от него, долго вправляли челюсть, а после считали деньги — у кого больше, у кого меньше.

Архиепископ Серафим в 1947 году получил советское гражданство, и ему был выдан советский вид на жительство по Болгарии № 1. Нам выдавали не паспорта, а именно вид на жительство. Умер наш архиепископ в 1952 году и был похоронен в крипте под алтарем церкви св. Николая, но уже другой, той, которая нам была возвращена на бульваре Царя Освободителя. И тут пошли чудеса от его мощей. Кто-то исцелился, кто-то нашел своего сына, кто-то сдал хорошо экзамены, а кого-то просто Бог миловал от несчастья.

Болгарская православная церковь причислила архиепископа Серафима Соболева к лику святых.

Наверное, самое большое почтение русские люди выказывали своим священникам и церковнослужителям. Долгое время настоятелем нашей церкви был отец Николай Владимирский. Его сын Николай Николаевич, прекрасный хирург, потом с нами в 50-х годах приехал из Болгарии в Волгоград.

Помню другого интересного священника и выдающуюся личность — отца Андрея, бывшего барона фон Ливена. У него был сын Александр, с которым я служил иподьяконом у архиепископа Серафима. Позднее он уехал в Англию и долгое время работал на Би-би-си. А я с семьей в это время уехал в Россию, в Волгоград, и оказался в конце концов в Бекетовке.

Отец Андрей Ливен имел не только сына, но и двух дочерей. Одна из них ушла к болгарским партизанам и боролась против ненавистной фашистской власти. Затем, уже в клубе советских граждан в Болгарии, она играла со мной в различных спектаклях в постановке народного артиста Болгарии ­Н.О. Массалитинова. Другая его дочь ушла в монашки. Таковы очень разные судьбы детей эмигрантов.

Но самым известным и знатным священником из русских был последний в России протопресвитер армии и флота отец Георгий Шавельский. В 1932 году в США были изданы два тома его воспоминаний о житье-бытье в России до революции и о его выезде из отечества.

Отец Георгий Шавельский во время Первой мировой войны постоянно находился в ставке верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, а затем и Николая II. Он написал в своей книге о всех интригах и спорах в ставке, о поражениях и победах России в войне. В первом томе он ядовито отозвался о Распутине и, конечно, об императрице, а во втором, после убийства Распутина, уже мягко написал об Александре Федоровне. Примерно так же он рассказывал нам обо всем этом в гимназии на уроках Закона Божьего, который преподавался 12 лет.

Георгий Шавельский был очень образованным человеком, владел несколькими европейскими языками, знал латынь, древнегреческий, древнееврейский.

По Закону Божьему нельзя было получить отметку ниже «пятерки». При «четверке» шла проработка в присутствии классного наставника (в гимназии классные руководители назывались наставниками). При «тройке» вызывались родители, и разговор уже шел с намеком: а не вероотступники ли сами родители. При «двойке» разговоров не было: ставили вопрос о твоем исключении из гимназии, и долго потом приходилось упрашивать педсовет, чтобы тебя оставили хотя бы на второй год.

Но я был бы не прав, если бы вспоминал только о гиперболической требовательности отца Георгия. Нет, занятия с ним проходили очень живо и интересно по причине не только его умения вести уроки, а и из-за его небольшой, но важной для нас слабости. Он любил отвечать на умные вопросы и так отвлекался от урока на детали, что забывал спрашивать нас. Причем нельзя было задавать те вопросы, которые когда-то задавали предыдущие выпуски гимназистов. Он их не признавал и говорил, что на этот вопрос уже отвечал в таком-то году и кому интересен его ответ — пусть справляется у старшеклассников. Поэтому вопрос о том, может ли Бог создать камень, который не смог бы сам поднять, уже не проходил. Его задавали до нас. Отец Георгий охотно рассказывал нам о Первой мировой войне, о Брусилове и Самсонове, о Николае Николаевиче и об Алексееве. В его памяти хранились жития множества святых, что очень хорошо помогало нам при подготовке к уроку истории. Ведь он рассказывал не только само житие, но и давал всю историческую обстановку того времени.

Мы его и уважали, и очень боялись. Нельзя было ошибиться при ответе ни одним словом. Но Мишка Цыбулевский не боялся никого. Он всегда нарочито торжественно читал молитву: «Отче наш, иже висит на небесех...» Отец Георгий поправлял его:

— Цыбулевский, не «висит», а «еси». Благодарите Бога, что я не Торквемада, а то за это словечко вас давно бы сожгли на костре.

Мишка Цыбулевский с гордостью оглядывал класс. Мол, вот я какой! На костре могли бы сжечь, да руки коротки.

Находить умные вопросы для отца Георгия было очень трудно, и кто их находил, тот пользовался огромным уважением у всего класса, особенно у гимназисток, что было немаловажным. Как-то после Пасхи я обратился к законоучителю с небольшой просьбой:

— Отец Георгий, на пасхальной заутрене читают первую главу Евангелия от Иоанна на разных языках, но так невнятно, непонятно. Не могли бы Вы прочитать нам эту главу на тех языках, которые вы знаете.

Отец Георгий был польщен такой просьбой, обещал к следующему уроку принести Евангелия, но все же успел поставить пару троек.

На следующем уроке он выполнил свое обещание и прочитал на 23 языках «В начале было Слово...». Кроме всех живых европейских языков, он нам читал по-готски, по-кельтски, по-арабски, по-коптски, на санскрите и многих других языках.

Мы наслаждались неизвестной музыкой языков разных народов, то торжественной, как удары колокола, то плавной и напевной, то чеканной, как строевой марш, то нежной и задумчивой. Слушая, мы не думали о содержании Евангелия, потому что знали его. Мы просто упивались незнакомыми словесными мелодиями.

Этот урок прошел без опроса, и я сразу стал героем дня. Но на следующем же уроке из-за того, что я не в том порядке пересказал заповеди блаженства, получил «тройку». Еще хуже выглядели при ответах Ростик Павчинский, Андрепа Алексеев и тот же Мишка Цыбулевский. Причем нас предупредили, что на следующем уроке нас будут гонять по всему курсу.

Вот тогда и состоялся совет четырех. На совете Павчинский предложил всем нам заболеть корью. Мол, у него есть наждачная бумага, и если ею не тереть лицо, а крутить на щеках, то появятся красные пятна. Алексеев и Цыбулевский сказали, что корью они уже болели и этот номер не пройдет. Мишка предложил написать письмо отцу Георгию о том, что его вызывают в Синод именно в день его урока. Но нельзя же каждый день вызывать его в Синод.

Мы оказались в безвыходном положении. Перебрали еще полдесятка вариантов вплоть до того, чтобы пойти к нему домой и просить не гонять по всему курсу. Но этот вариант был отвергнут из-за непомерной гордости всех заинтересованных лиц.

И тут Андрепу осенила прекрасная мысль:

— Ребята, а что если мы перейдем в мусульманство. Ведь тогда Коран нам будет запрещать изучать Закон Божий.

Мы опешили. Предложение было настолько простым и гениальным, что не требовало даже обсуждения. Но Мишка выразил опасение:

— Мы тогда будем иноверцами, и нас просто отчислят из гимназии или попросят перейти в какое-нибудь медресе.

Тогда я предложил не уходить так далеко, а перейти в католичество, потому что при этом мы все-таки остаемся в христианстве. На том и порешили.

Мы ждали урока с надеждой и опаской. Отец Георгий вошел, как всегда, в своей черной рясе. Он не носил на занятия креста, но на правой стороне его груди всегда блестела награда: золотой Георгиевский крест на золотой цепочке. Он получил его за Русско-японскую войну. Мы хорошо знали гравюру какого-то художника, помещенную на весь разворот в «Ниве» за 1905 год, с надписью: «Иерей Георгий Шавельский с крестом в руке поднимает христолюбивое русское воинство на штурм Ляо-Дуня».

Отец Георгий осмотрел класс и попросил подняться Павчинского. Он не успел задать вопроса, как Ростик ему четко заявил:

— Отец Георгий, мы сегодня перешли в католичество и учить Закон Божий не будем.

Отец Георгий снял очки, положил на классный журнал, встал, такой величественный и грозный, окинул взглядом притихший класс и спросил:

— Кто это «мы»?

Встали Алексеев, Цыбулевский и я.

Отец Георгий взял очки, закрыл журнал и молча вышел из класса. Класс молчал.

— Что теперь будет! — прожурчала Лида Тюева.

— Молчи, — зашикали на нее.

Молча мы сидели недолго. В класс вошел наш классный наставник А.А. Рязанов и отчеканил:

— Павчинский, Цыбулевский, Тинин, Алексеев, вас просят пройти к директору.

Там уже заседал срочно созванный директором и отцом Георгием малый педсовет.

Нас сперва стыдили, потом увещевали, нам угрожали, но мы стояли, как Джордано Бруно, Ян Гус, Джироламо Савонарола и Жанна д’Арк перед инквизиторами. Мы отвергали любой компромисс. Только вот на вопрос директора, чем католичество лучше православия, мы не смогли ответить.

После полутора часов бесплодных попыток вернуть нас в православие наш классный наставник попросил сделать перерыв. Мы поняли, что первый раунд за нами, что наше дело выиграно, что нас не сломили. Мы шли по коридору и видели, как нас провожали восхищенные взгляды гимназисточек.

Следом за нами из кабинета директора вышел классный наставник Александр Алексеевич Рязанов по прозвищу Тарзан. Это прозвище он получил от гимназистов еще в 20-х годах, когда и в помине не было фильмов о Тарзане с Джони Вейсмюллером. Но уже тогда было написано несколько десятков книг о Тарзане Эдгаром Барроусом. Тарзаном нашего наставника прозвали за его бодрость, здоровье, подвижность. Он каждое воскресенье совершал походы по горам, изучал природу, собирал гербарий и приносил с альпийских лугов землю для своих многочисленных кактусов. Ходил он в темной тужурке неизвестно какого ведомства, а на груди его блестел огромный, витиеватый, литой серебряный знак военно-медицинской академии, которую он изволил когда-то закончить.

Он отвел нас в конец коридора и мягко, не повышая голоса, не глядя на нас, заговорил:

— Перестаньте ломать комедию. Я вас, хулиганов и пошляков, вижу насквозь. Помните, что ни католическая, ни тем более православная церковь в таких, как вы, охламонах, не нуждается. Я знаю о вас столько гадостей, что если расскажу о них на педсовете, вас немедленно исключат из гимназии. Ведь это Вы, Цыбулевский, почти каждый день спускаете переднюю шину на моем велосипеде. Сперва я снимал колесо, проверял, где лопнула шина, а теперь я только подкачиваю ее, а Вы все продолжаете, продолжаете и продолжаете. А Вы, Тинин, написали «Тарзаниаду», и ее читают все гимназисты. Это мне льстит, но местами гекзаметр у Вас хромает: «Гнев, о богиня, воспой ты Тарзана, достойного сына Мегеры...» Гениально! Тоже мне Гомер нашелся! А Вы, Алексеев, ежедневно пишете любовные записки болгарским гимназисткам, которые сидят за Вашей партой в первую смену. Посмотрите на него — это мастер эпистолярного жанра! А Вы, Павчинский, принесли в гимназию книжку «Половые извращения» Блоха, и ее читают не только все гимназисты, но даже не самая лучшая часть гимназисток. Тоже мне Форель! Алексеев, я же ведь знаю, что Вы не даете свой дневник подписывать отцу, а подписываете сами. Знаю, что Вы бережете нервы и здоровье отца, который не до конца знает, какой у него сын. Посмотрите, какой любвеобильный сын! Так вот, — заключил он, — немедленно возвращайтесь в православие, хотя это приобретение для Русской Православной Церкви не самое лучшее.

Мы пришли на педсовет и снова вернулись в православие, пробыв в католичестве только четыре часа. Но об этом Папа Римский Пий XI не знал.

С отцом Георгием у меня случился еще один конфликт. На занятиях по Закону Божьему он приносил каждому гимназисту Евангелие. Мы читали, комментировали, изучали его. Вдруг он вызвал меня и моего отца на педсовет. Там директор Парманин открыл один из томиков Евангелия и показал всем, что было написано на листе, более того, прочел вслух: «Ванька Тинин дурак».

— Вот что делает Ваш сын, — сказал директор, — на Священном Писании пишет такие непристойные слова. Мы должны сегодня принять решение — исключить Ивана Тинина из гимназии или нет.

Я был ошарашен, потому что не писал такого. Мне показали эту грубую фразу. По почерку, такому угловатому, которым она была написана, я узнал Мишку Цыбулевского, но промолчал.

А классный руководитель Рязанов добавил к сказанному директором, что за мной числились и другие проделки, начал их перечислять и предложил исключить меня из гимназии. Такого же мнения были и другие члены совета. Я был на волоске от отчисления, но тут слово взял мой отец и сказал, что полностью согласен с господином Рязановым относительно многих проделок сына, но писать эти слова на Евангелии его сын не мог:

— Разве какой-нибудь гимназист решится написать не только в Евангелии, но где-нибудь еще о себе, что он дурак? Ясно, что это написал не мой сын, а кто-то другой о нем.

Все переглянулись и удивились такому простому и в то же время логичному заключению отца.

— Но кто это написал? — спросили они меня.

— Не знаю, — ответил я.

В результате меня оставили в гимназии. Мы с друзьями тут же набили морду Мишке Цыбулевскому. Когда его били, он просил только об одном: не говорить отцу Георгию, что эту фразу написал он. Ребята сдержали слово: Мишку не выдали.

Мишка был самым шкодливым из всех нас и часто попадал в неприятные истории. Вот еще одна из них. Несмотря на то что в Болгарии табак и вино были доступны любому возрасту, мы, гимназисты, не курили и не пили. За этим строго следили классные наставники. Но Мишка Цыбулевский, как всегда, стремился нарушить общепринятые правила и курил в туалете. Иногда присоединялись к нему и мы. Однажды, предупреждая нас, кто-то крикнул:

— Ребята, Радикал идет в туалет.

Мы все насторожились, а Мишка демонстративно затянулся в последний раз поглубже, но не успел выдохнуть дым, как к нему подошел Белин и спросил:

— Цыбулевский, Вы курите?

— Нет, Иван Иванович, — ответил Цыбулевский.

А изо рта у него в этот момент, как у Змея Горыныча, вырвался клуб дыма, но без пламени.

В начале 30-х годов наша гимназия находилась в помещении семилетней школы имени Априлова. Затем она перешла в здание первой девической гимназии на улицу Шишмана, потом — в конец города на улицу Ополченскую в старое здание тоже прогимназии. Болгарские школьники в этих помещениях учились в первую смену, а мы во вторую. Поэтому в наших партах мы просверливали тайные дырочки и туда закладывали любовные записки болгарочкам, которых мы так никогда и не видели. Но они также тайно отвечали нам. Записки носили не только любовный, но и, я бы сказал, эротический характер. Они были, как правило, без подписи, чтобы если взрослые поймают кого с запиской, то не нашли, кто писал и кому писал.

Интересно также была построена программа гимназии. Тарзан преподавал нам биологию и геологию, рассказывал о геологических периодах и эрах. Затем в класс приходил отец Георгий и говорил о сотворении мира Богом за шесть дней. Нас нисколько это не путало. Только однажды Мишка Цыбулевский, когда Тарзан спросил его о динозаврах, начал свой ответ так:

— Давным-давно, еще до Сотворения мира, были огромные ящеры.

Много забот приносило нам и изучение латыни. Наша Латинка, как мы ее между собой называли, мадам Флоровская, когда входила в класс, всегда требовала приветствовать ее по латыни: «Сальве, домина магистра», то есть «Здравствуйте, госпожа учительница». При этом Мишка Цыбулевский, стараясь всех перекричать, во весь свой голос приветствовал: «Сальве, донера магистра», что означало: «Здравствуйте, дающая учительница». И мадам Флоровская невозмутимо каждый раз его поправляла: «Цыбулевский, не донера, а домина».

Латинка очень своеобразно задавала нам на дом перевод к следующему уроку. Она говорила, держа книгу в руках: «Вот это переведете, а этот абзац опустите, этот снова переведете, а этот пропустите...» Такой способ перевода нас очень заинтриговывал. Мы спрашивали себя, почему эти абзацы нельзя переводить, и наваливались на переводы в первую очередь именно ненужных абзацев. И что же мы там порой обнаруживали?
Как-то мы перевели отрывок из очередной речи Цицерона против Катилины: «И ты, Катилина, дошел до того, что окружил себя молодыми мальчиками и сожительствуешь с ними». Вот, оказывается, почему нельзя было переводить этот абзац. Мадам Флоровская щадила нашу нравственность. Но мы, заинтригованные ее запретом на такие тексты, дураки, учили и переводили латынь.

Помню еще одного изумительного педагога гимназии Ивана Ивановича Белина. Он был высоким, стройным и красивым человеком. Девчонки влюблялись в него. А мы дали ему кличку Радикал. На одном из уроков геометрии он нам сказал:

— Сумма квадратов не равнозначна квадрату суммы. Это все равно, что сказать Зинаида Попович равна Поповиде Зинаидович. Чувствуете разницу?

Его сравнение было настолько ярким, что мы не только почувствовали разницу фраз, но и запомнили этот пример на всю жизнь.

По физике был у нас педагог Гайдовский-Потапов. Когда он входил в класс, то сразу подходил к столу, снимал калоши и только потом говорил: «Ну-с, начнем-с». Он был прекрасным рисовальщиком и на доске так ловко и красиво изображал все насосы или рычаги, что мы с удовольствием их срисовывали себе в тетрадь. Как-то раз во время очередного рисования вдруг раздался страшно, как нам показалось, громкий звук оплеухи. Учитель сразу развернулся лицом к классу и произнес только одно слово: «Кто?» Все затихли. Потом встал Ростик Павчинский, а правая щека была у него красной-красной. Гайдовский-Потапов посмотрел на Павчинского и утвердительно произнес: «Все в порядке». Потом спокойно продолжил урок. Учитель, вероятно, понял, за что Ростик получил оплеуху, и оценил ее как им заслуженную. А случилось следующее. Перед Ростиком за партой сидела полногрудая Лида Тюева, и он начал считать, сколько у нее пуговичек на лифчике. Когда он дошел до трех, Лида повернулась и вкатила ему оплеуху. Так что, действительно, мой друг заслужил такое возмездие.

Каждую субботу после занятий к нам приходил наш клас­сный наставник Александр Алексеевич Рязанов и раздавал дневники с собственными комментариями. Сначала он раскладывал дневники на учительском столе на три стопки. В первой лежали благополучные, во второй — с замечаниями по поведению, а в третьей — исключительные дневники. Как-то раз я заметил, что мой дневник находился в третьей стопке, и не мог понять почему. Ведь «тройку» по латыни я получил только сегодня, а замечаний за всю неделю вроде бы не было.

Затем наставник начал комментировать содержание дневников, начиная с первой стопки:

— Проценко, Вы снова получили «четверку» по французскому. Пелихов, зачем Вам «тройка» по алгебре? Можно поднатужиться. Побединский, из-за Ваших разговоров во время урока Вы снова получили «тройку» по биологии и т. д.

Потом он перешел к тем дневникам, в которых были записаны замечания, зафиксированные в классных журналах. И, наконец, он дошел до моего дневника:

— Это немыслимое в истории нашей гимназии событие. За это нужно прямо исключать. Гимназист Тинин учинил такое изобретение, которое перевернет все наше учение. Когда я проставил ему оценки — «четверку» по математике, «тройку» по болгарскому языку и «тройку» по латыни, а затем промокнул чернила пресс-папье, то оценки исчезли. Я думал, что не там написал, и опять нанес их, промокнул, а они снова исчезли. Тогда я внимательно посмотрел на дневник и заметил, что графа, где ставятся отметки, натерта чем-то вроде парафина. В понедельник я приглашаю на педагогический совет и гимназиста Тинина, и его отца.

Это была катастрофа, ведь я этого не делал. Начал спрашивать ребят, и Коля Бордовский сказал, что видел, как Павчинский вчера что-то натирал. Мы подошли к нему, вывернули его портфель, и оттуда вывалился кусок свечи. Конечно, за это мы ему побили морду, но педсовету не выдали. На педсовете мой отец вразумительно объяснил, что тройку по латыни я получил после того, как сдал дневник, поэтому не мог натереть бумагу. Совет решил сделать мне предупреждение и оставить в гимназии.

Прекрасным преподавателем был у нас учитель рисования Николай Борисович Глинский — потомок княжеского рода. Он рисовал картины в стиле Ивана Билибина, оформлял оперные спектакли в Народной опере, в частности «Борис Годунов» и «Садко».

К нам в класс он приходил всегда с кипами книг и спрашивал:

— Вы сказку про Красную Шапочку читали?

— Не-е-е! — кричали мы.

— Очень просто, — говорил он, — шла девочка Красная Шапочка по лесу к бабушке. В лесу ее встретил волк, который побежал к бабушке и съел ее, а потом и Красную Шапочку. Пришли охотники и спасли их. Рисуйте.

У него было такое правило: кто нашкодит, того ставил в угол носом, а когда все четыре угла были заняты, то следующих хулиганов выгонял из класса и записывал замечание в журнал. Это было уже серьезно и нежелательно для нас, потому что замечание из журнала переписывалось в дневник, в котором родители должны были расписаться. И вот мы с Мишкой Цыбулевским чего-то там завозились. Глинский поднял глаза из-под очков и промолвил:

— Тинин и Цыбулевский в угол.

Но три угла были уже заняты. Мы сломя голову бросились в свободный угол. Я добежал первым и уткнулся в него носом, а Мишка выдернул меня из угла и сам встал. Я его потянул на себя, а Николай Борисович смотрел, смотрел на нас и, наконец, сказал:

— Оба из класса!

Так мы с Мишкой не отвоевали себе право стоять в углу.

Нельзя не сказать несколько добрых слов о преподавателе русской литературы Александре Ивановиче Виссонове. Он был высокого роста, худой, страшный выпивоха и картежник. Приходил он к нам, как всегда, после похмелья и садился на ногу, которую клал на стул. Затем он раскрывал журнал, тыкал в него карандашом и, не раскладывая очков, смотрел в журнал, изрекая:

— Тинин, к доске.

Я вставал и говорил:

— Вы попали не в Тинина, а в Тюеву.

— Нет, посмотрите сами.

Я подходил к учительскому столу, и мы оба свешивались над журналом. Действительно, точка была в моей клетке.

Мы учили литературу по учебнику Саводника. Был такой учебник. Александр Иванович по этому поводу говорил:

— Павчинский, Саводник написал учебник на «четверку». Вы же его очень хило пересказали. Больше «тройки» не могу Вам поставить.

Когда мы отвечали урок, он всегда сидел с закрытыми глазами. Однажды Коля Покровский стоял у первой парты, где лежал учебник, и, рассказывая об Обломове, просто его читал. Александр Иванович, не открывая глаз, слушал и потом сказал:

— А теперь переверните страницу.

Сам же он рассказывал нам литературу не по учебнику. Александр Иванович встречался в своей жизни с Л.Н. Толстым, Андреем Белым, Чеховым и Мережковским, с Есениным и Маяковским. Поэтому о них он рассказывал на уроках как о живых людях. Они представали перед нами со своими привычками, слабостями, гениальностью и неповторимостью. Например, Маяковского он характеризовал как хулигана в литературе. Но при этом добавлял, что хулиганы всюду нужны.

Не всегда на его уроках гимназисты халтурили при ответах. Как-то раз Александр Иванович снова дремал за учительским столом, а тот же Колька Покровский рассказывал о творчестве А.С. Пушкина:

— Принято считать, что Пушкин является родоначальником нашего литературного языка. Это правильно, но только не на основании его поэзии, где он постоянно упоминает Гименеев, различных муз, — персонажей, совершенно чуждых нашему языку. Его вклад в наш литературный язык нужно искать не в его стихах, а в его прозе. Вот где он действительно передал нашу прекрасную русскую речь.

Виссонов от такого неординарного ответа встрепенулся:

— Откуда Вы это взяли?

— От себя, из головы.

— Да ведь Вы правы. Даже Саводник не додумался до такого! — и поставил Кольке пятерку.

Не могу не вспомнить прекрасного педагога месье Термена, родного брата того Л.С. Термена, который изобрел в 1921 году электромузыкальный инструмент — терменвокс. Об этом написано во всех советских и зарубежных энциклопедиях. Тогда его открытие не получило в Советской стране признания, очевидно, из-за брата, который эмигрировал из страны, а за рубежом оно было подхвачено и использовано в музыкальной практике. Его брат эмигрировал и оказался в Болгарии.

В общем в 8-м классе гимназии 15 сентября (учебный год в Болгарии начинался с этого числа) директор школы Парманин привел к нам в класс месье Термена и сказал:

— Это ваш новый преподаватель по французскому языку. Месье Термен недавно приехал из Франции, — вероятно, это было сказано для его престижа, — и ни слова не знает по-русски. Он будет вам преподавать.

Мы страшно удивились, потому что такого чуда у нас еще не было, и начали его проверять на знание русского языка. Кто-то с задней парты подкрикивал: «Козел!» А он в ответ спрашивал: «Кес ке ву ди?», то есть «Что вы сказали?». Так что разоблачить его нам не удалось. На русские слова он не реагировал, и нам пришлось говорить с ним по-французски.

Французский язык был всегда первым уроком, и, как было положено, перед началом занятий мы читали молитву «Царю Небесный, Душе истинный...» Читать эту молитву на уроке французского языка вызвался Мишка Цыбулевский. Уверенный, что учитель его все равно не понимает, он начал читать:

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана...

При этом он истово крестился и поглядывал на месье Термена. Тот не реагировал на слова, спокойно стоял и тоже крестился. Мы подумали, что месье Термен, наверное, православный.

Мишка закончил это стихотворение, глубоко вздохнул и начал другое: «А судьи кто...» Месье продолжал молча креститься. Так было на нескольких уроках по французскому языку. Мишка Цыбулевский на каждом занятии отвоевывал такой «молитвой» пяток-другой минут от учения.

В конце учебного года, в мае, после Пасхи, к нам на урок пришел директор. Мишка прочел три раза, как положено, молитву «Христос воскресе...» А месье Термен повернулся к нему и спросил: «Месье Цыбулевский, ме пуркуа се не па “дядя”?» («но почему не “дядя”?»). Мишка по-французски ему объяснил, что, мол, Пасха, и надо читать эту молитву. «Е бьен!» — сказал невозмутимо месье Термен. Тогда и директор не стал заострять вопрос о чтении молитв Цыбулевским.

Но драма разыгралась относительно француза через неделю. По традиции непослушных гимназистов ставили во время перемен под часами, которые висели рядом с учительской. Мишку Цыбулевского тоже поставили под часы за то, что он в туалете в момент разборок различных течений гимназистов в разыгрываемой нами испанской войне полил водой из шланга не только десяток своих оппонентов, но вывалил этот шланг через окно 5-го этажа и на улице полил десяток гимназисточек.

Эти стычки у нас проходили каждый день. В это время в Испании шла борьба, кажется, между повстанцами и законным правительством. Мы тоже разделились на две партии. Я получил кличку Ларго Кабальеро (длинный кавалер). Жорка Инютин был генералом Своло и т. д. Вот на переменах мы и сражались между собой, в основном в туалете. На этот раз там был шланг, привернутый к крану умывальника. Мишка Цыбулевский воспользовался им, полив всех своих противников и единомышленников, за что загремел под часы на большой перемене.

После перемены он с ужасом в глазах и дрожа вбежал в класс со словами: «Ребята, я узнал страшную новость!»

— Какую? — наперебой спрашивали мы его.

— Месье Термен прекрасно говорит по-русски.

Эта новость ошарашила нас всех: «Не может быть!» Стали вспоминать. Один говорил, что называл его козлом, другой — поджигателем Москвы, третий — лягушатником. Потом немного опомнились и стали спрашивать Мишку, как он это узнал. И Мишка нам рассказал. Когда он стоял под часами, дверь в учительскую была приоткрыта. Через нее он услышал, что месье Термен разговаривает с Радикалом. Мишка заглянул осторожно в учительскую и увидел страшную картину. Месье Термен доказывал Белину на чисто русском языке, что успех в учебе гимназиста зависит не от его интеллектуального уровня, а от прилежания к учению.

Мы были поражены. Как мог месье Термен целый учебный год, слушая оскорбления в свой адрес, делать вид, что не знает ни одного русского слова. Оказывается, мог, и все ради того, чтобы мы хорошо учили французский язык.

Последние годы моей гимназической жизни и первые курсы Софийского университета были очень интересным периодом, когда мы, русские ребята, не только учащиеся, организовали Союз Парагвайцев.

В это время разворачивалась большая война. Все новые и новые страны втягивались в нее. А мы решили стать навсегда нейтральными, демонстрируя тем самым наше отношение к взрослому трагическому, неуютному миру. Мы начали шарить по карте мира в поисках страны, которая бы соответствовала нашим политическим убеждениям. Нашли Парагвай в Южной Америке, не имеющий выхода к океану. Подумали, что эта страна и будет самой нейтральной в разыгрывавшейся мировой бойне, поэтому взяли ее имя для своего Союза. Кстати, мы ошиблись. В 1943 году Парагвай объявил войну и Германии, и Японии, и даже Болгарии. Но тогда мы этого не могли предположить и стали продумывать символику Союза, распределять между собой должности. Сделали флаг из зеленого полотна, а на нем изобразили желтую грушу. Почему грушу? А так просто, потому что мы любили околачивать груши.

По примеру любой латиноамериканской страны, где, условно говоря, каждую неделю были перевороты и управляли генералы, все члены нашего Союза решили стать генералами. Питейным генералом был барон фон Сиверс, потому что мы как-то застали его за стаканом вина. Авиационным генералом стал Павел Соколов, потому что, во-первых, у него фамилия какая-то летящая, и, во-вторых, мы жили на первом этаже, а он на втором, то есть ближе к небу. Борис Федченко принял должность генерала финансов, так как у него был большой нос и мы его называли Барухом. Поскольку Костя Ханов жил неподалеку от горной речки, то стал морским генералом. А князь Куракин — генералом бронетанковых войск, потому что учился в каком-то ремесленном училище и во время практики водил трамвай. Сходства танка с трамваем, конечно, никакого не было, но тогда нам казалось, что оно есть. К тому же с трамваем связано одно драматическое событие для князя Куракина. Как-то он вел эту машину, а в вагоне впереди идущего трамвая работала очень милая кондукторша. Князь увлекся ею и забыл об особенностях трамвая. Он, наверное, подумал, что сидит на коне и старался догнать трамвай. Бегал, бегал и добегался — врезался в этот трамвай, стал причиной дорожной катастрофы, но смертельных исходов не было.

Генералом генералов в этом Союзе стал я. Обратите внимание, не генералиссимусом, как И.В. Сталин, а генералом генералов. Седьмым генералом-адъютантом была у меня маленькая, весом всего 37 кг, симпатичная болгарочка, моя симпатия и любовь Елена Кынчева по прозвищу Чижик. За время дружбы со мной она так хорошо выучила русский язык (училась на географической кафедре университета), что потом стала главным инспектором школ по русскому языку министерства просвещения Болгарии.

Все генералы встречались в предместье Софии в Княжево, где был русский инвалидный дом и жило много русских. Там же жили Соколов, Ханов и Федченко. Наши занятия были очень мирными. Каждое воскресенье мы играли в футбол, лазали на Витошу, устраивали домашние вечера, а самое главное, каждую неделю издавали газету «Парагвайские вести». Газета представляла собой пародию на ту прессу, которая тогда выходила. Пародия основывалась на мнимом конфликте между мной, как редактором газеты, и директором издания Павлом Соколовым. Распря началась с того, что в какое-то воскресенье газета не вышла. Потом в ее следующем номере появилось два объявления:

— Извещаем многоуважаемых читателей, что газета не вышла в прошлое воскресенье по вине дирекции, — и подпись «Редакция».

Рядом с этим объявлением было помещено второе:

— Извещаем многоуважаемых читателей, что газета не вышла в прошлое воскресенье по вине редакции, — и подпись «Дирекция».

Затем в каждом номере нашей газеты помещались разгромные статьи с комментариями редактора на директора, и директора на редактора. При этом приводился жуткий компромат, например что редактор продал венгерский флот Непалу, а деньги припрятал, или что бабушка директора во время нашествия Наполеона в Россию не пошла в партизаны, а торговала бубликами.

Но в газете были и серьезные сатирические статьи. Например, когда мы узнали, что Троцкий убит, то поместили сообщение о спиритическом сеансе, который якобы проходил в редакции, и о вызове духа Троцкого. При этом дух вроде бы сказал: «Собирайте манатки». Что означало это, никто не знал, но мы сообщали, что духи всегда говорят загадочно. В газете также была сатира на рекламу. Мы вырезали из старых журналов рисунки старых-старых автомобилей и помещали объявление, что это марка фирмы ПАЗ (Парагвайский автомобильный завод) под названием «Фея-Мастодонт», а под рисунком делали надпись:

«Осчастливит сполна Вас

Модель только марки ПАЗ».

Помещались и такие сообщения: «Вчера на бульваре Бенито Муссолини упал с третьего этажа гражданин Петров. Почему упал, неизвестно».

Вообще-то бульвар носил имя Евлогия Георгиева, но болгары из верноподданнических чувств разделили его на две части. Одну часть назвали именем Б. Муссолини, а другую — А. Гитлера. После революции в Болгарии эти две части бульвара были снова объединены общим именем Климента Готвальда. На этом бульваре жила моя семья. Наш дом, который представлял собой бывшее немецкое училище, выходил боком на улицу с прекрасным именем «Русалка». Как-то просыпаемся утром, выходим на улицу и видим, что вместо таблички со старым названием висит табличка с новым — «Улица Йордан Кискинов». Кто такой был этот Кискинов, не знал в округе никто, в том числе и мы. Видно, советской болгарской власти не понравилось старое безыдейное сказочное название.

Наши «Парагвайские вести» читало огромное количество народа, хотя они выпускались в единственном экземпляре. Среди читателей нашей газеты были и гимназисты, и русские инвалиды, и просто многочисленные наши друзья.

В газете мы также помещали сведения о войне, которые черпали из лондонского и московского радио. Тогда шла Финская война, и мы, слушая Москву, написали такие частушки:

Танер Манера спросил:

«Как успехи наших сил?»

Манер Танеру в ответ:

«Гитлер знает, а я нет».

Танер был главой правительства Финляндии, а Манергейм — главнокомандующим.

А вот еще частушки, которые мы услышали по радио Москвы:

Хочешь ты права забрать,

Сделать нас навозом.

Потолкуй-ка ты сперва

С нашим бомбовозом.

Печатая эти частушки в нашей газете, мы рисковали своим благополучием, потому что в начале войны радиоприемники у всех в Болгарии были запечатаны. Никто не имел права слушать ни Москву, ни «Би-би-си». Для сравнения напомню, что в Советском Союзе на время войны приемники у граждан просто отбирались, а в Болгарии мы приносили радиоаппараты в соответствующую комиссию, и там их нам опечатывали. Печать была очень простой. К кнопке, которой ищутся волны, привешивали шнурок, предварительно настроив приемник на Софию, шнурок пропечатывали бумажкой и приклеивали к корпусу приемника. Бумажка очень легко отдиралась от пластмассовой стенки корпуса, и мы крутили вместе со шнурком заветную кнопку. Если приходила к нам какая-нибудь проверка, то мы плевали на бумажку и приклеивали ее заново. Думаю, что так поступали многие в Болгарии, хорошо ориентируясь в ситуации. У нас был небольшой и очень хороший приемник «Телефункен», который принимал длинные, средние и короткие волны. Я купил его по дешевке в магазине. У него была трещина на корпусе, но от этого он работал не хуже, а стоил вдвое дешевле. Этот приемник и связывал нас с Москвой и Би-би-си. К сожалению, мы не смогли его взять с собой в СССР, потому что он работал от сети в 110 вольт.

Но мы не только занимались выпуском газеты и ее распространением, а достаточно активно вместе отдыхали. Иногда пытались ухаживать за девушками. У Кости Ханова было три сестры. Они нам очень нравились. Мы усиленно старались привлечь к себе их внимание, и нам это удавалось. Вдохновленные успехом, мы как-то попросили их отца отпустить девушек с нами на Витошу с ночевкой. Он не разрешил. Тогда я ему сказал:

— Петр Сергеевич, если Вы думаете, что с ними что-нибудь случится, то я могу Вас уверить, что это может случиться и здесь.

На что он мне ответил:

— Если это может случиться и здесь, то зачем вам лезть на гору?

И не пустил.

С приходом к власти коммунистов в Болгарии, наслышанный об их коварстве и нетерпимости к инакомыслящим, я попросил Сережу Боноваряна спрятать несколько десятков номеров газеты «Парагвайские вести», чтобы не давать повода для нашего ареста за какую-нибудь организацию фашистской или другой группы, а может быть, и того хуже — за шпионаж. Сергей так спрятал эти газеты, что я потом их не нашел. Поэтому мой первый опыт журналистской работы канул в Лету и остался лишь в моих воспоминаниях.

В дальнейшем судьба многих «парагвайцев» была не только интересной, но и самой разной. Константин фон Сиверс стал инженером-строителем и приехал в СССР во Львов в 1955 году. Даньку Куракина приняли в университет не потому, что он был князем, а потому, что по матери являлся потомком Бакунина, и коммунисты приняли его без экзаменов, забыв, что Бакунин по политическим убеждениям был анархистом. Костя Ханов во время Второй мировой войны ушел служить в части генерала Власова, и после этого о нем ничего неизвестно.

Кстати, пункт записи добровольцев в армию Власова находился на улице Оборище в одном из особнячков. Он назывался РОВС (Русский общевоинский союз). В эту призрачную армию потянулись многие обездоленные, потерявшие надежду, русские офицеры. Здесь каждую неделю вывешивался список принятых добровольцев. По этому поводу некоторые острили, что такой список делался в двух экземплярах. Один оставался в конторе, другой отправлялся в советское посольство. Эта шутка потом превратилась в уверенность, потому что полковник Фосс, который вел запись добровольцев, впоследствии получил советское гражданство. Уж, казалось бы, его первого надо было посадить как случайного человека.

Власовцы, как они себя сами называли, прямо не воевали против Советской армии. Они охраняли мосты, туннели, дороги, гарнизоны в Сербии и Македонии.

Но потом, после войны, некоторые из них стремились получить советское гражданство. Одним из таких был калмык. Майор, принимавший его заявление в посольстве спросил:

— Вы служили у Власова, а потом сбежали. Почему Вы сделали это?

— Обманул, бачка, обманул.

— В чем же он Вас обманул?

— Обещал бить большевиков, а послал в Македонию. Вот я и сбежал.

Несмотря на такое откровение, говорят, паспорт ему выдали. Паспорта выдавали всем желающим и даже просто явным врагам советского строя. Тактика была правильной — заманить всех эмигрантов в СССР, чтобы там разобраться с ними.

Так, мой друг доктор Михаленко, получив советское гражданство, списался со своими родственниками в Кишиневе и в 1952 году выехал в СССР. Приехав на место, он написал нам в письме, как его хорошо встретили, дали работу, родственники помогли с квартирой. А потом Михаленко умолк, ни слуху, как говорится, ни духу. Что с ним произошло, мы узнали уже позже, в 1955 году, когда сами приехали на родину. Мы написали ему письмо, а ответ получили от его дочки. Она сообщила, что отца арестовали через полгода после приезда как румынского шпиона, и он исчез в концлагере. Через некоторое время арестовали его жену. Осталась на свободе только дочка. Хорошо, что мы приехали в СССР после смерти Сталина. Бог нас спас. Я пытался найти логику в этих действиях советских властей и не мог. Как можно было обвинять Михаленко в том, что он румынский шпион, если Румыния уже тогда была народно-демократической и входила в лагерь социалистических стран. Потом-то я понял эту логику. Они хотели под любым, даже самым нелогичным предлогом уничтожить как можно больше русских эмигрантов. Так что гражданская война власти большевиков с народом в скрытом виде не прекращалась в нашей стране до самой смерти Сталина. Помню, еще в начале 30-х годов моя мать переписывалась со своей кормилицей, которая жила в селе Едрово. Мы сами жили бедно, но мать посылала ей из Болгарии леденцы, тетрадки, ситец и очень нужную в то время вещь — химические карандаши. Однажды она получила из СССР последнее и очень странное письмо. Вернее, это было не письмо, а огрызок бумаги, на котором безграмотно и неуверенным почерком было написано: «Милая Аня, больше не пиши, дяди Димы не стало».

Кто такой был дядя Дима, мы не знали, но почувствовали что-то неладное и перестали писать. Потом, уже в 1956 году, моя мать поехала в это село и узнала страшную вещь. Оказалось, что не стало не только дяди Димы, а полсела было раскулачено и вывезено в Сибирь за связь с иностранными шпионами. Это мы-то были иностранными шпионами? Мы не были шпионами, а оказались невольными палачами своих близких.

Кажется, я снова увлекся эмоциями и отклонился от хронологии событий. Вернемся к нашим «парагвайцам».

О судьбе одного из них — Бориса Федченко я ничего не знаю, а вот с Чижиком, как мы называли моего генерал-адъютанта Елену Кынчеву, у нас случилась драма. В 1947 году вышел указ Сталина, запрещавший советским гражданам жениться на иностранках. Я был советским гражданином, а она — болгарской подданной. Поэтому наша свадьба, о которой мы оба мечтали, не состоялась. Я горевал, а Леночка долго плакала.

Павел Соколов был самым странным «парагвайцем». Он как-то вдруг стал ярым коммунистом и считал, что самыми лучшими и самыми справедливыми из всех политиков были большевики. Мы не старались его переубеждать. Считали, что лучшим лекарем от наших заблуждений является сама жизнь. Мы, как правило, отмахивались от него, когда он пытался нас в чем-то убедить, и говорили друг другу: «Пусть бесится».

Летом 1941 года Павел Соколов пошел в советское посольство и попросился в Советскую армию, чтобы защищать родину. Ему там ответили, что он является болгарским подданным и не может служить в Красной армии. Когда он вышел из посольства, его сразу же арестовали болгарские полицейские. Две недели его держали в дирекции полиции, избивали и все время спрашивали, что он там говорил в советском посольстве, кто его послал туда, с кем он связан, то есть пытались выяснить, не шпион ли он.

Узнав о задержании Павла Соколова, мы испугались, что он не выдержит испытания и назовет всех нас, «парагвайцев», хотя мы его туда не посылали. Но Соколов молодец, смолчал. А когда его выпустили из полиции, он вышел и сказал: «Все равно я пойду в Советскую армию».

Каково же было наше удивление, когда через два-три месяца он появился среди нас в форме эсэсовского фельдфебеля.

— Что с тобой, Павел? — спросили мы его.

— Я решил с немцами дойти до наших, а потом перейду на сторону Советской армии и буду бить немцев, — ответил он.

— Павел, — сказал я ему, — когда ты перейдешь на другую сторону, то большевики сначала тебя расстреляют, а потом начнут допрашивать.

— Ничего вы не понимаете, я все равно приду на родину.

И исчез. В Болгарии его никто не видел. Но однажды, когда я жил уже в Советском Союзе и работал в Дубовском доме культуры художественным руководителем, в 1957 году я получил от него письмо. Дело в том, что в газете «Известия» за этот же год поместили статью обо мне, где говорилось, что я сделал значки и огромный флаг Дубовского фестиваля. Читая газету, он увидел мою фамилию и решил мне написать. Значит, я подумал, держа его письмо в руке, он добился своего и пришел на родину, но каким путем?

Вот что я узнал по этому письму о его драматической судьбе. Писал он мне из Красноярска: «Дорогой Ванька, у нас всегда была одна цель — Россия, но пришли мы к ней по-разному. Ты приехал с семьей, увешанный орденами, с багажом, а я провел 10 лет на каторге».

Мысль оказаться в России не покидала его никогда. В Венгрии он с десятком немецких солдат этапировал около двухсот советских пленных. Павел развернул подпольную деятельность. Ему помогал наш общий друг Сережка Вальх, который с ним служил. Вместе с ним и пленными они обезоружили немецкую охрану, забрали автоматы у немцев и начали пробиваться к своим. По пути их отряд громил немецкие посты и небольшие гарнизоны. Вооружились до зубов, перешли через границу в Румынию и за три месяца потеряли только трех человек. В Карпатах они встретились с Советской армией. Вот было радости! Но не надолго. Их всех, в том числе и русских пленных, которых они спасли от немцев, арестовали и отправили в лагеря. Павлу дали 25 лет за измену Родине, то есть за то, что служил у немцев. То, что он освободил несколько сотен пленных и разгромил десяток немецких пунктов, было не в счет. Об этом даже не вспомнили, когда приговаривали его к заключению.

Павел попал в концлагерь в Игарке, который был тогда важным торговым пунктом. Туда прибывали английские и американские суда за лесом. Зеки этот лес рубили и грузили на пароходы. Павел там служил карго. Объясняю, что это такое. Это бумага — разрешение для иностранного судна на заход в порт и погрузку. Так же назывался человек, который занимался этими бумажками. Он должен был владеть иностранными языками. Соколов знал немецкий и английский языки, служил карго, но при этом не переставал быть заключенным в концлагере. В 1955 году его амнистировали, но к этому времени он успел потерять все зубы и стать абсолютно лысым. После амнистии он прибыл в Красноярск, за два года окончил филологический факультет по специальности «немецкий язык», чтобы иметь советский диплом, и стал преподавать в школе.

Где он теперь, мой милый, глупый друг? С советской властью в такие игры нельзя было играть, опасно для здоровья. Вот так раскидала всех нас, «парагвайцев», жизнь в разные стороны.

Но вернемся к 30-м годам, когда я еще был гимназистом. В гимназии мы ходили в черных атласных рубашках — косоворотках, черных брюках и фуражках с гербом, сохранившимся у меня до сих пор. На гербе было изображено шесть лавровых листков, а между ними три буквы СРГ (Софийская русская гимназия). Девочки носили темные платья и белые передники с кружевами. В этой своей одежде мы были очень популярны среди болгарских юношей и девушек. По гимназической традиции у каждого из парней была своя пассия, то есть симпатия, которую мальчик должен был защищать и во всем ей помогать. Я шефствовал над Зиночкой Попович, помогал ей в учении, провожал до дома, защищал от мальчишек. На этом мои обязанности заканчивались. Что касается поклонников, то у нее были свои, а у меня свои — в основном болгарочки. Когда часов в шесть мы заканчивали занятия в гимназии, у входа наших девочек уже ждали болгарские гимназисты и более взрослые поклонники, даже юнкера с саблями и в мантиях.

В нашей гимназии существовала торжественная традиция — празднование дня нашего патрона святителя Николая Мир- Ликийского чудотворца, покровителя всех рыбаков, моряков и путешественников. Мы чувствовали себя путешественниками, людьми, покинувшими родину. Праздник проходил 19 декабря. К нему готовились загодя, и не только мы, гимназисты, а и наши родители. Торжественное собрание и бал были всегда в «Альянс франсез», прекрасном здании французской диаспоры на площади Славейкова. Гимназисты отутюживали свои брюки и рубашки, а гимназисточки — свои кружева на белых передниках. Начинался торжественный вечер приветствием директора и открывался гимном русской гимназии в Софии. Мы имели свой гимн, слова которого написал учитель словесности Нилов. К сожалению, я его не знал, потому что он был одним из первых преподавателей гимназии, когда я еще там не учился. Музыку гимна написал учитель пения Динев, которого я уже знал. Он был болгарином по национальности и преподавал нам музыкальные предметы и хороведение. Привожу вам текст этого гимна:

Судьба и братское влеченье

В страну нас эту привели.

В ней обретаем мы ученье,

Храня завет родной земли.

Невзгоды, тяжкие страданья

Пройдут добром и красотой.

Окрепнувши под стягом знанья,

Творить вернемся мы домой.

В России будем помнить вечно

Тот край, где молодость прошла,

Где мы поверили сердечно

В бессилье тьмы, непрочность зла.

Там берегутся талисманы,

Там святы юные года,

Там Плевен, Шипка и Балканы

В нас не померкнут никогда.

После гимна начинался концерт. Русскую классику и русские песни исполнял гимназический хор, читались стихи, была мелодекламация, игра на рояле, наконец, в завершение программы показывались гимнастические упражнения, строились пирамиды. Так что пирамиды были модными не только в Советском Союзе, но и у нас. Выходила группа девочек и мальчиков в трусах по-спортивному и начинала строить свои фигуры. Один стоял на руках, другой его поддерживал за ноги, третий, раздвинув ноги, держался за руки другого, а на их плечах стоял еще один и т. д. Правда, когда пирамида была готова, мы не выкрикивали лозунги, как это делали в Совдепии. Помню, я подобные пирамиды застал еще в 1955 году на смотре художественной самодеятельности в Дубовке Волгоградской области. Пирамида была выстроена ученицами местного педучилища. Причем некоторые девочки в ней стояли вверх ногами, но и они в конце построения кричали «Слава КПСС!» и «Слава нашей родине!». Наверное, труднее всего было кричать им, стоя вниз головой.

После концерта в другом зале этого прекрасного здания французской диаспоры начинался бал. Я всегда на таких праздниках мечтал станцевать вальс или танго с Валей Алябьевой. Да разве к ней пробьешься! У нее было столько кавалеров.

В нижнем этаже здания работал буфет, где проявляли свои таланты наши родители. Они готовили и приносили сюда торты, пирожки, булочки, фрукты и угощали нас. Но самым главным их произведением был крюшон. Кто-то из дома приносил вазу из хрусталя. В нее заливали белое вино, шампанское, бросали туда ломтики яблок и апельсинов, а сверху — кусочки прозрачного льда. Это питие наливали нам серебряным черпаком (видимо, остатки дворянской посуды) в чайные чашки и разрешали выпить. Выпьешь такой напиток и сначала, кроме прохлады в душе, никаких изменений в себе не чувствуешь. Но через пять минут наступало легкое приятное опьянение. С тех пор я никогда больше не пил такого божественного крюшона. Пытался делать сам, но не получалось.

Еще одна традиция нашей гимназии называлась стодневкой. Она проводилась для будущих выпускников гимназистов за сто дней до окончания учебы. Примерно 12 или 13 февраля, за 100 дней до последнего звонка 25 мая, мы впервые в жизни всем классом ужинали в шикарном ресторане со своими преподавателями. По существу, это был экзамен на нашу зрелость, на умение вести себя в обществе, сидеть за столом, правильно кушать и общаться не только с педагогами, но и друг с другом. Здесь мы танцевали. Причем преподаватели смотрели на наши манеры: как мы подходили к девочкам, как уводили их на место после танца и целовали им ручки. В общем это был настоящий экзамен по этикету.

Выпускные экзамены нашего класса проходили в июне 1941 года. Помню, шел экзамен по латинскому языку, и вдруг пронесся слух — война. Несмотря на то что наши педагоги были эмигрантами из России и большая часть из них ненавидела большевиков, все они, как один, говорили и внушали нам, что Россия никогда не будет под немецким сапогом. Они чувствовали свою причастность к событиям и были на стороне России. Это были настоящие русские патриоты. Их настроения и боль передались нам.

Осенью того же года я был зачислен в Софийский государственный университет св. Климента Охридского на юридический факультет. Я об этом узнал из опубликованных списков в газете «Зора». Тогда в этой газете раз в году по осени публиковались списки со студентами, вновь принятыми в университет. Это было первое упоминание обо мне в прессе.

В университете мы, русские, учились на разных факультетах, но всегда держались вместе и не прекращали дружбы. Например, Андрепа Алексеев учился на биологическом. По петрографии ему дали такое задание: просмотреть через микроскоп минералы, а потом их нарисовать в альбоме. Этих минералов было штук 40—50. Андрепа же совершенно не умел рисовать. Мне пришлось ему помогать. Он смотрел в микроскоп и рассказывал, что видел, по частям, а я рисовал в кружочке этот минерал. Его альбом потом оказался самым лучшим на факультете и был взят на кафедру.

Андрепа безумно был влюблен в химию и собирался дома сделать химическую лабораторию. Для этого он тащил из университета пробирки, колбочки, всякие краники, длинные стеклянные трубки. Но пронести мимо вахтера эти трубки длинной более метра Андрепа не мог — ростом не вышел. Ему приходилось обращаться за помощью ко мне и Юрке Михайлову, который был таким же длинным, как я. Мы запихивали в брюки эти трубки и выходили из университета, хромая, потому что нельзя было согнуть ногу. Вахтер при этом еще жалел нас: «Опять двое ноги покалечили». Дома у Андрепы все было в коричневых тонах, по полу струился коричневый клуб дыма. Когда мы заходили к нему домой, то просто задыхались от этого дыма и убегали на улицу, а он ходил по квартире как ни в чем не бывало.

Как ни странно, но эта одержимость Андрепы химией не переросла в дальнейшем в какую-нибудь соответствующую профессию. Он не стал химиком, но зато стал журналистом, как и я. Я работал в газете «За Советскую Родину», которая издавалась в клубе советских граждан в Болгарии. Кстати, впоследствии редактором этой газеты был Юрка Михайлов. Мы публиковали свои статьи под псевдонимом. Андрепа тоже, видимо, следуя дворянской традиции, никогда не публиковался под своей фамилией. Он был журналистом у корреспондента газеты «Известия». Поэтому он писал статьи, а корреспондент их подписывал.

Но не только химия интересовала Андрепу в университете. Ему нравилась одна милая девочка по прозвищу Пусик. Он ухаживал за ней. Однажды мы пришли к нему домой и увидели, как они оба сидели на диване и вместе читали «Половой вопрос» Фореля. Потом, когда девчонка ушла, я спросил его:

— Андрепа, что ты тратишь время впустую? Ты просто поцелуй ее. Девчонки это любят.

— Я не могу ее поцеловать и тем более обнять, пока она не выучит всего Фореля, — объяснил Андрепа.

Оказывается, он решил сначала подготовить ее теоретически к сексуальной жизни, а затем предложить свои услуги. Летом Пусик уехала отдыхать в Варну и, вернувшись в Софию, объявила своему другу Андрепе, что у нее есть другой ухажер. Так что Андрепа, конечно же, подготовил Пусика к этой самой жизни, но не для себя.

Кроме женщин и учебы, у нас были и другие интересы. Мы втроем любили ездить на велосипедах, ходить на гору Витошу, в кино, театр.

На бульваре имени Дондукова было несколько театров. В кинотеатр «Феникс» можно было зайти в любое время. Там беспрерывно крутились два фильма, а между ними показывались либо кинохроника киностудии «Фокс Мовитон» (впоследствии немецкая «Уфа»), либо мультфильмы с Микки-Маусом Диснея. Берешь билет, начинаешь смотреть фильм с середины до середины, потом можешь уходить, можешь сидеть дальше. Очень удобно было заходить туда со своей пассией.

Киностудия «Уфа» выпускала кинохронику еженедельно. Помню первые журналы во время войны с СССР. Показывалась нескончаемая вереница пленных, табличка с надписью «Москва — 150 км». Из огромного числа военнопленных выхватывалось лицо небритого, с подбитой щекой рябого красноармейца, а диктор в это время с гебельсовским акцентом говорил:

— Вот лицо типичного большевика, от которого Гитлер спасет Европу.

Прошло два, три года. Немцы под Сталинградом потерпели поражение и были отброшены под Харьков. Чтобы оправдать эту военную неудачу, в киножурнале демонстрировался немецкий танк «Тигр», по уши завязший в грязи. Его вытягивали трактор и несколько волов, а диктор сообщал:

— Россия — страна варваров. У нее нет даже дорог.

Немного наискосок на этом же бульваре стоял новый, модерный, как выражались болгары, кинотеатр «Балкан». Он был очень популярен в Софии. В нем показывались цветные фильмы. Помню, я смотрел здесь польскую мелодраму «Знахарь». Там врача кто-то ударил по голове, и он потерял память, забыл, что работал врачом, но, поскольку у него навыки остались, он стал знахарем.

Менее популярными были среди нас французские фильмы по русской классике. Лучшим среди них стал фильм «Преступление и наказание» с Пьером Ришаром Вильмом.

Демонстрировались и болгарские фильмы, поставленные по примитивным сценариям, с неубедительной игрой артистов. Дело в том, что в Болгарии можно было сниматься за деньги: плати и снимайся. Вот дочки богатеев и увековечивали свою бездарность в фильмах.

В материальном отношении мы чувствовали себя в более или менее благополучном положении. Из всех студентов университета только мы, русские, получали стипендию. Нам ее выдавал потомок династии князей Голицыных, который тоже жил в Болгарии. У нас даже существовала поговорка по этому поводу: «Бедность не порок, Голицын бы помог». Но откуда он брал средства на стипендию для нас, мы не интересовались, и я не знаю этого до сих пор.

Среди профессоров университета мне больше всего запомнились двое: Кинкель и Демосфенов. Профессор Кинкель преподавал нам курс о финансах и рассказывал об истории и функциях денег, банков, о кредитах и пр. Профессор Демосфенов преподавал политическую экономию. Читал он свои лекции под куполом университета в ауле (так называлась эта аудитория) на 600 мест. Во время его лекций эта аудитория, как правило, заполнялась целиком, несмотря на то что студентов было намного меньше, чем мест. Дело в том, что лекции ведущих профессоров всегда объявлялись публичными, и на них приходили не только студенты, которые изучали предмет в обязательном порядке, но и все, кого интересовала заявленная тема лекции, да и сам профессор.

Профессор Демосфенов всегда входил в аудиторию элегантным, в очках с золотой оправой. Тут же раздавался гром аплодисментов. Взмахом руки он останавливал аплодирующих и говорил:

— Почему вы аплодируете мне, как балерине из оперного театра «Одеон». И потом, я смотрю — одни аплодируют, а другие нет.

После таких слов раздавался еще более сильный гром аплодисментов.

Этот эпизод повторялся каждый раз перед началом его лекции в разных вариантах.

Профессор Демосфенов читал лекции по предмету, по которому тогда не было учебников. Ловкие студенты, а может быть, и не студенты, записывали его лекции, затем стеклографировали и продавали солидные тома студентам, сдававшим экзамен по политической экономии. Демосфенов страшно злился, когда видел у какого-нибудь студента этот кирпич с его лекциями, и не принимал у него экзамен, при этом свой гнев сопровождал следующей репликой:

— Мои лекции записывают студенты, которые совершенно ничего не понимают в экономике. Поэтому моя мысль здесь искажена. Что же получается? Они пишут, — раскрывает книгу, — что вопрос о ценообразовании разрешил немецкий экономист и философ барон Мюнхаузен, вытянув себя из болота за волосы. Какая чушь!

Профессор Кинкель был эмигрантом еще после 1905 года, когда он как народоволец бросил бомбу в какого-то губернатора. Губернатор при этом остался жив, а Кинкель пострадал. У него на всю жизнь осталась кривая левая рука.

Еще одна достопримечательность Софийского университета, которая запомнилась мне, это кафе в подвале. Там продавались пирожные, боза (такой густой напиток). Там студенты играли в шахматы, карты, нарды, стояло два бильярда «Моникс». Сейчас даже в кино я не встречал такого бильярда. В нем были лунки на поле и стояли три кегли: две белые и одна красная. Если собьешь белую кеглю, то потеряешь очки с данного кия, а если красную — то все очки, заработанные за всю игру. Самое интересное, что красная кегля называлась «Гитлер».

В кафе приходили все студенты. Один из студентов был уже великовозрастным, имел семью, и мы его прозвали профессором. Он учился в университете 19-й семестр, занимаясь на разных факультетах. Поэтому мы смотрели на него, как на бога знаний. Какими же мы были наивными. У меня за всю мою жизнь накопилось 39 семестров разного высшего образования, но богом я почему-то себя не чувствую.

Но самой большой достопримечательностью университета стал полицейский по имени Ангел. У него на погонах были две буквы — ДУ (Дыржавен университет). Мы его воспринимали как закадычного друга всех студентов. Он играл с нами в бильярд или карты, помогал в учебе. Я имею ввиду то, что в наших зачетных студенческих книжках ставилась подпись профессора за регулярные посещения. Подпись же его представляла собой факсимильную печать, которая хранилась на кафедре. А у Ангела были ключи от всех дверей. Вот он заходил в любое время на кафедру и ставил нам печати куда надо.

Что Ангел охранял как полицейский нам было непонятно, да мы и не пытались в этом разобраться. Когда же в Болгарии пришли к власти коммунисты и стали разгонять всех полицейских, то студенты университета встали стеной в защиту Ангела. Мол, не отдадим нашего полицейского, и отстояли его. Он стал милиционером, сменил синюю форму полицейского на костюм цвета хаки. Но на погонах сохранились эти две буквы ДУ. В этом качестве он прослужил до своей пенсии.

Среди профессоров была и такая одиозная личность, как профессор Цанков, который еще в 1923 году возглавил антиземледельческий и, по существу, антикоммунистический переворот. Профессор Цанков приходил на лекции со здоровой овчаркой. Она садилась рядом с ним и смотрела в зал на студентов. Если кто-нибудь вставал с места, она сразу же принимала угрожающую позу и рычала.

Кстати, дрессировал его собаку друг моего отца Витанов, который был чистым болгарином, но из Таганрога. Он тоже во время Гражданской войны в России выехал из страны вместе с русской армией. Витанов часто приходил в нашу семью в новом обличье и с новой женой. То он был одет в штаны с леями (кожаные накладки под зад и на ноги для жокеев), потому что работал на конезаводе, то выглядел как геолог, то как дрессировщик собак. Видимо, такой был характер у Витанова. Он не задерживался долго ни на одном рабочем месте, ни с одной из женщин.

У Витанова постоянно рождались идеи насчет того, как можно заработать деньги. Однажды он уговорил отца подняться на Витошу. Якобы на этой горе он нашел место, где можно мыть золото. И начали они строить вашгерт — корыто в 3 с половиной метра длиной с перемычками и сеткой. Построили и пошли с этой колымагой на горку. Конечно, ни в какой трамвай их с вашгертом не пускали. Им пришлось тащиться через весь город пешком с этой ношей. Затем они забрались на Витошу, что там делали — неизвестно. Только потом, через четыре дня, отец вернулся домой радостным. Он держал в руках жестяную коробочку, а с боку в ней что-то блестело. На следующий день отец пошел к ювелиру и пришел обратно мрачнее тучи.

— Это слюда, — коротко буркнул он.

После неудачи в деле золотодобычи Витанов подбил отца еще на одну авантюру. Он сказал:

— Осенью на праздник Успения Пресвятой Богородицы в монастырь у села Драгалевци приходит много народу. Для этого праздника мы заранее приготовим полуфабрикаты кебабчета. Приедем туда вечером перед праздником, а утром будем их печь и продавать людям. Заработаем на этом уйму денег.

Авантюра казалась вполне правдоподобной реальностью. Отец, конечно, согласился подзаработать денег. Они купили килограммов десять фарша, добыли тяжеленную жаровню, мешок древесного угля и пошли к месту праздника на гору (монастырь стоял в горах). Когда они туда прибыли, там уже было много народу, и в помещении места для них не нашлось. Они пошли в лес, стали готовиться ко сну, но тут монастырские псы учуяли мясо и стали подбираться к их стоянке. Тогда они повесили корзинку с фаршем на дерево подальше от псов. Тут, как на зло, начался дождь с громом и молнией, поднялся ветер, а может быть, наоборот. Корзинка свалилась с сучка и покатилась вниз по склону. Свора собак, будто того и ждала, накинулась на эти кебабчета. Мой отец и Витанов тоже бросились к мясу. Но как они ни старались спасти свое богатство от псов, ничего не смогли сделать. Псы оказались проворнее их.

Так закончился очередной бизнес моего отца, тоже неудачно. В этом лесу они забросили жаровню и корзинку, чтобы налегке идти домой. Не тащить же эту поклажу.

ПЕРВЫЙ СОЛДАТ БОЛГАРСКОЙ АРМИИ

Тем временем война, развернутая еще в 1939 году, все ближе и ближе подходила к Болгарии, которая вступила в войну не сразу. Прошло еще время, когда немцы после Франции, Норвегии и Люксембурга поднакопили сил и бросились на Югославию. Самым выгодным плацдармом для них оказалась Болгария. Немцы ввели свои войска в страну в марте 1941 года. Мы были ошарашены этим событием. Дело в том, что 3 марта болгарский народ привык праздновать День освобождения Болгарии от турецкого рабства, но именно в этот день вся София затянулась выхлопными газами. Через столицу шли немецкие танки, бронетранспортеры, тяжелые грузовики МАН тянули пушки всех калибров. Болгары стояли на улицах, понурив головы, и думали, зачем им такой подарок. Армада шла на Грецию и Югославию. В тот же день как по мановению руки на всех перекрестках появились указатели: до Афин 560 км, до Белграда 420 км, до Салоник 220 км, до Стамбула 330 км, и даже до Багдада столько-то километров. Затем были развешаны таблички с указанием расстояний до ближайших болгарских городов и сел: Пловдива, Свиленграда, Берковицы, Самоводене, Асеновграда и даже Рильского монастыря.

Смена облика болгарской столицы произошла так быстро, что мы были удивлены немецкой дисциплиной и организованностью. А какие у немцев имелись огромные грузовики с прицепами и надписью на тенте «Мунициен»! Я вспомнил это техническое оснащение гитлеровской армии в связи с советским оснащением войск. Когда советские войска, добивая Гитлера в Европе, вошли в Софию 12 сентября 1944 года, болгары встречали их с ликованием. Огромная масса народу стояла вдоль дорог с цветами, ракией, вином, чтобы встретить братушек.

— Едут, едут! — пронеслось по толпе.

Уже слышен был шум какого-то разбитого мотора, гремели жестяные бочки, а у немцев были канистры. Мимо нас проезжали полуторки с разломанными бортами, а на них, покрытые пылью, улыбались нам русские солдатики. Болгары их буквально стаскивали с полуторок, вручали цветы, с которыми те не знали что делать, поили ракией, совали в руки огромные дамаджаны вина (дамаджана — плетеная большая бутылка). А солдатик, помню, скинул пробку с этой бутылки и попросил налить ему вино на руки. Он отмывал вином пыль и грязь со своего лица, шеи и рук, накопившиеся после огромного броска, по существу, через всю Болгарию. Благодарные болгары радовались приходу русских, но не могли понять, как на такой разбитой технике они могли выбить стальные колонны немцев из Болгарии и всей Европы. Для нас это было непостижимо.

Но до прихода русских в маленькую страну Болгарию в 1944 году было еще далеко. Пока она оставалась один на один с мощной гитлеровской армадой и вынуждена была делать вид, что подчиняется ей. Болгария объявила войну не только Югославии и Греции, но и Великобритании и Соединенным Штатам. Официально в этой войне Болгария как бы воевала с 32 странами. Кроме крупных европейских держав, Болгария была в состоянии войны с Кубой, Индией, Австралией, Южной Африкой, Парагваем, Бразилией и т. д. Эти объявленные в угоду Гитлеру, но несостоявшиеся войны помогли стране сохраниться и выжить в трудные годы. Исключение составлял Советский Союз, против которого даже формально царь Борис отказывался воевать, за что поплатился своей жизнью.

Царь Борис был уникальной личностью и оставил о себе добрую память в народе. Он был очень любимым болгарами монархом и притом самым демократичным. В Болгарии не было знати. Все бояре, князья, помещики еще во времена турецкого рабства исчезли как социальные классы, и Болгария превратилась в страну крепких крестьян. Из них впоследствии образовались рабочий класс и интеллигенция. Скажем, в соседней Румынии и в XX веке были помещики, родовая знать, батраки и безземельные крестьяне. В Болгарии не было такого ярко выраженного социального расслоения. Царь Борис понимал и учитывал это в своей государственной политике. Он был очень доступным и узнаваемым для всех болгар. Ходили самые разные легенды о том, как он встречался со своими подданными. Одна из них рассказывает о том, как еще в середине 20-х годов, когда на одной из балканских горок орудовал разбойник Дечо Узунов и грабил всех богатых, проезжала автомашина с царем Борисом. Дечо Узунов остановил машину и потребовал отдать ему все деньги и драгоценности. Из машины вышел царь Борис. Разбойник увидел его и обомлел:

— Извините, Ваше Величество, мы ошиблись, — и отпустил царя.

Трудно было найти человека в Болгарии, который бы не разговаривал или не здоровался с царем. Он любил ездить в машине один и сидеть за рулем без всякой охраны. Однажды ехал так царь Борис в простой кепке на голове. На обочине дороги голосовала какая-то бабка и просила подвезти. Он остановился, посадил бабку в машину и подвез ее до села. Но когда она стала расплачиваться с ним стотинками, а водитель стал отказываться от них, то узнала в шофере своего царя и страшно была этим смущена.

Я тоже не был исключением. Мне также повезло встретиться с этим уникальным правителем. Помню, как мы с отцом, матерью и моим младшим братом Леонидом выехали отдыхать на речку Искыр, которая протекает недалеко от Софии. Здесь на берегу мы стали играть с братом в волейбол. Неожиданно к нам подъехал всадник на коне и попросил бросить ему мяч. Мы перекинулись с ним мячом, потом он помахал нам рукой и поскакал дальше. Неподалеку от нас в ручье мой отец стирал свои носки. Когда всадник проезжал мимо него, то мы с братом увидели такую дурацкую картину: мой отец стоял по щиколотку в воде, в обеих руках у него были носки, но он при этом сделал руки по швам и что-то гавкал этому всаднику. «Что за ненормальный», — подумали мы.

Всадник ускакал, а отец прибежал к нам и взволнованно сказал:

— Дети, это был царь Борис.

Вот, оказывается, чем объяснялось столь нестандартное поведение нашего отца. При виде царя в нем взыграла его офицерская суть, и он громко представился ему как большому армейскому начальству.

А царь Борис тем временем ускакал в свое поместье «Враня», которое находилось недалеко от того места, где мы отдыхали.

Забегу вперед и напомню, что во время народной власти в этом поместье жил Георгий Димитров, при котором ситуация совершенно изменилась. Тогда я уже был женат, и мы с женой поехали на велосипедах по той же дороге, по которой когда-то ходили с нашим отцом мимо этой «Врани». Здесь у меня соскочила цепь на велосипеде. Я перевернул велосипед вверх колесами и начал подтягивать цепь. Вдруг из кустов выскочили два солдата с автоматами:

— Стой, руки вверх! Кто такие, почему остановились?

Не успели мы ответить на заданный вопрос, как подъехал к нам джип с солдатами и двумя офицерами. Они осмотрели наш велосипед. Потом один из офицеров спросил солдата:

— Чего же ты мне сообщил, что поставили пулемет?

Оказывается, перевернутый велосипед издали очень напоминал ручной пулемет. Нас отпустили, но предупредили, чтобы мы не останавливались здесь еще километра два. Молодцы, хорошо охраняли бай-Гошо, как называли Георгия Димитрова болгары.

А с царем Борисом я встречался и в студенческие годы в садике у особняка, в котором жил министр двора Станчов. Станчов был женат на шотландке, по вероисповеданию католичке, и имел 11 детей. Моя мать работала у него гувернанткой, учила детей русскому языку. Особняк стоял на улице Обориште, а рядом возвышалось солидное здание с надписью на фасаде «Про Ориенте» («Для Востока»). В этом здании находилось представительство Ватикана в Болгарии. Отсюда к Станчовым частенько захаживал в гости кардинал и легат Ронкали, будущий папа Иоанн XXIII. Кстати, став папой, он, наверное, был единственным главой католической церкви, который очень хорошо говорил по-болгарски.

Так вот, зашел я как-то на работу к маме. Она попросила меня посидеть в садике и подождать ее примерно полчаса. Я сел на скамеечку и стал ждать. Смотрю, подъехала машина. Из нее вышел царь Борис. Я встал. Он подошел ко мне. Мы поздоровались, и оба сели на скамеечку. Он спросил меня:

— Кто ты такой?

Я ответил:

— Сын гувернантки Анны Александровны.

— А! — улыбнулся он мне, — знаю ее. Это русская мадам. Чем же Вы занимаетесь?

— Я студент.

— Всегда любил студентов, — сказал царь.

Надо заметить, что и студенты его любили. Днем студентов в Болгарии был день святого Климента Охридского — 9 декабря. Его именем, как я уже говорил, был назван Софийский университет. В этот день на торжественное собрание, которое проходило в Народной опере, всегда приезжал к студентам царь Борис. Он поздравлял всех с праздником и уезжал. А студенты каждый раз несли своего царя на руках от сцены до самого автомобиля. Царь был консолидирующей силой для нас. При нем никто не смел себя вызывающе вести. Но когда он уезжал с торжественной части, то тут начиналось что-то несусветное. Студенты, как и общество, делились на коммунистов, анархистов, монархистов, социалистов и фашистов. Так вот, коммунисты били анархистов, социалисты — фашистов, и т. д. Короче говоря, колотили друг друга именно те, которые на руках выносили царя из оперы.

Наверное, мой любезный читатель спросит меня, а не монархист ли я? Мне уже такой вопрос однажды задавали. Это было в 1996 году, в Волгограде, когда наш город посетили представители дома Романовых. Я удостоен был чести встретить их от имени нашей епархии и дворянства. Надо сказать, что эта встреча была подготовлена на уровне города. Не только я принимал в ней участие. Но не об этом речь. Когда мы с гостями поехали на Мамаев курган, то мне на машине архиепископа (ныне уже митрополита) Германа довелось ехать с двумя очень очаровательными тележурналистками из Франции. Они сопровождали эту царственную чету по России. Так вот, они и спросили меня:

— А Вы не монархист?

Я подумал и ответил им:

— Да, я монархист, но не для России. Я монархист шведский, голландский, британский, испанский. Я монархист той страны, в которой монархия является стабилизирующим фактором общества. А в России монархия не состоялась. Сегодня же она будет новой причиной для мордобоя и разрухи. Мы не доросли до цивилизованной монархии, как, например, Болгария до нашего прихода туда.

О царе Борисе можно рассказывать различные байки до бесконечности. Его народ обожал и любил поговорить о нем на досуге. Так наши эмигранты рассказывали, как к нему пришел однажды князь Святополк-Мирский, предварительно изрядно выпив для храбрости. Он пришел во дворец. Его привели к царю Борису и посадили за стол. На столе стояла бутылочка вина. Распивая, Святополк-Мирский сказал царю:

— Я самый законный претендент на болгарский престол, потому что являюсь потомком того Святослава, который завоевал северный кусок Болгарии еще в X веке.

Царь Борис, как рассказывали наши эмигранты, посмотрел на него многозначительно и спросил:

— А почему же Святослав не остался в Болгарии?

На что Святополк-Мирский ответил:

— Наверное, дел много было на Руси. Вот и уехал. А я, наоборот, приехал сюда.

Потом они выпили мировую. На этом и закончились притязания славного русского князя на болгарский престол.

В 1934 году царь Борис решил жениться на дочери короля Италии Виктора Эммануила II княжне Иоанне. Болгария праздновала это событие очень пышно. Когда кортеж из машин и ландо, в котором сидели молодожены, выехал на улицу Московскую по направлению к храму Александра Невского, то на всю столицу колоколами разлилась русская песня «Ах вы, сени, мои сени». Русский звонарь получил за эту выдумку орден святых Кирилла и Мефодия — высший орден Болгарии за успехи в искусстве, литературе и музыке. Вот с каким почтением болгарский царь относился к русским и русской культуре. Конечно же, он не мог направить оружие против Советского Союза, даже рискуя своей жизнью.

В 1944 году был предпринят следующий дипломатический шаг к выживанию Болгарии. Она объявила войну Германии и Японии, а СССР объявил войну ей, чтобы иметь повод ввести свои войска в страну. Болгария, наконец, избавилась от немецкого фашизма.

Но тремя годами раньше, в 1941 году, немцы разгромили Югославию и отдали болгарам в подарок Македонию. Те с радостью приняли эту спорную территорию. Македония всегда была яблоком раздора между Сербией, Болгарией, Грецией и Турцией.

В связи с этим уместно будет вспомнить две предыдущие войны балканских народов в 1912 и 1913 годах. Сначала Сербия, Болгария, Греция, Румыния и Черногория начали войну против Турции и победили. Турцию лишили почти всех территорий на Балканах и загнали ее к Стамбулу. Потом победители начали делить освобожденную территорию. Греция забрала себе северную часть своей земли, Албания освободилась от турок и стала самостоятельной, а вот за Македонию началась между союзниками драчка. Те же Сербия, Черногория и Греция уже в союзе с Турцией начали войну против Болгарии за Македонию.

По этому поводу существовал следующий анекдот. Во время первой Балканской войны к туркам в плен попали два черногорца. Турки их увезли в Стамбул. Тут начался второй период войны, в котором турки стали союзниками черногорцев. В связи с этим два освобожденных из плена черногорца послали телеграмму своему князю с таким вопросом: «Нам являться в Черногорию или ударить по болгарам с тыла?»

Тогда в этой драчке Македония не досталась Болгарии. Зато теперь с помощью немцев болгары получили ее и ввели туда свои войска. Тут и началось. Эту спорную территорию называли балканским котлом. Партизаны македонские, сербские, черногорские начали бить болгарские гарнизоны. Ничего себе, подарочек.

Так болгары, наконец, занялись военными делами, а то объявили войну 32 странам, а сами ее ни с кем не начинали. Поэтому когда Великобритания и США начали бомбить Софию, то болгары буквально взвыли:

— Ну объявили мы войну, но мы же не бомбим Лондон и Нью-Йорк, — возмущались они. — А вы нас бомбите. Нечестно.

В связи с балканским подарком Болгария втянулась хоть и в маленькую, но войну. Гитлеру же показалось этого мало. В августе 1943 года он вызвал к себе в Бестергаден своего союзника, царя Болгарии Бориса. О чем они там говорили, нам неизвестно, но потом вся Болгария вещала, что Гитлер требовал от болгарского царя 15 дивизий на восточный фронт. По всему видно, что царь Борис отказался посылать болгар против России и улетел домой. В то время самолеты не были герметично закупорены, и на большой высоте пилоты и пассажиры дышали через кислородные маски. Вот немцы и подсыпали царю какую-то гадость в эту маску. Когда он прилетел на аэродром Бужурище, то его уже полумертвого сняли с самолета. 23 августа царь скончался.

Его смерть стала трагедией для всей Болгарии. Несколько дней подряд шли в храм толпы людей, чтобы проститься с действительно любимым царем. К тому же он покинул страну в такое беспокойное военное время. Непредсказуемое будущее пугало народ. По всей Софии стояли черные пирамиды, на которых горел огонь. Царя увезли в Рильский монастырь, где он и был похоронен. Отвлекусь и скажу, что при коммунистах его тело было вывезено за границу. Новая власть в Болгарии опасалась паломничества к его мощам, которое действительно было.

Но вернемся к 1943 году. Смерть царя повергла болгар в смятение. Ушел царь, которому они доверяли. Шла большая война. Македония бурлила. Немцы продолжали требовать дивизии от Болгарии на восточный фронт. Тогда болгары послали туда один санитарный поезд, который лечил и спасал от смерти раненых немцев. После революции в Болгарии всех этих медиков народное правительство осудило и, конечно, расстреляло.

В этот же 1943 год и я созрел для призыва в армию. 1 сентября, буквально через неделю после смерти царя, я пошел служить в болгарскую армию. Получается, что моя военная карьера началась тогда, когда Болгария еще была союзницей Германии. Но вскоре болгарская армия вошла в состав Третьего Украинского фронта. Я стал участником Великой Отечественной войны. Недаром каждый раз 9 мая мой сын Иван в шутку поздравляет меня и с днем капитуляции и Днем Победы.

Такая неопределенность, в которую я попал во время войны, впоследствии ставила меня перед лицом различных коллизий. Например, в 1969 году посол Болгарии в СССР прислал на мое имя в Дубовку Волгоградской области, где я тогда жил, медаль по случаю 25-летия болгарской армии. Вручал мне ее военком. Я шел по залу за медалью, а сидящие в зале спрашивали друг друга:

— А Тинин с кем воевал и в какую сторону?

Кто-то из них ответил:

— Неважно, важно то, что он участник войны.

Но вернемся в Болгарию. Когда меня призвали в армию, мы, новобранцы, в первую очередь стали проходить воинскую приемную комиссию: ходили совершенно голые из кабинета в кабинет, и после каждого кабинета нам химическим карандашом писали на груди какие-то цифры. На моей груди были написаны цифры: 192, 36,3, 102, 43, 120. Это, оказывается, были данные о моем росте, температуре тела, кровяном давлении, номер ботинок, номер фуражки и еще десяток цифр, которые понимали только медики. Затем мне выдали удостоверение в том, что я принят на службу в Первый софийский полк с последующей службой на 4-м пограничном участке. То, что я какое-то время оставался служить в Софии, было хорошо, но неизвестный мне 4-й участок меня беспокоил. Потом после долгих расспросов тех, кто был знаком с этим участком, я выяснил, что он находился на границе с Сербией, где-то между Видином и Драгоманом, в общем недалеко от Софии. Это меня успокоило, я смирился. Но дальнейшие события разворачивались так, что я этого пограничного участка так и не увидел.

Наш первый пехотный полк принадлежал первой дивизии, а она входила в первую армию. Я попал служить в первый батальон, первую роту, первый взвод, в первое отделение. По причине своего роста я стоял на правом фланге. Это место называлось «Первый солдат болгарской армии». Такого солдата все берегли, потому что считали, если он повалится, то, как косточки домино, повалятся и остальные солдаты. Но не место мне давало особый почет в армии, а то, что меня призвали со второго курса университета. Тогда в нашей роте было только два солдата со средним образованием, остальные с семилетним, а человек 10 вообще были неграмотными. Я оказался в роте единственным с незаконченным высшим образованием. Солдат со средним и высшим образованием не стригли под нулевку. Мы ходили с прическами. Нас не посылали мыть туалеты или на кухню, но маршировали мы со всеми наравне. То, что первым солдатом болгарской армии оказался русский, до армейского начальства дошло не сразу. В этой почетной должности я прослужил до декабря, потом меня отправили в школу запасных офицеров, а там вдруг обратили внимание на мою национальность. Один из офицеров сказал так: «Мы собираемся воевать против России, а у нас в армии будет русский офицер. Непорядок». Меня освободили от учебы в этой школе и отправили обратно в полк, но уже в седьмую роту.

Впоследствии, когда я узнал, как служили в Советской армии, и сравнил со своей службой в болгарской армии, она мне показалась если не сказочной, то какой-то опереточной.

Нас отпустили домой в первую же субботу до воскресного вечера, чтобы мы забрали с собой какие-нибудь забытые, но нужные нам вещички, например бритву, карандаш или книжку с фотографией девушки. Все свои увольнения домой я помечал в календаре. Потом, когда посчитал, оказалось, что в первый год своей службы я ночевал дома 196 дней. Остальное время верно служил Болгарии.

Но армия есть армия. Нормы жизни на гражданке совершенно другие, чем в казарме. На второй неделе службы меня назначили дежурным по роте. Одной из моих обязанностей было водить на завтрак, обед и ужин к кухне так называемых бакаров. Бакарами называли солдат, которые носили баки для кормления взводов всей роты. Так вот в обед, когда мы с бакарами стояли в очереди у кухни и травили разные байки, у нас украли два бака. Кто украл? Да солдаты из других рот. Баки мы не нашли, но с обедом кое-как выкрутились. После обеда ротный старшина (их называли у нас фельдфебелями) построил роту, меня поставил перед ротой и произнес громогласную речь:

— Посмотрите на этого разгильдяя, который пришел к нам из университета. Сегодня у него украли два бака, а завтра украдут фуражку или винтовку. Какой же это солдат? Это размазня, которого противник даже в плен не возьмет. Так вот, рядовой Тинин не получит больше ни одного увольнения из полка, пока я жив.

Я был удручен и подавлен таким приговором, сидел на кровати, обхватив голову руками. Мне становилось грустно, когда думал, что больше не увижу маму и Чижика — мою симпатию. В общем я ощущал полный крах своей жизни. Тут подошел ко мне каптенармус Киро — старый солдат, у которого срок службы давно истек, но он полгода сидел на губе за какой-то проступок и должен был эти полгода дослужить. Таковы были правила в болгарской армии. Он подошел ко мне и спросил:

— Чего, Иван, нахмурился?

Я ему ответил, что у меня уперли два бака.

— Ничего, вечером к кухне пойду с тобой.

«Что он может сделать?» — подумал я.

А вечером, когда мы стояли у кухни, он уволок четыре бака из других рот, и на вечерней поверке перед ротой фельдфебель уже по этому поводу снова произнес речь:

— Солдаты, орлы, смотрите на этого воина, — показал он на меня, снова стоящего перед ротой. — Это настоящий солдат болгарской армии. Мы должны все гордиться им. У него в обед украли два бака, а вечером он принес в роту четыре. Этот подвиг должен быть вписан в нашу историю. В качестве награды я отпускаю его в субботу в увольнение, но не до вечера в воскресенье, а до вечера в понедельник.

Я был удивлен. Все понятия о порядочности у меня сразу же поколебались. Я стал героем, потому что украл...

В роте почти каждый день нам делали проверку на вшивость. Мы снимали рубашки. Их внимательно просматривали санитары. На второй неделе моего пребывания в казарме была обнаружена вошь у меня и у цыгана Пешо с левого фланга. Я стал уверять санитаров, что это не вошь, что у меня никогда их не было и я их никогда не видел. Санитары смеялись надо мной, но приказали все мое белье и одежду, включая фуражку, отнести в вошебойку.

Я снова был убит горем. Что обо мне подумают? Я, человек с незаконченным высшим образованием, оказался вшивым, как этот цыган, который никогда не носил даже сапог и радовался им так, будто ему подарили новую жену.

Мы пошли к этой самой вошебойке. Это была камера, куда запихивались вещи и прожаривались там паром или дымом. Очередь здесь стояла солидная. Сюда пришли солдаты разных рот. Заправлял всем этим действом русский военный фельдшер Макарыч. Он увидел меня и спросил:

— И ты здесь, Иван?

— И я. Жить больше не хочется.

— Да брось ты. Эка невидаль. Через неделю-другую все здесь будете.

Он оказался прав. И мне уже было не так обидно, что вши только у меня с цыганом.

Я уже говорил, что цыган Пешо несказанно был рад сапогам. Но он радовался и постели с тюфяком. Наверное, всю жизнь спал на циновке. Однажды утром фельдфебель построил роту и начал говорить о том, какие должны быть сапоги у солдата. В качестве примера он выставил нам этого цыгана и сказал:

— Посмотрите на Пешо. Это настоящий солдат. Когда я подхожу к его сапогам, то они так начищены, что я могу смотреть в них, как в зеркало, и бриться. Подними шинель, Пешо, чтобы все видели, как нужно чистить сапоги.

Пешо, всегда исполнительный, задрал свою шинель до подбородка, и все увидели, что не только сапоги, но и его штаны были начищены черной ваксой до пояса. Видимо, он так усердно тер сапоги, что заваксил и все штаны.

— Опусти шинель! — скомандовал фельдфебель.

Слава Пешо тут же померкла.

Командиром роты у нас был подпоручик Винаров. Он вел себя как настоящий гусар. У него было огромное количество поклонниц и выпивки. Он часто позволял себе выезжать в город развлекаться, прекрасно знал немецкий, французский и русский языки. Я ему почему-то понравился. Он заприметил меня, и вечерами, когда он дежурил в роте, мы в его кабинете заполночь говорили о самом разном. В разговоре со мной подпоручик Винаров не скрывал своего мнения о том, что Болгария не в ту сторону начала воевать, что ей не надо было становиться союзницей Германии. Такое в то время можно было сказать только очень близкому человеку. Его доверие мне льстило.

Но служба оставалась службой, и каждое утро нас выводили на плац, где мы маршировали. Выправка солдата проверялась здесь так. Сначала мы должны были идти нормальным шагом, но, увидев офицера, за 10 шагов нужно было начать маршировать и, подойдя к нему, громко говорить: «Рядовой такой-то, господин подпоручик, явился».

Я же, маршируя, когда подошел к нему, произнес тихим голосом: «Рядовой Тинин, господин подпоручик, явился».

— Почему, Тинин, так тихо говоришь? — спросил он меня.

— Господин подпоручик, я считаю, что кричать на уважаемого тобой человека просто неприлично. Почему мы должны на офицеров кричать, а на генералов орать?

— Ты прав, Тинин, но покричи для приличия, — попросил он меня.

Я выполнил его просьбу и для приличия покричал на него.

В полку был свой оркестр, как полагалось, и свой хор. Меня, конечно, тоже зачислили в этот хор. Руководил хором капельмейстер оркестра, милый толстенький капитан, который написал марш полка, начинающийся такими словами: «На горда Витоша си твърд гранит» — «Гордой Витоши, ты тверд, как гранит». В роте нас учили петь патриотические песни. Однажды собрали роту. Пришел какой-то офицер-школьник (был такой чин офицера, закончившего школу офицеров запаса) и сказал:

— У кого первый голос, становитесь сюда, у кого второй — туда, а с третьим голосом становитесь в это место.

И началось хождение то туда, то сюда. Ведь никто не знал, какого номера у него голос. Мы долго бродили, наконец, фельдфебель прекратил это безобразие:

— Рота, смирно! — закричал он. — Первый взвод будет петь первым голосом, второй — вторым, а третий — третьим.

Так разрешилась эта проблема. Поскольку я был в первом взводе, то пришлось петь первым голосом, хотя я обладаю противным баритоном.

Как я уже говорил, нас отпускали в увольнение каждую субботу примерно после обеда до 8 часов вечера в воскресенье. К этому часу все дежурные офицеры разных рот ждали своих подопечных. Было такое незыблемое правило: если опоздал на пять минут — три дня гауптвахты. И все шли туда безропотно. Но если ты запаздывал на три-четыре дня, то вся рота во главе с командиром и фельдфебелем кричали «ура!» в твою честь за то, что ты вернулся. Все были рады, и ни о какой гауптвахте и разговора не было. После того как я вернул роте четыре бака, отношения мои с ротным фельфебелем были прекрасными. Как-то он подошел ко мне и доверительно сказал:

— Тинин, у ворот полка тебя ждет твоя симпатия. Иди на два часа. Ведь мы, интеллигенты, должны друг друга поддерживать.

Вот так фельдфебель роты стал интеллигентом из-за меня.

Почему-то подпоручик Винаров, когда был пьяным, очень любил слушать в моем исполнении украинскую песню, которая начинается словами «Нiчь така, господи, мiсячна зоряна, ясно, хоть голки збирай». Я сам не все слова понимал в этой песне, но со знанием дела переводил ему на болгарский язык. Например, «Працею взмучена». Я считал, что девица, о которой поется в песне, замучена прялкой. Но мой перевод его вполне устраивал.

Винарову очень не хотелось, чтобы я все время, каждый день маршировал, крутил ружье, и он устроил меня служить к командиру батальона. Это был серьезный майор, который учился в военной академии, и ему нужен был чертежник. Я оказался подходящей кандидатурой для этого дела, чертил ему какие-то таблицы дивизий, различных армий. Он мне при этом объяснял, что дивизии потенциальных противников, таких как Турция и Болгария или Франция и Германия, как правило, подтягиваются по наполнению людьми и вооружением друг к другу. А вот немецкая и советская дивизии являются исключением из правил. В советской дивизии в полтора раза больше, чем в немецкой, людей, огромное количество лошадей, больше техники, чем у немцев, но она не маневренна. У немцев же меньше людей, почти нет коней, потому что они перешли на мототягу, и вооружение мобильно. Иначе говоря, он в своей будущей диссертации доказывал, что немецкая дивизия более боеспособна. Правда, майор не учел только одного, что у нашей страны было и народу, и количества дивизий побольше, чем у немцев. Я ему сказал об этом, и он согласился. Так, вместе с майором я осваивал высшую военную науку.

Но Винаров не унимался. Он нашел мне еще одно дело. Я уже говорил, что у нас в роте было 10 совершенно неграмотных солдат. Так он мне поручил заняться с ними грамотой. Я обрадовался, полагая, что буду заниматься самым простым делом. Подумаешь, читать, писать я умею и запросто их научу тому же самому. Но это дело оказалось тяжелее маршировки. Ко мне на урок приходили несколько дебилов и вместо того, чтобы грызть кирпич науки, ждали, когда труба их позовет на ужин. Если, скажем, сегодня они все-таки научились отличать букву «а» от буквы «б», то уже назавтра об этом забывали, и все приходилось начинать сначала. Я бился с ними неделю. Думал, что они научатся хотя бы читать. Но они сидели передо мной, как святые, и ничего не знали. Однажды я так разозлился на них, что схватил и стукнул их головами. Они взвыли от боли и потом начали меня бить. На этом моя педагогическая деятельность в роте закончилась.

В конце декабря 1943 года наш полк получил ответственное задание. Я говорю об этом так серьезно, потому что оно сопряжено с моим первым участием в этой дурацкой войне. Полк выехал из Софии в сторону Белграда, доехал до сербского города Ниш, затем мы спустились по долине реки Морава (есть Морава Чешская, а эта Морава Сербская) и разгрузились на каком-то полустанке, потом пошли по ущелью. В этом ущелье была горная речушка, шоссе и железная дорога, которая все время ныряла в туннели.

На каком-то месте мы остановились, и ротный командир подпоручик Винаров сказал нам:

— Видите наверху хутор? Мы его сейчас займем и потом будем бить сербских партизан.

Началось наше восхождение к хутору. Мы, груженные винтовками, какими-то сумками, ранцами (а у меня еще был бинокль, потому что Винаров, чтобы я был поближе к нему, сделал меня наблюдателем роты), начали карабкаться вверх по козьим тропкам.

Добрались. Хутор состоял из десятка домов и хозяйственных построек. Жило там пяток дедков и столько же бабок. Мы разместились по хатам и начали ждать боевых действий. Но боевых действий пока не было. Нашему командиру стало скучно жить в диком ауле, и он ушел на станцию Владишки, или Владишки хан. Там процветала цивилизация: кабаки, магазины, вино и девицы. Ему было не до нас. А мы от нечего делать вечерами выходили на горные лужайки и жгли костры. Вдруг в один из вечеров над нами загудели самолеты. Они не просто пролетали мимо нас, а петлями кружили над нами. Мы, естественно, разбежались кто куда. С самолетов посыпались парашюты. Какой-то из них упал в овраг, какой-то зацепился за дерево, а один даже плюхнулся в костер и подгорел. Прошло, наверное, полчаса, мы не вылезали и только выглядывали из своих укрытий. Потом сообразили, что на парашютах сбросили не людей, а какие-то тюки. Но что в этих тюках? Мы осторожно начали к ним подходить. Тюки не взрывались. Мы осмелели и стали их раскрывать. Боже! В них были шикарные новозеландские шерстяные одеяла, банки с тушенкой, русские автоматы ППШ и даже форма болгарских полицейских — синяя из тонкой шерсти, которую наши стражи порядка отродясь не носили. Это были наши первые и единственные трофеи за всю войну. Оказалось, что такими подарками англичане на самолетах снабжали сербских партизан. Пролетая мимо нас, летчики увидели костры, решили, что именно здесь их ждут, и сбросили груз. После этого я дня четыре спал под теплым новозеландским одеялом. Потом, когда мы ушли из хутора, одеяла оставили его жильцам, не тащить же с собой. У нас поклажи и так хватало.

В сочельник перед Рождеством Христовым, когда мы были еще на хуторе, в квартире зазвонил телефон. Я взял трубку:

— Рядовой Тинин слушает.

— Принимайте телефонограмму из министерства обороны. Завтра в 8.00 ваша рота должна погрузиться на эшелон и отправиться в Софию.

Я закричал: «Ура-а-а!»

— Ты не кричи, — сказали мне в трубку, — а записывай.

Когда я передал эту новость моим друзьям по роте, то все тоже долго кричали «ура!». Разве не радость: приедем домой, вырвемся, наконец, из этого забытого всеми места.

Мы начали собираться в дорогу, но вдруг вспомнили, что рядом с нами нет командира роты. Во время всего нашего пребывания здесь он находился во Владишком хане. Нужно было ему как-то сообщить эту радостную новость. Но кто пойдет искать его? Жребий пал на меня как его друга. Я взял винтовку и пошел. Но прежде я стал рассуждать: если спуститься вниз, то по шоссе надо пройти километров 12, а если пойти по горке, по бездорожью, то всего 6 километров. Конечно, я выбрал более короткий путь. Иду через лесок. На тропинке лежит небольшой снежок. Ветерок качает верхушки деревьев. Я увлекся красотами здешней природы, как вдруг из-за деревьев выскочили четыре человека с автоматами или, не помню, винтовками и закричали мне: «Стой, руци ввис!» По-сербски это означает «Руки вверх!». Я поднял руки вверх. Они забрали мою винтовку и повели в гору. Мы дошли до какого-то дома. Это была типичная балканская хата с типичной планировкой: внизу находилась хозяйственная часть, а на втором этаже жилье. Мы сели у огнища, закурили македонский табак-качак, и начался допрос:

— Кто такой?

— Болгарский солдат.

— Мы и так видим. Куда шел?

Я решил молчать, как партизан, но все же сказал:

— Иду во Владишки хан к своему командиру.

— А зачем?

Тут я снова решил не выдавать военную тайну, но доложил:

— Мы получили телефонограмму из Софии. Завтра наша рота, да и не только наша, уезжает в 8.00 со станции Момина Клисура. А командир находится на станции и об этом не знает. Вот я иду, чтобы ему сказать об этом.

Партизаны хмыкнули, глядя на меня, как на идиота, и стали рассуждать:

— Что с ним будем делать? Давайте расстреляем, — предложил один.

Партизаны начали голосовать за это предложение. Двое из них проголосовали «за», двое — «против». Тут вмешался я:

— Вы вот тут голосуете, а мой голос не учитываете. А я, можно сказать, самое заинтересованное лицо в этом деле. Я голосую за то, чтобы не убивать меня. Посудите сами. Ну убьете вы меня. Подпоручик не узнает, что нужно уезжать в Софию. Рота останется, а вы снова будете с ней воевать. А так мы уедем, и вам же будет легче.

— Слушайте, — сказал один партизан, — да он правильно говорит. На черта нам нужна его рота. Пусть катится к себе. Отпустим его.

Другие партизаны тоже подумали, и все решили:

— Катись ты во Владишки хан, а оттуда в свою Софию.

Но я не унимался и сказал им:

— Вот вы отобрали у меня винтовку. Я вернусь, и меня начнут судить. Это нечестно.

— Ну и нахал нам попался, — возмутился кто-то из них.

Но все же пошептались между собой и решили вернуть мне пушку. Кстати, винтовка по-сербски и по-болгарски называется пушкой. Они забрали патроны и отдали мне винтовку. «Шут с ними, — подумал я, — без патронов легче будет идти».

Наконец показались огни станции. Я спустился с горки, узнал у первого попавшегося о месте пребывания командира Винарова, нашел эту хату и вошел в нее. А там за столом сидели шесть болгарских офицеров с девицами и молодухами. Они пели песни и пили ракию. На коленях у Винарова сидела полногрудая македонка Цеца. Я подошел к подпоручику, отдал честь и доложил:

— Господин подпоручик, военная тайна. Пришла сегодня телефонограмма из Софии. Завтра наша рота в 8 часов должна будет на Моминой Клисуре погрузиться и уехать.

Он меня совершенно не слышал, но, увидев, пригласил:

— Садись, Иван, налейте ему.

Я сделал новую попытку доложить ему военную тайну, а он горланил какую-то песню. Смотрю, Цеца пошла на кухню. Я подумал, поскольку она сидит у него на коленях, то и передаст ему мой рапорт. Пошел за ней на кухню и говорю:

— Цеца, скажи подпоручику, что пришел приказ из Софии о нашем отъезде в 8 утра со станции Момина Клисура. Скажи ему об этом, а то он меня не слышит.

Цеца, вместо того чтобы выполнить мою просьбу, повела себя неожиданно:

— Что-что ты сказал, — наседала она на меня.

И я под натиском ее могучих грудей стал отступать, уперся в стену. Она как пхнет меня в стенной шкаф, быстро закрыв его снаружи. В шкафу оказалось очень неудобно. Я скорчился, потому что ноги мои упирались в какой-то таз, в шею давила сковородка, а в бок — ручка швабры. Открыть или выломить дверь я не мог, потому что в шкафу было тесно, не было возможности размахнуться. Тут я понял, что ей не хотелось, чтобы Винаров уезжал. «Ну а я-то здесь причем», — раздосадованно подумал я.

На кухне все затихло. Вдруг слышу: кто-то зашел воду попить или по другой надобности. Я обрадовался и постучал в дверь. В ответ на стук этот кто-то пьяным голосом сказал:

— Войдите.

— Не могу я войти, — говорю, — сижу запертый в шкафу. Проклятая Цеца меня заперла здесь.

Наконец он сообразил, в чем дело, открыл дверь шкафа и сказал:

— А мы думали, куда исчез Тинин. Подумали, с девкой ушел.

Моим освободителем оказался командир нашего второго взвода, и я ему объяснил причину моего прихода сюда:

— Я пришел доложить Винарову военную тайну о том, что мы завтра утром должны уехать в Софию.

Он напряженно выслушал меня и сказал:

— Сейчас сделаем.

Мы зашли с ним в залу. Он дал три выстрела из пистолета в потолок, и все сразу протрезвели:

— Говори, Тинин.

— Военная тайна, господин подпоручик. Завтра выезжаем в Софию.

Офицеры протерли глаза и начали искать ремни и пистолеты. По этому поводу реву было две телеги. Плакали девки, потому что не хотели нас отпускать. Наконец мы вырвались оттуда. Решили идти по шоссе, не через горку же. Там я уже был. Но чтобы сократить дорогу, мы пошли через туннель. Откуда ни возьмись нам навстречу появился поезд. Что делать?! Мы залегли в кюветы по бокам рельсов, которые были, как правило, всегда в воде, да еще в саже. Поезд промчался, а мы, вымазанные и мокрые, выбрались наружу. По дороге стали чиститься, соскребали с себя грязь пилотками, которые тоже стали черными.

Так мы дошли до тропинки, которая вела в расположение нашей роты. Винаров сказал мне:

— Тинин, поскольку ты самый молодой, то и поднимайся наверх. Чтобы через полчаса вся рота в полном обмундировании была построена вот здесь, на шоссе.

Я пошел и снова начал карабкаться по этой козьей тропке в наш хутор. Поднялся, смотрю — девка гусей гонит. Я направился к ней, а она смотрит на меня с удивлением:

— А вашей роты нет. Они еще ночью собрались и куда-то ушли.

Вот здорово!

Спустился я вниз и докладываю: мол, роты нет, ушла куда-то, видимо на станцию.

Винаров с гневом сказал:

— Найдем — и заместителя ротного командира отдам под суд. Двух командиров взводов — тоже, а фельдфебеля — под расстрел. Это что же получается!? Они во время войны увели роту от своего командира!?

Я решил смягчить ситуацию и говорю ему:

— Господин подпоручик, может быть, не надо так сердиться. Ведь они ушли после телеграммы из Софии. А Вы их под суд. Начнется расследование, то да се, спросят Вас, где Вы были в это время и так далее...

Винаров нахмурил брови, замолчал, и мы пошли дальше к Моминой Клисуре. На дороге показался какой-то грузовичок. Мы забрались на него и минут через 20 были на станции. Рота давно погрузилась в вагоны. С собой они забрали кухню, бое­припасы, телефон и даже раскладушку Винарова. Подпоручик построил роту и сказал:

— Орлы! — почему-то в болгарской армии очень любили обращаться к солдатам либо «орлы», либо «львы». — В мое отсутствие, когда я решал важные стратегические задачи, командный состав роты собрал все имущество и без единой потери перебазировался на место новой дислокации. Я представляю к орденам заместителя командующего ротой, двух командиров взводов, а нашему фельдфебелю выражаю свою благодарность и представляю его к ордену за военные заслуги.

Все закричали «ура!» и снова начали грузиться в вагоны. Я закинул свою винтовку без патронов в вагон и стоял на платформе покуривал. И тут произошло невиданное. От вагона, у которого я стоял, начали отскакивать щепочки. Вот так, вдруг, дерево взрывалось, и мелкие щепки разлетались в разные стороны, а потом мы услышали очередь «тра-та-та-та-та». Оказалось следующее. Полустанок находился в ущелье, а с соседних холмов нас поливали пулеметным огнем партизаны. Был дан приказ немедленно отъезжать. Я подбежал к вагону, а ребята уже закрыли его дверь. Я подбежал к другому и снова не успел забраться в вагон. Поезд трогался и набирал скорость. И тут я должен поблагодарить железнодорожников всего мира, что они догадались на торцовой части вагонов вешать разные крючки, лесенки, ручки. Я схватился за эти ручки и залез на буфер. Тогда вагоны сцеплялись буферами. Температура воздуха была не ниже 5 градусов мороза, но я держался голыми руками за железку, а поезд мчался со скоростью 50—60 километров в час. Руки к этой железке примерзали. Состояние у меня, скажу я вам, было не очень праздничное. К тому же меня все время одолевала мысль: «Откуда партизаны узнали о том, что мы именно в 8 часов утра будем грузиться на станции Момина Клисура?» Но ответа для себя на этот вопрос я так и не нашел. Тем временем ветер пронизывал мое тело, руки примерзали к железкам. Хорошо, что поезд через 10 километров остановился на каком-то полустанке. Я сошел со своего буфера и вошел в вагон отогревать руки.

До Софии мы ехали очень долго, то останавливались, то возвращались обратно. Мы приехали в город только вечером 9 января. Сразу перенесли свое имущество в казармы, а затем расположились ко сну. На другой день в 12 часов вдруг загудели сирены. Это означало, что начался налет. Мы знали, что американцы бомбили, как правило, ночью, а англичане — днем. Значит, это был налет англичан. По приказу весь полк загнали в окопы-щели, которые в свое время были вырыты прямо на плацу, где мы маршировали. Полк залег в эти окопы, а мы втроем вместе с каптенармусом (кладовщиком роты) Киро остались в казарме под сводом. Нам казалось, что этот свод являлся серьезной защитой от бомбежки. Взрывы доносились до нас все ближе и ближе. Мы все теснее и теснее прижимались друг к другу и дрожали. А наши каски повторяли эту дрожь. Вдруг как бахнет раз, два, где-то совсем рядом. Потом мы узнали, что первая бомба упала перед нашей казармой, а вторая — за ней. Так что мы действительно находились под надежным укрытием. Взрывы уходили все дальше и дальше. Мы вышли из укрытия и чуть не задохнулись. Воздух был насыщен серо-красным дымом, наверное от разбитых кирпичей. Все окна нашей казармы были выбиты, два дерева, взрывом вырванные с корнем, закинуты на крышу. Мы оглянулись вокруг, но ничего не могли увидеть из-за очень стойкого дыма, а ветра не было. Постепенно дым все же более или менее рассеялся, и мы увидели, что почти ничего не осталось от наших построек. Там, где был корпус соседней роты, лежала только горка кирпичей. А напротив этого злополучного корпуса, который сравняли с землей, находился штаб полка, и он почему-то остался целым. Другие же постройки нашей дислокации были разбиты. Целый день мы бродили по этим руинам, пытаясь найти кого-нибудь в живых, но нам это плохо удавалось. Наконец, часам к 6 вечера, затрубила труба. Мы этой трубе настолько обрадовались, что, кажется, не радовались так ничему. Это означало, что в полку остались еще живые люди. На плац медленно собирался остаток полка. Начали строиться, и выяснилось, что какая-то рота целиком сохранилась, какая-то — наполовину, а многие не находили своих рот, бродили и не знали, куда им примкнуть. Все же мы кое-как построились, и командир полка полковник Ганев выступил перед нами с речью:

— Орлы, наш полк разбили англичане. Одна бомба попала прямо в щель, и там погибло более 60 человек. Есть много убитых и в других местах. Раненых пока не считали. Но самое главное — полностью разбита кухня и столовая, а самое страшное, что бомба попала в туалет. Нет у нас больше уборной. Поэтому слушайте мой приказ. Я отпускаю весь полк на месяц в отпуск. Сюда вернетесь 10 февраля и узнаете, куда вам идти дальше.

Вообще-то слово «отпуск», или по-русски увольнение, всегда было самым желанным для солдата, но на этот раз мы не обрадовались ему, оно несло в себе какой-то трагический смысл. Весь полк в отпуск! Такого, кажется, в истории еще не бывало. Впрочем, я плохо знаю историю войн или полков, но мне представляется, что тогда я стал участником самого трагического события в истории славного Первого пехотного полка. Он ушел в отпуск на целый месяц. Наверное, этот случай был единственным во всемирной истории. Мы побрели по домам.

Я жил тогда с матерью в квартале Подуене. Мы снимали домик с двумя комнатками, а в соседнем доме жили хозяева. Так вот, когда я пришел домой, то увидел такую картину. Бомба попала между нашими двумя домами. Были выдернуты из земли вишенки. Стена нашего дома повалилась внутрь, но почему-то не упала до конца. Я вошел в дом и увидел, что эту стену подпирал платьевой шкаф старой выделки. Добротные же вещи делали когда-то! Еще меня удивили яйца. Их был десяток, и до бомбежки они, вероятно, лежали на тарелке на столе. Во время взрыва яйца были словно ветром сброшены со стола кухни на пол, но при этом остались целыми. Удивительно, но ни одно из них не разбилось. Чудеса Твои, Господи. Хотя Господь здесь, видимо, ни при чем. В разрушенной квартире я нигде не находил матери. Это меня стало беспокоить, но от хозяев узнал, что она уехала в Княжево. Слава Богу, что жива.

Хочу сделать отступление и вспомнить, что отношения наши с хозяином, у которого мы снимали квартиру, были весьма пикантными. Он проявлял себя как ярый коммунист и с нетерпением ждал прихода коммунистов к власти, при этом всегда мне говорил:

— Вот придем мы к власти и всех белогвардейцев расстреляем.

Здесь, конечно, он делал намек на расправу в первую очередь над нашей семьей. Потом лет через пять, когда я его встретил, он уже ругал коммунистов:

— Вот сволочи, пришли к власти и отобрали у меня все дома, которые я сдавал внаем. Оставили мне лишь один дом, где я сам живу. Вот сволочи! За что боролись?

Ну да бог с ним, с этим горе-хозяином. В разрушенной квартире жить было невозможно, и я побрел по городу, тоже разрушенному и окутанному дымкой от разбитых кирпичей. Сквозь дымку было видно, что где-то что-то горело, но пожаров встречалось мало. Я сел на единственный загородный трамвай № 5 и приехал в Княжево, где поселилась моя мать у Ксении Ивановны Соколовой, чей сын (помните, я рассказывал) служил в СС. Ксения Ивановна и меня приняла на жительство. Но в старой разбитой квартире оставались книги — самое ценное имущество нашей семьи. В домашней библиотеке у нас были издания Маркса. Это имя одного из издателей в старой России. Он издавал произведения Достоевского, Майкова, Лермонтова. Все эти издания сохранились и вернулись вместе с нами снова в Россию. Они и сейчас находятся в моей библиотеке. Тогда же в нашей библиотеке были книги: «Римское право» дореволюционного издания, Библия, которую подарили моим отцу и матери в Египте по случаю их бракосочетания, несколько томов Брэма, эмигрантские издания Зощенко и Аверченко. Я перечислил лишь только те книги, которые сумел потом привезти в Россию. Но сначала их надо было перевезти из разбитой квартиры в Княжево. И я по три раза в день ездил в Софию, там шел пешком через весь город и снова таким же путем возвращался обратно с мешком книг, пока не перенес все книги в новое жилище. В нашей домашней библиотеке было также интересное издание «Царство малюток и приключения Мурзилки и лесных человечков» со 182 рисунками П. Кокса. Автор этой книги Хвольсон. Она была издана в 1912 году. Там есть такие герои, как Знайка и Незнайка, доктор Мазь-Перемазь, Трубач, Китаец, Эскимос и другие персонажи. Поэтому когда я прочел книгу Носова про Незнайку, то понял, откуда он взял своих героев. Из книги Хвольсона заимствовано и название детского журнала «Мурзилка», который выходил в советское время в СССР. Правда, откуда это название взялось и что оно означало, уже никто не помнил. А это слово было известно еще до революции 1917 года. Оно уральское, я бы сказал — бажовское, и означает «неумелый мастер». Старое слово вошло в наш быт, но с несколько другим значением.

Так в домашних заботах и за чтением книг прошел мой вынужденный отпуск. Но меня никто не освобождал от службы в армии. Я еще числился в солдатах. Шла война, и 10 февраля я пошел в свой разбитый полк. Там на месте мне сказали, что наша рота расквартирована в селе Филипповцы под Софией, в километрах 15 от столицы Болгарии. Пришел туда, а у нас уже новый ротный командир — Здравко Георгиев, бывший наш взводный командир. Винаров тоже пошел куда-то на повышение, а свое отношение ко мне передал по наследству новому ротному командиру. Поэтому поручик Георгиев назначил меня чертежником роты. В мои обязанности входило писать лозунги для наших солдат, но на чем? В роте не оказалось ни бумаги, ни перьев, ни туши, ни красок. Я об этом доложил поручику Георгиеву. В ответ он меня спросил:

— За неделю управишься?

И отпустил домой еще на неделю закупать все необходимое для моей службы. Весь этот инструментарий я достал за один день, а остальные дни навещал своих знакомых, а также зашел в университет и получил право сдать некоторые зачеты. На зачеты я приходил с винтовкой, прихлопывая по полу прикладом. Но этот номер не проходил. Мой суровый вид не делал преподавателей сговорчивей. Приходилось сдавать зачеты по полной программе. Тем не менее я использовал такой же прием на экзаменах позже, при народной власти в Болгарии, и у меня этот трюк получался. Профессора боялись, что их пристрелят. Они так и говорили:

— Здесь ходит человек с ружьем.

Через неделю я вернулся в роту с необходимым инструментарием. Жили солдаты, в том числе и я, в домах у крестьян, спали на полу, на соломе, покрытой одеялом. Ни стола, ни стула не было. Поэтому работать я приходил к Георгиеву в его приличный дом и за столом тушью выводил такие лозунги: «Береги свое оружие, его тебе дала родина», «Стреляй точно», «Болгарский солдат — лучший солдат в мире» и прочую чушь.

У хозяев дома была расторопная девица лет 17—18. Она спала с поручиком. Когда командир роты с солдатами месил грязь по полям, мы оставались дома с ней вдвоем. Ее звали Стефка, и она все время крутилась вокруг меня и докрутилась. Однажды случился грех. В это время в комнату заглянул денщик поручика. Мы всполошились, а он злорадно сказал:

— А, вот что вы делаете! Сегодня же доложу поручику.

На следующее утро я, как всегда, пришел на разводку. Ротный стал раздавать солдатам работу:

— Этот взвод будет стрелять по мишеням за тем холмом. Второй взвод пойдет копать окопы перед речкой. Третий будет строить подобие земляного блиндажа вот там под черешней.

Тут же дал распоряжения другим солдатам: кого — на кухню, кого — в наряд по охране.

— А Тинин пойдет ко мне писать лозунги.

Я был страшно удивлен этому, так как думал, что моя карьера писаки закончилась. Пришел к нему в дом, а прежнего денщика не оказалось. Другой солдат отковыривал грязь с сапог командира. Стефка тут же продолжала вертеться. Я ничего не понимал. Когда командир вечером вернулся домой, я спросил его:

— Господин поручик, а где же ваш денщик Петко?

Он коротко ответил:

— Выгнал его, не люблю предателей.

И все. На этом инцидент был исчерпан.

Где-то шла война, наступила весна, а мы все месили грязь в Филипповцах. Наконец и мне нашлось стоящее дело. Болгарская армия реквизировала для своих нужд у крестьян лошадей. Из них шесть оказались ненужными, не знаю почему. Может быть, они не подходили по стандарту. Но все эти лошади были взяты из села Огоя. Командир послал меня в это село, чтобы крестьяне пришли за своими лошадьми. Это село находилось недалеко от Софии в Балканских горах. Я сел на поезд, доехал до станции Бов и пошел по горной дороге в это село. Шел и наслаждался весенней природой. Листики уже распустились, среди травы появились цветочки, птички летали с каким-то радостным криком, наверное гнездышки строили. Вдруг передо мной откуда-то взялись три крестьянина. Они были с винтовками. Я вспомнил, что в этих местах пошаливали болгарские партизаны и подумал: «Наверное, они были из них».

— Кто такой, куда идешь?

— Иду в село Огоя сказать крестьянам, чтобы забирали своих коней.

Они так обрадовались этому сообщению, закричали
«Ура-а-а!», потом пошли дальше. Один из этих партизан ускакал от нас куда-то на коне. Мы подошли к телеге. Крестьяне посадили меня на нее и доставили в село. Оказывается, тот крестьянин на коне спешил предупредить сельчан о нашем приезде. По­этому когда мы въезжали в село, то весь народ встречал меня как триумфатора. Мне совали в руки баницу (пирог с сыром), наливали ракию, кормили свининой. Потом повели в какой-то дом. Там снова мы сели за стол, начали пить и петь, затем завели болгарское хоро (хоровод, в котором танцуют и девушки, и мужики). В общем в этом селе я пробыл 4 дня сытым, пьяным и обласканным.

Когда я, наконец, вернулся в Филипповцы, то роты на месте уже не оказалось. Она уехала на турецкую границу. А меня приписали к так называемой дополнительной дружине, которая занималась хозяйственными делами и вербовала лошадей у селян. Я редко бывал в этом батальоне. Приходил сюда, когда узнавал, что выдают мыло, сигареты и гроши за службу. Командиром дружины был капитан запаса, баптист. Он каждое воскресенье собирал всех солдат и читал проповедь. При этом каждый раз говорил, что все беды у мужчин от женщин: «Не дотрагивайтесь до них, попадете в ад». А мы слушали его и думали: «Скорей бы заканчивал. Нас девушки заждались».

После проповеди командир раздавал нам увольнительные. Мы подсовывали ему солдатские книжки, и он не глядя расписывался в них, разрешая кому на два дня, кому на неделю уйти в увольнение.

Тогда в Болгарии было такое правило: если сел в поезд и показал кондуктору свою солдатскую книжицу, то и катись куда хочешь. Вот я и ездил, куда хотел. В это время я познакомился с одним тоже отставшим от своей роты милым интеллигентом, недоучившимся студентом Иорданом Иовковым. Он был яростным болгарским националистом и считал, что болгары являются самым великим и храбрым народом. Я с ним не стал спорить, жалко что ли. Однажды мы решили поехать с ним в Македонию. Проезд-то у нас всюду бесплатный. Как мы были там, не буду рассказывать. Скажу только, что мы побывали в городе Битоля, в Охриде, где стоял монастырь Святого Наума — ученика Кирилла и Мефодия. Мы были заворожены этой седой историей, которая была запечатлена здесь даже в каждой тропке, в каждом камне.

Потом мы пошли в Албанию. Нас подбросили на грузовике до какого-то села и сказали:

— Вот она, Албания, за бугром.

Мы пошли за бугор. Моросил противный дождь. Шли по каменистой дороге. Другой не было. Поэтому мы старались идти по обочине. Наконец, увидели будку, размалеванную тремя красками: красной, белой, зеленой (цвета итальянского флага). У этой будки стоял бравый итальянец под зонтом. На ногах у него — обмотки, на каске — зеленые перья. Я впервые увидел солдата под зонтом и подумал: «Оказывается, болгарская армия не столь смешная. Есть и посмешнее».

Мы подошли к итальянцу и спросили:

— Албания?

— Си, сеньоре, Албания, — и махнул рукой в сторону Албании.

Мы пошли в указанную нам сторону. Дождь продолжал моросить, но у нас не было зонтика. Прошли километра полтора, а кругом одни камни да на пригорках домишки. Скучно. Пошли обратно. Так мы побывали и в Албании.

На все это путешествие нам вполне хватило недели, но когда мы прибыли в дружину, то оказалось, нас искали, чтобы послать на турецкую границу каждого в свою роту. Вспомнили про нас. Я поехал своим ходом искать родную часть с поручиком Георгиевым. Ехал неспеша, побродил по Пловдиву, побывал в приграничном городке Свиленграде, а потом пошел через горки и кустики к этой самой турецкой границе. Что-то мне так не хотелось обратно в роту.

Пришел я в батальон и направился прямо к командиру майору Мартинову. Прихожу и докладываю:

— Прибыл рядовой Тинин для прохождения службы в штабе батальона.

Майор удивился:

— Почему именно в штабе батальона, а не в роте?

— Так мне сказали в Софии, в штабе полка, потому что я чертежник.

Майор задумался. У него в штабе не было чертежника, а какой штаб без него:

— Хорошо. Будешь жить в палатке с Прагером.

Вильгельма Прагера я хорошо знал еще по Софии и по службе в полку. Его отец владел типографией. Меня же с Вильгельмом многое связывало. Он был немцем по национальности, но родился в Болгарии, то есть как и я — не на родине. Потом, как и меня, его призвали служить в болгарскую армию. Мы с ним были одинакового роста, оба блондины, и нас считали братьями.

Каждое утро у нас происходил один и тот же ритуал. Денщик разматывал веревки с квадратной палатки майора, которую вечером завязывали, чтобы комары не кусали. Весь штаб во главе с адъютантом стоял под пологом. При этом нам с Прагером стоять было очень неудобно из-за нашего большого роста. Мы кривили головы, чтобы не задеть полога. Размотав веревки, денщик натягивал сапог майору на правую ногу, а майор обращался ко мне:

— Слушай, Тинин, а русские дураки.

— Нет, господин майор, они уже в Румынии.

— А я говорю — дураки. Почему допустили немцев до Сталинграда?

Я замолкал, не знал что ответить. Денщик натягивал майору сапог на левую ногу, и он обращался к Прагеру:

— Слушай, Прагер, а немцы дураки. Зачем они затеяли эту дурацкую войну?

— Нет, господин майор, немцы не дураки. Это Гитлер дурак.

— Да что ты говоришь. Я тебя сейчас же сдам в гестапо.

Но никуда и никого он не сдавал, хотя гестапо находилось в Болгарии. А подобная сцена повторялась изо дня в день, доставляя, видимо, удовольствие майору.

Майор почему-то очень ценил меня и Прагера. Я числился чертежником, а Прагер — машинисткой. Других — денщиков, курьеров — он менял каждую субботу, а нас держал при себе. Хотя не только бумаги и перьев не было в штабе, но даже приличного стола. Машинки тоже не было. Мы нужны были ему не только для престижа, но и по другим соображениям. Прагер нужен был ему для общения с немцами. Но тут наступали русские, поэтому нужен был ему и я.

Жили мы в жиденьком лесу в палатках. При встрече со мной Здравко Георгиев всегда спрашивал меня:

— Чего ты нас бросил?

Вопрос резонный. Все роты жили в палатках, которые стояли в лесу вкривь и вкось. Вокруг них был мусор, окурки и обертки из-под конфет. А у Георгиева палатки располагались по струнке. Дорожки были усыпаны песком, для дневального имелся навес. И все же я не хотел возвращаться к нему в роту. Привык, ничего не поделаешь. Закончилась наша служба в этом леске у поселка Сива Ряка. Потом нас перебросили в пограничный с Турцией городок Свиленград. Этот тихий скромный городок был нами разбужен. С нашим приходом здесь начались драки, пьянки, отлучки, чего сроду в этом городе не бывало.

Наконец я и адъютант Бойчо Бонев получили от майора задание. Оказывается, нас перевели не в город, а на пограничную полосу, чтобы мы здесь заняли все укрепления. Да черт с ними, с укреплениями. В городе же лучше. Вот мы в нем и поселились. Вечером майор дал нам карту с нанесенными на ней укреплениями, которые завтра в течение дня мы должны были сверить и сделать ему новую карту.

— А на чем ехать? — спросили мы.

— На конях, — бодро скомандовал майор.

Наутро нам привели двух лошадей. На одну кобылу сел я, а на другую — Бонев. Поехали. Поначалу было очень интересно. Ведь я впервые в жизни гарцевал на лошади. Только не была учтена одна деталь, и мне никто не подсказал. Ноги-то у меня были длинными. Я не догадался опустить стремена и все время грохался на кобылу как мешок, а коленки при этом били мне по ушам.

Но самое главное, что мы не находили отмеченные на карте укрепления. Там, где должен был быть противотанковый ров, ничего не было. Там, где должен был быть дзот, росла травка, да кто-то поковырял землю. Нашли окопы, но они не вписывались в карту. Или карту нам другую дали, или мы ни черта не разбирались в ней. Как бы там ни было, но проехали мы за день 30, а может быть, и 50 километров (спидометра на лошадях нет). Приехали в штаб. Я не мог шевельнуться. Место, на котором сидят приличные люди, не просто болело, а горело. На нем не было ни одного клочка кожи. Но самым ужасным было то, что когда сняли седло, то под ним были две раны на горбу лошади. Не вышло из меня кавалериста.

Явились мы пред светлые очи майора. Адъютант доложил, что, мол, нет там этих укреплений, а те, которые существуют, не подходят к карте.

— Как не подходят? Что мы будем сдавать 19-й дополняющей дружине? Вы думаете, что вы сделали дело? Бездельники! Я вас арестовываю.

И повели нас в подвал (штаб находился в школе). Мы легли на пол на солому. Но я не мог нормально лежать и заснул стоя на коленках. Сзади все горело. За всю войну я не получил никакого ранения, кроме этого. Но почему-то никто меня не лечил и справку не дал, что я ранен.

Часа через два майор снова вызвал нас наверх.

— Что, арестованные бездельники, небось неплохо побыть на соломе?

— Так точно, — зычным голосом ответил я.

— Садитесь и перерисуйте те укрепления, что нам дали. Черт с ними. Пусть эта дружина сама разбирается с этой картой. Но поскольку вы арестованные, то писать и чертить будете в подвале.

Спустились мы снова в подвал. Солдаты начали тащить нам туда стол. Этот стол оказался таким здоровым, что застрял на лестнице: ни туда ни сюда. Как ни бились солдаты, как ни орал на них майор, а стол прямо влип в стену и в поручни лестницы.

— Черт с ним, — сказал майор, — выходите, арестованные, из подвала и чертите наверху.

Но появилась перед нами другая преграда. Трудно было перелезть через стол, который закрыл нам лестничную площадку. Мы долго приноравливались пролезть через этот стол то сверху, то снизу. Я полез под стол и там застрял. Меня долго тянули то за ноги, то за голову. Наконец я пролез. Написали мы ему эту карту. Причем я чертил стоя, потому что, как вы помните, не мог сидеть.

Наутро последовала новая команда, а именно: грузиться на поезд и уезжать в Софию. Это было 3 сентября 1944 года. Советские войска уже подходили к Дунаю.

Я смертельно обиделся на майора Мартинова и не хотел продолжать службу в его штабе. Поэтому, когда была дана команда «по вагонам», я не пошел в пассажирский вагон, где находился его штаб. Я пошел к пульмановским вагонам, где располагались солдаты и имущество, и вернулся в свою 7-ю роту. Там в вагоне я лег боком на тюк соломы. Надо мной «небо синее, облака лебединые», деревья вокруг ветками колыхали. Хорошо! «Не пойду больше в этот дурацкий штаб», — окончательно решил я для себя.

На станции Казичане уже недалеко от Софии в кабаке мы встретились с майором Мартиновым:

— Ну чего же ты, Тинин, ушел. Как мне теперь в штабе без чертежника, возвращайся. Смотри, русские уже нависли над нами. Ты мне нужен.

— Нет, господин майор. Вы своим арестом обидели меня. Буду я в своей роте.

Но майор не терял надежды вернуть меня в штаб. Он повторил свою просьбу в Софии 5 сентября при встрече со мной в офицерской уборной. Я демонстративно ходил туда, а не в солдатскую. Помню, стоим рядышком, и он мне снова: «Вернись, я все прощу». Но я не вернулся.

А в Болгарии в это время происходили новые политические события. В течение сентября болгарское правительство все левело и левело. Сначала премьер-министром был поставлен крупный помещик Багрянов с англо-французскими тенденциями, затем, еще левее, либерал Муравиев, который набрался храбрости и 5 сентября объявил войну Германии. Странным было это объявление. По одним и тем же дорогам, не вступая в бой, на запад шли немецкие машины с солдатами и амуницией, а на восток к себе домой из Македонии шли болгарские войска.

Но как бы там ни было, а во всех болгарских энциклопедиях и других исторических справках вкралась ошибка относительно даты объявления войны Германии. Там написано, что война была объявлена Болгарией 9 сентября, когда к власти пришли коммунисты. Это было сделано для того, чтобы подчеркнуть особый вклад коммунистов в историю страны. На самом деле, как я уже говорил, Болгария объявила войну Германии 5 сентября. В этот же день Советский Союз объявил войну Болгарии, чтобы иметь повод ввести свои войска на ее территорию. Софийское радио тут же прекратило все передачи и дрожащим тенорком какого-то эмигранта сообщало: «Господин, товарищ, маршал Советского Союза Толбухин, сообщите где ваш штаб, чтобы прислать парламентеров для подписания перемирия». После этого сообщения звучала музыка «Очи черные, очи жгучие...». Наверное, только эту песню нашли на радио. Сообщение повторялось каждые 15 минут и заканчивалось той же песней. Наконец через два часа перемирие было подписано.

Поскольку наш полк был разбит еще в январе и никто не собирался восстанавливать его здания, то мы расположились километрах в 5 от Софии в местечке, где проходила трамвайная линия до Княжево. Жили мы здесь в палатках. 8 сентября наш полк и нашу роту подняли, и мы вошли в Софию. Наша рота заняла государственный банк. Вот мы обрадовались, что будем иметь много золота! Но когда мы вошли в банк, то там никого и ничего не было. Он был куда-то эвакуирован еще до нашего прихода. По приказу мы поставили пулеметы на паперти между колоннами, чтобы в случае беспорядков простреливать всю дворцовую площадь.

Часов в 10 утра на площадь вывалилась вооруженная толпа с лозунгами «Да живее СССР!», «Слава на Сталин!» и прочими. Мы, как приказывали, дали очередь поверх голов. Толпа на площади залегла. Командир в этот момент позвонил в министерство обороны (оно тогда называлось министерством войны), чтобы выяснить обстановку. Оказалось, что выступление вооруженного народа на площади было порядком. Партизаны спустились с гор и шли к народной власти. Странно, вчера это считалось беспорядком, а сегодня — порядком.

Уверен, что никто из офицеров и солдат нашего полка не знал, что делал в эти дни. Если кто-то скажет обратное, значит, врет. Знал обо всем этом лишь полковник Ганев, договорившийся с новым правительством о вводе войск в Софию. Мы же ничего об этом не знали, подчинялись только приказу. Разобрались, в чем дело, потом.

После взятия банка нашу роту перевели в министерство обороны, где восторжествовала уже народная власть, а прошлое правительство было арестовано. Мы стояли на посту у каждой даже закрытой двери, а по коридору мимо нас выводили всех министров прежнего правительства. Я стоял у входа в министерство. Вижу: плетется мне навстречу какой-то старикашка. Я вскинул винтовку на перевес: «Куда прешься!?» Смотрю, а офицер, который был со мной в наряде, взял под козырек и сквозь зубы зашипел на меня:

— Идиот, это же наш новый регент, профессор Тодор Павлов.

— А я откуда его знал? — опустил ружье.

«Ура-а-а! Мы сделали революцию!» А началось так. Наш полк расположился в палатках на бугорке у города Софии. Наступали выходные дни, а нас впервые за всю историю нашей службы не пускали в увольнение на воскресенье. В командовании говорили, что, мол, обстановка сложная, все должны сидеть в казармах и быть готовыми к выступлению. Но куда и против кого — не уточнили. В это время в столице Болгарии к власти пришел так называемый Отечественный фронт. Поэтому всюду стали создаваться отечественнофронтовые комитеты, в том числе и в нашем полку. Комитеты были в полку, батальоне, роте, во взводе, в палатке, где было два человека, тоже открывался комитет. Роль комитетов заключалась в противостоянии офицерам и поддержании революционного духа у солдат. Если офицер командовал «Направо!», то комитет начинал выяснять: «А почему не налево?».

Я тоже был комитетчиком. Меня запихнули в комитет полка и батальона. За что? Да за то, что я был русским. Кроме того, при прежней власти меня два раза отчисляли из школы офицеров запаса, тоже по причине моей национальности. Но в комитет попадали и другие случайные люди. Был у нас такой солдат, воришка-рецидивист по кличке Монката. Его, например, месяца за три до революционных событий поймали и наказали за то, что он воровал телефонный кабель в роте и продавал его из-под полы. Когда пришла народная власть, то он стал кричать из тюрьмы:

— Я боролся с фашистской властью. Я срывал коммуникации ее армии.

Новая власть услышала его и выпустила на волю. Этот Монката тоже стал членом нашего комитета. На одном из заседаний комитета Монката сказал:

— Что же такое получается!? Мы проливали кровь, делали революцию, а нас не пускают даже в увольнение. Не за это же мы боролись!

Комитетчики с ним согласились:

— Что будем делать?

Тот же Монката выступил с предложением:

— Нужно арестовать и расстрелять всех наших офицеров. Они же присягали царю Симеону.

Забыл Монката, что мы все в свое время присягали тому же царю и присяга не могла быть причиной наказания наших офицеров. В противном случае расстреливать нужно было всех до последнего солдата. Но такой мелкий довод никого не убеждал. Комитет принял предложение Монката к действию. По сигналу трубы «Тревога» десятка два солдат ворвались в палатки офицеров, которые спокойно, ни о чем не подозревая, играли в карты, и вывели их наружу. Тут в революционных событиях пригодился и я. По моему сценарию батальон был построен в каре. По углам к центру установили четыре пулемета. Офицеров поставили в центре. Увидев практическое воплощение моего сценария, я подумал: «А как же мы будем расстреливать офицеров, если вокруг них стоим мы тоже под прицелом?» Подумал, но не стал прерывать разворачивавшиеся события. Тем временем с флагштока был сорван болгарский флаг. У него оторвали белую и зеленую полосы, а затем, только с одной красной полосой, снова подняли на флагшток. Монката взял слово первым. Он напомнил, что свершилась самая справедливая, самая народная революция. В ней нет места фашистам, коими являлись офицеры:

— Мы объявляем, что будем расстреливать вас. Кончилось ваше время, когда вы командовали нами как хотели.

Офицеры стояли молча и только Здравко Георгиев процедил сквозь зубы:

— Вот, сволочи, что придумали.

Потом разрешено было выступить каждому желающему солдату и высказать все, что они имели против офицеров, пользуясь правом, которое дала им народная власть.

И тут началось. Один поливал грязью своего ротного командира, а заодно перешел и на соседа в селе, который отхватил у него полосу огорода. Солдат обещал по возвращении домой рассчитаться с ним за это. Другой обрушился с обвинениями на кмета (сельский голова), который забрал у него телегу. Третий крыл всех подряд, в том числе и своих соседей по роте. Народу на выступления записалось так много, что мы, организаторы митинга, решили давать слово сразу нескольким ораторам в четырех концах каре. Иначе мы не успевали по времени. Митинг обещал затянуться до следующего утра. С четырех концов каре одновременно начали свои выступления солдаты. Офицерам мы разрешили сесть на траву. Они сели и начали разговаривать между собой, будто бы происходящее их не касалось.

Прошло два часа, а желающих выступать не убавлялось. Вдруг мы увидели, что по шоссе прямо на нас надвигались два немецких танка с косым крестом по борту. Значит, это были болгарские танки. Они остановились в 50 метрах от нашей кучи. Открылся люк. Оттуда вылез офицер и скомандовал нам:

— Оставить на месте все оружие и отойти на 100 метров. Прислать немедленно парламентеров.

Мы заволновались, потому что пушки смотрели прямо на нас. Парламентером сделали меня. Я нацепил белый кусок от болгарского флага на палку и пошел к танкам. А дула спаренных пулеметов на танках так угрожающе шарили по моей голове, что я закрылся этой белой тряпкой, надеясь таким образом спастись в случае стрельбы.

Я подошел к танкам, и начались переговоры. Офицер спросил:

— Почему вы подняли восстание против народной власти?

— Ты что за дурак, — говорю я ему, — сам смотри. На флаге мы оставили только красную полосу, на пилотках сорвали всех львов (вместо кокарды или звезды у болгар был львенок) и написали химическим карандашом буквы «ОФ». А сейчас будем расстреливать офицеров. Мы за народную власть.

Офицер понял, что разговаривает с дураком, и настоятельно предложил:

— Всех офицеров на танки. Никто не имеет права их расстреливать без народного суда. У вас есть хоть один офицер, которого можно оставить с вами? — спросил он меня.

— Конечно, есть. Это Ангел Ангелов. Когда мы поставили офицеров в середину каре, он закричал: «Правильно делаете, ребята. Этих офицеров нужно расстреливать». Мы закричали «ура!» и вывели его из каре.

Так и порешили. Всех офицеров погрузили на танки. Ангела Ангелова оставили нам, и мы под его руководством пошли на ужин. Митинг закончился. Расстрел офицеров не состоялся. Мы долго недоумевали, как узнали в Софии о нашем митинге? Потом выяснилось, что во время ареста офицер взвода связи пошел по нужде. Мы его не заметили и не арестовали. Он сумел уйти из батальона, прибежать в министерство обороны и сообщить, что солдаты подняли восстание против новой власти.

— Но это же не так! Как раз все наоборот! Мы подняли восстание за новую власть! — возмущались мы.

16 сентября наш полк повезли эшелоном к сербской границе. Доехали мы сначала до Кюстендила, затем до Гюешева и расположились на пригорке в палатках. Делать было нечего, пили местную ракию и играли в карты. Я выиграл у санитара половину носилок. Но когда мы пошли дальше, то мне пришлось эти носилки нести на себе. Я стал просить санитара бесплатно взять их обратно. Но он не соглашался, мол, выиграл и тащи. Тогда километра через четыре, окончательно устав от этих носилок, я положил их поперек дороги у него на пути. Ему пришлось забрать их себе на повозку.

Тем временем в Болгарии все более уверенно утверждалась власть, привнесенная из Советского Союза. Поэтому если раньше русский никак не мог быть офицером болгарской армии, а лишь солдатом, как, например, я, то теперь приоритеты изменились. В наш лагерь как-то прибыл на службу русский полковник. Всех нас построили для торжественной встречи с ним. Обращаясь к нам с речью, он говорил о нерушимой дружбе двух народов, о справедливой победе над гитлеровской армией, о нашей благородной миссии на Балканах и т. д. Но мне более всего запомнилось, как закончил свою речь русский полковник:

— Да здравствует вождь всего прогрессивного человечества великий Сталин! Да здравствует вождь болгарского народа царь Симеон!

Я был удивлен, услышав здравицу в адрес царя от представителя страны большевиков, которые так ненавидели королей и царей. Дипломатия, ничего не поделаешь. Впрочем, царю Симеону в то время было всего 7 лет.

Болгарию отделял от Македонии хребет Деве Баир. Нам предстояло его преодолеть, и мы полезли нехоженой дорогой наверх вместе со своей техникой. Мимо нас (пехоты) проходили бронетранспортеры, замаскированные ветками кустарника, чтобы сверху их не было видно. Путь был сложным. Здесь не обошлось без жертв. Один солдатик, видимо, очень сильно устал идти пешком и решил залезть на проходящую мимо машину. Он схватился за одну из веток кустарника и подтянулся. Ветка не выдержала его веса и сорвалась. Солдатик попал под гусеницы и погиб. Это была первая кровь, которую я видел во время войны. Были и другие случаи со смертельным исходом, но этот запомнился мне на всю жизнь. Бронетраспортер проехал прямо по животу солдатика. После этого он еще какое-то время был жив и за что-то хватался слабеющими руками. Я прошел мимо него шагов десять и остановился как вкопанный. Но оглянуться не смел, не мог смотреть на него.

План разгрома немцев был точно выверен в главном штабе болгарской армии. Деве Баир являлся водоразделом, от которого протекали речки в Болгарию и Македонию. В Македонию текла Крива Река. Километрах в 30—40 на ней располагался город Крива Паланка, который занимали немцы. Чтобы не терять солдат, наше командование решило не входить в этот город, а окружить его. Первая дивизия должна была обойти его по горам с севера, а вторая — с юга. Мы пошли. Потянулись роты, обозы, мулы, тащившие горную артиллерию. Причем все это шло вперемешку. Солдат седьмой роты оказывался с обозом второй роты, а обоз четвертой роты устроился у речки и никуда не шел. Когда мы забирались на какой-то очередной хребет, то надеялись, что после этого будет равнина. Но ничего подобного. Там было ущелье и снова какой-нибудь хребет, который предстояло преодолеть. Поднимаясь по бесконечным хребтам и опускаясь в ущелья, я понял, что воевать в Македонии, а также в Косово — безнадежное дело. Не советую никому. Здесь не только противник против тебя, но и вся природа.

Через неделю наша рота с большими потерями, нет не убитыми, а потерявшимися в горном ландшафте (потом они находились), прошла километров 30 и нависла над какими-то домами. Нам сообщили, что это и есть город Крива Паланка. Потом разобрались и поняли, мы нависли над каким-то другим поселением, а чтобы окружить Криву Паланку, надо пройти еще 20 километров. Мы снова двинулись в путь. Но вдруг оказалось, что не мы окружили немцев, а они перерезали нам все пути снабжения. Они выдвинули посты на высотах Орляк и Гуглин, прервав таким образом всякое снабжение наших частей. Мы остались в горах без пищи. С большим трудом находили какую-нибудь мандру (место переработки козьего и овечьего молока), но заполучить и эту еду было для нас проблематично. Местное население относилось к нам враждебно. Ведь месяц тому назад мы воевали в союзе с немцами, а сегодня против них. Нас называли проститутками. В общем 7 дней мы были без всякой еды. Самолеты сбрасывали на наши позиции бумажные мешки с галетами. Так вот, как ухнул такой мешок на землю, так все галеты из него и рассыпались по ущелью, а мы их потом выковыривали из земли и кустарников. Помощь оказалась неэффективной. Был дан приказ идти назад и выбивать немцев с занятых ими высот. Мы пошли обратно. А немцы заметили наше движение — и давай поливать минами. Все разбежались кто куда. Побежал и я. Бегу по горной тропинке, и вдруг прямо в ноги мне упала мина. Я рванул назад. Потом оглянулся на то место и увидел зайца, который тоже испугался стрельбы и бросился мне в ноги. Да, в самом деле, как говорят, у страха глаза велики. Я все время думал только о мине и зайца принял за нее.

Мы шли назад. Я был наблюдателем роты. Командир Ангел Ангелов сказал мне:

— Тинин, посмотри, что там среди домишек на том косогоре.

Я взял бинокль, посмотрел и говорю:

— Сидят две старушки. По-моему, они щиплют курицу.

Мы пошли к этому хуторку. Спустились в ущелье, потом вскарабкались по косогору наверх. А старушки, которые оказались немцами, начали поливать из пулемета. Мы сразу стали скатываться вниз. Но на половине ската услышали, что пулемет бьет по нас из ущелья, то есть снизу. Мы прижались к камням. При этом один солдатик уже успел спуститься к ручейку, ходил по камням в воде и махал нам руками, мол, спускайтесь сюда. Мы начали потихоньку спускаться вниз. Там действительно никаких немцев не было. Оказалось, что когда мы преодолели половину спуска, то эхо от пулеметной стрельбы стало доноситься снизу. Вот такие штуки вытворял македонский ландшафт.

Мы пошли по ущелью дальше с Ватманом (так называют в Болгарии вагоновожатых трамваев). Такая была кличка у нашего подофицера. На пути нам встретилась заблудившаяся овца. Сначала хотели ее убить и съесть. Я предложил сперва напиться молока. Начали дергать ее за черные отростки вымени. Но они были сухими. В них ничего не было. Тогда я сказал:

— Ватман, давай сосать.

Он согласился со мной. Я стал держать овцу, а он полез под нее к вымени. Но тут она как брыкнула его копытом по груди. Ватман заорал и выскочил из-под овцы. После такой неудачи мы решили ее убить. У нас были винтовки манлихер со штыками в виде ножей. Мы связали овцу ремнями, и Ватман саданул ее штыком в шею. Но она вырвалась у нас и со штыком покатилась в ущелье. Мы догнали ее, все-таки добили и притащили в роту. У нас не было ни хлеба, ни соли. Развели костер, начали жарить мясо. Пока оно жарилось, нам отдали овечий жир. Это было такое противное «ядево». Но голод не тетка. Я тоже его ел.

На высоте Орляк днем стоял только взвод, а ночью эту высоту занимала вся наша рота. После ужина подпоручик сказал мне:

— Тинин, пойдешь к взводу, скажи, чтобы собирались в дорогу. Мы тоже через часок придем к ним.

Я пошел. Вдруг передо мной появилось, откуда ни возьмись, пятеро партизан:

— Стой! Кто идет!

— Блгарский войник, — ответил я.

— Ложи пушку коло древа.

Я положил. Они подошли ко мне ближе, взяли пушку и стали щелкать затворами. А один из них выхватил из-под моего ремня пилотку. Если бы меня спросили, кто для меня был самым вредным врагом в той войне, я бы назвал этого сербского партизана, который упер мою пилотку. Потому что после этого я два месяца ходил и спал в каске. Это был ужас, который я не пожелал бы никому. Так вот эти партизаны, разоружив и отняв пилотку, повели меня якобы к высоте Орляк. Ну, подумал я, там и разберемся. Но они неожиданно свернули вправо от высоты на какую-то полянку. Там было еще человек 20 партизан. Партизаны приняли меня за немецкого шпиона и очень обрадовались, что поймали пленного:

— Друже командир, водимо немачки заробленник (товарищ командир, ведем немецкого пленного), — отрапортовал один из них.

А товарищем командиром оказалась низенькая бабенка. Она подошла ко мне ближе и, чтобы как следует разглядеть, стала подпрыгивать к моему лицу. Тут я ей сказал:

— Я болгарский солдат, а не немецкий пленный.

— Ничего, — ответила она, — отведем тебя к командиру батальона. Он разберется.

Дали мне курьера. Он повесил мою винтовку на свое плечо, а своей пушкой тыкал мне в спину, чтобы я знал, куда поворачивать. При этом он всю дорогу молчал. Мне стало скучно идти, и я исподтишка разглядывал его одежду. У него были штаны из болгарского солдатского одеяла. Почему я это понял? Потому что солдатские одеяла в Болгарии были серыми с двумя красными полосами снизу и сверху, чтобы не воровали военное имущество. Так вот, у этого партизана одна такая полоса находилась на правой штанине поперек бедра, а вторая — на левой ноге где-то внизу.

Наконец мы пришли с ним на лужайку под развесистые буки. Здесь горело несколько костров. Около них грелись партизаны. Командира на месте не оказалось. Меня посадили у костра и угостили прекрасным македонским табаком. Надо было крутить цигарку, но я не умел этого делать. Крутить ее для меня приходилось им. В первом часу ночи на черном коне приехал командир 17-й освободительной македонской дружины черногорец Войнислав. Ему тут же доложили:

— Поймали немецкого пленного.

Он сел у костра. Меня подвели к нему.

— Есть документы? — спросил Войнислав.

Я показал ему свой воинский билет.

— Все понятно. У всех шпионов есть документы, — заключил он. — Вот мы распорем тебе живот, завяжем веревки тебе на руки, пропустим их через брюхо, завяжем веревки на спине и пустим тебя «нах фатерланд».

Когда он ладонью водил по моей шинели, показывая, как они будут это делать, у меня волосы на голове поднимали каску.

— Но это мы сделаем завтра утром, — продолжал командир, — чтобы всем было видно.

Сказал, как отрубил, и пошел спать в заросли папоротника с тремя девицами. Я в эту ночь поседел. У меня начали белеть виски. После роковых слов командира мне ничего не оставалось, как сесть у костра и ждать судного утра. Наступило утро. И вдруг в 6 или 7 часов в дружину прибежал какой-то партизан и закричал:

— Где тут Тинин-Минин? Разбудите командира!

Командира удалось разбудить не сразу. Наконец он вылез из своего лежбища, и прибежавший ему доложил:

— Болгарский командир запер 22 партизана в кошаре, а среди них три наших офицера, и сказал, что если мы не вернем Тинина-Минина, то их всех расстреляют.

Я услышал этот разговор и поспешил подать свой голос:

— Тинин-Минин — это я.

Войнислав повернулся в мою сторону, выругался, почесал в затылке и сказал:

— Ну иди!

У меня от этих двух слов будто камень с души упал. Но потом я спохватился, что не знаю обратной дороги, и обратился к командиру:

— Командир, я не знаю, куда идти. Вчера было темно, и вел меня сюда курьер.

Войнислав дал мне того же курьера, и мы пошли. По дороге разговорились. Я спросил своего попутчика:

— Слушай, на тебе рваные какие-то чуни, а у меня хорошие сапоги. Почему ты не пульнул в меня, когда вел сюда? Пульнул бы, да и забрал бы сапоги. А всем бы объяснил, что вынужден был убить при попытке к бегству.

— У меня в винтовке нет патронов, — пробурчал партизан.

Я дал ему пять патронов, за что он очень благодарил меня. Когда мы, наконец, пришли к нашей кошаре, то «ура!» кричали не только солдаты моей роты, но и партизаны, которых тут же освободили.

Так что же меня спасло от верной смерти? Оказывается, когда наша рота подошла к высоте Орляк, командир роты спросил:

— А Тинин приходил?

Командир взвода ответил:

— Нет. Но мы слышали, как партизаны, которые шли за нами, хвалились, что якобы через наши ряды прошел немецкий шпион в болгарской форме, а они его арестовали.

Командир роты сразу понял ситуацию. Окружил полянку с партизанами, согнал их всех в кошару и послал вестника в партизанский отряд, чтобы тот освободил меня из плена. Так я второй раз побывал в плену, но не у немцев, а у наших так называемых союзников.

Наконец-то мы пробились к своим обозам. Целый день лежали и ели фасул-чорба (фасолевый суп) — самую любимую еду болгар. Нашли там Монката, этого подлеца, который шел за ротой на расстоянии двух дней от нее, и побили ему морду. Мне поручили следить за ним, чтобы он ходил с нами во все атаки.

Вскоре случилась первая из таких атак. Мы находились в ложбинке, а немцы на буграх. Нашей роте был дан приказ выбить их с этих бугров. Это было ночью. Хорошо, что немцы стреляли трассирующими пулями, было видно, откуда били и куда. Монката полз за мной не без умысла. Я высокого роста, а он маленького. Вот он за мной, как за бруствером, и полз. Вдруг что-то как ухнуло на меня очень громкое. Оказывается, это Монката положил на меня ружье и стрелял по немцам. Я погнал его от себя. В целом ночная атака наша захлебнулась, и мы вернулись на исходные позиции. А утром произошло чудо, и причиной этого чуда стал тот же Монката. Случилось следующее. Когда мы ушли на исходные позиции, то Монката, страшно испуганный, продолжал лежать где-то под кустом. Немцы же после боя выставили в свои окопчики дозоры. Монката, наконец, решился уйти домой и свалился в один из таких окопчиков. Увидев там немца, он дурным голосом заорал, а немцы подумали, что мы начали новое наступление, бросили оружие и в панике побежали в наш батальон. За ними в такой же панике бежал Монката. Это было уже утром. Мы встретили Монкату с криками «ура!», потому что прибежавшие к нам немцы были для нас первыми немецкими пленными. Монкату представили к ордену «За военные заслуги». Я потом с ним вместе получал свой орден в Куманово.

Таких героических случаев по глупости на войне было у нас немало. Почему-то именно они запомнились мне навсегда. Один из них связан с именем бойца Пешо. Шел ленивый бой. Мы залегли на высотке у села Старо-Нагоричане и стреляли. Немцы нехотя отвечали нам. Вдруг этот Пешо вскочил, схватился руками за заднее место, потом быстро сбросил шинель и понесся в долинку, потом на горку и т. д. Я уверен, что тогда он побил все рекорды бега как на 100, так и на 200, на 1000 и более метров. А Пешо скакал по буграм и лощинам, потом прибежал в свою роту. Сколько бы еще он так бегал, если бы его не остановили. Дело в том, что немецкая пуля задела его выпуклое место. Он взвыл и рванул.

Другой героический поступок в том же местечке был совершен уже не бойцами. Как-то ночью мы услышали грохот металла, позвякивание жести, цоканье копыт и залегли в ожидании. Прислушались и не могли понять, что же такое огромное то останавливалось, то снова надвигалось на нас. Но подпоручик приказал не стрелять. Действительно, стрелять не нужно было. Это местный осел возвращался в село из немецкого плена. Немцы в свое время угнали его и использовали как гужевой транспорт. Они погрузили на осла ручной пулемет МГ, две коробки патронов, сверху накинули и привязали два меховых комбинезона, в которых ездили немецкие мотоциклисты. На ночь немцы, видимо, не очень крепко привязали осла, а он развязался и пришел домой. Этот осел был настоящим героем в наших глазах.

Еще один случай в этом же селе связан с другим животным. Мы находились на пригорке. Рядом в долине росла кукуруза. По другую сторону долины, тоже на пригорке, располагались немцы. Наступила ночь. Были расставлены дозорные. Вдруг один из них прибежал к командиру и доложил, что немцы полезли к нам через кукурузу. Тут же по тревоге была поднята вся рота. Действительно, мы услышали, как кто-то полз по кукурузе, скорей всего немцы. Рота начала стрельбу по долине. Но и немцы тоже стреляли по кукурузе, думая, вероятно, что болгары полезли на них. Потом стрельба прекратилась с обеих сторон. Наступило затишье, и мы снова услышали, как кто-то ломал кукурузу. Мы снова с обеих сторон начали стрелять — и так до утра. А утром, когда рассвело, то и мы, и немцы увидели в кукурузе черного буйвола, которого не могли обнаружить ночью, даже когда запускали ракеты. Ни одна пуля не попала в животное. Только верхушка его рога была сбита и висела. Вот какой буйвол. В него стреляли две армии, а он жевал и жевал себе неубранную кукурузу.

Мы долго перестреливались и не вступали с немцами в бой. То ли боялись, то ли это был стратегический ход. Наконец мы вступили с ними в бой на высотах Страцин и Стражин. Болгары до сих пор гордятся этими боями. Мы выгнали немцев с высот. А из Крива-Паланки они сами ушли.

Самым страшным боем для нашей роты был бой за высоту Ушите. Здесь мы потеряли убитыми 28 человек, и командир роты Ангел Ангелов сбежал от нас. Перед боем, когда нам отдавали приказание, то сообщили, что слева от нас на высоте будут поддерживать нас огнем болгарские пулеметчики. Для первого взвода планировалось взять первую высоту на скалах Ушите (здесь было три высотки), для второго взвода — вторую, а для третьего — третью. Все как по нотам. Получив задание, мы пошли. Но оказалось, что слева от нас находились не болгарские пулеметчики, а немецкие части. Они сразу ударили в нас. Укрыться было негде. Кругом одни камни и редкие деревца. Здесь больше всего погибло наших ребят. Прижавшись к земле, я оглянулся вокруг и увидел, что наш командир роты Ангелов лежал на спине, а на груди держал испанский пистолет «Стар». Такими пистолетами были вооружены все наши офицеры. Я подумал, что он погиб, подполз и нагнулся к нему. Но он оказался жив и скомандовал мне:

— Тинин, беги вперед.

Я перешагнул через груду камней и побежал вперед к этим самым высоткам Ушите.

Отвлекусь от боя и скажу, что после атаки Ангелова не оказалось в роте. Мы стали его искать, думали, что он убит или тяжело ранен, но так и не нашли. А через две недели его обнаружили в Софии у себя дома. Завели на него уголовное дело. Тогда он нашел меня и попросил быть его свидетелем в том, что он не убегал с поля боя, а, будучи раненным, попал в плен к немцам и потом бежал. Про плен это была, конечно же, сказка, которая мне совсем не понравилась. Мы знали, что немцы отступали и никого не брали в плен. Поэтому я отказал ему свидетельствовать. Более того, пообещал, если он меня все-таки привлечет в качестве свидетеля, на суде рассказать, как он лежал с пистолетом в руке и гнал меня вперед, чтобы незаметно улизнуть с места боя. Такое свидетельство его явно бы не украсило, поэтому он отстал от меня. Чем кончился суд над ним, до сих пор не знаю.

Вернемся к бою за высотки Ушите. Так вот, я прыгнул через груду камней и вижу, что лечу вниз прямо на убитого болгарского солдата. В прыжке я сдвинул ноги, чтобы миновать тело, но попал в лужу крови, поскользнулся и навалился на мертвое тело. Под моей тяжестью это тело издало последний выдох. Меня охватил страх, потому что убитый человек сделал последний выдох из-под меня. Этот выдох до сих пор звучит в моих ушах.

Потом я побежал дальше и, наконец, нашел укрытие, которое представляло собой какое-то гнездо из камней, сделанное, наверное, немцами. Залег я в это гнездо и стал оттуда стрелять по немцам. А немцы били нас минами. Страшная вещь — мина на скалистой местности. Она не зарывалась в землю, а ударялась о скалистую почву и раскидывала свои осколки и камни, поражая все, что попадалось параллельно земле. Так услышал я, что где-то выла мина, а потом грохнула, за ней вторая, третья. Четвертая, как мне показалось, летела прямо на меня и грохнулась мне на спину. Лежал я с миной на спине и обреченно думал:

— Ну что ж, убит так убит. Но почему у меня, убитого, так болит рука?

Начал руку подтягивать. С меня посыпались камни. Страшно болела спина, потому что на ней лежал здоровый каменюка. Оказалось, мина разорвалась где-то рядом, и целая груда самых разных камней полетела на меня. Поэтому сложилось впечатление, что сама мина упала мне на спину.

Наконец я выбрался из-под камней. Вечерело. Мы перестали стрелять. Немцы еще постреливали, но лениво. Человек 20 из нашей роты собралось под этими Ушите, где мы прижались к камням. Здесь немцы не доставали нас своими пулями, а мы слышали, как они что-то бормотали. Среди нас оказались раненые. Один солдат был ранен осколком насквозь прямо в грудь. Но поражено было не сердце, а правое легкое внизу. Он истекал кровью. Я отдал ему свой перевязочный пакет. Мы стянули ему рану плащ-палаткой, но кровь продолжала хлестать. Тогда я подсунул ему под плащ-палатку свою фляжку. Правая сторона его стала выше левой, и кровь вроде бы остановилась. Обнаружился еще один раненый, в ногу. Но, слава Богу, кость не была задета. Мы перевязали и его. Перевязанные мной ребята, глядя на меня, спросили:

— Тинин, а ты сам-то не ранен?

Я оглядел себя и увидел, что вся нога от коленки до живота была у меня в крови. Снял штаны. На кальсонах крови было уже меньше. Снял кальсоны. На ногах было ее еще меньше, так, чуть-чуть. И здесь я вспомнил, как совсем недавно плюхнулся в кровь того убитого солдата.

Отвлекусь от тяжелого описания этой бойни и расскажу, откуда у меня были эти кальсоны с завязками на щиколотках.

Когда наш полк еще не был разбит и находился в Софии, нашу роту построили и поручик Винаров представил нам дорогих гостей:

— Храбрые орлы! У нас сегодня праздник. К нам в роту приехала вдова нашего прославленного генерала, героя двух войн, мадам Жекова.

Он красивым театральным жестом подошел к ней и фигурно поцеловал ей руку.

— А также их дочь мадемуазель Анжела, — тоже подошел к ней, щелкнул каблуками и поцеловал ручку. — Они привезли нам подарки, рубашки и кальсоны для наших солдат. Правда, на всех кальсонов не хватит. Поэтому, посоветовавшись, мы решили вручить этот ценный подарок только тем солдатам, чьи отцы геройски сражались в прошлой мировой войне. Прошу сделать пять шагов тем солдатам, у кого отцы герои.

Человек 20 сделали пять шагов навстречу ценному подарку. Прошагал и я пять шагов. Винаров каждого начал спрашивать:

— Где отец воевал?

Солдаты поочередно ему отвечали:

— На Завоя на Черна (на изгибе реки Черна).

— Отстаивал Прилеп.

— На реке Вардар.

— Защищал Струмицу.

Дошла очередь и до меня:

— Был отравлен газами и получил Георгиевский крест за Галицию.

— Подожди, — удивился Винаров, — в Галиции не было наших частей.

— Так точно. Он сражался в русской армии.

— Так значит, он воевал против нас?

— Так точно.

Винаров задумался. Потом обратился к дамам:

— Медам, я сказал про отцов, которые храбро сражались во время мировой войны, но не уточнил, на какой стороне. Так что разрешите мне вручить кальсоны рядовому Тинину.

Дамы послушно кивнули ему в ответ. Я прижал к груди дорогой подарок и вошел в строй.

Отныне эти кальсоны были всегда на мне. А вот теперь, после моего неудачного прыжка с камня на скале Ушите, они оказались в крови. Наступил уже поздний вечер. Мы копошились в своем укрытии, зализывая раны, а немцы вдруг начали кричать нам сверху:

— Болгар, Сталин капут!

Это заявление нас взбесило. Мы их отовсюду с потерями, но все же гнали, а они нам кричали про капут. Тогда ребята обратились ко мне как к единственному среди них русскому солдату:

— Слушай, братушка, покрой их русским матом. Может, утихомирятся.

И я крикнул:

— Тысяча двести тридцать третья сибирская стрелковая дивизия вперед!

А сам спрятался. Немцы тоже притихли. Потом спросили:

— Рус?

— Конечно, русские, трам-тара-рам (нецензурные слова), — уверенно ответил я.

Немцы чего-то залопотали на своем языке и перестали нас дразнить. Тут окончательно стемнело. Мы потихоньку начали отходить назад. Нас было трое. Я и раненный в ногу солдат тащили раненного в грудь. Сверкали трассирующие пули, но не прицельно, а так, чтобы нас попугать. По дороге раненный в ногу солдат не смог идти. У него схватило ногу. Тогда мы, теперь уже с раненным в грудь, тащили его. В конечном итоге мне пришлось (не знаю, как я это смог) тащить их обоих. Наконец мы доползли до кошары, которая была приспособлена под полевой лазарет. Здесь под забором на соломе валялись убитые, раскромсанные. Хорошо, что было темно и не так видно все это. Сюда, кроме нас, приходили и другие, приносили раненых. Их так было много, что я стоял на месте и не знал, куда идти. Но вот из хибарки вышел весь в крови, вытирая пот со лба, мой закадычный друг по университету Коста Стоянов. Он учился на медицинском факультете, и его забрали в армию в качестве хирурга. Как мы обрадовались друг другу! Потом я ему сказал, что у меня болит спина. Он пощупал больное место и произнес:

— Черт с ней, или вывих, или ребро поломано. Не до тебя. Тут я все время режу ноги и руки. Хоть бы скорей кончилась эта бойня. А учили меня, между прочим, резать только аппендицит. Но я так ни одного пока аппендицита и не встретил.

Простились мы с ним, и я пошел искать свою разбитую роту. Нашел. Их было всех вместе 50 человек. И это из 120 человек, которые когда-то составляли роту. Остальные же были убиты, ранены, а некоторые вообще исчезли. В этом бою я пережил еще несколько потерь. Отвалилась подошва у моего левого сапога. Осталось только голенище. Мучился-мучился я с этим рваным сапогом, потом выбросил его и нашел себе какой-то царвул (царвулом там называется кожаный лапоть). Но и с царвулом мне пришлось мучиться. Если я, надев на ступню, привязывал его покрепче, то он впивался в ногу. Если же я привязывал царвул к ноге послабее, то он выворачивался вперед и снимался со ступни. Так продолжалось дней 10. Ко всему прочему у меня еще совершенно порвались подтяжки. Я подвязывал штаны какими-то веревками, которые тоже постоянно рвались.

Поскольку наша рота оказалась без командира, нам из Софии прислали нового, совершенно молоденького, только что закончившего военное училище. Я продолжал оставаться в отделении командования ротой, и он мне приказал вырыть два окопа на ночь, ему и мне. Я ему сказал, что это очень большая работа, и два окопа мне придется рыть в этой каменистой почве до утра, а то и дольше. Поэтому мы должны вдвоем копать один окопчик и спать в нем вместе, потому что так теплее. Он согласился. Мы вырыли этот окопчик, на дно постелили ветки от дубняка, которые оказались не очень пригодными для нас. Их корявые сучья все время то там, то здесь впивались в наши тела. Легли мы в шинелях, а я к тому же еще и в каске, потому что пилотку у меня еще до этой бойни забрали партизаны. Пригрелись, стали засыпать, но меня беспокоили ползавшие по телу вши. Больше всего их оказывалось на шее и на пояснице. Я взял свой ремень и покрутил его вокруг поясницы. Подпоручик спросил меня:

— Что такое?

— Да вши заели, — ответил я.

Он отскочил от меня как ошпаренный:

— Что же ты мне не сказал, что ты вшивый?

— А здесь мы все такие, других нет.

Походил он, походил вокруг окопчика, да и лег ко мне, но уже не прижимался. А я подумал: «Ничего, господин поручик, дня через два и вы будете со вшами».

Наутро мы начали спускаться в долину. Прошли мимо какого-то памятника, поставленного на горке, и перед нами появился город Куманово, который мы должны были отбить у немцев, хотя прекрасно понимали, что немцы к этому времени должны были уйти из Куманово. Дело в том, что они постоянно нам разбрасывали листовки на болгарском языке с расписанием точных дат ухода их войск из различных пунктов с припиской: «Планы нашего ухода составлены не в Москве или Софии, а в Берлине». Такая немецкая педантичность злила наше командование. Мы штурмовали дня три высоту, пытаясь их выгнать раньше их расписания. А они все равно уходили согласно ему. Наутро мы снова подошли к Ушите и за камнями нашли 13 немецких могил с крестами. На крестах висели каски и написаны имена, чины убитых. Мы удивлялись и не понимали, когда эти немцы успели похоронить своих солдат в этой кровавой мясорубке. На утро наша рота обнаружила, что сопка, за которую мы сражались целых три дня, освобождена от немцев. Солдаты закричали «ура!» в мою честь, считая, что я своим матом выгнал их. Но мне кажется, что я здесь не при чем. Они ушли с сопки согласно своему плану.

Куманово был первым городом на этой македонской земле, который мы увидели. Рота начала тихонько спускаться к нему. На пути мы преодолели небольшую речку, взорванный мост. Я, перепрыгивая по камням и балкам, свалившимся с моста, оказался в городе. Так я стал первым солдатом болгарской армии, который вошел в Куманово. У меня сохранилась открытка, написанная мной в Куманово и отправленная в Софию к матери. Открытка написана на болгарском языке, потому что проходила через болгарскую цензуру. Но я ее вам, дорогой читатель, перевел на русский язык: «Дорогая мама, ты, наверное, знаешь, что Куманово в наших руках. Я горжусь тем, что был первым солдатом нашего полка, который вошел в этот город. Но самое интересное то, что я был в одном сапоге. Второй разорвался еще недели две тому назад, и я подвязывал ногу чем мог». Эта открытка стала самым дорогим и интересным документом в моем домашнем архиве. Я бережно храню ее.

В город начали перебираться по взорванному мосту и другие солдаты. Вдруг что-то как ухнет! Оказалось, это немцы, уходя, заминировали остатки моста. Тот, кто не успел спуститься в город, подорвался. А мы шли по городу, прижимаясь к домам. Неожиданно из скверика, где стояла школа, ударил пулемет. Мы разбежались в переулки. Потом ротный командир сказал одному из солдатиков:

— Перебеги через улицу к тому переулку и скажи подофицеру, чтобы шел к школе слева, а мы пойдем справа.

— Так ведь стреляют же.

— Ничего, ты по-быстрому.

Солдатик собрался с силами, перекрестился, накинул на голову подол шинели и побежал. Вероятно, немцы не поняли, что за чучело бежало по улице. Во всяком случае, обстреливать ее они начали позже, после того как солдат оказался на той стороне улицы. Часа через полтора мы подошли к школе. Шли осторожно. Но из школы уже никто не стрелял. Немцы к нашему приходу успели из здания уйти.

Впервые за 2—3 месяца мы вошли в теплое жилое помещение. В подвале школы располагалась кухня. На плите еще парилась рисовая каша со свининой, шипел чайник. На столе лежали куски хлеба, а на полу — перцы. Но командир роты предупредил нас, чтобы мы ничего не трогали из еды. Мол, немцы нарочно оставили эту пищу, предварительно ее отравив. Быть отравленным никому не хотелось. Мы ходили вокруг плиты и стола, вдыхая соблазнительные ароматы, но не решались прикоснуться к еде. Напряженную обстановку разрядил маленький солдатик по имени Киро. Он сказал:

— Ребята, давайте я пострадаю за вас и поем, а вы смотрите: умру я или нет. Если нет, тогда налегайте и вы.

Он начал есть, а мы с завистью смотрели, как он уплетал кашу, запивал чаем, жевал перцы. Когда солдат насытился и лег, мы стали внимательно наблюдать за ним. Его разморило от домашней пищи. Он подложил себе под голову шинель, повернулся на бок и через пять минут захрапел.

— Если бы он умер, то не храпел бы, — единодушно подумали мы вслух.

Но чтобы в этом окончательно убедиться, разбудили его и спросили, как он себя чувствует.

— Каша не соленая, — сказал он и снова заснул.

Тут мы набросились на всю эту еду, достали даже соль, чтобы кашу посолить, и наелись до отвала.

Эта школа, как мы потом узнали, была немецким госпиталем. На чердаке находилось сваленное обмундирование умерших немцев. Наши солдаты напялили на себя их фуражки с орлами, увешались орденами, а я нашел заветную для меня вещь, хорошие немецкие подтяжки, надел их и ходил как фон-барон, уже не поддерживая штаны руками и веревками. Но подошел ко мне солдат и сказал:

— Тинин, посмотри, что тут?

Я глянул и увидел, что на левой подтяжке была дырка с запекшейся кровью. Очевидно, этого немца убили, и пуля прошла прямо в сердце. Мне стало неприятно носить на себе кровь убитого немца. Я начал снимать подтяжки. Но ребята зашикали на меня:

— Что ты, носи их. Вторая пуля в то же место не попадет. Тебя не убьют.

Я проносил эти подтяжки всю войну. Пуля не попала ни в мое сердце, ни в какое другое место. Героические старые подтяжки сегодня висят у меня дома, и я благодарю того немца, который ценой своей жизни сохранил мою жизнь.

А мы в этой школе продолжали приводить себя в порядок. Мне выдали сапоги. Мы прошпарили всю свою одежду в вошебойках. Мне выдали, наконец, пилотку, и мы пошли навещать кабаки и другие злачные места.

Шел я как-то по улице Куманово и неожиданно встретил знакомого мне командира 17-й освободительной македонской бригады Войнислава. Мы обрадовались друг другу, обнялись и пошли в кабак пить ракию. Здесь уже сидели его партизаны, которым он представил меня так:

— Это самый мой лучший друг Иван. Я его хотел резать, а он вот уже в Куманово. Выпьем за него.

Через три дня, когда все части этого региона соединились, был объявлен парад на центральной площади. Полки построились со своими знаменами и оркестрами. На трибуне стоял генерал Ганев, бывший командир нашего полка, теперь командир дивизии. Заиграли национальный гимн «Шуми Марица». Этот гимн был введен еще при царе Фердинанде, а мелодия его была взята из австрийской солдатской песни.

Отыграли гимн. Вдруг на площадь со всех сторон вышли сербские партизаны, встали около трибуны. Начался их митинг. Войнислав орал:

— (Бугарско радио лаже) болгарское радио врет, что болгары взяли Куманово. Куманово взяли партизанские отряды товарища Тито. Оно останется нашим навсегда. Пусть убираются болгары на свою вшивую родину! — и т. д.

Что делать? Эти слова звучали перед частями болгарской армии с их знаменами и командирами. Партизаны еще долго говорили в подобном духе. Потом, наконец, Ганев приказал:

— Всем болгарским частям развернуться и отправиться по местам своих дислокаций.

Мы, битые словом, понуро уходили с площади. Тогда мне торжественно должны были вручить орден «За военные заслуги», но вручили позже, среди своих в скромной обстановке.

Почему же случилась эта дерзость? Я уже говорил, что сербы, македонцы, черногорцы болгар считали проститутками, потому что еще вчера они были с немцами, а сегодня затесались им в союзники. Тито только под нажимом русских разрешил болгарам воевать в Македонии, но только до Куманово, а затем нам предстояло уходить домой. Не нужны ему были болгары в Македонии.

Мы начали быстро собираться домой. Пешком, снова через Деве Баир, потянулись пешие солдаты по этим горкам. А мне командир роты сказал:

— Иван, увидишь грузовик, садись — и в Софию, а мы будем шагать. Жди нас там.

Я так и поступил. На горку поднимался хорошо груженный грузовик с тентом. Я догнал его, поднял руку. Меня схватили и бросили на какие-то мешки. Оказалось, что десяток солдат из разных рот тоже забрались на эту машину. Часа через три мы прибыли в Кюстендил. А это была уже Болгария. Еще через два часа мы въехали в Софию. Но моя рота только через неделю пришла сюда. Всей первой армии была устроена встреча как для победителей. Интересно то, что флаги были у армии уже новые: на верхней белой полосе болгарского флага красовалась большая пятиконечная звезда. Революция продолжалась. Потом этой звезды на флаге не стало, но тогда болгары проявляли коммунистическое рвение. Поскольку уже год как наши казармы были разбиты, то наш полк отослали в город Кырджали — это в южной части Болгарии, недалеко от греческой границы. Город славился производством табака.

Город нам показался скучным, и погода была мерзкая. Изредка шел дождь со снегом, но снег тут же таял. Наступила типичная балканская зима.

В начале января меня вызвали в штаб и сказали:

— Ефрейтор Тинин, откомандировываешься в штаб министерства обороны. Для каких дел, нам неизвестно. Получи сухой паек на три дня.

Я все же начал расспрашивать, для чего, надолго ли надо уезжать. Но они сами ничего не знали. Приехал я в Софию. В штабе уже сидели еще два эмигранта — Мозговой и Бирюков. Нам сказали, что болгарская армия перебралась в Венгрию и там в ее штабе требовались переводчики русского языка. Нас одели в форму военных чиновников, без погон, но на петлицах были какие-то звездочки. В общем, подпоручики. Мы поехали в Венгрию своим ходом через Югославию.

Самым прожженным из нас оказался Мозговой. Он предложил нам:

— Ребята, давайте наберем с собой как можно больше сигарет. С ними мы будем жить, как боги.

— Но как их провезти через пограничный болгарский и югославский контроль?

— Пачек 20—30 засовывайте в рукава шинели, а шинель держите на весу. Я возьму здоровый чемодан с сигаретами.

— А как провезешь?

— Мое дело, — коротко ответил Мозговой.

Мы последовали его совету. Вот наступила первая проверка на станции Драгоман. Болгарские военные проверили наши предписания-командировки и ничего не осматривали. Потом пришли югославские пограничники. Они спросили, что в чемоданах. Чемоданы же были запечатаны бумажками с печатями министерства обороны. Мозговой вручил им документ, в котором говорилось, что в них секретные материалы для штаба армии. Как ни ходили вокруг чемоданов югославские военные чины, но открыть их не посмели. А печати-то на всех бумажках поставил еще в министерстве обороны сам Мозговой.

К вечеру мы были в Белграде. Перед тем как войти в комендатуру, Мозговой предупредил нас, чтобы мы не приближались к военным и не общались с ними. Сам же он потребовал в комендатуре три места в лучшем отеле Белграда «Сербия», для чего служило основанием то, что якобы мы везли сверхсекретную информацию маршалу Толбухину от болгарского правительства. Сербы смотрели на нас с удивлением и не могли понять, кто мы такие. Документы у нас были болгарские, говорили мы по-русски, а обмундирование на нас было вроде бы не болгарского происхождения. Запутавшись, они дали нам места в лучшем отеле Белграда.

Кстати, раньше этот отель назывался «Москва», но, когда пришли сюда немцы, его переименовали в «Сербию». Он находился, да и сейчас находится, в центре Белграда на площади Теразия.

Когда мы приехали в отель, сначала нас разместили в трех номерах. В каждом из них были прихожая, две комнаты, туалет, ванная. Мы ощутили себя барами и начали раскладывать свои сигареты. Но только мы занялись этим делом, как пришел испуганный отельный работник и сказал, что вышла ошибка. Они ждали трех английских военных корреспондентов, подумали, что это мы, и дали нам приготовленные для них комнаты.

— Ничего, — сказали мы и перебрались все трое в один двухкомнатный номер, — так даже веселей.

С неделю мы бродили по Белграду. Во всех кабаках и других ночных заведениях нас принимали как желанных гостей из-за сигарет. Они стали там разменной монетой.

В Нови Сад мы прибыли на поезде. Когда в 1999 году в начале войны в Косово Сербии американцы разбомбили мост через Дунай в городе Нови Сад, и я увидел это по телевизору, то обомлел. Таким же разбитым я видел его еще в 1945 году.

В Нови Саде мы провели не более двух дней и собирались уже уехать на поезде в Байя, где находилась переправа через Дунай в Венгрию. Но вечером перед отъездом мы зашли в ресторанчик. Там к нам подсел какой-то русский морячок. В кабаке вообще-то было много советских солдат. Один из них и заинтересовался нами. Нам была приятна эта встреча. Мы разговорились и рассказали ему, что из болгарской армии, но русские, что едем в болгарскую часть на Байю. Пьяненький морячок тоже оказался словоохотливым и сообщил нам, что он из Дунайской флотилии, что у них ракеты не такие, как на Катюшах, а в сто раз сильнее, что нажимать на кнопки у них удобнее и что он никогда бы не служил в пехоте, а только на корабле. К нему подошел советский лейтенант и приказал ему: «Ну, пойдем». Морячок попытался сопротивляться:

— А ты кто такой, — и бабахнул лейтенанта по лицу.

Тут же подскочили другие из советской пехоты в защиту лейтенанта. Тогда, откуда ни возьмись, появились морячки и с криком «наших бьют» бросились на пехоту. Нам было не с руки оказаться в этой куче. Мы рванули к хозяину кабачка. Он показал нам заднюю дверь, через которую с чемоданами мы ушли из ресторанчика, сели в трамвай и поехали к вокзалу. Но из окна трамвая Мозговой увидел, как нас преследовал крупный джип. В нем сидело человек восемь в зеленых фуражках. Мы поняли, что нас ищут как носителей военной тайны, которую нам выдал морячок о советском флоте. Поэтому сошли у вокзала, но к поезду не пошли. К тому же мы увидели на вокзале и вокруг него — всюду были зеленые фуражки. Мы ушли подальше от вокзала, увидели несколько грузовиков с югославскими партизанами. Спросили их: «Куда едете?»

— В Пашичево, — ответили они.

Где это Пашичево и по пути ли нам было с югославскими партизанами, мы не знали, но очень хотели уехать отсюда. Машины тронулись на север. Севернее Нови Сада располагалась югославская область Банат. Это была, пожалуй, самая ухоженная и культурная область, которую мы встречали на войне. Там преимущественно жили немцы и венгры. Мы приехали в чистенькое, ухоженное село. Зашли в дом. Хозяева-венгры приняли нас, дали две комнаты. Я впервые увидел в сельском доме кафельные стены на кухне, ванную с туалетом, водопроводные трубы и никелированные краны. Во дворе дома было все убрано, чистота кругом. Видно, что село было ухоженным не только потому, что здесь не было войны, но и потому, что этот порядок для селян являлся традицией, привычным делом. Они совершенно в этом смысле не походили на македонцев.

Вечером мы пошли в клуб на танцы. Там висели такие лозунги: «Тито се борио, краля се женио» (Тито боролся, король женился). Действительно, во время войны югославский король Петр женился на какой-то принцессе. Другой лозунг гласил: «Нечемо краля, очемо Тита» (Не хотим короля, хотим Тито). Самодеятельный оркестрик наяривал сначала сербские песни и танцевальную музыку, а затем перешел на танго и фокстрот. Была на этом вечере одна особенность. Во время танцев неожиданно гас свет, и в темноте парни хватали девиц кто за что мог. Девицы визжали, но не очень. Потом гудела труба, что означало: сейчас зажжется свет. Я танцевал со Стоянкой, такой полненькой девахой. Потух свет. Вдруг я почувствовал, что кто-то потянул меня за кобуру, где лежал мой кольт. Кстати, в течение всей этой нашей поездки я раза три поменял свое оружие. Сначала у меня был «Стар». Его я поменял на парабеллум (он длинный), потом — на дамский браунинг, но он оказался слишком маленьким и тоже неудобным. Наконец, я приобрел кольт, который был единственным в болгарской армии и находился у меня, правда без патронов. Так что я им очень дорожил. Поэтому, когда чья-то рука вцепилась в мой кольт, я ударил по ней. Но вторая рука потянула меня за ремень, я еле вырвался и крикнул ребятам:

— Давайте смываться, а то отберут оружие.

Мы убежали с этих танцев, а наутро сели на какой-то грузовой поезд и поехали в Байю.

Советские войска сделали временную переправу через Дунай, по которой день и ночь двигались грузовики, пушки, телеги и шли на запад. Но на понтонах были еще деревянные мостики. По ним через реку перебрались и мы. Потом мы встретили болгарский грузовик, сели на него и доехали до штаба
1-й болгарской армии, которая вошла под командование маршала Толбухина, командующего 3-м Украинским фронтом.

Прибыли мы к генералу Стойчеву. Это была интересная личность. В царское время он за что-то попал в немилость. Но, уже будучи в эмиграции, на Олимпиаде в 1936 году в Берлине подполковник Стойчев занял второе место по конному спорту. Во время событий 9сентября в Болгарии он примкнул к Отечественному фронту, получил звание генерала и право командовать 1-й болгарской армией. Одевался генерал очень своеобразно. Его огромная фуражка была посажена на левую сторону головы. Несмотря на его небольшой рост, о нем говорили, что ноги у него растут прямо из груди. Ходил генерал в бежевых бриджах с лампасами, которые шли почему-то с колен и по бокам заворачивали в сторону. Стойчев был страшным франтом, мундир носил в расстегнутом виде с белоснежным шелковым шарфиком. Словом, одевался не по уставу.

Генерал Стойчев распорядился нас распределить, и я попал в штаб начальника артиллерии болгарской армии к полковнику Петрову, который был уже в летах и оказался очень спокойным человеком.

В мои задачи входило не только заниматься официальным переводом во время встреч с советскими офицерами, но и подавать сводки о расположении и дислокации артиллерии болгарской армии в виде телеграмм на русском языке на БОДО начальнику артиллерии 3-го Украинского фронта генералу Неделину. Кстати, генерал Неделин стал после войны маршалом и начальником ракетных войск СССР.

Вероятно, следует объяснить, что такое БОДО. Это тот же телеграф, но не по системе точка — тире, а по буквенной системе. Я составлял телеграммы на механической машинке, подавал их советским телеграфистам, а они, подписывая час и дату на текстах моих телеграмм, посылали их адресату. Текст распечатывался в нескольких экземплярах. Один экземпляр оставался у меня, а второй — на телеграфе.

Работы в штабе было немного. Поэтому мы частенько выезжали в лесные массивы местных помещиков пострелять дичь. Однажды нашим трофеем стала серна, из мяса которой нами было быстро приготовлено блюдо. Но мясо оказалось таким жестким, что мы еле прожевали его. Когда спросили хозяйку нашей квартиры, венгерку, почему мясо серны такое жесткое и как они его едят, она нам ответила, что мясо дичи сначала надо вымачивать в белом вине два дня и только потом готовить из него блюдо. У нас не было столько времени возиться с этим мясом. Мы его съели и так.

Как-то меня вызвал к себе полковник Петров. Я вошел к нему в кабинет, а там уже сидел рябой старший лейтенант в зеленой фуражке и такого же цвета погонах. Я понял, что это офицер НКВД, и вздрогнул. А старший лейтенант спросил меня:

— Вы военный чиновник Тинин?

— Да, — с дрожью в голосе ответил я.

— Поедемте со мной.

— Куда? — отважился спросить я.

— Вопросы задаю я, — ответил мне офицер, как отрезал.

Полковник Петров кивнул мне головой, и мы со старшим лейтенантом НКВД вышли к немецкой тяжелой крытой легковой машине тридцатых годов, в которой пассажиры были отделены от шофера стеклом. Машина понесла нас обратно от линии фронта в сторону городка Печ, но, не доезжая до него, свернула на север. В пути я несколько раз спрашивал офицера, зачем и куда мы едем, но он молчал и лишь однажды ответил мне:

— Сами увидите.

Я тоже замолчал и стал лихорадочно вспоминать, где же и в чем я провинился. Может быть, меня арестовали (а я только так воспринимал мой внезапный отъезд из штаба), потому что мой отец воевал в Белой армии, сам я учился в антисоветской гимназии, мать моя была дворянкой. Чего я только не передумал в течение этого длительного переезда. Тем временем мы проехали деревню Сент-Лоренц и свернули к какому-то замку. Замки, а точнее поместья, частенько встречались на венгерской равнине. Хозяев этих поместий венгры почему-то называли не помещиками и не графами, а грофами. Мы заехали во двор, и машина остановилась перед лестницей трехэтажного дома. Старший лейтенант вышел из машины первым, махнул кому-то рукой. К нему подбежал солдат с автоматом. Мне он сказал:

— Из машины не выходить, пока не позовем, — и они ушли.

Я осмотрелся. Вижу: повели русского солдатика без погон и ремня. Руки у него были за спиной. Потом повели двух немцев. Им почему-то погоны не сняли. Поэтому я увидел, что один из них был фельдфебелем. К дому подходили и уходили машины, а я все сидел в той, в которой меня привезли, и с трепетом ждал своей участи. Наконец ко мне пришел какой-то лейтенант и спросил:

— Переводчик Тинин?

— Да, — ответил я, и мне стало немного легче. Я понял, что меня забрали не за отца или мать, а как переводчика.

Мы поднялись с лейтенантом по лестнице дома на второй этаж. Вокруг были картины, витрины с фарфором, гнутая мебель. Действительно, это был графский замок. За столом сидели три офицера. Меня попросили подойти к столу:

— Вы переводчик Иван Григорьевич Тинин, офицер болгарской армии.

— Так точно, — отчеканил я.

— Распишитесь здесь в том, что Вы в совершенстве знаете русский и болгарский языки, что Вы не разгласите все то, что здесь происходит. В случае разглашения Вами тайны, Вы будете арестованы по статье такой-то...

Я не дослушал до конца о мере присечения и дрожащей рукой подписал не глядя все, что мне подсунули. Начался судебный процесс. В зал ввели болгарского солдатика лет сорока пяти, в общем солдата запаса. У него спросили имя, отчество, фамилию, потом сразу зачитали ему приговор. Оказывается, заседание этого суда начиналось с приговора. Потом судьи стали задавать ему вопросы. Суть дела этого бедолаги заключалась в следующем: немцы на территории Венгрии забросили в тыл Советской армии пятерых диверсантов. Их поймали, нашли четыре парашюта, а пятый не могли найти. Его подобрал этот болгарский солдатик, порезал на портянки, сложил в кучку, чтобы отвезти домой. Шелк-то был хорошим, вот он и соблазнился. Но попользоваться им не успел, потому что его арестовали.

На допросе его спросили:

— Для чего ты спрятал парашют?

Солдатик ответил:

— За да не стане харар.

Мне надо переводить, а я не понял слово «харар», потому что оно из местного говора турецкого происхождения. Я ему задал дополнительный вопрос: «Что такое харар?» Мне «тройка» сделала замечание:

— Вы не имеете права задавать вопросы без согласования с нами.

Я, оправдываясь, сказал:

— Не знаю, что означает слово «харар». Оно турецкое.

Мне не поверили и потребовали, чтобы я спросил у самого солдата турецкое это слово или нет. Спросил, а он мне ответил:

— Да нет, это наше слово. Все в нашем селе его знают.

Я дословно перевел его ответ и со стороны судей услышал упрек:

— Так Вы же подписали документ, по которому заявили, что отлично знаете болгарский язык, а на первом же слове споткнулись.

Я попросил не делать поспешных выводов и разрешить мне задать солдату несколько вопросов. Мне разрешили с оговоркой:

— Только заранее согласовывайте их с нами.

Я начал задавать ему наводящие вопросы, чтобы выяснить смысл слова «харар». Это продолжалось, как мне казалось, бесконечно долго. Мы никак не могли понять друг друга. Наконец солдат произнес фразу со словом, альтернативным «харар». Он сказал:

— За да не стане зян.

Ура! Слово «зян» тоже турецкое, но я знал его смысл. Целиком фраза переводилась так: «Чтобы задарма не пропал». Слава Богу, выкрутился.

Солдату задавали и другие вопросы, например такие: «Кто его сообщники?» и «Кто его подтолкнул на это действие?» Но он очень искренне на них отвечал, что все это сделал сам, дабы ни с кем не делиться добычей. Судьи посоветовались и сказали, что согласно советскому уголовному кодексу сокрытие парашюта было равносильным сокрытию диверсанта. Это деяние каралось смертной казнью — расстрелом. Но поскольку солдат принадлежал болгарской армии, то ему дали 10 лет, которые он должен был отбыть в Болгарии. Он не отбывал этот срок, а продолжал служить в каком-то оружейном складе болгарской армии. Я потом с ним встретился и решил спросить, не страшно ли было ему на допросе. Он удивился моему вопросу и сказал:

— Чего там бояться. Дело ясное. Я забрал парашют, чтобы он не пропал, а они его у меня отобрали. Наверное, им тоже портянки нужны.

Этот наивный солдат даже не понял, в каком учреждении побывал со своим парашютом.

После допроса меня вернули в штаб, а тут начали наступать немцы. Их 11 танковых дивизий, потрепанных войной, бросились на советские войска, которые стояли между Дунаем и Балатоном. В ярости немцы обещали нам устроить здесь второй Сталинград. Восточнее Сигетвара они перешли реку Драва, и мы оказались отрезанными от тыла. В нашей армии возникла небольшая паника. Первым сбежал грузовик типографии и редакции газеты «Фронтовак» («Фронтовик»). На кузове грузовика было выведено «С перо и меч» («Пером и мечом»). Я добавил мелом: «С перо и меч, назад към Печ». Печ — это город, который находился в 100 километрах от нас в тылу. Туда грузовик и рванул. В окружении осталось только несколько отделов штаба армии и мы в том числе. Артиллерийская канонада слышалась со всех сторон. С юга немцы заняли городок Харкань — это в 30 километрах от нас. Мы, военные чиновники, сидели на чемоданах и ждали дальнейших указаний. Тем временем Толбухин собрал свои дивизии, отбросил немцев от Дуная и озера Балатон. А болгары вместе с частями 57-й армии выбили немцев из Харканя. Но все равно наша армия не продвигалась вперед. На юге от немцев нас отделяла река Драва. Через нее к нам был проложен мост. По нему все время бежали от немцев сербские партизаны. Бежали и бежали. Тогда наши советские части взорвали мост, опасаясь, что вслед за партизанами перебегут к нам и немецкие части.

Вскоре обстановка более или менее стабилизировалась. Меня, засидевшегося в штабе, генерал Ганев, командир первой дивизии, вместе со свитой адъютантов взял инспектировать окопы и укрепления на реке Драва, где болгарская и части власовской армии стояли напротив друг друга по разным берегам этой реки. Их противостояние продолжалось месяца два. За это время они неоднократно выезжали на лодках друг к другу до середины реки, чтобы обменять сигареты на шоколад, вино на зажигалки. Между ними была заключена договоренность относительно расписания войны. По этому расписанию можно было стрелять друг в друга только после завтрака, то есть после девяти утра и до часу дня. Затем, с часу до двух, наступал обед, после обеда до четырех вечера — мертвый час. В это время стрельба прекращалась. После мертвого часа и до ужина снова начиналась война. Стреляй, сколько хочешь. Ночью же наступала тишина. Обе стороны отдыхали.

Вот почему генерал Ганев решил проверить поступивший сигнал на месте об этом неписаном договоре двух враждебных армий. Наша комиссия во главе с ним приехала сюда как раз после обеда в мертвый час. Генерал оделся в солдатскую форму и штаны, потому что знал: противник стрелял в генералов. Погоны он тоже сменил на солдатские. Но полковники и майоры при виде его отдавали ему честь, и это выглядело очень комедийно. Мы начали ползать по окопам. Вдруг генерал увидел на пригорке сидевших вражеских солдат и приказал стрелять. Болгарские солдаты начали стрелять поверх голов. Удивленные власовцы крикнули нам:

— Братушки, сволочи, чего стреляете?

Болгары им ответили:

— Стреляем, потому что у нас генерал.

— Ну тогда все понятно, — успокоившись, ответили власовцы.

Довольно часто болгары кричали этим русским на том берегу реки:

— Братушки, кидай оружие. Гитлер капут.

На что те отвечали:

— Знаем, что капут, но мы Сталина боимся.

В общем наша инспекция прошла успешно. Генерал отметил боевой дух болгарских солдат.

В Сигетваре, где был штаб 1-й армии, находилась электростанция. Она работала, но чувствовалось, что ток уходил куда-то на сторону. Решили проверить. Поехали по направлению к немцам. Но там стоял столб и висели провода. Куда шел ток, было неизвестно. Тогда мы поехали обратно и увидели, что с пятого столба концы проводов аккуратно уходили в землю. Значит, немцы воровали у нас свет. Мы откопали провод и обнаружили: действительно, по нему шла электроэнергия. Стали думать, что делать. Поручик, возглавлявший эту операцию, приказал положить кабель на кучку щебня и расстрелять его. Мы попытались так и сделать. Решили пулями разрубить этот кабель шагов с десяти от него. У нас был ручной пулемет чешского производства «Брен». С ним залег наш шофер и начал стрелять по кабелю. Вдруг пулемет взбрыкнул вверх метров на пять над стрелком и упал рядом с ним. Оказывается, пулеметная трасса была электропроводной и током ударило по пулемету. Хорошо, что нашего шофера не контузило при этом. Тогда мы нашли толовую шашку, подложили под кабель и взорвали его. В этот день немцы остались без света.

Как-то меня вызвали в штаб. Там сидел советский полковник из особого отдела штаба Андреев. Мне приказали:

— Завтра Вы поедете с ним на встречу с болгарским офицером, который служит в немецкой армии.

Мне объяснили также, что это за офицер. Дело в том, что немцы собрали всех болгар-студентов из Берлина, Вены, Лейпцига, сколотили из них батальон, одели, вооружили и поставили как раз против нашей армии. Болгарский офицер, с которым нам предстояла встреча, тоже был из числа этих бывших студентов. Болгары не хотели воевать за немцев против своих и послали его в качестве своего представителя, чтобы он мог договориться об их переходе на нашу сторону. Часть из этих болгар после перехода собиралась уехать домой в Болгарию, а часть — влиться в болгарскую армию.

Мы прибыли в условленное место. Полковник Андреев надел обмундирование болгарского офицера и сказал мне, что он будет молчать, а я должен буду вести переговоры и записывать их, чтобы потом ему доложить. И вот привезли на встречу с нами молодого лейтенанта вермахта с бородкой. Он изложил намерения болгар перейти на нашу сторону. При встрече было выработано такое решение: через день в 7 часов утра у долины, по которой должен был состояться их переход, они запустят зеленую ракету, мы им в ответ запустим белую, после чего они перейдут линию фронта. Договорившись с нами об условиях перехода, лейтенант уехал. Мы тоже вернулись в штаб, где я доложил о результатах наших переговоров болгарскому начальству. Но полковник Андреев встал с места и сказал мне:

— Иван, переводи точно. Послезавтра мы выставим на этих высотах (он показал на карте) два взвода солдат с пулеметами и автоматами. На этой высотке — тоже два взвода. Тремя взводами преградим им путь к отступлению. Когда они сложат оружие, будем бить их со всех сторон, чтобы ни одного не осталось.

Я переводил, а наши офицеры, слушая меня, стояли, открывши рот:

— Но, господин полковник, мы же им дали слово офицера, что отпустим их домой, — удивленно, наконец, возразили они.

— Мы имеем дело с фашистами. А с ними надо говорить только так.

— Они не фашисты! Они болгары! Мы не дадим ни одного солдата для их расстрела, — единодушно решили болгарские офицеры.

— Ничего, сами справимся, — невозмутимо ответил полковник.

Утром рано, в назначенный день я стоял вместе с полковником на высотке. Он смотрел в конец долины через оптическую рогатку и ждал запуска зеленых ракет. На условленных холмах залегли советские пулеметчики и автоматчики. А я с дрожью думал, что стану свидетелем самой страшной бойни безоружных людей. Наступил роковой седьмой час, но никаких ракет не последовало. В половине восьмого — тоже. В 10, 11, 12 часов также не появились зеленые ракеты.

— Сволочи! — закричал полковник. — Предупредили их! — догадался он. Сел на виллис и уехал. Бойня не состоялась.

Действительно, болгарские офицеры сумели сообщить своим соотечественникам о том спектакле, который был задуман полковником Андреевым.

Немцы нам припасли еще один сюрприз с болгарскими пушками завода Крупп. Две из них взорвались во время выстрелов. Выяснял ситуацию с этим случаем полковник Осерович. Ему пришлось, взяв меня в качестве переводчика, объездить всю восточную часть Венгрии, на самолете «Шторх» лететь в Софию в штаб министерства обороны. Мы объехали все склады, проверили номера, шифры всех снарядов. Полковник Осерович являлся инспектором в управлении артиллерии Третьего Украинского фронта и в этом деле здорово разбирался. Затем в министерстве обороны мы подняли огромное количество документов по переписке немецких поставщиков снарядов к этим пушкам и, наконец, выяснили причину взрыва. Оказалось, что, когда Болгария стала союзницей Германии, болгарское правительство получило бумагу с указанием не стрелять из пушек снарядами с такими-то номерами. Причины такого указания не объяснялись. Номера опасных снарядов не были доведены до артиллерийских складов и расчетов. Немцы, вероятно, не очень доверяли своему союзнику. Их замысел сводился к тому, что пока болгары с ними, они, согласно приказу, не будут пользоваться снарядами с указанными номерами. Но если болгары выступят против них, то пушки начнут взрываться.

Во время поиска истины полковник Осерович мне поведал, что самая лучшая пушка в этой войне была немецкая
88-миллиметровая противотанковая и противосамолетная под названием «Волк». Наши войска, как правило, трофейным оружием не пользовались, но эту пушку забирали себе. Уж больно она хорошо себя зарекомендовала в боях.

Скажу несколько слов о немецком самолете «Шторх», который использовался штабом нашей армии. Это был одномоторный легкий самолет с минимальным разбегом для вылета и короткой посадкой метров в 50. У немцев он служил для перевозки штабных бумаг. Кстати, на таком же самолете Скорцени вывез из плена Муссолини в Германию. Машина была всем хороша, только если случалась ветреная погода, то самолет летел по направлению ветра, и с этим ничего нельзя было поделать.

Наш штаб находился в Сигетваре почти два месяца. Мы успели обжить этот город. На его центральной площади посредине стоял памятник в виде идущего льва, а через площадь было протянуто десятка два телефонных и телеграфных проводов различных штабов. Каждый связист, тянув свою линию, завязывал за хвост льва свой кабель. Кончилось это тем, что хвост, обмотанный проводами, оторвался и висел над львом.

Наконец наш штаб двинулся с места. Мы собрали и погрузили на машины имущество управления артиллерией, перешли реку Драву и пошли за наступающими частями, пока не добрались до милого городка Чаковец (по-сербски), или Чакторния (по-венгерски), который, как нам казалось, не был разбит войной, потому что работали магазинчики, кабаки, ходил спокойный народ. Мы с двумя ребятами пошли посмотреть, что интересного было в городе. Оказывается, и его задела война. Городок-то сам стоял целым, а его железнодорожная станция и полотно были полностью разбиты. Немцы, оставляя город, с помощью придуманной ими машины через каждые полтора-два метра делали такой удар по рельсам, что в них появлялась пробоина, на первый взгляд незаметная. Но когда по ним проезжал железнодорожный состав, они ломались, и вагоны сходили с рельсов. Продолжая осматривать окрестности станции, мы обнаружили на перроне совсем новенькую желтого цвета пушку. Желтый цвет нам подсказывал, что она в свое время была привезена из Африки от Роммеля. Ее затвор был кем-то снят. Но ценность пушки заключалась вовсе не в затворе, как мы поняли чуть позже, а в том, что она имела новенькие резиновые шины. К нам подошли трое партизан:

— Друже, эта пушка наша.

— Как ваша? Эта пушка числится на вооружении болгарской армии, — сбрехал я.

— Отдай ее нам. Она нам нужна, — попросили партизаны.

— Что вы будете с ней делать? У нее нет затвора, — в свою очередь спросил я.

— А нам нужна не пушка, а ее шины. Мы сделаем из них несколько десятков подошв на обувку.

Вот в чем дело. Действительно, самой популярной подошвой у партизан была подметка из автомобильных шин.

— Хорошо, — говорю я, — давайте 1000 пенге и забирайте ее.

Партизаны начали о чем-то шептаться, потом куда-то сбегали и принесли деньги. Мы отдали им пушку.

На эти деньги мы гуляли три дня, не вылезая из кабаков. Ребятам моя сделка так понравилась, что они, шутя, предлагали мне продать партизанам противотанковый ров длиной в 40 километров.

Однажды меня вызвали в штаб армии. Там уже было человек десять, которые явились к генералу Стойчеву. Когда мы все собрались, генерал объяснил нам задание:

— Маршал Толбухин сообщил мне, что в Сомбателе скопилось несколько тысяч легковых машин из Вены. Десяток из них он дарит мне. Я посылаю вас за ними. Тинина назначаю старшим. Вы знаете мой спортивный вкус. Выберете самые быстрые и красивые. В путь.

Городок Сомбатель находился в северо-западной части Венгрии, недалеко от Вены. По приезде туда мы пошли на стадион и долго бродили по полю, любуясь машинами. Там их было огромное количество разных марок. Среди них мы встретили и «Рено», и «Бугати», и «Испана Сюиза», и «Хорьхи», и «Форды» старых моделей, и «Ауди», и «Вандерер». Выбирай!

Но у меня здесь состоялась более существенная встреча с одной милой дамой, учительницей школы, которая очень своеобразно пригласила меня в гости. Она сказала:

— Янош (по-венгерски Иван), придешь поздно, я встречу тебя тоягой.

— А что такое тояга? — спросил я.

Улыбнувшись, она ответила:

— Это редкое слово. Оно встречается только в двух языках, венгерском и японском, и означает большую палку.

Тут я тоже блеснул знаниями в лингвистике и сделал ей подарок, сказав, что это слово с таким же древним неславянским звучанием и с тем же значением имеется и в болгарском языке. Как она обрадовалась моему подарку:

— Значит, мы, японцы и болгары — братья!?

Я не стал разубеждать ее. Возможно, так оно и есть. Но гораздо позднее узнал, что это слово с похожим звучанием имеется в калмыцком, бурятском и тибетском языках. Вот сколько у нас братьев.

Мы довольно мило общались с этой милой дамой, и она рассказала мне прекрасный политический анекдот времен 2-й мировой войны. Вот он. Шел 1943 год. Рузвельту доложили, что к нему на прием пришел посол Королевства Венгрии.

— Пусть войдет, — сказал Рузвельт.

Посол вошел, и Рузвельт спросил:

— Вы посол Королевства Венгрии?

— Да, сэр.

— Значит, у вас есть король?

— Нет, сэр. Короля у нас нет. У нас есть регент адмирал Хорти.

— А, у вас адмирал. Значит, вы имеете большой флот?

— Нет, ваша светлость. Наш флот забрали итальянцы еще после той войны.

— Значит, в этой войне вы воюете против итальянцев?

— Нет, сэр. Они наши союзники в борьбе против Советского Союза.

— Вы, наверное, хотите получить какие-то территории от Советского Союза?

— Нет. Мы хотим вернуть себе Трансильванию от румын.

— Так вы, значит, воюете против Румынии?

— Нет. Она наша союзница против СССР.

— Так что же это такое? В чем же логика здесь? — спросил Рузвельт.

— А это такой новый порядок в Европе, придуманный Гитлером.

Венгры, как все малые народы, большие националисты. В Надь-Каниже на центральном бульваре у них стоит памятник распятой Венгрии. На огромном кресте изображено географическое расположение Венгрии, где один гвоздь прибит наверху к венгерским землям в Чехословакии. Второй гвоздь прибит в Австрии, где тоже живут венгры, третий — в Югославии в области Мур, а четвертый вбит в большой кусок Румынии, в Трансильванию. Кроме того, изображение этой распятой Венгрии я видел и на многих жилых домах. Табличка с таким изображением прибивалась даже над каждой дверной ручкой, чтобы венгры помнили о своих землях.

Но вернемся к машинам, которые мы приехали выбирать. Долго нам пришлось ходить среди машин, чтобы отобрать десяток из них. Лично я отобрал прекрасный длиннющий, открытый и с огромным сундуком сзади «хорьх». Он больше других машин понравился генералу Стойчеву, который чаще всего разъезжал по Софии на нем, но только тогда, когда не ездил на спортивном гоночном велосипеде с жокейским стеком в руках.

Отвлекусь и скажу, что после войны генерал Стойчев был в Нью-Йорке в качестве главы болгарской миссии. Но Болгарию в то время еще не признавали как союзницу и о самом генерале как о герое Надь-Канижи или Балатона никто не знал. Зато в политических кругах его хорошо помнили как участника Олимпиады в Берлине по конному спорту в 1936 году, занявшего второе место.

Кроме «Хорьха», мы выбрали также маленькую, аккуратную машину «Ауто-Юнион», французскую легковую «Рено Гранд спорт» с тещиным местом. Тещиным местом у этой машины назывался открывающийся люк сзади для одного человека. Притащили мы генералу и тяжелый закрытый «Мерцедес». Я не оговорился, именно притащили. По дороге у «Мерцедеса» отказал двигатель. Нам пришлось его прицепить к «Хорьху» и тянуть до штаба. Вместо десяти мы привели всего восемь машин, которые тут же были задействованы. Стойчев каждый день выезжал на новой машине, но «Хорьх» считал самой престижной и только на ней встречал гостей из штаба фронта. Генерал меня даже сердечно поблагодарил за эту машину и наградил — разрешил носить белый шелковый шарфик на шее, как у него. Честно признаться, я и до его разрешения уже носил белый шарфик, но он об этом не знал. Надо сказать, болгарская армия в плане обмундирования превратилась к этому времени в черт-те что. Солдаты и офицеры надевали на себя все, что могли. Здесь пошли в ход и жокейские шапочки, и бриджи, и какие-то мундиры, не то армейские, не то опереточные. Был даже издан приказ по армии, требовавший носить нормальную военную форму. Но никто этому приказу не следовал. Одни его просто не читали, другие не хотели подчиняться. Я не был исключением и носил офицерский френч с растегнутым воротом, с закатанными до локтей рукавами. Брюки у меня были навыпуск. Обут я был в желтые ботинки, а на шее висел, конечно же, белый шарфик. Поскольку погон, как военный чиновник, я не носил, то меня даже иногда свои не узнавали.

Шел апрель 1944 года. Чувствовалось приближение конца войны. Начались награждения. Наших начальников вызывали в штаб фронта: полковника Петрова (нашего командира), его заместителя подполковника Вичкова, начальника оперативного отдела майора Динова. Всех представленных к награде вызывали почему-то по очереди. А я сопровождал их к маршалу Толбухину, хотя они хорошо знали русский язык и говорили на нем свободно. Но переводчик в церемонии награждения нужен был для протокола.

Штаб Третьего Украинского фронта, где находился маршал Толбухин, располагался в курортном местечке Баден-бай-Вин. Территориальный вопрос с мирным населением был решен здесь очень просто. Через этот городок протекала горная речка. По одну сторону речки разместилось все местное население, а по другую — учреждения и отделы штаба фронта, где не было ни одного австрийца.

Майору Динову орден Отечественной войны вручал генерал Неделин, тот самый генерал, которому я каждый день посылал сведения о расположении и группировке артиллерии болгарской армии. Он был очень веселым и общительным человеком. Ему так понравился майор Динов, что он написал нам пропуск в Вену на неделю, предложив там отдохнуть.

В Вену мы отправились втроем. Третьим был наш шофер. Небольшая машина виллис, на которой мы отправились в путешествие, была загружена медом, ветчиной, хлебом, венгерским вином и прочей снедью. Ведь Вена в то время была голодным городом. Устроились мы в трехэтажном доме на улице Петер Иордан, 8. Почему я запомнил этот адрес? Да потому, что Иордан является типичным болгарским и сербским мужским именем. Я даже пытался выяснить, кто такой был Петер Иордан, но так и не выяснил.

Майор Динов прекрасно говорил по-немецки и проблем во время прогулки по Вене в этом смысле не было. Перед нами предстал страшно разрушенный город. Здесь шли уличные бои, и все дома стояли искореженными, полуобвалившимися, с выбитыми стеклами окон. Вокруг домов на дорогах лежали кирпичи и кирпичная пыль. На прекрасном бульваре между цветущими каштаны стояли четыре пушки «Вольф» с поднятыми к небу стволами. Но тормозная жидкость у них была спущена, а их затворы упирались в асфальт. Эти желтые по цвету пушки стали символом ушедшей войны и стояли здесь никому не нужные. На их стволах были нарисованы белые кольца, то пять, то семь, как свидетельство количества сбитых ими самолетов.

В Вене мы ходили в кино, смотрели фильм «Девушка моей мечты» с Марикой Рокк. Это был еще довоенный знаменитый фильм с прекрасной венгерской актрисой. Он шел также и в СССР после того, как его привезли из Германии в качестве трофея.

Однажды, когда гуляли в очередной раз по Вене, мы увидели перед собой огромную афишу: «Австрийская коммунистическая партия приглашает вас посетить бал-встречу в нашем ресторане». Затем к нам подошли активисты австрийской компартии и настойчиво пригласили нас зайти. Зашли. Перед нами предстал огромный зал, заставленный столиками, с балконом, где тоже, наверное, было столько же столиков. В зале не оказалось мест, и нас проводили на балкон. Не успели мы сесть за столик, как к нам подсели две девицы — голландка и говорившая по-русски латышка. Шутили. Затем подошли к нам еще два венца. Майор предложил всем болгарские сигареты. Один из них в ответ на жест майора сказал, что не курит, не пьет и с женщинами никаких дел не имеет. Динов тогда спросил его:

— Для чего же ты живешь?

Собеседник почему-то возмутился такому вопросу и ушел со своим дружком. От имени компартии, как нам сказали, на наш столик принесли по стакану белого вина, на закуску — два бутерброда с намазанным белым сыром. И минут через 10 нас попросили пройти вниз, не объяснив для чего. В сопровождении мы прошли через весь зал, через эстраду и вошли куда-то в помещения артистов. Там нас встретил советский старший лейтенант и сразу же матом:

— Кто такие? Почему угрожали австрийскому коммунисту? Правильно мне сказали: раз говорите по-немецки, значит, немецкие шпионы. Я комендант Вены! Я вас расстреляю!

Я стоял у стола, и коленки у меня так тряслись от этих угроз, что стучали о ножку стола. А майор Динов на хорошем русском языке сказал:

— Прежде всего вы должны как положено представиться старшему по званию офицеру союзной вам армии, а не орать какие-то глупости.

— Смотрите, какой умный. Ты у меня сразу сейчас запоешь! Отвечай, кто прислал?

Майор Динов вынул из кармана предписание генерала Неделина и сказал:

— Если хоть один волос упадет с наших голов, ты будешь иметь дело с этим начальником.

Прочитав фамилию генерала на предписании, пьяный старший лейтенант сразу же протрезвел. Он понял, что опростоволосился, что Неделин за нас пол-Вены снесет. Выйдя из оцепенения, очухавшись, старший лейтенант обратил свой гнев на австрийцев:

— Что вы мне брехали, будто поймали двух шпионов, будто они хотели убить одного из вас! Я вас всех пересажаю!

Австрийцы извинились перед нами:

— Извините, так вышло.

Но выход из комнаты, где мы находились, был только один — через зал и эстраду. А народ, когда нас вели сюда, уведомили, что в нашем лице поймали двух шпионов. Поэтому наши сопровождающие сказали нам:

— Мы не можем вас провести обратно, зал знает, что вы шпионы.

Тут снова так называемый комендант Вены разозлился, но уже на австрийцев:

— Сами пойдете и скажете, что вы дураки и ловите не тех, кого надо.

Мы вышли на эстраду. Сопровождающие объявили, что, мол, вышла небольшая ошибка и эти товарищи не шпионы, а офицеры болгарской армии:

— Но мы не знаем их обмундирования, вот и ошиблись.

Слушая их объяснения, зал почему-то молчал, и трудно было понять, то ли присутствующие жалели устроителей праздника за этот инцидент, то ли жаждали поймать шпионов и сожалели, что мы не оказались таковыми. Мы покинули этот ресторан с неприятным чувством на сердце. На мосту нам встретились какие-то два австрияка, метелками наводившие чистоту. На спинках их пиджаков были пришиты белые круги с черной свастикой. Так австрийцы наказывали бывших нацистов, заставляя их работать физически.

Наконец, мы нашли время и пошли к кафедральному собору Св. Стефана. Это был центр Вены — святое место. Какой-то снаряд во время сражений немного его разрушил, но в основном собор стоял крепко. А вокруг него двумя кругами навстречу друг другу ходила самая разношерстная публика. Здесь можно было встретить солидных господ с тросточками, тирольцев в шортах, дам всех возрастов и мастей, снующих между ними пацанов, солдат и офицеров различных армий — английской, французской и американской. Оклемавшись, мы тоже вошли в один из этих кругов и начали ходить.

До этого мы узнали, что в Вене были запрещены все рынки. А народ придумал здесь вот такой вид торговли. Люди шли по кругу навстречу друг другу и спрашивали друг у друга про тот или иной товар. Спросил и я кого-то: «Нужны сигареты?» Мне ответили: «Спросите того человека в серой шляпе». Когда мы подошли к нему, то спросили: «Что дадите за сигареты?» Он ответил: «Атлас Юлиуса Готта 1905 года издания». Мы согласились и отошли с ним к левым воротам храма. Он вынес нам этот атлас, а я отдал ему взамен 10 пачек болгарских сигарет «Арда». Купленный таким образом атлас на хитром рынке Вены до сих пор украшает мой дом. Этот атлас немцы настолько подробно и добротно сделали, что на одной из его карт обозначены Царицын, Сарепта, Бекетовка, Ельшанка и Городище.

В связи с этим вспоминаю тот факт из истории Великой Отечественной войны, что в Советской армии не было карт территории нашей страны восточнее Днепра. Действительно, зачем нужны были эти карты, если мы собирались воевать на территории Германии. Но когда немцы перешли Днепр и пошли дальше, то оказалось, что у них были карты наших земель вплоть до Самарканда, а мы воевали вслепую. Тогда Сталин приказал поймать немца с картой и ее немедленно прислать в Москву. Там эту карту копировали, сперва в черно-белом варианте с немецкими названиями, и отправляли в части. Только во время Сталинградской битвы в части стали присылать карты в цвете с русскими надписями.

Купив таким образом атлас, мы снова встали в круг, чтобы достать камешки для зажигалок. Достали за коробку папирос. По прибытии в штаб я всем раздал эти камешки. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что вместо камешков нам немец подсунул на этом рынке грифельки от карандаша. Но и в этом случае проявилась немецкая точность и педантичность. Этих грифельков в коробочке было ровно 100 штук, сколько мы и рассчитывали купить.

В общем, если Баден-бай-Вин нас очаровал, то Вена, несмотря на то что мы ходили в королевский парк Шенбрюнн и в Пратер, в основном огорчала. Сам город стоял мрачным и разрушенным. Народ был какой-то осторожный и злой при новой власти. Нас здесь всюду подстерегали какие-то неприятные ситуации.

Но как бы там ни было, мы все же немного отдохнули от войны и вернулись в штаб. Тем временем штаб переехал в Капошвар — прекрасный городок, в парке которого стоял бюст венгерскому чемпиону Олимпиады 1936 года на 100 метров по плаванию. Здесь снова меня вызвали в штаб и дали поручение привезти из Фекешсекервара два эшелона пустых вагонов для погрузки нашей армии. Но при этом предупредили, что в пути их могут своровать. Я спросил: «Кто этим занимается?» Мне в ответ помялись и шепотом сказали: «Да наши же братушки». За вагонами мы поехали с поручиком Стояновым. На обратном пути решили ехать порознь. Стоянов поехал с первым эшелоном, а я — со вторым, чтобы наблюдать за его вагонами. Вагоны мы получили по документам, в которых был дан весь их перечень. На втором же полустанке я пошел в хвост своего поезда и обнаружил отсутствие двух вагонов. Побежал на станцию, где грузилась какая-то советская часть, и увидел номера моих двух вагонов, в которые грузили сено, солому, какую-то кухню. Тогда я обратился к старшине, мол, так и так, это мои вагоны. Показал ему свой список и их номера в нем. Он повел меня в комендатуру станции. Там посмотрели на наши списки и сказали мне:

— Ты, парень, лучше бы присматривал за своими вагонами. А эти уже загружены и через два часа отправляются.

Побрел я ни с чем к своему эшелону, а мне навстречу бежит поручик Стоянов. У него тоже сперли один вагон. Тогда мы решили больше ни на каких остановках и полустанках не останавливаться и уже без приключений прибыли в Капошвар. По прибытии я пришел в штаб и доложил, что у нас сперли три вагона. Какой-то майор посмотрел на меня и сказал:

— Разгильдяй. Теперь будешь платить за три вагона.

Я два дня ходил сам не свой, у всех спрашивал, сколько стоит пульмановский вагон. Но никто не знал. Я ходил даже несколько раз на станцию, но и там ни один железнодорожник не знал, сколько они стоили. Увидев мое стрессовое состояние, майор Динов сжалился надо мной, обнял меня и сказал:

— Чего грустишь. Все спишут на войну, не бойся.

В самом деле, больше никто меня за эти вагоны не дергал.

Вызвали меня как-то в комендатуру в качестве переводчика. А в армии если ты переводчик, то должен переводить со всех языков. Я и переводил с сербского, румынского, а вот теперь предстояло переводить с венгерского. Правда, венгры знали или сербский, или немецкий язык. В общем, как-то справлялся с обязанностями переводчика. Одним словом, пришел я в комендатуру. Там сидела маленькая, очень элегантная, я бы не сказал старушка, женщина в летах. Это была известная тогда актриса Франческа Гааль. Она пришла к нам с жалобой на советских солдат, забравшихся в ее имение и своровавших часть из ее 1500 артистических платьев, в которых она играла в фильмах и на сцене. Я перевел ее жалобу в том числе и последнюю фразу, адресованную коменданту. В ней сообщалось, что если украденное не будет немедленно найдено, Франческа Гааль отправит свою жалобу самому Сталину. Имя Сталин в то время для советского человека звучало как приказ. Комендатура тут же нашла наглецов, посягнувших на собственность актрисы. Но солдаты, когда их поймали с поличным, были очень удивлены претензиям актрисы:

— Вот склочная баба, — сказал один из них, — у нее столько платьев, а ей жалко несколько десятков.

Наконец мы вошли в южную часть Австрии, в провинцию Грац, небольшой городок Лейбниц, в котором были прекрасные 2-3-этажные дома, утопавшие в зелени. Штаб нашего управления разместился в трехэтажном особнячке, а сами мы поселились рядом с ним в двухэтажном доме на первом этаже. Хозяева дома перешли на второй этаж. Около нашего штаба кто-то из нас нашел большую железную дверь, вскрыли ее. За ней оказался погреб с несколькими тясячами бутылок белого вина. Солдаты начали таскать эти бутылки. Но полковник, узнав об этом, поставил у двери пост, чтобы вино не разворовали. И все же через два дня, когда он послал в погреб за вином, то его там не оказалось. Как солдаты умудрились растащить бутылки через пост, неизвестно. Напротив этого погреба по улочке, где стояли дома, обвитые плющем, виноградными побегами, а у домов всюду росли цветы, был дом, фасад которого выглядел как шахматная доска, но с разноцветными квадратиками порядка 50 штук. Эти квадратики оказались ульями. В самом доме стояла прекрасная аппаратура с никелированными трубами и различными бачками для выдавливания меда. Мы приходили в этот дом к фрау, и она наливала нам бидон меда из огромного бака за коробку сигарет.

На чердаке дома, где мы жили, в печной трубе, укрепленной параллельно потолку, было найдено нами несколько десятков копченостей — окорочка, колбасы и просто куски мяса. Восхищаясь этим изобилием, мы никак не могли понять, почему немцы полезли на Россию. Что им от России было нужно, когда они жили намного лучше россиян. В связи с этим я вспомнил записки Ф.И. Достоевского о войне, которую вела Россия с турками за освобождение болгар. Он писал (излагаю по памяти): «Когда русские солдаты шли освобождать болгар, то думали, что встретят измученный, рваный народ в разбитых хатах без средств к существованию. Пришли и увидели сытых розовых болгар и болгарок, прекрасные крытые черепицей дома, упитанный скот и вспомнили свои курные избы, худющий скот и больных детей. Кого же нужно было освобождать?» Так и тут получилось. Неизвестно, кто кого должен был завоевывать.

Рядом с Лейбницем находился немецкий концлагерь. Мы освободили всех заключенных и, пока с ними не разобрались кто откуда, согнали их на площадь перед костелом. Заключенные сгруппировались под своими флагами: французским, английским, чешским, итальянским и даже норвежским. Советских пленных среди них не оказалось. Интересно, как разные народы в одинаковых условиях по-разному вели себя. Итальянцы нашли где-то аккордеон и горланили свои арии. Педантичные англичане не позволяли себе сидеть даже на тротуаре и ходили думу думали. Французы более скромно, но тоже как и итальянцы, горланили свои песни и при этом играли в карты. Лучше всех из пленных почему-то были одеты англичане. Они важно расхаживали в своей военной форме с погонами и знаками отличия. Местные жители приходили к пленным на площадь, приносили что-нибудь из еды или одежды. Любопытным оказался на этой площади слет народов Европы, которых Германия сумела согнать в одну кучу. Вскоре всех пленных забрали соответствующие органы, и площадь опустела.

В Лейбнице меня застал День Победы. Всегда, когда задают ветеранам вопрос: «Как вы встретили День Победы?», начинается рассказ о том, какое было ликование, радость, как зачехляли пушки, как пили за победу, ведь праздник ощущался всюду.

У меня же ощущения остались несколько другие. Я уже говорил, что в мои обязанности входило подавать каждый вечер сведения на Бодо о расположении и группировке артиллерии болгарской армии. Но тут, наконец, пришла победа. На радостях мы выпустили в небо месячный запас патронов, устроив таким образом салют. Я уже подумал, что мне не надо ходить на станцию связи и подавать всякие сведения на Бодо, но меня вызвали на станцию за получением такой короткой телеграммы: «Военному чиновнику Тинину. Где сведения. Неделин». Я набросал вчерашние данные и послал адресату. Но в ответ снова получил телеграмму: «Где катюши. Неделин». Дело в том, что в последний месяц войны болгарской армии был передан дивизион катюш. Они не подчинялись нашему командованию, но выполняли наши тактические задачи. Об их расположении я ежевечерне докладывал. Но тут пришла победа. Дивизион катюш почему-то не появился в расположении 57-й армии, и я ничего не мог доложить о них начальству. Телеграммы одна за другой шли от Неделина с одним и тем же текстом: «Сообщите, где катюши?» Но никто не знал, где эти катюши. Я пошел к полковнику и доложил ситуацию. Он сказал:

— Да, дело серьезное. За исчезновение катюш голову снимут.

К нашему разговору подключился полковник Иванов из спецотдела 57-й армии и давай нас терзать и пугать наказанием. Тогда мы решили послать в места, где бывали эти гвардейские минометы, мотоциклистов. Прошло три дня, в течение которых я не мог спать, потому что меня все время пугал полковник Иванов:

— Тинин, ты заплатишь за эти катюши.

И снова я ходил и расспрашивал всех о стоимости одной катюши.

В обед третьего дня приехал весь в пыли мотоциклист и сообщил, что в горах на территории Австрии над городком есть монастырь. Ему местные жители рассказали, что туда приехали какие-то машины и солдаты в зеленых фуражках выгнали всех монахов из монастыря:

— Я подъехал к монастырю, — продолжал мотоциклист, — а какой-то солдат как дал очередь из автомата и крикнул: «Пошел вон!» Я быстро смылся.

Сомнений не оставалось, что это были те солдаты с катюшами, которых мы искали. Узнав о победе, они не захотели возвращаться в свои части и заняли этот монастырь. Мы на трех машинах и с мотоциклистами поехали к этому монастырю. С нами был полковник Иванов. Подъехав к воротам монастыря, мы тоже чуть не угодили под автоматную очередь. Тогда полковник Иванов вышел из машины и закричал:

— Какая часть? Почему стреляете? Кто ваш командир?

— Иди ты, кто ты такой? — услышал он в ответ.

— Я следователь особого отдела штаба 57-й армии. Немедленно откройте двери!

Солдатик, который вел переговоры с полковником Ивановым, стоя на толстой стене монастыря, сошел с нее, чтобы, видимо, посоветоваться со старшими в их группе. Наконец двери нам открыли.

Что там было?! Весь личный состав, как говорят в официальных сводках, был смертельно пьян во главе с командиром, которого так и не смогли разбудить.

Все стало ясно. Они ушли от опеки начальства, забрали монастырь, в нем оказалась уйма бутылок и бочек с вином, и три дня праздновали День Победы. Правда, к чести этих вояк должен сказать, что десяток катюш они поставили в ряд, зачехлили их. Катюши находились в полной боевой готовности.

Мы решили вывозить этот дивизион, но как? Солдаты, они же шоферы, были в доску пьяными. Наших шоферов к катюшам не допускали. Пришлось отправить в штаб соседней советской дивизии мотоциклиста с полковником Ивановым. Через три часа сюда прибыл Студебекер с группой солдат и шоферов. Пьяных солдат штабелями уложили на сундуки с ракетами на грузовики. Так этот дивизион вместе с катюшами был выведен из монастыря и вернулся в свою часть.

Я с облегчением вздохнул и подал телеграмму генералу Неделину с таким содержанием: «Дивизион катюш отбыл в расположение 57-й армии, где в настоящее время и находится». О расположении и группировке артиллерии болгарской армии здесь я уже ничего не сообщал. Да он больше и не интересовался этой артиллерией, потому что война в Европе закончилась. К победе люди шли с 1 сентября 1939 года. Шли трудно и мучительно. В результате этой войны были разбиты многие города, сгорели в пламени сражений тысячи сел, убито несколько десятков миллионов человек, были перекроены государственные границы. Одним словом, для людей Европы эта война стала страшным несчастьем. К тому же полный день победы практически еще не наступил. Праздновать его было рано. Шла война на Тихом океане. Но это, казалось, было так далеко от нас, что нас события того региона не интересовали.

Началось возвращение болгарской армии домой. Солдаты везли домой с войны разные трофеи, кто машину, кто дорогой шкаф, кто подсвечники из бронзы и серебра, а я вез тяжелейший том мирового атласа, который выменял в Вене на 10 пачек папирос. Кроме того, из окон каждого пульмановского вагона, где находились болгарские солдаты, выглядывали симпатичные мордочки венгерок. Они решили уехать из своей, по их мнению, разбитой родины в Болгарию. Не знаю, что их ждало там. Ведь болгарское село в сто раз было более запущенное, чем венгерское.

У меня в Венгрии тоже была любовь. Ее звали Пирушкой Карбуцки. Красота этой женщины была просто ослепительной. В Болгарии, например, все женщины мне казались на один манер — так, средненькими, редко здесь встретишь красавицу или дурнушку, все средненькие. А вот в Венгрии женщину или совсем не замечаешь, или останавливаешься перед ней с открытым ртом. Так вот, когда я приходил с ней в Капошваре в театр, где мы садились непременно в партере на первый ряд, зрители смотрели не на сцену, а на мою красавицу.

Вы спросите, почему меня удостоили чести сидеть в партере на первом ряду, отвечаю. У меня был закадычный друг еще по Софии, который служил начальником почты армии, Тодор Пенев. Он ежедневно получал из Болгарии посылки с такими адресами: «Самому храброму болгарскому солдату», «Лучшему артиллеристу Первой болгарской армии» или «Самому красивому солдату». Такие посылки он должен был под расписку кому-то вручать. Но ездить по частям, да еще проводить там опрос, кто самый-самый, у него не было возможности, да и не хотелось. Поэтому почти каждый день я приходил на почту и получал таких одну-две посылки, тут же раскрывал их и делился содержимым с почтарями. Остальное в посылках я уносил и подкармливал артистов оперетты. Им доставались конфеты, балканский сыр, луканка (копченая колбаса), различные печенья. Так я оказывался и самым храбрым, и самым метким, и самым красивым солдатом болгарской армии. Артисты же с удовольствием давали мне на каждый спектакль два места в первом ряду.

Пирушка меня любила и очень просила, чтобы я взял ее с собой в Болгарию. Она твердила мне: «Ты же гроф (граф)», то есть надежный для жизни человек. Но какой там граф. Я был всего-навсего русским эмигрантом, главным делом которого стал посильный вклад в окончание этой войны. Я сам возвращался в Болгарию и не знал, как она меня примет. Мне некуда было везти Пирушку. Мы расстались с плачем. Я до сих пор жалею о своем поступке. «А может быть, нужно было ее взять с собой?» — каждый раз спрашиваю я себя. Кстати, имя Пирушка по-венгерски означает Краснушка. Прекрасное имя!

В Болгарию мы ехали через Югославию. Но поскольку с югославами у нас были старые счеты, то было приказано ни на одной из остановок не выходить. Кроме того, солдаты закрашивали на вагонах буквы БДЖ (Былгарски дыржавни железници) и ставили трафарет СССР, а также два молотка — эмблема наших советских вагонов. Я спросил: «Для чего меняете эмблему?» Мне объяснили, что болгарские, немецкие и венгерские вагоны, если проходили через территорию Югославии, то считались ее трофеями, что только советские вагоны пропускались через эту страну. Болгары меняли номера даже на своих трофейных немецких машинах, которых было немало в болгарской армии, потому что они считались трофеями сербов и должны были остаться у них. Много хитростей проявляли и те, и другие, чтобы обмануть друг друга.

И вот мы прибыли в родную Болгарию, но она показалась мне уже не очень родной и не такой, какой мы ее оставили. Куда-то исчез революционный подъем и азарт. Болгария стала продуманной, проводила более плановую чистку своих рядов. Об этом свидетельствует хотя бы то, что по приезде в страну я узнал, что моя мать как жена белогвардейского офицера была интернирована из Софии в Панагюриште — городок на южных склонах Балканского хребта.

Но я был еще нужен новому правительству, и меня не уволили из армии, а послали в курортный городок Варну, где для офицеров болгар проводились курсы советского стрелкового оружия. Болгарская армия перевооружалась на советский манер. Но советского оружия не знали даже офицеры. Для них и читался соответствующий курс, а я переводил лекции с русского на болгарский язык. Одним из читавших этот курс был старший лейтенант Ваня Дубов. С ним все время происходили какие-нибудь каверзы. Раз он побил одного болгарского старшину за то, что тот не отдал ему честь. А на обсуждении этого инцидента он сказал:

— Не могу видеть этот курортный полк.

Дело в том, что в Варне все без исключения из восьмого пехотного полка ходили в шортах, с раскрытым воротом и засученными рукавами гимнастерки. Конечно, это было не по советскому уставу, и Ваню Дубова очень раздражало. А однажды Ваня перевернул обеденный стол в казино. За ним сидели советские офицеры, и один из них сказал, не помню по какому случаю:

— Вот что Ваня, на Руси всегда была присказка: лодыри в артиллерии, пижоны в кавалерии, пьяницы во флоте, а дураки, Ваня, в пехоте.

Он был из пехотной части, и камень был брошен явно в его огород. Вот нервы у старшего лейтенанта и не выдержали.

Каждые две недели на мысу Галата проходили показательные стрельбы курсантов. Стреляли бронебойными снарядами по котлу корабля, который валялся на берегу. Пробивало здорово. Как даст такой снаряд, так дым вылетал из дырки. Стреляли из 80- и 120-миллиметровых минометов. Здесь тоже не обошлось без курьеза. Однажды один болгарский поручик взял да и засунул мину в трубу миномета не хвостом, а носом. Ваня Дубов первым понял ситуацию и закричал:

— Ложись!

Я лег и почувствовал, что что-то подо мной шевелится. Это оказался болгарский начальник курсов полковник Аршинов. Лежа, я сложил руки по швам и сказал:

— Извините, господин полковник.

— Ничего, лежите, — ответил он.

Мы лежали, но мина не взрывалась. Наверное, в трубе был нагар от предыдущих выстрелов, и мина шла немного перекосившись, не попадая на жало. Что делать? Решили завязать веревки и перевернуть трубу, чтобы мина вывалилась наружу. Но тут возникла проблема: как перевернуть трубу. Затем от кого-то последовало предложение расстрелять эту трубу с расстояния. Пока мы спорили да решали, что делать, Ваня Дубов подошел к миномету, сунул руку в трубу и вынул мину. У всех сразу отлегло с души. Молодец Ваня Дубов!

И С Х О Д

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН, ВРЕМЯ ТРЕВОГ

В октябре курсы закончились. Я вернулся в Софию. В полку посмотрели на мои документы и велели идти в дирекцию полиции. Пришел. Там развернули папки и сказали:

— Поскольку ваша мать интернирована как белогвардейка в Панагюриште, приказано и вам ехать туда же.

Я в ответ попытался предъявить им доводы, которые, на мой взгляд, давали мне право на исключение:

— Я участник двух фаз войны, — говорю им, — был в Македонии и Венгрии, награжден орденом за военные заслуги и буду интернирован?

— Такой у нас порядок, — неумолимо отвечали мне.

Ничего себе порядок, новый порядок. Я не знал, что делать и как остаться в Софии. Пошел к моему закадычному другу Вильгельму Прагеру, родившемуся, как и я, в Болгарии, рассказал ему о своих делах, а он мне о своих:

— У нас еще хуже. Типографию объявили государственной (народной) собственностью, правда, директором временно оставили моего отца, но прислали какого-то коммуниста, который ничего не делает, но следит, что делают в типографии другие. А тебе я советую: никуда не уезжай. Если придут за тобой, покажи им орден. Ты же герой. Тебя не тронут.

Я так и поступил. Пришел в свою квартиру на улице Васил Друмев и написал маме письмо: «Вернулся с войны, а меня тоже посылают к тебе. Но я не поеду».

В ответ через неделю моя мать прислала мне тяжелую посылку с петмезом (нардеком), с охотничьими колбасками, с куском копченого мяса, с банкой маринованных перцев и помидоров. Я понял, что жилось ей там гораздо лучше, чем мне в этом разбитом городе.

Это было второе интернирование в нашей семье. Первое произошло в 1941 году в сентябре, когда исчез мой отец. Мы в панике бегали искали его, узнавали, где он. Но вскоре отец прислал письмо из села Брежане, южнее Видина, недалеко от югославской границы. Оказалось, что он в очередном кабаке по пьянке рассказывал своим друзьям, что видел под Софией десант советских солдат, которые заняли аэродром Бужурище. В кабаке были «СС» — секретные сотрудники. Они доложили куда надо о моем отце, и тот проснулся утром в дирекции полиции. Полиция по этапу отправила его в село Брежане к крестьянам в качестве работника. Там он жил в крестьянской семье, собирал урожай, кормил скот, следил за птицей. Освободили его уже в 1942 году, но он ни на кого за это не имел обиды. Так, видимо, нужно было его удалить за разглашение военной тайны.

Но он там жил и не тужил, а что было делать мне. Ни денег, ни работы. Я пошел к дружкам моего отца — к малярам. Они меня встретили в корчме (их офис) очень тепло и сказали, что возьмут на работу, если я буду так же трудиться, как и мой отец Григорий Иванович. Потом помянули его, потому что он погиб еще при бомбежке английскими самолетами Софии, да так, что и могилы, то его нет. Я дал слово, что буду работать не хуже моего отца и был принят в бригаду.

В это время маляры работали в школе недалеко от обелиска русским воинам, на котором была надпись: «Не нам, не нам, а имени Твоему». Обелиск стоял при выходе из Софии в Княжево. После ремонта в этой школе должна была поселиться советская часть. Здесь же работала солдатская столовая, где мы и обедали. Когда мы приходили в столовую, то любой старшина командовал: «А ну, рядовые, дать дорогу рабочему классу». Все расступались, мы брали первое, второе и компот и садились за столы. Вот тогда-то в этой столовой я впервые в своей жизни ел перловую кашу с американской тушенкой. Прекрасная вещь! С тех пор я никогда такой вкусной каши не ел.

Расплачивались с нами за работу каждую субботу в кабаке. Мы приходили туда. Наш бригадир по фамилии Борщ приезжал к нам на велосипеде и привозил заработную плату. Мы садились все за стол, выпивки на нем пока еще не было, и начиналось демократическое разбирательство того, кто что сделал за неделю. Наконец, дошла очередь до меня. Борщ спросил:

— Как работал Иван?

— Как его отец, — ответил один из маляров, — я его поставил на самое трудное дело, счищать потолки шпателем. На него всю неделю сыпалась штукатурка, а он все время молчал и работал.

— Так сколько ему дадим? — снова спросил Борщ, — 200 левов?

— Нет, — зашумели маляры, — давайте дадим 300 за работу и за его отца.

Это была моя первая заработная плата в мирное время. А через две недели я стал полноправным членом их бригады и получал уже 400 левов. Но после получки меня все время отправляли из кабака домой со словами:

— Молодой еще. Потом научишься.

Я уходил, а они оставались в кабаке пропивать деньги, и мало кто из них приносил половину выручки домой.

Работа маляра, конечно, почетная, но мне хотелось заняться чем-то более интеллектуальным. Я вспомнил о своем университете и профессоре Китанове, которому до службы в армии рисовал учебные картины по ботанике. Пошел в университет. Профессор Китанов обрадовался мне совершенно искренне как старому другу, с которым можно поделиться своей радостью о том, что его не уволили из университета как якобы фашистского профессора. Он сразу же дал мне работу — написать на листе ватмана клетки тыквы в разрезе, которая по латыни называется «кукурбита пепо». Кроме этой тыквы, я получил задание написать еще десяток овощей и фруктов в таком же виде. За каждую картину мне платили тут же 20 левов, не заставляя ходить за деньгами ни в какую кассу. Я начал рисовать. Причем никто мне не устанавливал никаких сроков окончания работы. Я работал по мере материальной необходимости. Нужно мне было купить туфли — я рисовал пяток картин. Нужно с девицей сходить в ресторан — я рисовал еще столько же. Тут я познакомился с прекрасным художником Сергеем Ивойловым. У него не было ни работы, ни квартиры. Я предложил ему вместе со мной рисовать эти картины. Но у него был слишком творческий подход к делу. Как-то, когда я принес очередную партию написанных картин, профессор Китанов вдруг мне сказал:

— Что Вы здесь нарисовали? В этом цветке должно быть ровно шесть тычинок, а Вы сделали десять. В нашем деле нужно быть точным.

Профессор, конечно, не знал, что рисовал не я, а мой друг-художник. Я ему об этом не сказал, принял замечание на себя, а с Сергеем пришлось расстаться, чтобы из-за него не потерять хорошую работу. Не пришелся он науке ко двору, потому что писал слишком красиво и с фантазией.

Однажды часа в два ночи послышался стук в дверь моей квартиры. Я открыл ее и увидел перед собой Ростика Павчинского. Он, как всегда, дул себе в кулак, видимо замерз:

— Ванька, дай заночевать до утра.

— Заходи, ночуй.

Одет он был в синюю форму болгарской полиции. Полицейских в этой форме давно уже выловили как представителей старого режима. В их форму из хорошего сукна в Болгарии одевали политзаключенных. Это было сделано очень мудро, потому что если такой заключенный убегал из тюрьмы, то его сразу же ловили как полицейского.

Я спросил его:

— Откуда ты?

И он поведал мне свою историю. В 1943 году он ушел служить в армию генерала Власова, охранял в Югославии мосты, туннели. Потом ему эта служба надоела, и он сбежал из армии в Софию, то есть дезертировал. Я и другие его друзья знали об этом и раньше, но не выдавали его властям. Дальше он мне рассказал, как пришли советские войска и арестовали его. Попал он в Смерш. Его ввели в комнату. Там сидела тройка. Они зачитали ему обвинение и тут же решение суда: «За измену родине, за нарушение присяги расстрелять». Ростик Павчинский, сникнув, пошел к двери, но тут остановился и сказал:

— Но я присягу Советской армии не давал. Я болгарский подданный.

Тут трое переглянулись между собой, а один из них спросил другого:

— Что ты мне тут написал насчет присяги?

Этот другой ответил:

— Ну не переделывать же бумагу. Все и так ясно.

Но третий неожиданно добавил:

— А как насчет того, что он болгарский подданный?

— Да шут с ним, — сказал самый главный из них, — увести его.

После этого допроса его держали дня два в подвале, потом вывели наверх и передали болгарским властям. Болгары в свою очередь ему сообщили, что если по советским законам ему грозило 25 лет лишения свободы, то по болгарским — десять лет. И на том спасибо. После оглашения приговора по-болгарски его повезли в какую-то школу недалеко за полотном железной дороги. Школа была окружена одной полосой колючей проволоки и охранялась только у входа одним солдатом. Там надели на него синюю форму полицейского царского времени, даже погоны не сорвали, чтобы в случае побега народ мог его сразу поймать. В тюрьме в его обязанности входило ездить каждый день на телеге в город за покупками для кухни. Но тоска его одолевала страшная, и он придумал убегать ко мне каждый раз в час ночи из концлагеря, подлезая под проволоку. У меня спал до пяти утра, а потом снова убегал обратным путем в свою родную тюрьму. Так он гостил у меня раза четыре, а потом перестал появляться. Я потерял своего друга Ростика и только в 60-х годах узнал, что он живет в Канаде. В настоящее время мне написали из Америки, что Ростик Павчинский служит в Толстовском фонде под Нью-Йорком.

Наверное, самым страшным временем для нас, эмигрантов, были 1945—1946 годы. Болгары старались выслужиться перед советскими службами и арестовывали не только русских, но и болгар. Если в СССР арестовывали с формулировками «классово чуждый элемент» или «враг народа», то в Болгарии с более мягкой — «случайный человек». Меня, скажем, увольняли с работы, а я доказывал, что имею благодарности за труд. Тогда власти говорили: «Это все случайно» — и увольняли. К тому же мы не могли обратиться за защитой в советское посольство, потому что, будучи русскими, не были советскими гражданами. Многие из нас выжили только потому, что сами болгары в это время также оказались не в лучшем положении, сочувствовали нам и относились к нам очень хорошо вопреки болгарским властям. Многие из моих друзей, отцы которых имели магазины, предприятия, прекрасные дома и квартиры, в одночасье утратили все и просто оказались нищими. Пошла страшная эпидемия доносов. Доносили на тех, у кого отец, скажем, был писарем в сельсовете или мать была знакома с фабрикантами и т. д. Все они для властей считались подозрительными людьми. Иногда доносы были просто идиотскими. В этот период я работал в советской экспедиции. Меня вызвали в отдел кадров и сказали:

— К нам поступили сведения, что Вы до революции в России были белым генералом.

Я объяснил им, что, во-первых, до революции не было белых или красных генаралов, а были просто генералы; во-вторых, я не мог быть этим генералом, потому что родился в Болгарии уже после Гражданской войны. Деятель отдела кадров посмотрел на мои документы, которые были у него, и сказал:

— Все это правильно, но мы должны проверить поступившие сведения и взять Вас на заметку.

— Хорошая работа, — подумал я, — других что ли дел у них нет.

Национализировались, то есть просто отбирались у прежних хозяев, фабрики, предприятия, заводы и даже мелкие мастерские. Но при этом новая власть сообразила, что некому будет работать и организовывать дело, если выгнать их прежних владельцев. Поэтому было принято мудрое решение. Прежних владельцев оставили на их местах, но посадили на зарплату без права собственности. Магазины, отели, рестораны и прочие заведения были объединены в огромный концерн под диким названием «Хоремаг» (хотели, ресторанти, магазини). Эта реорганизация и национализация сразу же породила дефицит продуктов в Болгарии, которая не знала его даже во время войны. Появились талоны на хлеб, бесконечные очереди, которые болгары называли «опашками», то есть хвостами. Перестали существовать русские клубы, различные организации, комитеты. Осталась не закрытой только русская церковь, куда мы все приходили.

А тут возник новый поворот судьбы. 14 июля 1946 года вышел указ Сталина, по которому все бывшие подданные Российской империи и их потомки приглашались получать советское гражданство.

ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

В первом томе «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицын писал о том, как длинная рука Сталина выгребала с Балкан, из Харбина и Парижа, из Праги и даже Австралии русских эмигрантов первой волны, то есть тех, которые убежали из страны в начале 20-х годов или позже были высланы за границу в сталинскую эпоху. За пределами родины эмигранты жили только одной мыслью: вернуться в Россию, пусть даже и в большевистскую. В своей книге А.И. Солженицын выразил сомнение, а был ли такой указ. Да, Александр Исаевич, был указ Президиума Верховного Совета СССР от 14 июня 1946 года. Правда, он не был полностью опубликован, по крайней мере для эмигрантов, но такой указ был. По этому случаю мы ежегодно 14 июня торжественно праздновали эту дату в Болгарии в клубе советских граждан — в роскошном зале бывшего немецкого училища на улице Клемента Готвальда. Кстати, эта улица до прихода немцев в Болгарию носила имя болгарского мецената Евлогия Георгиева, вложившего свои средства в строительство Софийского университета, а во время войны улица превратилась в бульвар имени Адольфа Гитлера, потом снова — в улицу, но уже Клемента Готвальда.

Но вернемся к указу. Мы знали из этого указа лишь то, что бывшие подданные Российской империи и их потомки имели право получить советское гражданство. Позже нам разъясняли и другие пункты, например такой: запрещалось выходить замуж или жениться на иностранцах и иностранках. Иначе говоря, если эмигрант или эмигрантка получали советский паспорт, но продолжали жить в Болгарии, Франции или где-нибудь еще за пределами СССР, то им запрещалось жениться и выходить замуж за местных жителей той или иной страны. Но тогда мы не обращали внимания на такие детали в указе. Для нас важнее было обретение родины.

Более того, если для советских людей в СССР было много пятен в отечественной истории, о чем мы не догадывались, то на Западе мы знали и про Соловки, и про травлю интеллигенции, и о поруганных церквах и монастырях. Мы знали о пломбированном вагоне, в котором приехал Ленин в Россию из Германии в апреле 1917 года, и об убийстве царской семьи, и даже о Катыни. Так что для нас в эмиграции белых пятен в истории нашей страны первой половины XX века не было. Но такие предупреждающие знания не смогли затмить эйфорию радости по случаю возможности вернуться на родину у всех слоев эмиграции, от монархистов до эссеров или кадетов (были еще такие партии). Сталинский указ, а тогда все указы назывались сталинскими, воспринимался нами как знак того, что любовь наша к родине взаимна. Мы никогда не забывали ее, и родина не забыла нас.

На улице Сан-Стефано в Софии в трехэтажном особняке, который совсем недавно принадлежал какому-то крупному болгарскому магнату, расположилось бюро, или пункт, контора по приему заявлений и выдаче новых советских паспортов.

В огромном овальном вестибюле посередине стоял внушительных размеров круглый стол, на котором находились бланки заявлений, чернильницы и ручки с перьями. Здесь же в мягких креслах сидели старые русские генералы, офицеры чинами поменьше, но возрастом побольше, титулованные особы, князья, бароны, почетные граждане, в общем цвет уходящей эмиграции. Они ощущали себя по вопросу получения советских паспортов знатоками и советниками, приходили сюда ежедневно как на работу в 9 часов утра, садились в этом зале и давали советы в меру своего понимания проблемы. Причем эти советы, как правило, были взаимоисключающимися. Например, один из завсегдатаев обращался так к вновь пришедшему за советским паспортом:

— Милостивый государь! Вы приняли правильное решение. Родина нуждается в Вас. Я тоже подал заявление. Мы сможем подать друг другу руку.

Не вставая с кресла, другой почтенный старец советовал совершенно обратное:

— Ваше Высокоблагородие, не делайте этого. Большевики ничего не забыли и ничего не простили. Вас упекут в Сибирь...

— Но Сибирь тоже русская земля, — возражал ему другой «советник».

— Не русская, а советская, милостивый государь. А это большая разница.

У моей матери был самый веский документ, по которому она собиралась получить советское гражданство. Она сохранила черный с золотым тисненым двуглавым орлом паспорт Российской империи. Но в Болгарии она жила по другому — нансеновому паспорту. По этому интересному документу жили миллионы людей. В 20-х годах, когда из России хлынул поток беженцев, весь остальной мир был заполонен лицами без гражданства. Тогда-то великий путешественник, политический деятель и гуманист Фритьоф Нансен предложил Лиге Наций (в то время Лига Наций выполняла функции сегодняшнего ООН) выдавать паспорт без указания подданства и государственной принадлежности. На этом голубеньком паспорте красовалась надпись, что владелец его находится под покровительством Лиги Наций. Вот с таким паспортом и жила моя мать наряду с другими эмигрантами за границей.

Я вошел в овальный зал особняка, был внимательно осмотрен и распрошен знатными «советниками», затем сел за круглый стол заполнять заявление и анкету на получение советского паспорта. Заполняя анкету, я легко ответил на вопросы: где родился, когда, образование, профессия, адрес. Но когда дошел до пункта «социальное положение», я задумался. У матери в российском паспорте в графе «сословие» было написано — дворянка, да и отец мой был дворянином. Но я не спешил писать в своей анкете слово «дворянин». Потом вспомнил, что мой отец, до того как погибнуть во время бомбежки английскими самолетами Софии, работал маляром. Сам я тоже работал какое-то время в той же Софии маляром. Так может быть, я социально принадлежу к рабочим? Дилемма для меня оказалась неразрешимой, и я обратился к «знатокам» в этом зале. Суть дела, которую я изложил им, буквально всколыхнула их. Они поднялись со своих кресел, обступили меня с радостью, что пригодились мне, и начали давать свои советы:

— Это хорошо, молодой человек, что Ваш отец был маляром. Большевики это любят. Но кем он был до этого?

— Офицером русской армии.

— Офицер — это не сословие. Кем он был — мещанином, из крестьян или дворянином?

— Дворянином.

— А каким? Если у него было личное дворянство, то Вам будет легче. А может быть, он был потомственным или столбовым, то Вам не выпутаться.

Под перекрестным допросом знатных старцев я рассказал им про наш род Микулиных-Никулиных, про дела моего предка Гришку Микулина, про то, как хан Гирей разгромил наше родовое поместье во время похода на Москву, и многое другое.

Разгорелись долгие дебаты по поводу моей родословной, после чего «высокий консультативный совет» решил, что я являюсь потомственным дворянином и должен так и написать в анкете.

— Но для чего это нужно? — спросил я.

— Молодой человек, — ответили мне знатные старцы, — пишите как можно больше гадостей о себе, чтобы большевики не сказали, что Вы что-то скрыли от них.

Так я и написал в анкете: социальное положение — потомственный дворянин, и подал документы.

Паспорта нам выдавали не работники консульского отдела посольства. Этим делом занимались люди в зеленых фуражках из НКВД. Списки тех, кому было разрешено получить советский паспорт, вывешивались через месяц — полтора после подачи заявлений. Наверное, проверяли данные анкет. Увидев свою фамилию в таком списке, я, дождавшись очереди, вошел в кабинет майора, у которого была такая нелепая, как хлопок, но запоминающаяся фамилия Шпак. Мы сначала думали, что это слово является аббревиатурой какого-то учреждения, но оказалось, что это фамилия майора. Майор мне показался обаятельным и интеллигентным человеком. Он был глатко побрит, когда прохаживался по кабинету, от него пахло хорошим одеколоном. Его гимнастерка с зелеными петлицами была сшита из хорошего английского тонкого сукна и подогнана под его фигуру. На гимнастерке не было никаких орденов и планок. Ну прямо царский офицер, но не золотопогонник. Погоны у него были серебряными с зелеными просветами. Я подумал, что, наверное, его специально подобрали для работы в Европе.

Он предложил мне сесть на стул с подлокотниками и стал искать папку с моими документами. Нашел и начал читать, но при этом папку держал перед своим лицом, чтобы я не видел, что в ней. Когда он перелистывал бумаги, из папки выпал новенький паспорт. Я вздохнул с облегчением:

— Значит, паспорт на меня уже выписан, — подумал я.

Вдруг на серьезном и теперь уже добром лице майора Шпака разлилась улыбка. Потом он бросил раскрытую папку на стол, отвалился к спинке кресла и захохотал. Но хохот был не издевательским, а скорее добрым и покровительственным:

— Вы вот здесь написали, Иван Григорьевич, — сквозь смех сказал он, показывая на анкету, — в графе «социальное происхождение» — потомственный дворянин. Вы хотите, чтобы в Вашем паспорте так и было написано?

— Конечно нет. Но мне сказали, чтобы я писал больше гадостей о себе, чтобы Вы не придрались к тому, что я что-то скрываю.

— Не слушайте этих милых старичков. Они то подают заявление, то на следующий день забирают назад.

В общем, мы сошлись с майором Шпаком на том, что вместо «потомственный дворянин» у меня в паспорте будет записано «служащий». Потом он торжественно мне вручил молоткастый и серпастый паспорт со словами:

— Вот, уважаемый Иван Григорьевич, Вы и перестали быть дворянином. Не жалеете?

Нет, я не жалел, потому что у меня теперь была родина. Прижав паспорт к груди, я боялся его раскрыть, а вдруг там имелась какая-нибудь погрешность и мне снова пришлось бы что-то исправлять в своей биографии. Потом раскрыл, все в нем было написано правильно, но только это был не паспорт, а вид на жительство. Что это такое, я до сих пор не знаю. Важно то, что я стал подданным Советского Союза. Это многое изменило в моем внутреннем состоянии и в жизни. До сих пор мы были ничейными. Сначала я жил по нансеновому паспорту, который не давал мне права занимать должности в государственных учреждениях Болгарии. Правда, наши болгарские друзья не очень-то считались с этим правилом и многие из наших соотечественников работали и в университетах, и в школах, и в больницах. Потом я получил болгарскую личную карту, то есть болгарское удостоверение личности с оттиском моего большого пальца правой руки. Теперь же я получил гражданство великой и весомой в мире державы. Я был рад этому бесконечно. У нас, удостоившихся этой чести, даже походка как-то изменилась. В Болгарии мы почувствовали себя защищенными, потому что болгарским спецслужбам до нас теперь, как казалось нам, не дотянуться. Такие мы испытывали чувства, получив вид на жительство в Советском Союзе.

В середине 1946 года уже в новом статусе я работал экскурсоводом на выставках советско-болгарской дружбы. Это было учреждение Южной группы войск, штаб которого находился в Констанце. Для связи с болгарским населением были выбраны образованные по тем временам советские офицеры, среди которых только я говорил по-болгарски. Как-то майор Мегицков дал мне задание заказать афиши на лекции о Советском Союзе. Я сбегал в типографию, где очень быстро мне сделали эти афиши. Но когда майор увидел их, то завопил на меня:

— Как ты был белогвардейцем, так им и остался. Какие сказки будут рассказывать про Советский Союз?

На афишах действительно было написано «сказки». Я долго доказывал майору, что по-болгарски публичная лекция называется сказкой, а поскольку афиши предназначены прежде всего для болгар, то я и написал текст по-болгарски. В конце концов майор со мной согласился. На этот раз все обошлось.

В связи с этим инцидентом вспоминаю, что со мной еще в Венгрии произошел примерно такой же филологический казус. Как-то в штаб нашей армии пришла телеграмма: «Вертушка № 52 приходит на станцию Капошвар такого-то числа». Сижу и думаю над словом «вертушка»:

— «Вертушка» по-болгарски «выртележка», что переводится на русский язык — «карусель». Но почему она 52-го номера и для чего в конце войны нужна Болгарии эта карусель. Кстати, она не нужна была и в начале войны.

Думал-думал, ничего не придумал и пошел спрашивать людей. Полковник Иванов ответил мне:

— Не знаю.

Осерович дал мне такой же ответ. Спросил я еще нескольких русских чинов, но никто ничего не слышал об этом слове. Полковник же в свою очередь требовал, чтобы я перевел телеграмму, и напомнил мне, что я все же переводчик. Тогда я побежал на Бодо, но и там не слышали такого слова. Когда я уже обессиленный расспросами возвращался в штаб, то встретил там Васю, шофера Осеровича.

— Чего Иван загрустил? — спросил он меня.

— Да вот получил телеграмму, а перевести не могу. Написали, что завтра прибывает к нам вертушка. Что это такое не знаю.

— Эх ты, голова два аршина. Вертушка — это эшелон неизменного состава, который вертается туда, откуда его послали.

Вот что такое вертушка! Это эшелон, который все время «вертается». Оказывается, в русском языке мало быть грамотным, чтобы понять элементарные вещи. Надо еще владеть жаргонным языком.

Да, мы приобрели родину, но не полностью, потому что жили все-таки вне ее. Нас одолевали думы, как она там жила без нас. Если плохо, то мы готовы были помочь из-за границы, а если хорошо, то надеялись, что родина примет нас к себе в ближайшее время. Эти ностальгические настроения впервые начали объединять нас, русских, в Болгарии не по партийным привязанностям, а по крови, по национальности. В трехэтажном здании, где нам выдавали паспорта, образовался первый клуб советских граждан, куда приходили и молодые и старые, и получившие советский паспорт, а точнее вид на жительство, и без него, но непременно считавшие себя русскими. В это небольшое здание приходили к нам работники советского посольства и учили нас, как нужно проводить собрания, как формировать молодежную организацию, как выпускать стенную газету. Мы следовали этим советам. Особенно нам понравилась идея о стенной газете. Через неделю после создания клуба мы выпустили сразу две газеты — «АУ» и «АБ». Их сокращенные названия расшифровывались очень просто: «Ассоциация ухажеров» и «Ассоциация брехунов». Редактором «АУ» стал я, а редактором «АБ» был барон фон Сиверс. Чего только мы в этих газетах не писали! В них помещались и оды прекрасной Рогнеде (была такая красавица), и репортажи с игр между нашими футбольными командами, и пасквиль на фон Сиверса, а также на меня, и рисунки, карикатуры, анекдоты членов нашего клуба. В общем мы старались отражать в этих газетах самые интересные эпизоды нашей эмигрантской жизни. Жизнь кипела, обретала новый смысл, и мы благодарили того работника посольства, который научил нас делать стенные газеты. До него у нас таких газет не было. Но через месяц пришел тот же советник из посольства, собрал нас всех и сказал:

— Ребята, вы не правильно меня поняли. Я же говорил вам, что газета является не только пропагандистом, но и организатором. Кстати, это слова Ленина. Вы должны своими стенгазетами помогать строительству нового социалистического общества. А у вас что? Посмотрите, на первой колонке — стихотворение, посвященное Пегасу, на котором можно летать с любимой женщиной. Не Пегас нам нужен, а настоящий советский парень. Прекратите это безобразие.

Так нас прикрыли, позволив издать лишь 6 номеров газеты, которые успели выйти в течение месяца.

Поскольку моя мать приняла советское гражданство, ей милостиво разрешили вернуться из ссылки в Панагюрище обратно в Софию. Это была радость прежде всего для меня. Теперь не нужно мне было заниматься поисками продуктов, готовить себе пищу, этим занималась мама. Но мне нужно было зарабатывать деньги, то есть работать. Найти работу мне помог мой друг Игорь Денисов, тот самый, у которого отец когда-то имел фирму по прокладке водопроводных труб (эту фирму экспроприировали). Он предложил мне пойти работать вместе с ним в аптечное предприятие, реставрировать шприцы. Сегодня это занятие кажется странным, а в то время оно было очень важным и необходимым. В больницах накопились тысячи шприцов с разбитыми стеклами, низ был, верх был, поршень был, а стекла не было. Мы нашли залежи стекол для шприцов и открыли мастерскую, в которой подбирали стекла к поршням, шлифовали их и запаивали сплавом висмута. Одним словом, делали большое и доброе дело.

Кроме нас, в мастерской работали: вдова одного из расстрелянных генералов и Стефо, отставной подофицер (сержант) болгарской армии. Но прошлое его не оставляло в покое.

Как-то к нам на работу подъехала машина. Из нее вышло трое серьезных людей, подошли к Стефо, уточнили его имя и увезли в неизестном направлении, не сказав нам ни слова. Мы в свою очередь тоже не стали их расспрашивать, так как знали — это не безопасно. Через полтора месяца Стефо снова явился к нам, но уже не отставным сержантом, а в новеньком офицерском мундире с погонами капитана. На груди у него красовались два ордена и одна медаль. Мы спросили, что с ним произошло, и вот, какую историю о себе он нам поведал.

Во время войны, когда англичане бомбили Софию, болгары сбили один английский самолет-бомбардировщик. Два пилота при этом успели катапультироваться. Их поймали и содержали в гарнизонной тюрьме, где служил тогда еще сержант Стефо. Этих англичан взяла под свое покровительство царица Иоанна. От нее приносили им ежедневно пищу: бифштексы, ростбифы, антрекоты. Обслуживал их Стефо. Как-то он принес им обед. Англичанин взял в руки белый батон, пощупал его и выбросил в парашу. Для болгарина выбросить хлеб в отхожее место считалось преступлением. Поэтому Стефо врезал англичанину по морде так, что зубы у того затрещали. Англичане пожаловались тюремному начальству на Стефо. Его тут же перевели работать в другое место. Казалось бы, инцидент исчерпан. После окончания войны пленные английские летчики были освобождены и вернулись к себе домой. Но поступок Стефо они не забыли и подали на него в суд. Тогда в Европе то в одной, то в другой стране проходили суды над военными преступниками. Стефо попал в список военных преступников. Англичане потребовали его на суд в Лондон по делу избиения солдатом английского офицера. Поскольку Стефо в момент этого инцидента с англичанином был меньше его по званию, то ему грозило по английским законам серьезное тюремное наказание. Но оставлять Стефо один на один с его судьбой было не выгодно для его страны. Дело Стефо стало государственным делом и для престижа Болгарии было нежелательным. Поэтому Стефо срочно произвели в капитаны, чтобы он стал старше по чину пострадавшего англичанина, навешали на него ордена, приодели, дали переводчика и двух человек охраны и отправили в Лондон.

Суд для Болгарии закончился благополучно. На суде Стефо лишь высказали глубокое порицание за неправильное поведение с военнопленными. Он вернулся домой в чине капитана и стал снова работать с нами в мастерской.

Через некоторое время наш маленький клуб переехал в огромное здание бывшего немецкого училища. После войны все имущество, здания, фирмы и предприятия Германии, Италии и Венгрии, которые были в Болгарии, перешли в собственность СССР. Одно из таких зданий досталось нашему клубу советских граждан. Это было училище с прекрасным залом, учебными классами, бассейном во дворе, с игровыми площадками и квартирами немецких преподавателей на пятом этаже, где я впоследствии и жил.

В 1947 году я женился на милой, очень красивой девушке по имени Ариадна Невейнова. Она тоже была дочерью эмигранта. Ее отец Михаил Иванович работал когда-то в России корабельным инженером-строителем. Когда я ухаживал за ней и приходил в гости, то Михаил Иванович всегда с удовольствием показывал мне развешанные в коридоре фотографии, на которых были запечатлены эпизоды бывшей его службы: вот он на корабле с императором, вот он за столом с царственными особами, а вот фотография крейсера или броненосца «Екатерина Вторая», который когда-то построил Михаил Иванович. Он настолько был привязан к своей прошлой профессии и российскому флоту, что когда я ему напоминал, как могут прийти к нему советские офицеры и забрать его, он отвечал мне:

— А я все равно умру под Андреевским флагом.

С Адулькой, так мы называли Ариадну в своем кругу, я был знаком еще в гимназические годы. В гимназии мы учились с ней в одном классе и закончили учебу в один 1941 год. Потом я ушел воевать, а она работала лаборанткой у зубного врача. У каждого из нас во время войны была своя жизнь, разные знакомые и друзья. Но когда я встретил ее вновь, то просто влюбился. Не теряя даром времени, при первой же встрече я сказал ей следующее:

— Адулька, если бы я имел возможность целовать тебя два раза в месяц 1 и 15 числа, то я был бы самым счастливым человеком на свете.

Почему я назвал именно эти числа, понятия не имею. Так получилось. Это было мое первое объяснение ей в любви, на которое я получил положительный ответ:

— Ну что ж, приходи в эти числа к нам.

И я приходил. Невейновы жили на улице 11-го Августа на третьем этаже. Я звонил в дверь. Дверь открывала, как правило, моя будущая теща, которая тогда об этом даже и не догадывалась:

— Заходите, Ваня. А у Адульки гости.

— Да нет, Мария Николаевна, я очень спешу. Попросите Аду выйти на минутку.

Адулька выходила. Мы целовались на лестничной клетке, и я уходил по своим делам. Летом Ада была в Варне, а у меня накопился должок на пять поцелуев с ней.

К этому времени наш клуб советских граждан уже переехал в бывшее немецкое училище. Кроме этого здания, мы, обитатели клуба, получили от советского посольства еще два бывших немецких предприятия в собственность клуба. Одно из них, «Лигнум», было деревообделочным и производило несколько десятков финских домиков в день. Другое, металлургическое предприятие, выпускало оборудование для пекарен, а самое главное, делало для нового партийного дома в центре Софии все вентиляционное оборудование. Эти предприятия были освобождены от уплаты налогов болгарскими налоговыми службами, а прибыль от них оставалась клубу. На эти средства наш клуб и существовал. На них содержалось более 18 кружков художественной самодеятельности, были переоборудованы все помещения нашего здания, построен великолепный трехэтажный дом отдыха в Панчарево, началось строительство напротив нашего клуба огромного, пятиэтажного Дома советской культуры, такого мощного, с колоннами сталинского стиля.

Я сразу же включился в работу художественной самодеятельности: был чтецом и ведущим всех программ и концертов. Адулька стала танцевать в хореографическом ансамбле. Так вот, во время одного из концертов, после объявления какого-то номера я зашел за кулису, а там стояла Адулька. Я ей и сказал:

— За тобой должок — пять поцелуев.

А она мне в ответ:

— Это за тобой должок.

Мы начали целоваться. А на четвертом поцелуе перед нами предстал секретарь нашей молодежной организации Христензен и заявил:

— Завтра будем вас разбирать на молодежном собрании за аморальное поведение.

Я ему ответил:

— Иди к черту — и продолжил целоваться.

Христензен не вызвал нас на собрание. Мы же с Адулькой, закончив подсчет наших долгов по поцелуям, поняли, как нам это понравилось, и решили пожениться. 14 июня 1947 года мы с ней расписались в советском посольстве, а 21 июня повенчались в Русской Православной Церкви Св. Николая. Венчал нас отец Андрей, бывший барон фон Ливен. В церковном хоре пели известные тогда русские певцы: Александрова, Гринкевич, Чмыхова. Было очень празднично и красиво.

В клубе мне как большому активисту дали квартиру на пятом этаже того же здания, где когда-то жили немецкие преподаватели.

Кроме участия в концертах я начал подрабатывать в газете при клубе «За советскую Родину». Из аптечного предприятия я перешел на работу в Советскую комплексную геологическую экспедицию, которая располагалась недалеко от нашей квартиры в великолепном офисном здании бывшей немецкой фирмы «Гранитоид». Это здание было уникальным. Здесь всюду был паркет и телефоны, жалюзи на окнах снаружи, которые открывались из комнаты, изнутри. По этажам ходил небольшой лифтик для деловых бумаг. Но самое главное, нигде не было видно батарей для отопления. Все трубы были спрятаны под паркетом. Такого здания не видели не только советские геологи, но и мы, жившие в Европе. Я был принят на должность референта-докладчика. Другими словами, я заведывал группой переводчиков, которые занимались переводами на русский язык документов немецких, английских, австрийских фирм, искавших в Болгарии в основном нефть.

К нам в группу нельзя было входить без предварительного звонка. А после звонка перед чьим-то приходом мы обязательно убирали все ненужные вещи. Дело в том, что свою работу мы делали всегда очень быстро, но платили нам не за работу, а за рабочее время. Мы обязаны были отсиживать на своем рабочем месте по 8 часов. Оставалась уйма свободного времени, которое мы занимали различными играми, шутками, рассказами интересных историй.

Со мной вместе в этой конторе работали: Николай Самсонов, мой напарник по хохмам во время ведения концертов (к сожалению, он умер очень молодым), мадам Пешкова — очень интеллигентная дама, один русский лесовод, который умел рассказывать интересные истории. В то время в СССР шла кампания по высаживанию лесополос в степи. Болгары, чтобы не отстать от старшего брата, решили в долине реки Струма вырубить все фруктовые деревья и посадить там лесополосы, как бы спасая страну от суховеев, которых в Болгарии сроду не было. Этот лесовод (не помню имени) работал тогда в Министерстве земледелия, повздорил с начальством, доказывая, что лесополосы Болгарии не нужны, уволился с работы и ушел к нам переводчиком.

Работал с нами в этой группе и ныне здравствующий князь Леонид Ратиев. Конечно, тогда ни в одной своей анкете он не писал слово «князь». Звали мы его просто Ратейчиком. Меня, кстати, звали в этой группе Ваната, не знаю почему. В настоящее время мы переписываемся с Ратейчиком. Совсем недавно он прислал мне прекрасную книгу о русской эмиграции, написанную его отцом. Эта книга была издана Софийским государственным университетом. Он прислал мне также интересные документы из истории Царицына и Саратовской губернии. Например, я получил от него уникальные материалы зарубежных газет времен Гражданской войны и первой волны эмиграции о деятельности архиепископа Царицынского Дамиана, который основал духовную школу в Болгарии и 15 лет обучал в ней священников для Православной Церкви.

Утром мы должны были приходить в контору не позже девяти часов и при входе расписываться в журнале на вахте. Мы старались придерживаться трудовой дисциплины, но Коля Самсонов всегда приходил на работу минут на 10—15 позже. Как-то вызвал его за это заместитель начальника экспедиции Витанов и высказал порицание:

— Самсонов, вы почти каждый день приходите позже на 10—15 минут. Это недопустимо.

— Зато, товарищ Витанов, я ухожу почти на полчаса раньше, — ответил ему Коля без тени улыбки.

— Не важно, когда вы уходите. Важно, когда вы приходите, — заметил товарищ Витанов, не поняв подвоха в ответе Самсонова.

Только к концу рабочего дня дошел до Витанова смысл ответа Коли Самсонова на его порицание. Но времени на воспитательный процесс у него уже не было.

В свободное рабочее время мы развлекались и другими, иногда не очень безобидными играми. Например, у нас была игра с испорченной машинкой, то есть отвинчивали что-нибудь у своей пишушей машинки и давали ее своему другу исправить. Однажды я подсунул кусочек спички, вымазанной тушью, в машинку «Мерседес». Испортилась каретка, печатать стало невозможно Мы всей группой начали искать эту злосчастную спичку в моей машинке и еле нашли ее. Вообще, эти пишущие машинки, на которых мы работали, были великолепными. Они выглядели высокими, как «Ундервуд», но были немецкими «Мерседес», имели прекрасные характеристики. Например, отвинтив два винтика, можно было вынуть каретку и вставить другую с латинским шрифтом. Среди машинок этой марки была у нас и электрическая, но мы ее не любили, потому что она очень шумела во время работы.

Как-то состоялось собрание по случаю первой нефти, найденной севернее Варны. По этому поводу произносилось много речей. Но вот встал рабочий Киро и сказал, что когда он был маленьким, то залезал в пещеру у села Лиляче Врачанского округа и видел, как по дну пещеры текла черная речка:

— Наверное, это была нефть, — заключил Киро.

Так, предположительно, наметилось еще одно место с нефтью в Болгарии. Советский инженер, начальник экспедиции Прасолов вызвал меня и сказал:

— Тинин, наши геологи сейчас заняты. Поэтому мы посылаем вас в разведку. Принесите нам пробы из пещеры, о которой говорил Киро.

Выдали мне банки для пробы, лопаты, рюкзак, фонарь, фуражку, и мы с Киро поехали искать пещеру, которую он не видел уже лет двадцать.

Поезд, отходивший из Софии в Видин, останавливался на каждом полустанке. Наконец, проехав Врацу, мы остановились у полустанка с поэтическим названием Лиляче и вышли из вагона. От станции дальше мы поехали на телеге, и километра через три среди лысых белых холмов показалось село. В селе нас встретили кметовцы — председатель сельсовета и секретарь местного комсомола. В дальнейшем они также стали действующими лицами нашего похода в пещеру.

Село, куда мы приехали, стояло на известковых карстовых холмах. Вода здесь была тоже, естественно, известковой, жесткой и почти непригодной для жизни. Селяне не могли в ней стирать, потому что вода не мылилась, урожай от нее на огородах был плохим. Здесь на земле любая сельскохозяйственная культура росла очень плохо. Поэтому, узнав о возможном наличии нефти на их земле, селяне приободрились, вызвались нам помогать в ее поиске.

Наутро эту пещеру, о которой местные жители успели забыть, пошло искать все село. Мы подошли к одному из природных мостов, и Киро сказал:

— Если будем копать здесь, то, наверное, найдем вход в пещеру.

— А вход большой? — спросил я.

— Да не-е, — ответил Киро, — но пролезть можно.

Селяне начали копать. Грунт выбирался легко, потому что земля была наносной после ливневых дождей. Так мы добрались до скальных пород, пошли по скале пять, потом шесть метров. Я стал выражать сомнение, что, наверное, пещера находилась не здесь, но Киро возразил мне:

— Как будто я не знаю. Мне было 12 лет. Я хорошо помню, как именно здесь мы залезали в нее.

Довод показался довольно веским, и мы продолжили выкидывать смесь палок, земли и камней наружу. Наконец, к обеду показалось подобие какой-то дырки. Мы начали бодрее выбирать грунт. Действительно, это было некое отверстие примерно в метр диаметром, но забитое землей. Мы решили сначала пообедать, а затем снова выбирать грунт.

После обеда мы прочистили этот вход. Предстояло продвигаться дальше по нему. Крестьяне дали нам транзистор для подбадривания. Мы включили радио Москвы, и в этот момент зазвучала песня «На шахте “Святая Мария” однажды случился обвал». Слова этой дореволюционной песни болгары не понимали, но я-то понимал. Мне стало не по себе от такого предсказания, но я не подал вида. Первым в расчищенный вход залез Киро, вторым — я. Осмотрелись. Это была низкая пещерка, в которой можно было сидеть только на корточках. Под ногами у нас находилась вязкая желтая глина. Под одним из козырьков пещерки Киро начал руками выкапывать мягкую податливую глину и откопал еще какой-то проход. Потом он протиснулся в него дальше, вдавливая грунт под себя. За ним следом таким же способом прошел дальше и я. Мы оказались в какой-то длинной, как репа, пещере. Это остроумное сравнение придумал сам Киро. Ее кров уходил куда-то щелью вверх и вниз, а посредине пещеры было круглое помещение, уходившее куда-то вдаль. Идти было трудно, глина скользила под ногами, и мы старались не угодить в щель, уходившую вниз. За нами вслед по пещере шли председатель сельсовета, секретарь комсомола и еще два добровольца из села. На шестерых у нас было только четыре фонаря, поэтому мы старались держаться покучнее. Наконец, пещера расширилась. Понизу клокотал поток, выходивший из отверстия в скале, пересекал нашу дорогу и снова скрывался под камнями. Его можно было перейти только двумя способами: вброд или стараться миновать его по скале. Я пошел вброд, а председатель сельсовета начал карабкаться по скале над потоком. Но вдруг он сорвался (видимо, камни были скользкими) и свалился в воду. Его стало вместе с потоком уносить под камни. Мы вместе с Киро схватили его и вытащили из воды. При этом председатель страшно орал, потому что, как мы выяснили, вывихнул себе при падении плечо правой руки. Что делать? Потащили мы его обратно к выходу наружу, обвязали веревкой под левой рукой и за поясницу, бросили веревку наверх, где нас ждала страховочная группа, и начали его пропихивать по пещере, а ребята наверху тянули веревку на себя. При этом председатель сельсовета не прекращал орать из-за невыносимой боли в правом плече. Так что предсказание радио Москвы сбылось, но не по мою душу. Наконец-то, мы его вытянули из пещеры. Посидели, покурили и решили идти дальше без него.

Мы благополучно прошли этот поток, затем углубились еще примерно на 300—400 метров и увидели то, что 20 лет тому назад видел Киро. По желтому песку протекала черная лужа. Мы обрадовались — нефть! Она переливалась флюоресцирующим светом. Радостный, я бросился к ней, опустил руки, поднял пригоршню воды, а она в руках оказалась белой и холодной. Что за черт! В ручье вода была черной, а в ладонях белой. Явно, это была не нефть, а обыкновенная вода, которая текла по черному руслу.

Мы заполнили ею дамаджаны (большие плетеные бутылки), взяли пробы глины, но я не догадался взять пробу черного минерала, который подстилал ручей.

Экспедиция закончилась. Киро был страшно расстроен и не хотел возвращаться плотником в экспедицию, потому что боялся насмешек своих дружков. Но все же мы поехали с ним в Софию. Я пришел к начальнику Прасолову, доложил ему о результатах экспедиции и показал наши бутылки и банки с пробами.

— А где же проба того черного минерала? — спросил меня начальник экспедиции.

— А для чего он нам? Нефти-то там не было.

— Вы просто не можете себя называть геологом, раз так рассуждаете, — возмутился Прасолов.

«А я, собственно, себя никогда и не считал геологом», — мысленно подумал я, но тут вспомнил одну деталь:

— Подождите, — говорю, — отпечатки этой черноты у меня остались на штанах, в которых я лазал в пещере.

— Где эти штаны?

— Дома.

— Немедленно принесите их на анализ.

Так, впервые в этой лаборатории делали анализ штанов, после чего выяснилось, что на них была соль марганца.

Но наша экспедиция не прошла для села даром. Месяца через три Киро рассказал нам такую историю. Вода, которую мы открыли в пещере, оказалась прекрасной по сравнению с той, которой пользовались селяне. Поэтому они пробурили скважину глубиной не более 50 метров, просунули в нее трубу с сеткой для фильтра, наверху поставили насос, который качал воду и подавал ее в село. Вход в пещеру сельчане завалили, чтобы никто туда больше не залезал, и село ожило с новой мягкой водой. Председателю сельсовета руку вправили, и теперь он ходил бодрым, веселым и гордым за свою находку.

Летом в конторе работы было мало, и мне предложили поехать с экспедицией в Родопи (название горы), где наши партии искали свинец и медные руды. Я сказал, что без семьи не поеду, и мне разрешили взять семью. К дому подогнали крытый грузовичок. Мы погрузили все свое семейное барахло, которое, по нашему мнению, могло нам пригодиться в течение трех месяцев экспедиции. Мы с Адулькой даже прихватили с собой корыто для купания, потому что к этому времени у нас уже был маленький сын Иван.

С рождением Ивана у меня связана тоже интересная история. Он родился в декабре 1949 года, когда все «прогрессивное человечество» праздновало семидесятилетие товарища Сталина. У меня был друг, сосед по дому, болгарский коммунист. Узнав о том, что скоро я стану папой, он предложил мне следующее:

— Тинин, если у тебя родится мальчик, то назови его в честь товарища Сталина — Ивстал.

Это сокращенное имя Иосифа Виссарионовича Сталина как-то не вдохновило меня, но я пообещал сделать, чтобы отделаться от него. Однако когда родился сын, я не посмел его назвать Ивсталом и назвал просто Иваном. Мой сосед, этот яростный коммунист, узнав о том, что я не сдержал своего обещания, при встрече бросил мне в лицо:

— Как ты был, так и остался белогвардейцем.

Ну что ему на это можно было сказать? Я промолчал и прошел мимо.

Наконец, моя семья погрузилась в машину. Мы поехали по Болгарии к месту назначения. Проезжая на грузовике по этой стране, мы любовались ее красотами. Она была вся в лесочках, горках; шумела своими водами речка, через которую был перекинут мост. Коровы бродили по полю. Мой маленький сын увидел этих коров впервые и заорал:

— Папа, папа, олени!

Дело в том, что в Софии мы его водили несколько раз в зоопарк. Там он видел оленей и теперь коров принял за них. Я ему, конечно, объяснил, что это паслись не олени, а коровы.

Но самым красивым явлением, придуманным человечеством, были горные дороги, змейкой извивавшиеся по склонам гор и прекрасно вписывавшиеся в местный пейзаж.

Так, легко и с удовольствием, мы доехали до села Мадан, где находился штаб нашей партии. Нас поселили в финском домике, который охранял свирепый огромный пес на цепи, по кличке Барсик, и никого не пропускал на нашу базу. Однажды к нам в домик прибежали геологи с криком:

— Спасайте своего сына! Он в будке с Барсиком!

Мы сломя голову бросились к будке и увидели такую картину: Барсик и наш сын лежали вместе в будке головами наружу и ели какую-то собачью похлебку из одной миски. Причем Ванька подражал Барсику и лакал эту похлебку тоже языком. Мы закричали ему:

— Ваня, иди сюда!

А он нам в ответ:

— Я еще не доел.

Мы начали ближе подходить к будке. Но пес зарычал на нас, потом повернулся на другой бок и придавил Ивана. Малыш стал толкать его кулачками:

— Чего крутишься?

Мы стояли в шоке примерно полчаса. Кто-то предложил даже застрелить пса. Но Адулька и я не разрешили, боялись, что нечаянно попадут в Ивана. А Иван поел, вылез с Барсиком из будки, обнял его за морду и пошел к нам весь грязный и вонючий. Так закончилась эта история, драматическая с точки зрения взрослых.

На подземных и буровых работах трудилось местное население. Это были болгары, которые давным-давно по вероисповеданию считали себя мусульманами и назывались «помаками». Нас поражала их порядочность, работоспособность и чистоплотность.

Как-то мы зашли в местный ресторанчик пообедать, а там уже сидели и кушали помаки-рабочие. У них на столе стояли стаканы с вином. Я подошел к ним и сказал одному из них:

— Сулейман, ведь Коран запрещает вам пить вино, а ты что делаешь?

Он посмотрел на меня, улыбнулся и ответил:

— В Коране сказано: «Не пей вина, первая капля убъет тебя», — а я всегда макаю в стакан палец и эту первую каплю стряхиваю на пол. О второй капле в Коране ничего не сказано.

Ответ Сулеймана был вполне убедительным. Я тоже улыбнулся ему в ответ и пошел к своему столику.

Недалеко от нашего поселка, где мы жили, стояло огромное здание и в нем все время что-то громыхало. Сначала этот грохот мешал нам спать, но потом мы к нему привыкли. В этом здании располагалась фабрика по обогащению свинцовой руды. Отходы от нее в виде черной жидкости стекали в речушку Маданка и убивали в ней все живое. В этой реке, благодаря деятельности человека, не стало не только рыбы и лягушек, но и никакой растительности. Дальше эта грязная вода шла в реку Арда и тоже делала ее мертвой рекой. Страшно было смотреть на реки, пораженные отходами цивилизации, которая пришла в этот девственный край. Жаль, что тогда на экологию никто не обращал внимания. Мы с сыном не могли купаться в этих речушках. Единственной радостью было для нас то, что мы на велосипедах поднимались часа два высоко в горы и там бултыхались в чистеньких речках и ручейках. Потом минут за пятнадцать спускались оттуда к себе домой.

Я не очень горел желанием работать в этой экспедиции. Клуб советских граждан четыре раза обращался к комплексной экспедиции с просьбой отпустить меня, но все время получал отказ. Очевидно, я был нужен геологам.

Наконец-то меня отпустили с этой работы. Я стал трудиться освобожденным секретарем художественного совета клуба. Под моим началом в разное время находилось 15—18 коллективов художественной самодеятельности. Среди них были оркестры — симфонический и струнный, два танцевальных коллектива для мастеров и начинающих, хор, прославленный октет под руководством Евгения Евгеньевича Комарова, наконец, театральный коллектив, которым руководил народный артист Болгарии Николай Осипович Массалитинов. Я тоже входил в состав этого коллектива.

Надо заметить, что профессиональный уровень нашей художественной самодеятельности был достаточно высоким, потому что в ней участвовали не только новички, но и известные русские артисты и музыканты из оперных и музыкальных театров. Они считали за честь участвовать в наших клубных коллективах. Так, у нас пели в хоре и солировали примадонна оперного театра Маргарита Александрова, Николай Гринкевич — обладатель прекрасного оперного баса, эстрадная певица Ирина Чмыхова. Среди танцоров было тоже много ребят из профессиональных ансамблей. При этом многие артисты-профессионалы руководили нашими коллективами, например, как я уже говорил, Николай Осипович Массалитинов. Он ставил пьесы Н. Островского, советские пьесы «Так и будет», «Русский вопрос» и многие другие. Во всех его спектаклях играл и я. Но у меня была слабость: я плохо учил тексты и на репетициях занимался отсебятиной. Н.О. Массалитинов каждый раз своеобразно ругал меня за это. Он хлопал себя по толстому заду и кричал:

— Застрелю!

После репетиции, когда он уже остывал от негодования, я подходил к нему и спрашивал:

— Николай Осипович, почему вы хлопаете себя по заду, когда кричите на меня «застрелю!»?

— Милый мой, — отвечал он, — там же всегда носят пистолет. Хотя эту дрянь я никогда в руки не брал.

Однажды с Массалитиновым в январе 1953 года произошел такой курьезный случай. Шел концерт. Я объявлял номера. Подошла очередь его выступления. Я объявил:

— Народный артист Болгарии Николай Массалитинов прочтет отрывок из книги Н. Островского «Как закалялась сталь».

Этот концерт посвящался памяти В.И. Ленина. В зале сидели работники не только нашего посольства, но и всех стран народной демократии. Я объявил номер и пошел в гримерную. Вдруг прибежал ко мне за кулисы консул посольства Купка и закричал:

— Иван, остановите этого старого дурака. Он сказал не «Ленин умер», а «Сталин умер!».

Я тоже страшно удивился этому, но прерывать выступление артиста было неудобно:

— Не беспокойтесь, он сейчас закончит.

Наконец, в гримерную зашел Николай Осипович, вытирая платком вспотевший лоб.

— Николай Осипович, — обратился я к нему, — когда вы читали, то ошиблись. В том моменте вашего отрывка, где ребята вбегают в мастерскую, вы сказали не «Ленин умер», а «Сталин умер».

— Да ты что? — удивился Массалитинов. — То-то я смотрю в зале все притихли, головы повесили, никто ни на кого не смотрит. Ну, думаю, Ленина жалко. Ну ничего, Иван, и Сталин тоже помрет.

Купка, который слушал наш диалог, как-то нервно подошел к нам и сказал Массалитинову:

— Вы идиот!

Тут возмутился Массалитинов и мощным голосом заорал на консула:

— Я вам этого не прощу! Вы должны извиниться передо мной!

Купка раздраженно махнул на него рукой и вышел из гримерной.

Этот пример я привел для того, чтобы показать, насколько коммунистический режим в Болгарии был тогда мягче, чем сталинский в СССР. Если бы подобный инцидент произошел в СССР, то, я уверен, все: и кто читал, и кто сидел в зале — в лучшем случае, сидели бы в местах заключения, а может быть, и были бы расстреляны.

Первое правительство в Болгарии называлось правительством Отечественного фронта. Оно сформировалось как коалиционное. В него вошли и коммунисты, и социалисты, и радикалы, и буржуазная партия «Звено». Но постепенно правительство все больше «левело» и стало совсем коммунистическим к тому времени, когда в Болгарию приехал секретарь Коминтерна Георгий Димитров в качестве главы правительства и Болгарской коммунистической партии с 60 охранниками из НКВД. Болгарам, которые помнили еще царя Бориса, отличавшегося своим демократическим правлением, если так правомочно говорить о правлении царя, были непонятны меры предосторожности Димитрова относительно своей персоны. Георгий Димитров занял двухэтажный особняк на улице Велико Тырново, который принадлежал когда-то какому-то промышленнику. Но этот особняк в целях безопасности нового руководителя страны обнесли забором в три этажа. За это болгары прозвали его Гошо-тарабата. «Тараба» по-болгарски означает «дощатый забор».

Георгий Димитров охранял себя от народа всюду, даже на официальных приемах. Как-то в Софии проводилась очередная профсоюзная конференция работников табачной, пищевой и отельной промышленности. Возглавлял ее Генеральный секретарь Всемирной федерации профсоюзов француз Луи Саян. Меня и двух моих товарищей пригласили на конференцию в качестве переводчиков. В уши делегатов были вставлены микрофоны, и мы в эти микрофоны переводили тексты докладов с французского на русский, с болгарского на русский и т. д.

После официальной части всех нас, ее участников, а это было не менее 500 человек, пригласили на ужин в отель «Болгария». В ожидании ужина мы стояли в фойе, курили, разговаривали, обменивались значками. Потом нас пригласили в зал, и мы увидели здесь такую непривычную для нас картину. Параллельно стене стоял длинный стол. За ним спиной к стене сидели высокие гости: сам Луи Саян, рядом с ним Георгий Димитров, затем все члены правительства. По другую сторону стола спиной к высоким гостям и лицом к нам сидело человек 20 здоровых парней из охраны Димитрова. Они пристально смотрели на зал, ничего не ели и все время следили за каждым нашим движением. А вдруг кто-нибудь из нас запустил бы вилку на этот стол высоких гостей. Другого оружия, кроме вилки, у нас ни у кого не было, да и мыслей таких крамольных в наших головах тоже не было. Но высокие гости не могли знать об этом и боялись нас.

Зато охрана Димитрова была сразу всем видна благодаря своей экипировке. Они были одеты в синие костюмы с накладными плечами и широкими книзу брюками (в остальной Европе такие костюмы по моде 20-х годов уже не носили). Из-под их коротких пиджаков были видны пистолеты. В общем, мы хорошо, в так называемой дружеской непринужденной обстановке, пообедали вместе с правительством Георгия Димитрова.

Когда Димитров приехал в Болгарию, то первым секретарем Болгарской компартии был Трайчо Костов. Но Димитров сразу же взял все дела партии в свои руки и заправлял ими единолично. Он встречался и троекратно целовался с Тито — лидером Югославии, проехал с ним пол-Болгарии. При этом болгары, как и полагалось, строились вдоль дорог по пути их следования и скандировали: «Сталин, Тито, Димитров». Это скандирование вошло в привычку у болгар на всех митингах. Но впоследствии, когда Сталин поссорился с Тито, болгары на митингах скандировали: «Сталин, дупка, Димитров». По-русски это звучало бы так: «Сталин, дырка, Димитров».

Эта ссора, кстати, немного задела и мою личную жизнь. Когда я пришел после войны домой, то не знал, чем заняться. Обратился к Прагеру. Он мне предложил:

— Давай вместе поедем в Грецию служить генералу Маркосу.

Его предложение показалось мне заманчивым и каким-то выходом из положения.

В то время Греция была поделена на две части: юг ее был оккупирован англичанами, которые там восстановили королевскую власть, а на севере с частями правительства сражались две прокоммунистические группировки: ЕАМ и ЕАС. Командовал этими отрядами генерал Маркос. Ему помогали оружием и людьми СССР, Болгария и Югославия. Болгария посылала своих наемников генералу в Грецию из специального пункта на улице Белчева. Распространялись слухи, что наемникам хорошо платили за службу. Мы и пошли в этот пункт, чтобы умереть за родную Грецию, как Байрон. Нам выдали 200 левов и обмундирование: ботинки со шнурками на толстой кожаной подошве, одежду без бирок и надписей производителя, противогаз бельгийского производства и другие, на наш взгляд, ненужные для войны вещи. Мы приходили в сборный пункт каждую среду, где на огромном столе лежало легкое пехотное оружие всех фирм и производств. Там были и автоматы, и пистолеты, и легкие или ручные пулеметы. Мы разбирали, собирали, заряжали это оружие, прицеливались, но не стреляли, поскольку наши тренеры были уверены, что мы с Прагером, как бывшие вояки, стрелять умели. Нам такое доверие льстило, и мы не развенчивали уверенность в нас руководителей пункта. Но время шло, а день выезда в Грецию наемных солдат из Болгарии все откладывался и откладывался. Вдруг нам сообщили, что мы должны вернуть все обмундирование, но подъемные 200 левов можем оставить себе. Поездка в Грецию отменялась. Мы вышли из сборного пункта, ничего не понимая.

На самом деле произошла пресловутая ссора Сталина с Тито. Во время встречи Димитрова с Тито, по инициативе последнего, велись разговоры о славянской федерации на Балканах. Предполагалось, что в такое государство вошли бы болгары, сербы, хорваты и македонцы. Сталину эта идея не понравилась. Он приказал Димитрову и Тито прекратить разговоры о славянской федерации. Димитров оказался более послушным Москве лидером. Более того, чтобы продемонстрировать свою лояльность к политике Сталина, он отдал спецслужбам в жертву первого секретаря Болгарской компартии Трайчо Костова, которого осудили как наймита империалистических служб, как шпиона и троцкиста. Трайчо Костова расстреляли. Но к этому времени уже успели выпустить несколько томов с речами Димитрова, где он говорил о федерации. По его приказу все тома были изъяты из продажи, места в них с упоминанием о федерации срочно замазали густой тушью и так, с черными помарками, стали продавать его книги.

Федерация не состоялась. Но Тито оказался более упрямым в своей мечте о федерации и впал в немилость. Кроме того, Тито был единственным лидером компартии, который не отсиживался в Москве, как остальные, а сражался с немцами на территории Югославии на протяжении всей войны. Генерал Маркос в Греции получал самую большую военную помощь из Югославии и поэтому был приверженцем Тито. Из Москвы последовал в Болгарию приказ прекратить всякую помощь Маркосу. Интересы Сталина об укреплении единовластия на всем посткоммунистическом простанстве возобладали над интересами коммунистов в Греции. Болгария неукоснительно выполнила приказ Москвы, и мы оказались невостребованными в новой заварушке. Может быть, это и к лучшему.

Не вызывали симпатии у нас и дети лидеров компартии Болгарии. Дело в том, что Георгий Димитров, Трайчо Костов, Васил Коларов и многие другие руководители болгарских коммунистов прежде чем приехать в Болгарию, прожили 20 лет в Москве. Здесь они женились на русских женщинах, нарожали детей, которые уже не знали болгарского языка. По этой причине, когда они приехали в Болгарию, не могли вступить в контакт с болгарскими парнями и девушками. Выход ими был найден. Отпрыски лидеров компартии Болгарии узнали о существовании клуба советских граждан и стали приходить к нам общаться. Но у них с нами тоже не складывались отношения. Они вели себя как типичные хулиганы московских дворов: ходили в развалочку, плевали на пол при разговоре, держали в зубах сигарету и кидали ее на пол, а затем красиво раздавливали на паркете клуба. На нас, детей русских эмигрантов, это действовало шокирующе. Кроме того, во время танцев они спокойно могли отобрать девушку у партнера и заставить ее танцевать с собой. Мы, конечно, такого оскорбления выдержать не могли, стали выставлять их из клуба. Начались драки. Как-то они собрались человек 15 с кастетами и даже ножами и пришли в клуб. Мы в свою очередь позвали наших студентов, которые жили на пятом этаже клуба, отобрали кастеты и у двух горе-гостей — ножи, а потом выдворили их из клуба. Приехала милиция, самых буйных из них увезли в отделение. Там они перевернули стол с бумагами, залили чернилами весь пол. Но что с ними поделаешь! Ведь они были сынками больших отцов. Несмотря на вызывающие хулиганские выходки милиция отпустила их. Война с хунгузами, так мы назвали этих сынков, еще какое-то время продолжалась, но закончилась в нашу пользу. Они перестали заходить в наш клуб.

Я упомянул студентов, которые жили на пятом этаже клуба. Да, действительно, в здании клуба в одном крыле располагались квартиры для семейных членов клуба, а в другом — комнаты наших студентов разных факультетов Софийского университета. Расскажу один интересный случай из жизни общежития. В одной из комнат жили два студента. Горелов учился на биологическом факультете, а Непокойчицкий — на юридическом. Горелов, как и все студенты, подрабатывал тем, что ловил гадюк и продавал их в какой-то институт. Однажды он наловил штук пять змей (точная цифра неизвестна), принес их к себе в комнату, засунул в двухлитровую банку, прикрыл картонкой, поставил себе под кровать и заснул. Наутро первым проснулся Непокойчицкий, потянулся, сунул ноги в туфли и обомлел. Из туфли, шипя, на него ползла змея. Он заорал дурным голосом. Прибежали соседи по коридору, разбудили Горелова, начали трясти его:

— Сколько у тебя было змей?

Он посмотрел на убитую змею и сказал:

— Одна была змея.

Прошло два дня спокойной жизни. Но вдруг со страшным криком выбежал из туалета студент. Оказалось, что там из угла смотрела на него змея. Убили и эту змею. Потом подошли к этому биологу Горелову и снова спросили его:

— Сколько же у тебя было змей?

— Две, — ответил он.

Не прошло после этого и двух дней, как в общежитии снова произошел переполох. У нас на крыше был огромный балкон с высокой каменной загородкой и со стоком посредине. Там все время загорали на солнце и поливались из шланга наши детишки. Здесь-то и обнаружили третью змею, которая ползла по полу. Убили и ее, потом побили морду Горелову и снова спросили:

— Сколько у тебя было змей?

— Три, — ответил он.

Ну три, так три. Мы, жильцы этого дома, все успокоились. Однако, как выяснилось, успокоились мы преждевременно. Тревога возникла уже в нашем отсеке, где были квартиры для семейных членов клуба. Мадам Бондарь нашла у себя под кроватью белую змею. Белой она стала потому, что мадам посыпала под кроватью дустом от клопов. Змея оказалась полудохлой, и мы шутили, что клопы Бондарь сожрали змею Горелова. Мы снова нашли этого Горелова, набили ему морду и спросили:

— Сколько у тебя было змей?

— Четыре, — ответил он.

Так мы и не узнали, сколько же на самом деле было у Горелова змей. Тогда мы задали ему другой вопрос как биологу:

— Сколько времени может прожить змея в этом здании?

Он подумал и сказал:

— Вообще-то, змея может обходиться без еды до полугода, но тут она всегда найдет себе что-нибудь поесть.

Спасибо, успокоил. Отныне мы все время смотрели внимательно себе под ноги, но змеи нам больше не встречались.

А Массалитинов-то оказался прав в нечаянной своей оговорке. Ровно через полтора месяца после того концерта Сталин действительно умер.

Вспоминаю из жизни клуба один из балов-маскарадов. Вот только не помню, по какому случаю он состоялся. К этому событию наш клуб взял за определенную плату костюмы из гардеробной Народной оперы (так назывался государственный театр). Огромные тюки с костюмами, привезенные к нам, принадлежали разным операм: «Садко», «Борис Годунов», «Травиата», «Риголетто» и др. Из театра приехало также человек десять парикмахеров гримировать нас. Их услуги были предоставлены нам совершенно бесплатно. Нескольким сотням желающих участвовать на балу парикмахеры делали парики и прически. Я выбрал костюм из оперы «Риголетто»: черные ботинки на высоких каблуках, белые чулки, красные панталончики, мантилья, прекрасный парик, шляпа с плюмажем. В руках я держал посох, так как был тамбурмажором на балу, командовал всем балом.

Моей супруге достался костюм из оперы «Красный мак». В этой опере показывалась борьба китайского народа против местных буржуев. Но китайцам не нравилось название оперы. В нем они усматривали плохой намек, поскольку мак всегда у них был связан с наркотиком. Поэтому впоследствии оперу переименовали в «Красный цветок».

Я оставил жену одеваться в комнате, спустился с пятого этажа в зал клуба и стуком посоха объявил о начале бала. Кого тут только не было! И Садко — богатый гость со своей ватагой, и какие-то стрельцы из «Бориса Годунова», и сам Сусанин с поляками, которых он завел в лес, и прекрасные дамы из «Травиаты», и тут же шныряли цыганки, гадая желающим по руке, и какие-то пираты, старавшиеся ограбить почтенную публику, и неземные феи из неизвестной мне оперы. В общем, все смешалось в нашем клубе и превратилось в какую-то немыслимую сказку. Неожиданно ко мне подошла милая дама в прекрасном кринолине, в парике с золотыми звездочками. Она закрывала свое лицо веером из страусовых перьев и, как все, была в полумаске. Естественно, такую прекрасную даму я сразу же пригласил на вальс, отдав свой посох русскому былинному богатырю. Но после танца она сразу куда-то исчезла. Продолжая командовать балом, я все время искал ее глазами и в разгаре бала снова увидел, подошел к ней, начал говорить комплименты, признался в любви. Но дама молчала, лишь опустила свой веер, и я увидел знакомую мне родинку под нижней губой. Это была моя жена. Оказывается, при мне она делала вид, что одевает костюм морячка, но отправив меня на бал, сменила костюм. Ну прямо как в оперетте «Летучая мышь», где герой-любовник влюбился в собственную жену.

Тем временем надвигалось роковое событие для сталинской эпохи. Первые дни марта 1953 года были самыми страшными днями работы в газете «За советскую Родину», где я служил журналистом. 3 марта к нам пришло сообщение о болезни Сталина, и было приказано всем сидеть круглосуточно в редакции, слушать сообщения о состоянии его здоровья. Мы, то есть редактор Николай Калачев (он работал впоследствии на одесской киностудии и написал сценарий «Последнее дело инспектора Берлаха»), Андрепа Алексеев, Долгов, Милица Тустановская и я, притащили из дома свои приемники. Я принес прекрасный, по тем временам, немецкий приемник марки «Блаупункт». Все пятеро дежурных по редакции включили каждый свои приемники и тихо ловили то то, то это на разных волнах. Наконец, в половине первого ночи Андрепа уловил по радио Парижа на французском языке сообщение о смерти Сталина. Мы тут же позвонили в посольство. Но нас там остановили и предупредили, чтобы мы не слушали вражеские станции, а ждали сообщение Совинформбюро. Мы стали терпеливо ждать этого сообщения и дождались в 6 утра. Нас интересовал вопрос, почему же получилась такая разница во времени между французским и советским сообщением о смерти Сталина? Произошла утечка информации, но как? Потом-то мы выяснили, что иностранных корреспондентов проинформировали в Кремле об этом скорбном событии в 12 часов ночи, а те, естественно, тут же передали информацию на свои станции. Для советских же журналистов официальное сообщение пришло только в 6 часов утра того же дня. Но тогда при чем здесь вражеские станции? Вопрос был риторическим, поскольку на него никто бы нам не ответил. Ну да Бог с ними, с политиками. Наконец-то, после нескольких бессонных ночей мы пошли спать домой и забрали свои приемники.

Власти советской Болгарии всегда старались подражать большому брату, то есть СССР. Так произошло и в дни скорби по случаю смерти Сталина. Всюду были развешаны портреты отца народов с черной ленточкой, с цветами под портретами. Но всенародной скорби, которую хотели вызвать у болгар коммунисты, не произошло. Болгары не успели проникнуться любовью к Сталину, да к тому же еще была свежа в памяти скорбь по действительно любимому царю Борису, отравленному Гитлером за то, что он отказался воевать с СССР. Вот тогда действительно в день похорон царя Бориса болгары почувствовали себя осиротевшими. Паломничество к его праху в Рыльском монастыре было бесконечным. Болгары также помнили, как коммунисты, с целью прекратить это паломничество, потребовали от сына царя Бориса Симеона и его супруги Иоанны забрать прах отца и увезти за границу, чтобы и духу его не было в стране. Но болгары всегда с теплотой помнили и, кажется, помнят до сих пор своего царя Бориса. Народная память — упрямая и неистребимая вещь.

К тому же изгнанный царь Симеон иногда напоминал болгарам о благодеяниях царской семьи. В пятидесятые годы болгарские велосипедисты участвовали в гонках по египетским трассам. В каждом городе для болгарских спортсменов заранее были приготовлены лучший отель, бесплатная еда в лучших ресторанах Египта. Сначала болгары думали, что такое отношение египтян проявлялось ко всем командам велосипедистов. Но оказалось, за все эти услуги для болгарской команды платил царь Симеон из эмиграции, потому что очень болел за свою команду. Руководство команды узнало об этом, сообщило в Софию и получило приказ не пользоваться никакими услугами бывшего царя.

Но вернемся к моей деятельности в клубе советских граждан. Моя карьера художественного руководителя, а точнее режиссера, началась здесь с постановки спектакля «Василий Теркин» по мотивам одноименного произведения Твардовского. Спектакль представлял собой композицию разных эпизодов из жизни героя известной книги: здесь Теркин был на привале, где солдаты пели военные песни и танцевали (хореографический ансамбль выдавал кадриль); здесь была сценка про деда, которому Теркин починил часы; мелодекламация и читка стихов на фоне демонстрации кусков из фильма «Падение Берлина» (читали «Бой в болоте»). Но главным в этом, как бы мы теперь сказали, коллаже было то, что я играл Теркина. Я, конечно, не был похож на Теркина, но этого, по-моему, никто не заметил, поскольку представление о его внешнем виде у нас было только по рисункам Верейского. Да что там Теркин, мне приходилось играть в пьесе «Молодая гвардия» Олега Кошевого. Все помнили этого героя по кинофильму, который только что вышел на экраны, и все знали, что Олег Кошевой был среднего роста, а не двухметрового, как я. Когда мне Массалитинов предложил эту роль, то я засомневался, подхожу ли к ней. Но он мне сказал:

— Неважен рост. Важна голова.

Я поверил ему и сыграл Олега Кошевого.

Николай Осипович страшно не любил поэзию Маяковского, но его стихи были обязательными для репертуара артиста. Однажды он читал стихотворение «Советский паспорт» и вдохновенно произносил такие строки: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза!» Прочитал стихотворение он великолепно, но когда зашел за кулисы, то, вытирая пот со лба, сказал:

— Никогда такого дерьма еще не читал.

Может быть, другому за такие слова и влетело бы, но Николай Осипович был настолько знаменит и почитаем в Болгарии, что ему разрешалось все. За свое творчество он получил Димитровскую премию. Его именем был назван театр в Пловдиве. О неугасающей славе Николая Осиповича свидетельствует то, что теперешние власти в Болгарии, усиленно борясь со всем русским в стране, например с памятником русскому солдату Алеше в Пловдиве (его собирались снести; снести не снесли, но нарисовали на нем красной и черной краской свастику, серп и молот и разные гадкие слова), сомневаются: отнимать или не отнимать у театра известное имя русского артиста, прославившегося в Болгарии.

Я должен заметить, что такое возмутительное отношение к памятникам было привито болгарам советскими людьми из СССР, пришедшими в эту страну во время Второй мировой войны. До прихода Советской армии в Болгарии было 440 памятников, поставленных русским солдатам в знак благодарности болгар за их освобождение от турок еще в Русско-турецкую войну 1877—1878 годов. Например, перед первым артиллерийским полком в Софии стояла усеченная пирамида, на камнях которой были вычеканены имена всех погибших русских такого-то кавалергардского полка за освобождение болгарской столицы. Венчал эту пирамиду двуглавый российский орел со склоненными в знак скорби по умершим головами. Советским деятелям не понравилось такое оформление памятника: «Что это за народная армия и двуглавый орел?!» Болгарам было приказано снять памятник вместе с орлом, что было и сделано. Потом такой же демонтаж был осуществлен и по отношению к другим подобным памятникам по всей Болгарии. Правда, то ли денег не хватило на этот демонтаж, то ли болгары оказались более мудрыми, но многие памятники русским людям они все же сохранили до сих пор.

Сохранился и самый красивый памятник в Европе, поставленный перед Народным собранием Болгарии и посвященный царю Освободителю, то есть Александру II. На его пьедестале было написано медными литыми буквами: «Царю Освободителю признательна Болгария». Советская власть не решилась демонтировать известный памятник, но заменила на нем надпись: «Братьям-освободителям признательна Болгария». Это было сделано для того, чтобы царским духом не пахло, но царь здесь так и остался возвышаться на коне.

Надо заметить, что борьба с памятниками в конце Второй мировой войны и после нее велась по всей Восточной Европе. А учителями по ведению такой борьбы, которая проходила, кстати, и во время перестройки в СССР, снова были идеологи Советского Союза, отрицавшие всякую преемственность поколений и культур и проявлявшие к имеющимся уже памятникам и местам захоронения неслыханный вандализм. Приведу лишь один пример советского вандализма. В то время, когда СССР распался на независимые государства, власти в независимой Украине решили демонтировать памятник В.И. Ленину во Львове. Разобрав пьедестал из красного мрамора, исполнители демонтажа были поражены тем, что Ленин, оказывается, стоял на могильных плитах с сохранившимися надписями имен усопших.

В Венгрии, в Будапеште, в 1945 году я видел памятник на высоте Гелерт с дамой, держащей в руке пальмовую ветвь как символ славы. Это был первый такой памятник в Европе. Позже похожие дамы появились в Волгограде, Тбилиси и Киеве. Кстати, памятник в Киеве с такой же дамой, как в Венгрии, в народе прозвали Леонидовной в честь Леонида Ильича Брежнева. Что касается Венгрии, которая воевала во Второй мировой войне против Советского Союза, то здесь этот памятник был посвящен летчику, сыну адмирала Хорти (регент Венгрии), погибшему под Сталинградом в 1942 году. Потеряв сына, Хорти решил водрузить даму с пальмовой ветвью на высоте Гелерт в честь всех погибших в войне венгров. К 1945 году, когда я увидел этот памятник, он уже был почти сделан, но стоял без облицовки. Советские войска, взяв Будапешт, повесили на чужой памятник свои плиты с надписью: «Советским воинам, павшим за освобождение Венгрии». Во время перестройки в СССР, когда пал коммунистический режим, венгры сняли эти плиты и восстановили памятник в его прежнем виде. Помню, наша страна возмущалась таким непочтительным отношением венгров к якобы советскому памятнику, но правомерно ли было это возмущение? Болгары же сегодня так увлеклись борьбой с советской властью в стране, что стали уничтожать памятники не только советского периода, но и царского времени, связанные с Россией и чудом сохранившиеся в послевоенный период. Недавно по софийскому телевидению состоялась передача о стеле, а точнее, об обелиске, который стоит на выезде из Софии по Княжевскому шоссе. На обелиске написано: «Не нам, не нам, а имени Твоему!» Так вот, болгарский журналист, комментируя эти слова, говорил, что русские всегда отличались раболепством и по-рабски относились к своим царям. Доказательством тому, по его мнению, и является надпись на обелиске. Забыл этот горе-журналист или просто не знал, что надпись сделана в благодарность Богу, а не царю.

Но вернемся в клуб советских граждан, где обитали все русские эмигранты в Болгарии. Здесь я увидел впервые телевизионные передачи. Как-то пришли инженеры к нам в клуб, поставили на крышу антенну, провели кабель в библиотечный зал и начали звонить по телефону в политехнический институт, с которого должна была начаться пробная передача. После звонка передача началась. Мы обалдели. На небольшом экране телевизора стала демонстрироваться комедия «Веселые ребята», правда, с середины. Но это уже было неважно. Мы с восхищением смотрели комедию и думали, что так каждый человек мог у себя дома иметь такое же подобие кинотеатра. Только не каждый мог себе позволить нанять трех-четырех инженеров для налаживания телевизора.

Целых две недели мы с удовольствием смотрели «по ящику» разные, в основном советские, фильмы в черно-белом изображении. А потом у нас телевизор забрали, сняли антенну, и кончилось наше счастье. Потом мы узнали почему. Советское посольство запретило новым советским гражданам смотреть телевизор. Это был 50-й год, знаменитый тем, что царствовал на всем советском пространстве полный запрет товарища Сталина на генетику, кибернетику и телевизор. Товарищ Сталин очень не любил телевизор, потому что люди могли увидеть в нем нежелательные факты. После смерти Сталина телевизор вновь приобрел свое право на существование, но синдром сталинизма еще долго продолжал существовать. Примерно до 1980 года по телевизору были запрещены прямые трансляции. Вот почему даже любой футбольный матч показывался нам в записи с пятиминутным запозданием. Видно, подчищали речи комментаторов и картинки с матчей.

Что касается запрета на генетику и кибернетику, то мы о нем узнали еще в начале 1949 года, когда к нам в клуб приехал лектор ВОКСа (Всеоюзный комитет по связям с заграницей). Лектор читал нам доклад о последней сессии ВАСХНИЛ, на которой восторжествовала идеология товарища Лысенко. Он читал, уткнувшись в бумажки, вероятно, боясь отступить от текста, который ему написали еще в СССР. По всему было видно, что этот лектор совершенно не понимал, перед кем читал свой доклад.

Он очень обоснованно развенчал генетику, назвав ее продажной девкой империализма, рассказал, что происки империалистов на этом не закончились. Они придумали еще одну псевдонауку, чтобы подорвать наш строй — кибернетику:

— Кибер, — пояснил он, — по-гречески означает «колесо управления, руль». Так вот, империалисты предлагают нам заменить руководство товарища Сталина нашей страной какими-то счетными машинками. У нас есть товарищ Сталин, и никакая кибернетика нам не нужна!

Свой доклад, который мы слушали с удивлением и вниманием, лектор закончил призывом к нам выявлять в своей среде вейсманистов и морганистов. Никто из нас не имел отношения к этим наукам и понятиям, поэтому мы недоуменно смотрели друг на друга и не могли понять, кто же из нас вейсманист, а кто морганист, или еще хлеще — менделист.

Нужно сказать, что на стены библиотечного зала, где проходили различные собрания и совещания, были повешены два портрета товарищей Ленина и Сталина во весь рост. Ленин был списан с картины Герасимова, а Сталин — Налбандяна. Эти портреты были взяты из бывшего русского, а потом советского посольства. Рамы портретов в два с половиной метра высотой были резными и золочеными. Сначала они обрамляли портреты Александра II и Николая II. Потом, не снимая холста, прямо по портретам царей наш прекрасный художник Глинский написал два портрета советских лидеров. Такое решение казалось символичным для нас, бывших белогвардейцев, а ныне советских граждан.

Представители советского посольства в Болгарии учили нас ведению собраний и не безуспешно. Мы сразу освоили их науку. Скажем, заседала секция маляров, была такая у нас, или секция женщин-домохозяек. Их собрание непременно начиналось с предложения избрать в почетный президиум весь состав Политбюро ЦК КПСС во главе с товарищем Сталиным. Предложение это обязательно приветствовалось всем залом дружными аплодисментами и сопровождалось вставанием с мест. Потом начиналось, собственно, само собрание. Заканчивалось оно также ритуально. Зачитывалась телеграмма товарищу Сталину от имени всего собрания со словами благодарности за нашу счастливую жизнь.

Я как-то поинтересовался, по какому адресу направлялись эти наши телеграммы, некоторые из которых состояли аж из трех листов. Ведь направлять такие большие тексты в Москву для нашего клуба было очень накладно. Оказывается, что они никуда не посылались и складывались в папки деловых бумаг того или иного коллектива. При проверке работы советскими органами нашего клуба их наличие в подобных папках было очень важным основанием для положительной оценки деятельности коллективов.

В этот период моего советского гражданства в Болгарии я, как уже говорил, работал также в газете «За советскую Родину» со дня ее основания 1947 года и до моего отъезда в СССР в 1955 году. Могу похвастать, что сегодня я имею у себя дома, кажется, единственную в бывшем СССР подшивку этой газеты за все семь лет моей деятельности в ней. По ней студенты-историки нашего Волгоградского госуниверситета писали курсовые и дипломные работы в 80-х и 90-х годах.

Подшивка уникальна как источник того времени не только советской журналистики, но и советского образа мыслей, а также жизни. На первой полосе всегда помещались документы партии и правительства. Затем рассказывалось о важных событиях в СССР и, наконец, показывалась наша жизнь — новых советских граждан, разбросанных по Болгарии. Этим отделом в газете, который назывался «Местная жизнь», я и заведовал. Гранки каждого номера перед выпуском газеты мы носили в посольство. Там нас поправляли и давали добро на печатание. Интересно, что проверявшие не делали ни одной помарки, ни одной записи на гранках. Замечания посольской цензуры давались всегда устно, но категорично. Ослушаться их было невозможно. Осторожно работали ребята.

Став советскими гражданами, мы получили некоторые права. Нас, например, уже не могли беспокоить по всякому поводу милиция и власти. Мы также обладали избирательным правом. Но я никак не мог понять, по какому такому закону мы, иностранные подданные другой страны, участвовали в выборах в чужой, по сути, стране. Видимо, болгары тем самым подчеркивали свою лояльность к советским гражданам. Сразу после прихода народной власти в Болгарии сформировался следующий метод голосования. Мы приходили на избирательный участок. Нам вручали пустой конверт. Мы заходили в кабину, где лежало с десяток бюллетеней разного цвета: красные — коммунистов, бордовые — социалистов, фиолетовые — демократов, белые — радикалов, зеленые — земледельцев, оранжевые — тоже земледельцев, но других, голубые — партии «Звено». В общем, весь набор цветов и оттенков. Мы выбирали бюллетень, закладывали его в конверт и бросали в урну. Если избиратель закладывал в свой конверт два или несколько бюллетеней одного цвета, то все равно это считалось за один голос. Но если в конверте оказывались бюллетени нескольких цветов, то твое голосование считалось недействительным.

Помню, однажды проходило голосование за республику или за монархию. Потом на нашем участке, где в основном голосовали русские эмигранты, объявили результаты голосования, и выяснилось, что за республику проголосовало 75%, а за монархию — 25%. Так что уже в то время умели подтасовывать результаты выборов.

В Болгарии мы жили какой-то своей обособленной клубной жизнью и мало общались с болгарами. Я был загружен работой секретаря художественного совета клуба советских граждан и в газете «За советскую Родину». У нас говорили: «Жены не изменяют журналистам потому, что они много получают». Я действительно зарабатывал достаточно много. Жена Ариадна Михайловна не работала и воспитывала сына Ивана и дочь Татьяну. При этом она всегда жаловалась, что заперта домашними делами в четырех стенах. Я великодушно разрешал ей раз или два в неделю ходить со своим бывшим ухажером бароном Константином фон Сиверсом в театр или оперу. Кстати, он был не единственным поклонником моей супруги Ариадны Михайловны. Еще задолго до нашей женитьбы, а именно в гимназии, где мы вместе с ней учились, за Адулькой усиленно ухаживал гимназист на два года старше ее по фамилии Шелехов. Он являлся потомком тех дворян, которые в XVIII веке осваивали Аляску. Но не об этом речь. Шелехов, как и многие из нас, был романтиком, беззаветно любил Адульку, а она, как пришло время, выбрала меня в свои мужья. Красоте его любви я восхищаюсь до сих пор. Дело в том, что после ее замужества он не захотел искать ей замену в своем сердце, не захотел, видимо, расставаться с ее образом, который сам себе придумал, и ушел в Рыльский монастырь, став там прекрасным иконописцем. На вторую годовщину нашей свадьбы Шелехов подарил нам написанную им икону святой Ариадны. Причем святая, изображенная на иконе, конечно в стилизованном виде, была очень похожа на мою жену. Эта икона хранится у меня дома до сих пор как память о моей красавице-супруге и ее романтической истории. Я как-то показал икону святой Ариадны гостившему у меня митрополиту Волгоградскому и Камышинскому Герману. Он долго ее рассматривал, а потом сказал мне:

— Да, бывали такие случаи на Руси, когда иконы писались с живых людей.

О Шелехове должен я добавить еще то, что когда стало возможным, он раньше нас выехал в СССР и поселился в Троице-Сергиевой лавре под Москвой. Там он также подвизался на ниве иконописания.

Но вернемся к основному событию нашего повествования, к Исходу. Все русские, подававшие заявление на выезд в СССР, находились в страшном каком-то смятении, спрашивали друг у друга, что брать, чего не брать с собой. Одни считали, что нужно брать все, а другие отговаривали, полагая, что СССР — великая страна и там все есть. Наконец, нас пригласили к консулу на беседу. Хочу сразу опровергнуть мнение моего друга Бориса Рубашкина, который в своей книге «Спомени» («Воспоминания»), недавно изданной, написал, что меня якобы заманили в СССР. Да нет, мой дорогой друг, никто меня туда не заманивал. Мы были в плену у своего сознания, что являемся русскими, но без родины. Нам хотелось обрести нашу родину.

Во время беседы консул нам сказал, что мы уезжаем в страну, страшно разрушенную войной. Там много чего нет для нормальной жизни. Он предложил нам брать с собой все, что мы имели, и уверил, что болгарские власти на таможне не станут проверять наш багаж. Он сказал нам также, что в СССР много дел, мы найдем там без проблем работу и жилье, что несмотря на разрушения никто в СССР еще не умер от голода.

Эта беседа нас успокоила, ведь мы не собирались ехать за легкой жизнью. Напротив, нам хотелось служить родине и именно на родине. Но один вопрос, который меня очень волновал, я все же задал консулу. Я спросил:

— Когда я приеду на родину своих отцов и получу советский паспорт, будет ли там какая-нибудь пометка о том, что я являюсь сыном эмигранта, бывшего дворянина, которая сделает меня на всю жизнь человеком второго сорта?

Консул улыбнулся мне и ответил:

— Ну что Вы, все прошлое забыто. Сегодня есть только русские люди, которые по нелепой случайности оказались вне своей земли.

Честно скажу Вам, мой читатель, что я ему тогда не поверил, но все же рискнул и поехал в СССР со всей своей семьей. К счастью, мое недоверие оказалось ошибочным. Заранее скажу, что на протяжении всей моей жизни в СССР, а затем и в России, никто меня не упрекнул в том, что я был эмигрантом.

Собираясь на родину, мы стали размышлять, куда поедем жить. Как нам тогда казалось, у нас был выбор: ехать в Курскую область на родину отца или в Ленинград (бывший и настоящий Санкт-Петербург), откуда родом была моя мать. Впрочем, ни там, ни там у нас не осталось никаких родственников. К тому же, как потом выяснилось, мы не имели никакого выбора территории в СССР. Мы выезжали по особой разнарядке властей в том направлении, которое определялось только Министерством совхозов, занимавшимся освоением целинных и залежных земель. Но мы к моменту выезда об этом не знали и усердно упаковывали вещи, стараясь забрать с собой все, что можно было забрать. Ящики для упаковки нам предоставил крупный завод клуба советских граждан «Лигнум». Эти ящики из фанеры, которые выпускал завод, были трех размеров: крупные — примерно 120 на 60 см для одежды, белья, постельных принадлежностей; поменьше — для различной посуды; самые маленькие 60 на 40 см — для тяжелых вещей, скажем для книг. Таких маленьких ящиков я привез в СССР 18 штук, и все с книгами. Вместе с прочими вещами мы захватили две сковородки, топор, два утюга. Кстати, об утюгах и вообще об электроприборах. В Софии все электроприборы работали от напряжения 110 вольт, а в СССР — 220 вольт. Поэтому везти их с собой было бессмысленно. Некоторые из электропредметов по этой причине мы оставили в Болгарии, например прекрасный приемник «Блаупункт». А вот один из утюгов выпуска 20-х годов взяли с собой в СССР и пользовались им, нагревая на плите. Но однажды я решил провести эксперимент и включил его в сеть с напряжением в 220 вольт. А он неожиданно для меня стал нагреваться и работает до сих пор. Как это немцы сумели сделать, непонятно. Моя мама взяла с собой также и «пернишкую» печку. В старой Софии не было парового отопления. Поэтому зимой в основных комнатах ставились эти самые печки, которые очень были похожи на наши буржуйки, только гораздо более облагороженные. «Пернишкая» печка имела высоту примерно 120 см. Наверху у нее находилась крышка, куда засыпался уголь (она топилась только углем), а внизу — поддувало. Внутри она была обложена огнеупорным кирпичом. В нее помещалось два-три ведра угля, который зажигался и медленно горел около полутора суток. Под потолком в каждой комнате делалось отверстие для дымохода, куда уходил дым через жестяные трубы с коленами, называвшиеся по-болгарски «кюнцы». Летом отверстие для дымохода закрывалось круглой комфоркой. К лету эти печки убирались в сарай или погреб. Так вот такую печку моя мать привезла в Дубовку Сталинградской (ныне Волгоградской) области, где мы жили. Но пользоваться ею нам не пришлось, потому что в нашей квартире уже была встроена печь, которая отапливалась не только углем. Моя мать то ли подарила, то ли продала эту печь вместе с трубами какой-то соседке. Кровати, стулья, столы, этажерки и прочие вещи мы, естественно, не могли упаковать в ящики, поэтому каждую такую бытовую вещь пронумеровали, написали синей краской номер нашей семьи и номер данного изделия. Эти синие номера на предметах, которые функционируют в дубовской квартире, остались до сих пор.

Необходимо было также подготовить все документы для СССР, то есть перевести их тексты на русский язык. Это был огромный и кропотливый труд. Документы надо было не только перевести, но заверить печатями и подписями соответствующего учреждения. Так, мое свидетельство о крещении, оно же и свидетельство о рождении, было заверено Священным синодом Болгарской православной церкви. В нем написано, что при крещении в июле 1923 года, когда мне было 40 дней, меня назвали именем Иванчо, то есть Ванюша. Но в других документах это имя не отразилось. Всюду было написано, что меня зовут Иваном. Восприемником при моем крещении стал Иван Койчев. Он жил и умер в городе Дреново, где я родился. Иван Койчев был прекрасным художником, и память о нем в этом городе живет и поныне.

Но вот трудовая книжка, заверенная Министерством труда, на русский язык так и не была переведена. С ней, уже будучи в Дубовке, я поступил на работу в Дом культуры. В ней завотделом культуры Дубовского района сделала первую запись на русском языке о том, что я принят на работу в качестве художественного руководителя. С этой трудовой книжкой я поступал и на другие работы, а потом вышел на пенсию. Правда, однажды, когда я уже работал в Волгоградском культпросветучилище, случился казус. К нам приехала женщина — ревизор по трудовым книжкам и заявила, что удивлена, как товарищ Тинин мог проработать 20 лет по этой болгарской трудовой книжке. По ее мнению, она не являлась документом. Подобное заявление она сделала на общем собрании сотрудников культпросветучилища, и я встал и весомо, авторитетно сказал:

— Уважаемый товарищ ревизор, если Вы против конвенции, которую подписали 12 декабря 1952 года за № 2378/488 Советский Союз и Народная республика Болгария о том, что стаж работы в Болгарии засчитывается в СССР и наоборот, то скажите!

Она широко и удивленно открыла глаза, затем посмотрела на мою трудовую книжку и ответила:

— Что Вы, товарищ Тинин, я за конвенциию, но я не знала о ней.

Так инцидент был исчерпан. Я снова остался со своей болгарской трудовой книжкой. Кстати, дату и сложный номер конвенции я выдумал для пущей весомости. Это сработало, и ревизор не сумела мне возразить.

Однако до этого события было еще далеко. Мы только собирались выехать из Болгарии. Надо было решить здесь также финансовые дела. У нас не было вкладов в банках и сберкассах, но мы остались должны Болгарскому государству. Поженившись с Ариадной Михайловной в 1947 году, мы получили от болгарского правительства заем в 60 000 левов на следующих условиях: после рождения ребенка с нас списывали 15 000 левов и продляли долг еще на два года; после рождения второго ребенка — еще 15 000; после рождения третьего — прощали оставшиеся 30 000 левов. Но к 1955 году у нас было только двое детей — Танька и Ванька. Значит, 30 000 левов долгу оставалось за нами перед Болгарским государством. К счастью, Болгарское правительство всем отъезжающим в СССР, в том числе и нам, простило всякие долги.

Подобными займами болгарское правительство поощряло рождаемость в молодых семьях. После войны эта проблема стала актуальной. Но чтобы получить такой займ от государства, необходимо было молодым супругам пройти очень строгий медицинский осмотр. Требовалось сдавать кровь, сукровицы, испражнения, другие анализы на наличие хронических, венерических и прочих заболеваний. Если анализы оказывались хорошими, то выдавали свидетельство о том, что ты здоров и имеешь право вступать в брак, иметь детей и получать ссуду для развития семьи. Я остановился на этом вопросе так подробно потому, что такого поощрения рождаемости в СССР не существовало, хотя людские потери здесь за время войны были самыми большими по сравнению с другими странами Европы. Правда, в СССР выдавали к зарплате матерям одиночкам по 5 рублей. Это был единственный стимул для повышения рождаемости детей. Мы же, несмотря на то, что являлись советскими подданными, пользовались теми же правами в Болгарии, что и сами болгары. Видимо, так Болгария проявляла лояльность к своему старшему брату, каковым считала СССР.

Настал, наконец, тот день, когда к нашему дому подъехал грузовик. Нам спустили и загрузили на машину многочисленные ящики и прочие вещи. Их было 47 единиц. Поверх всех вещей погрузили также два велосипеда: один мой немецкой марки «Вандерер», а другой — жены американской марки «Виктория». Груз увезли, и мы остались с сумочками, да пакетами с едой. Уезжать мы должны были только через пять дней после отправки груза. Таковы были условия нашего отъезда. Поэтому нас увезли в село Горубляне, где в горах стоял трехэтажный дом отдыха клуба советских граждан со столовой, фонтанами, дорожками для гуляний, с концертной площадкой, а главное, с бассейном. Бассейн был очень оригинальным. Рядом с домом отдыха протекала через камни небольшая горная мелкая речушка. Купаться в ней было невозможно. Тогда наши строители построили 25-метровый бассейн поперек этой речушки так, что ее вода втекала и вытекала из него. Вода в бассейне естественным образом хорошо прогревалась солнцем, и была всегда теплой и чистой. После нашего отъезда эта достопримечательность досталась Болгарии. Кроме того, новый клуб советских граждан, шестиэтажная постройка в сталинском стиле, был тоже болгарами присвоен и переименован в Дом болгаро-советской дружбы. Здесь восседала известная в Болгарии коммунистка Цола Драгойчева, которая сумела в свое время в тюрьме родить себе сына.

Но из Болгарии уезжали не все русские. Для тех, кто оставался, выделили в этом Доме две комнаты, чтобы они могли собираться. В настоящее время, как мне сообщил в письме мой друг князь Леонид Ратиев, русская колония в Болгарии требует в судебном порядке вернуть это здание русским, тем более что болгаро-советской дружбы уже не существует сегодня, в этом Доме действуют просто какие-то дельцы. Насколько мне известно, этот Дом русским пока не передали, но уже хорошо то, что их туда пускают на встречи и собрания колонии. Недавно там состоялась выставка по истории русской эмиграции в Болгарии. На ней были представлены и указ царя Бориса, разрешающий русским въезд в Болгарию, и документы об установлении русских обществ и комитетов, которых насчитывалось более 150. Здесь же демонстрировались прекрасные фотографии всего периода нашего изгнания, личные вещи и документы русских эмигрантов.

О современной Болгарии я знаю также то, что там произошли большие перемены. Народное собрание приняло решение считать коммунистическую партию Болгарии преступной организацией. Мотивы этого решения понятны. Ведь Болгария все делает для того, чтобы вступить в НАТО. Вероятно, болгарское правительство думает, что, став членом этой организации, страна будет в большей безопасности. А я помню времена, когда первым секретарем БКП был Тодор Живков, и Болгария стремилась присоединиться к СССР в качестве 16-й республики. Удивляюсь, почему этого присоединения не произошло. Ведь тогда Болгарская компартия старалась делать все, чтобы ее приняли в «Союз нерушимый республик свободных». Эта страна почти во всем подражала СССР. Здесь также была развита слежка всех за всеми по линии болгарского КГБ, которое там называлось Дыржавна сигурност. Правда, тогда я не догадывался о том, что и за мной была слежка. А совсем недавно я получил письмо из Болгарии от князя Ратиева, который прислал мне ксерокопию доноса на меня за номером 291. Дело в том, что в этой стране в настоящее время рассекретили дела на всех граждан, и каждый желающий имеет право познакомиться с любым из этих дел. Вот князь Ратиев, знакомясь с делами, заведенными на него и его семью, заодно сумел отксерокопировать одну страницу и из моего дела. Он пишет, что больше отксерокопировать не мог, потому что эта услуга стоит для него очень дорого. Так вот, на этой 291-й странице заведенного на меня дела в 1952 году тремя секретными сотрудниками (сокращенно — СС) Петей, Зоей и Пушкиным (делать было нечего Пушкину, как писать на меня доносы) написана сплошная брехня. Видно, что этот донос писался «от фонаря». Там указывается номер моей личной карты, которой в 1952 году у меня уже не было, потому что я принял советское гражданство. Но дальше сказано, что я являюсь советским гражданином белогвардейского происхождения, что вместе с женой, матерью и отцом живу в «Петексе». Во-первых, моего отца к этому времени уже не было в живых. Он был убит англичанами во Вторую мировую войну при бомбежке Софии. Во-вторых, мать моя жила не в «Петексе», а в своей квартире на улице Васила Друмева. В-третьих, в «Петексе» никто не мог жить, потому что так называлось австрийское швейное предприятие, которое занимало часть помещения бывшего немецкого училища с отдельным входом. Остальная часть училища была занята под клуб советских граждан. Здесь же, как я уже кажется писал, находились на пятом этаже квартиры, в одной из которых вместе со мной жила моя семья, Адулька (жена) и дети. К «Петексу» мы никакого отношения не имели. Факты явно подтасованы. Да и сами доносчики признаются в том, что не могли войти со мною в контакт, что слежка за мной была затруднена, потому что я жил в советском здании под покровительством СССР. Тем не менее (работа, видимо, такая) им надо было что-то обо мне писать. Они и писали с потолка, например, что я по характеру нелюдим. Такого характера я никогда не имел. Скорее, наоборот, я всегда отличался, может быть даже излишней, общительностью и коммуникабельностью. Многочисленные мои знакомые, коллеги и друзья не дадут мне в этом соврать. Но читая донос на себя, я долго удивлялся не этому вранью, а тому обстоятельству, как мои СС пытались сформулировать обвинение против меня. Они пишут, что я никаких высказываний против новой власти не делал, ни в каких партиях не состоял, но, цитирую, «по его виду видно, что он хранит классовую ненависть к СССР, БКП и Отечественному фронту». Прекрасное обвинение! Значит, только по какому-то несоответствующему по тем временам внешнему виду можно было человека посадить за решетку. Но самое страшное несоответствие мое прежним стандартам заключалось в том, как пишут СС, что я был хорошим семьянином и не имел склонности к алкоголю. Почему меня тогда не посадили — удивляюсь до сих пор.

На князя Ратиева также было собрано 303 доноса. Они собирались на протяжении 20 лет. Причиной слежки стал якобы его разговор в конце 40-х годов с каким-то турком, которого он уже и не помнил и даже не знал по имени. Вообще-то, в Болгарии много проживало и живет до сих пор турок. Но это турки болгарские, а он якобы разговаривал с турком турецким. В конце концов через 20 лет дело на князя Ратиева было закрыто за отсутствием состава преступления.

Вот это один из примеров работы тоталитарных властей в Болгарии, которые учились действовать у власти в СССР. Но современная власть в России не последовала примеру Болгарии и почему-то не открыла секретные документы спецслужб. Могу предположить, что среди секретных документов есть материалы и на меня, которые передали сюда болгарские услужливые службы в КГБ, когда мы выезжали в СССР.

Как хорошо мне все это время жилось, потому что я и не догадывался о слежке за мной.

Сегодня Болгария обновляется. Жаль только, что хорошие отношения к русской эмиграции демонстрируются лишь в верхах, а на бытовом уровне процветает недоброжелательность ко всем русским, не только к советским.

Но вернемся к нашему непосредственному Исходу. В газете «За советскую Родину», в которой я работал, за № 31/456 от 6 августа 1955 года помещена статья «Привет дорогой Родине». В ней также есть фотографии и рассказывается об эмигрантах, выехавших в этот день домой, то есть в Россию. На одной из них запечатлено окно купейного вагона, из которого выглядывают пять смеющихся радостных людей. Это были моя мать Анна Александровна, моя супруга Ариадна Михайловна, детишки Танька и Ванька, и я собственной персоной. А на перроне запечатлено огромное количество провожающих с цветами и подарками.

Я вспомнил, что среди провожающих была и моя бывшая симпатия (честно говоря, любовница) Рогнеда Михайленко. Когда-то, еще до установления народной власти в Болгарии, она являлась любовницей брата царя Бориса князя Кирилла. Во время народной власти его, как и полагалось, расстреляли, и она выбрала в качестве любовника меня. Мои друзья тогда шутили, что я через нее породнился с болгарской царской семьей. Это была прекрасная женщина. Она обладала такими туалетами, которые и не снились нашим девушкам. Ее всегда окружали толпы поклонников. Мне льстило, что такая женщина симпатизировала мне и со слезами на глазах провожала меня на перроне. Расчувствовавшись, она даже сняла со своего пальца золотое кольцо с крупным бриллиантом и сказала:

— Ваня, милый, если тебе будет плохо, продай его.

Я посмотрел на нее, улыбнулся и ответил:

— Нет, Рогнеда, я никогда не торговал золотом, тем более твоим. Пусть кольцо останется у тебя и напоминает обо мне.

Так мы и расстались в слезах.

В нашем железнодорожном эшелоне, который отбывал из Софии, находилось 259 человек взрослых и 20 детей в 5 спальных вагонах. Вместе с нами отъезжали и 10 пульмановских вагонов с нашими вещами. Каждый из отъезжающих имел проездной билет и квитанцию на свои вещи.

Из Софии мы двинулись к городу Русе на Дунае. Здесь был построен железнодорожный мост через реку. Дальше за мостом находилась уже Румыния. Проехав через этот мост, мы оказались в совершенно другой, по сравнению с Болгарией, стране. Румынский берег Дуная был низким. Поэтому здесь насыпали длинную дамбу. По ней наш поезд шел очень медленно, а около вагонов по дамбе сновали оборванные, грязные румынские ребятишки и просили сигареты. Мы бросали им коробки с болгарскими сигаретами, пакеты с остатками еды. Ребятишки жадно набрасывались на эти крохи и выдирали друг у друга наши подарки. Мы увидели нищую страну. Румыния всегда была нищей. Но по сравнению с другими соцстранами, которые старались скрывать, как могли, свою нищету, эта страна демонстрировала ее сразу у границы.

По Румынии мы ехали, наверное, более суток. На пути у нас был Бухарест, который мы объехали с запада. Остановки на маленьких станциях еще больше разочаровали нас в этой стране. Полустанки были все в каком-то дыму и засыпаны пеплом, стояли покоробленные ограды, вывороченные скамейки. Вокруг сновал голодный народ, который даже и не пытался что-либо продавать пассажирам, потому что продавать было нечего.

Несмотря на то что мы Бухарест объехали, я знал этот город, в котором побывал сразу после окончания военных действий задолго до моего отъезда в СССР. Я был там вместе с майором Диновым по каким-то делам в штабе третьего Украинского фронта. Бухарест резко отличался тогда от всей Румынии. Здесь вовсю работали рестораны и бары, театры и кинотеатры. Как-то мы с майором Диновым пошли в один ночной ресторан и присутствовали на незабываемом зрелище. Где-то более 200 столиков в нем были поставлены амфитеатром. Весь зал был заполнен советскими, английскими и американскими офицерами, а также штатскими лицами, в общем, на вид приличной публикой.

Я побывал во многих кабаках Европы подобного пошиба (в Вене, Будапеште, Белграде), но такой похабщины не видел нигде. Посетители заказывали еду и ели, а в это время на сцене демонстрировались различные эстрадные номера. Все пока было пристойно, но вдруг вышли на сцену 6 милых дам. Если сказать, что они были совершенно голыми, значит не сказать главного. На голом теле у них находились три красных бантика как олицетворение свершившейся в стране социалистической революции. Два бантика закреплялись на сосках, а один, сами понимаете, на этом причинном месте. Дамы танцевали, крутились, вертелись, поднимали ноги под аплодисменты присутствовавших, в общем показывали все, чем были богаты. После танцев этих девиц расхватывали по столам. Но поскольку столиков было больше, чем девиц, то столики сдвинули. Девицы начали танцевать на столах. Мы обратили внимание, как они ловко танцевали: столы были заставлены бутылками, тарелками, вилками; девицы выделывали свои пируэты и не задели ни один прибор. Вдруг заиграли в оркестре трубы, и через весь ресторан кельнер вынес на подносе — никогда не догадаетесь — ночной горшок. Под аплодисменты публики на него села одна из девиц, тужилась, кряхтела под одобрение и аплодисменты окружавших ее мужчин. Потом один из этих мужчин взял горшок, выпил что-то из него сам и передал другим. Кто-то из пьющих залез в него руками, вынул оттуда какую-то колбасу и стал закусывать. Удивляясь зрелищу, мы спросили у кельнера:

— Что они там делают?

— Не бойтесь, — ответил он, — это такой у нас ритуал. Выносят горшок с пивом и плавающими в нем тремя сосисками. Ничего особенного, но публике нравится.

Лично нам это не понравилось. Невкусно, грязно.

Во время этой же командировки в Бухарест мы познакомились с одним русским сержантом из штаба фронта, который рассказал нам, за что получил 10 суток гауптвахты:

— Иду я по Бухаресту и вижу: за высоким забором уже созрели помидоры. Я перемахнул через забор. Решил собрать закуску для ребят. Начал укладывать помидоры в гимнастерку, больше было некуда. Набрал приличную кучку, но тут ко мне подошел молодой парень с двумя румынскими солдатами. Поздоровался со мной и сказал, что даст мне сумку для помидоров. Мы вошли к нему в дом. Дом оказался шикарным. Мне действительно здесь дали кошелку. Я переложил туда помидоры. Потом принесли бутылочку с вином и закуску. Мы с этим молодым парнем молча посидели, выпили, закусили. Я потом поблагодарил его за все и пошел к выходу. Вышел я через большие ворота, а там меня поджидали зеленые фуражки и машина. Помидоры отобрали, а меня, миленького, забрали на гауптвахту на 10 суток. Оказалось, я выпивал с румынским королем Михаем. Я так и не понял, почему просидел на гауптвахте всего пять дней. Наверное, был нужен. Ведь я шофер.

Но вернемся к нашей поездке через Румынию. У меня сохранилось три проездных железнодорожных билета того времени: первый, из Софии до Руссе, стоил 10582 рубля, второй, румынский из Джурджу (болгары называют этот город Гюргево) до Ясс, стоил 12862 рубля 80 копеек, а третий билет для проезда уже по советской железной дороге стоил 544 рубля 95 копеек. Мы почему-то за проезд не платили. Этот билет обеспечивал проезд от Унген пограничных до Унген. А вот проездного билета от Руссе до Гюргева по мосту у нас не было. Ни румыны, ни болгары не догадались взять плату с нас. А может быть, проезд по мосту был бесплатным?

Когда мы приехали в Унгены пограничные, то не было никаких проверок, никаких досмотров ни нас, ни наших вещей. Свои паспорта мы сдали уполномоченному Министерства совхозов. Пока мы гуляли по небольшому вокзалу Унген, наши вагоны готовили и перегоняли на российские рельсы. Дело в том, что железные рельсы в России были шире на 14 см, чем во всей Европе, за исключением Испании. Такую ширину дорог ввели еще при Николае I. С тех пор при въезде и выезде из Европы вагонам всегда менялись колеса. Эта работа очень трудоемкая, и мы гуляли довольно долго по Унгенам.

В это время к нам подошел председатель Союза советских граждан в Болгарии Алексей Гирский и сделал следующее сообщение:

— От Башилова, представителя Министерства совхозов, я узнал, что в СССР есть хорошее местечко в бывшей республике немцев Поволжья. Немцев оттуда выселили, а их дома с высокими кирпичными крышами, как в Швейцарии, остались. В общем, «шале». 13 семьям можно туда ехать.

Мы, конечно, записались в его список. С нами вместе записались Игорь Невейнов — брат моей жены с семейством, Сам Гирский, Дуся Шапшал — врач-гинеколог, Власов и другие.

Затем мы встретились с самим Башиловым, который нам сообщил, что на месте нашего прибытия уже построили 15 финских домиков. Тут я немного призадумался. Для чего надо было строить финские домики из фанеры, если там есть прекрасные «шале»? Но задавать этот вопрос Башилову я не стал и вскоре о нем забыл. Другие семьи выехали на Алтай, Сибирь, Казахстан, а мы поехали в Сталинградскую область.

В Т О Р О З А К О Н И Е

Этот раздел моих воспоминаний я назвал так потому, что когда мы прибыли в 1955 году из Болгарии в СССР, то поняли, что приехали в совершенно другую страну, незнакомую нам. Здесь господствовали другие законы, другие правила общения и было другое мышление. Здесь жили совершенно другие люди и была другая Конституция. Что-то для нас здесь казалось интересным и устроено лучше, чем на Западе, но что-то было совершенно непонятным для европейцев, которые прожили в этой самой Европе, кстати, уже 10 лет при социалистическом строе. Я имею в виду себя и других русских эмигрантов, приехавших в СССР из Болгарии.

По пути следования мы проезжали через Украину и обратили внимание на одежду мужчин. У каждого из них была какая-то деталь воинского обмундирования: то сапоги, то ремень, то косоворотка, то фуражка или пилотка. На гражданке все донашивали воинскую одежду. Это первое, что бросилось нам в глаза. В Болгарии, увольняясь, солдаты оставляли обмундирование в казарме и уходили на гражданку в штатском. В СССР, как я потом узнал, солдаты уходили из казармы в воинской одежде и долго в ней ходили как дома, так и на работе.

Следующая деталь, которую нигде нельзя было встретить в Европе, также являлась спецификой СССР. Здесь на первых же остановках на привокзальных перронах мы увидели старушек, продававших картофельное пюре, присыпанное укропчиком. В Европе даже в голодные военные годы такое невозможно было встретить. Но нам показалось это интересным и удобным для пассажиров. В вагонах картошку варить было негде. Мы покупали ее у бабушек. Но в этом пюре не было ни грамма масла или жира.

Первым городом в СССР, где состоялась наша остановка, стал Харьков. Стояли мы здесь недолго и далеко не отходили от эшелона. Когда вся наша толпа вывалилась на перрон, то я увидел среди нас священника Михайлова в рясе. Тогда я еще подумал: «Ну мы как-то здесь проживем, а он в этой атеистической стране погибнет». Первая часть моего предположения свершилась. Мы действительно здесь как-то прожили. А священник Михайлов по приезде в Волгоград стал служить в Казанском соборе. Через год он купил своей семье дом, выучил сына в институте, сыну тоже приобрел дом, обзавелся автомашиной. Мы так и не поняли, как он смог не просто выжить, а прилично жить в стране повального безбожья.

Наконец, мы доехали до Саратова. Здесь от нашего эшелона отцепили вагоны с имуществом тех эмигрантов, которые следовали в Казахстан, Алтай и Сибирь. Их тоже пересаживали от нас в другие вагоны.

Пока это все происходило, мы пошли гулять по городу. Вышли на вокзальную площадь и сразу увидели памятник Чернышевскому. Слева стоял большой магазин под названием «Гастроном». Это название мне показалось странным, потому что в XIX веке в России называли гастрономом человека, любившего поесть. Но гастрономом, как потом мы выяснили, назывались все магазины в СССР. Мы зашли в этот магазин всей толпой с детьми. Продавцы и покупатели, узнав, что мы приехали из Болгарии, сбежались к нам поговорить. Пока мы общались, дети рассматривали товары. Мои ребята увидели свежую капусту и стали просить:

— Мама, хотим капусту.

Это было понятно. Мы все 6 дней поездки питались в сухомятку. Ада купила детям капусту. Я тоже пошел по магазину и дошел до винного отдела, стал рассматривать цены. На витрине было огромное разнообразие бутылок. Цена водки составляла 28 рублей 70 копеек, стоимость коньяка — 40 рублей, а шампанского — 45. Но эти цены мне ни о чем не говорили, поскольку я не знал прожиточного минимума советского человека. Но следующий эпизод, который произошел со мной в магазине, был красноречивее всяких других знаний. Пока я рассматривал выпивку, ко мне подошел какой-то оборванный мужик и сказал:

— Пошли за третьего.

У меня забурлили мысли в голове. Я стал искать в памяти это выражение у Чехова, Толстого, Достоевского, Мережковского и у других русских писателей, но не мог найти. Тогда ко мне пришла другая, более крамольная мысль: «Пошли за третьего. Речь идет, видимо, о третьем отделении, охранке, Госбезопасности, ГПУ, ОГПУ, ЧЕКА, НКВД и пр. Значит, узнали, что я сын белогвардейского офицера и сразу засекли». Эта мысль меня так ошарашила, что я вымолвил совершенно ничего не значащую фразу:

— Я Вас не понимаю.

Продавщица, которая торговала в винном отделе, увидев, что ко мне кто-то пристал, крикнула:

— Ну чего ты пристаешь к нему. Он только что приехал из Болгарии.

Мужик посмотрел на меня и махнул рукой:

— Ну и хрен с ним.

Кстати, это выражение я тоже не встречал в художественной русской литературе.

Мужик отошел, а я подошел к продавщице:

— Что хотел от меня этот гражданин? — спросил я ее.

— Да вот его дружок стоит у окна, и он хотел, чтобы Вы пошли за третьего.

— Куда пойти? — снова недоумевал я.

— Да не пойти. Это такое выражение. Вы должны сложиться по десять рублей и купить бутылку водки, чтобы распить.

— Зачем? — опять спросил я, — ведь Вы можете разлить им на прилавке.

— Что Вы, — залопотала она, — это нам запрещено. Вы должны купить целую бутылку и можете распить ее у окна, но не на прилавке.

Я никак не мог понять смысла этого правила: пить на прилавке нельзя, а у окна можно. Кстати, я приехал в СССР в возрасте Иисуса Христа, когда он начал свои проповеди. Мне было 32 года. Но в отличие от Сына Божьего, меня лихие силы не достали.

После Саратова наш эшелон прошел по мосту через Волгу и доехал до станции Александров Гай. Там немного постояв, мы поехали на юг к Астрахани. Отъехав от Александрова Гая километров 200, наш эшелон остановился у какого-то полустанка. Здесь наш вагон отцепили от основного поезда. Мы оказались в Гмелинке Старополтавского района Сталинградской области. По насыпи около железной дороги бегал какой-то человек в стеганой фуфайке и кричал:

— Первым делом отцепляйте вагоны с козами.

Мы ему в ответ, что нет, мол, у нас вагонов с козами.

— Как нет? Мне из Министерства сообщили, едут болгары — огородники со своими козами.

Потом мы, наконец, разобрались, кто есть кто. Мужичок в фуфайке оказался местным большим начальником. Его страшно разочаровало отсутствие у нас коз. Наш вагон вместе с несколькими товарными вагонами загнали в тупик, окруженный какими-то ломаными досками. Это были те самые 15 финских домиков в разобранном виде. Более того, двери, оконные переплеты, стены из деревянных реек с гипсокартонными прокладками здесь давно разворовали. Ни финских, ни немецких домов поблизости не наблюдалось. Правда, от немецких поселенцев остались полуподвальные мазанки, не пригодные для жизни людей. Нам предложили до полного расселения пожить пока в пассажирских вагонах. Так мы жили на этом полустанке примерно неделю. От нечего делать я наблюдал за проходящими мимо поездами и заметил интересную вещь, которую нигде в Европе не встречал. Шел поезд. Из кабины тепловоза высовывалась рука машиниста и вешала на специальный столб кольцо с жезлом. Она же с другого столба снимала такое же кольцо. Я так и не понял для чего это делалось. Потом мне объяснили, что такая жезловая система была введена на Руси еще во время царского режима и не упразднена в советское время. В Европе же такой системы уже не было.

Ландшафт в этой Гмелинке нам показался изумительным. В Болгарии мы привыкли к горам и лесам, которые всюду задерживали наш взгляд, даже в Софии. А тут, куда ни глянь, всюду ровное поле, нет ни кустика, ни бугорка. Какой-то необъятный, безграничный простор.

Наконец, директор совхоза, простите за выражение, Хренов начал нас расселять в домишки по разным отделениям совхоза. Он сообщил нам, что в Ессенбурге (название-то какое!) уже собрали один финский домик на четыре семьи. Мы выбрали это отделение. Другие семьи попали в соседний совхоз «Парижская коммуна», где директором был товарищ Колодезный. Тут же у нас родилась шутка: «У Колодезного ни одного колодца, а у Хренова просто ни хрена».

Определившись с местом жительства, мы начали выгружать наше имущество на грузовики. Ящики были тяжелыми, неподъемными, и местные жители, помогавшие нам их грузить, спросили меня:

— Что, небось, золотишко привез?

— Нет, — ответил я.

— Значит мануфактуру?

— Нет. Это книги.

— На хрена ты их привез? — удивленно спросили совхозники. — Их полно в магазине, да никто не покупает.

Я пожал плечами, но тогда не стал объяснять, для чего мне нужны были книги. А вот теперь, если позволите, я вкратце познакомлю Вас со своим ценным багажом.

Еще в Болгарии нам давали инструкцию с указанием, какие книги нельзя ввозить в СССР. Это был небольшой список запрещенных книг, не более 15, в числе которых оказалась и книга Мальцева «Югославская трагедия», где писалось о том, каким неблагонадежным являлся Иосиф Брос Тито. Список запрещенных книг составлялся уже после смерти Сталина. Перед нашим отъездом в СССР к Тито приезжал Н.С. Хрущев и помирился с ним. Поэтому книга «Югославская трагедия», автор которой был удостоен в свое время сталинской премии, была некстати в Советском Союзе. Но я, пользуясь отсутствием жесткой проверки на границе, все равно привез ее в СССР как память о политической культуре сталинских времен.

Привез я в СССР и так называемые эмигрантские книги, поскольку в инструкции ничего не было сказано об эмигрантских изданиях. Правда, в посольстве сказали, что эти книги никому не нужны в СССР. По этой причине некоторую часть из них я раздарил еще в Болгарии. Среди моих подарков были выпуски издательства журнала «Иллюстрированная Россия» с опубликованными в 10 томах письмами А.С. Пушкина, воспоминаниями генерала Головина. Особым интересом из зарубежных изданий у советских людей пользовались детективы Эдгара Уоллеса. Его книги публиковались каждую неделю рижским издательством «Грамоту драугус». Они очень привлекали читателей даже внешним своим оформлением. На обложке книг была желтая полоса с разными надписями: «Слабонервным не читать» или «Этот роман нельзя читать после 12 ночи», или «До чтения этого романа обратитесь к психиатру». Сами названия романов тоже впечатляли: «Месть четырех», Зеленый ужас», «Тайна желтых нарциссов» и прочее. Я слышал, что Уоллес не писал романы. Он имел десяток машинисток-переводчиц, курил трубку и диктовал им свои тексты. Они тут же переводили его болтовню и печатали. Их распечатки сразу же уходили в десятки издательств и там превращались в книги. Непонятно, почему этот интересный писатель в настоящее время забыт. Я встречал только в нескольких сборниках один-два его романа.

У русских читателей в то время были также очень популярными книги писателя Минцлова, на мой взгляд, блестящего историка, писавшего о Киевской Руси, о временах литовского князя Витовта, о Смутном времени. Сегодня он тоже нами незаслуженно забыт.

В связи с журналом «Иллюстрированная Россия» я снова возвращаюсь мысленно в Софию, где функционировало 6 русских библиотек. Самыми крупными из них были Пушкинская и Зарница. Пушкинской заведовал генерал Арцишевский. Я являлся читателем Пушкинской библиотеки, где получал не только книги, но и прекрасные периодические издания вроде «Иллюстрированной России», издававшейся в Париже. В этом издании печатались маленькие заметки о судьбе русских эмигрантов. Одна из таких заметок, запомнившаяся мне, была посвящена Петру Иванову — русскому инженеру и летчику. Во время Гражданской войны, в начале 20-х годов он на самолете улетел из Кавказа в Персию. Так, персюки впервые увидели настоящий аэроплан. Персидский шах принял Петра Иванова тепло и назначил его своим главным инструктором по авиации. Персия закупила за границей несколько самолетов, и Иванов начал обучать персюков летать. Через некоторое время он почему-то уехал из Персии в Никарагуа. Ближний свет. Там его тоже встретили очень тепло. Никарагуа закупила в США шесть истребителей и стала обладательницей военных самолетов, которых не было ни в одной сопредельной с ней республике. Петра Иванова назначили министром военной авиации Никарагуа. Это был беспрецедентный случай в истории авиации, когда в зарубежном государстве министром авиации стал русский человек. Кстати, Иванов сменил имя и назывался Педро Иванана. Здесь он также обучал летать на самолетах никарагуанцев.

Как я уже говорил, так называемые белые пятна в нашей отечественной истории, которые советские люди стали открывать для себя уже во времена перестройки, за границей не существовали. Мы там хорошо знали, что делалось в Совдепии. Например, многие десятилетия для советского народа являлось белым пятном действие крейсера «Аврора», стрелявшего по Зимнему дворцу. Совсем недавно на неизменный мой вопрос: «Какими снарядами стреляла “Аврора” по Зимнему дворцу?» — студенты Волгоградского госуниверситета отвечали не задумываясь: «Холостыми». Но разве можно стрелять холостыми снарядами по чему-нибудь?

Откуда же эта информация взялась? «Аврора» действительно сделала два выстрела в упор по Зимнему дворцу, который тогда уже не был дворцом, а стал музеем-эрмитажем. В зарубежной печати помещались фотографии результатов этого обстрела. Видно было, что один снаряд подбил перекрытие под крышей здания, а другой разбил каменную перемычку между двух окон. Советская печать вначале даже бравировала тем, что «Аврора» била по Зимнему дворцу. Считалось, это был единственно правильный и символичный удар по старому строю. Но когда весь остальной мир стал выражать возмущение относительно того, что первый выстрел русской революции пришелся по хранилищу культуры и искусства, а большевиков начали называть варварами в зарубежной печати, то большевистская власть пошла на попятную. Сначала в советской печати была выдвинута версия о том, что не «Аврора» стреляла по Зимнему, а меньшевики из Петропавловской крепости. Хорошо, что под рукой оказались меньшевики. Было на кого свалить политический казус. Но у меня в домашней библиотеке сохранилась советская энциклопедия 1926 года, где в статье «Откябрьский переворот» черным по белому написано следующее: «После обстрела дворца крейсером “Аврора” Зимний был взят». Это как раз было время революционной большевистской эйфории, и подлинная информация о революции в советской печати не скрывалась. Тогда же не только в этой энциклопедии, но и в трудах Ленина, Сталина и других лидеров большевистской партии октябрьские события назывались Октябрьским переворотом. Примерно после 1926 года Октябрьский переворот был переименован в Октябрьскую революцию, а в начале 30-х годов она стала называться Октябрьской социалистической революцией. После 1935 года революция большевиков получила полное название — Великая Октябрьская социалистическая революция. Эта хронология переименований хорошо прослеживается по советским энциклопедиям тех лет. В начале 30-х годов версия относительно выстрела меньшевиков по дворцу была заменена другой, а именно, что «Аврора» действительно стреляла по дворцу, но холостыми снарядами. Эта последняя версия и вошла в дальнейшем во все учебники и соответствующие советские книги.

Вспомнил еще про одно белое пятно в истории, неизвестное до недавнего времени советским людям. Официально писалось, что болгарский коммунист Георгий Димитров в начале 30-х годов был обвинен в поджоге рейхстага и осужден в Германии, но потом его отпустили якобы по настоянию всего прогрессивного человечества. На самом же деле события происходили так. Когда Димитров был арестован Гитлером, то Сталин в ответ арестовал в советской стране 300 верующих католиков вместе со священниками и обратился к папе Римскому с ультиматумом, что если он не надавит на Гитлера и не потребует от него отпустить Димитрова, то все арестованные католики будут расстреляны.

Это событие происходило в 1932 году, когда Гитлер еще не был таким наглым. Под давлением папы Римского он отпустил Димитрова, который поехал в Москву. Но он поехал не один, а еще с двумя товарищами коммунистами Таневым и Поповым. Москва торжественно встретила их, и эта встреча была отражена в печати. Простите, но вы можете спросить, почему же в учебниках нет ни слова об этих двух товарищах. Объясняю. Москва, конечно, встретила троих болгарских коммунистов, освобожденных из заключения в Германии. Но по указанию Сталина почему-то вскоре Танев и Попов были расстреляны. По этой причине их имена не вошли в учебники. А о процессе освобождения Димитрова был даже снят в свое время фильм, но и в нем имена Танева и Попова отсутствовали.

Что касается судьбы 300 католиков, арестованных Сталиным, то она до сих пор неизвестна. Остается только гадать. Возможно, Сталин сдержал слово и освободил их, а возможно — нет. Это же был товарищ Сталин, который отличался непредсказуемостью и коварством в своей политике.

В «Иллюстрированной России» печатался также роман Ардова с продолжением «Похождения Жана де Молодчагина». Нужно сказать, что наши русские эмигранты во Франции любили прибавлять к своей фамилии частицу «де». Так, по их мнению, выглядело благороднее. По этому поводу существовал даже такой анекдот: французы объявили регистрацию всех иностранцев. На букву «А» — такого-то числа, на букву «Б» — другого числа и так далее. Встретились два эмигранта и один другого спрашивает:

— Иван Петрович, вы зарегистрировались?

— Видите ли, Петр Григорьевич, не знаю, в какой день идти на — «Д» или на «С». Я ведь теперь де Сидоров.

Так вот этот Жан де Молодчагин в романе прошел по конкурсу на проводника-переводчика по всем континентам мира у какого-то американского миллиардера, который взял его на службу, но решил проверить, так ли он хорош в качестве переводчика. Поехали они из Нью-Йорка в Лондон на пароходе. Миллиардер сказал ему:

— Мистер де Молодчагин, приступайте.

Молодчагин закричал:

— Эй! Здесь русские есть?

— Есть, есть, — ответили ему.

Американец понял, что его проводник владеет английским языком.

Потом они приехали в Африку и на катере поплыли по реке Конго. Вдруг на них посыпались стрелы. Пассажиры катера спрятались, а миллиардер обратился к Молодчагину:

— Ну, Молодчагин, поговори с ними.

Тот высунулся из укрытия и громко спросил:

— Здесь есть кто-нибудь из православных?

Негры перестали стрелять. Вышел их вождь и также громко по-русски спросил Молодчагина:

— А ты кто будешь? Из наших или из ГПУ?

Естественно, Молодчагин ответил, что из наших. Разговор длился долго. Американец убедился, что его проводник и с африканцами может найти общий язык. Поехали дальше и приплыли к каким-то Маркизским островам. Вышли на берег, пошли по деревне и увидели соломенную избушку с надписью «Русский уголок». Они открыли дверь. Оттуда кто-то как выпрыгнул и быстро залез на дерево. Постояв немного в нерешительности, они вошли в избу и встретили здесь вождя местных жителей. Он оказался тоже русским из Таганрога. Его спросили:

— А кто это выскочил из избы?

— Да вы не обращайте на него внимания, — ответил вождь, — это мой тесть. Он смирный и в основном по деревьям лазает.

Так вот, эта последняя фраза из романа Ардова стала крылатой среди русских эмигрантов. Если нужно было подчеркнуть, что тот или иной человек недалекий, то так и говорили:

— Он человек тихий, больше по деревьям лазит.

Дальше вождь из Таганрога рассказал путникам о своем гареме из местных папуасок, которые пели у него в цыганском хоре. Когда он показал гостям свой гарем, то те увидели на грудях женщин номера от одного до пятнадцати, и спросили вождя зачем у них эти номера:

— Я пронумеровал их, чтобы различать одну от другой. А папуаски довольны и воспринимают номера как украшения.

Следующая повесть из «Иллюстрированной России» (простите, не запомнил заглавие) посвящалась «прекрасному» проекту двух русских эмигрантов, один из которых был тоже Молодчагин. Решили они сорвать банк в Монте Карло. Их план был очень простым. Они должны были найти самого несчастливого человека и нанять его для игры. Тот, скажем, ставил один франк на красное, а эти два эмигранта ставили 1000 франков на черное. Невезучий человек проигрывал свой франк, а они, естественно, выигрывали 2000. Все очень просто. Авторы проекта объявили конкурс на самого невезучего человека, и те потянулись к ним. Один пришел и сказал, что его корабль затонул, он, плавая в море, был тоже на грани гибели. Потом его взял на борт второй корабль, который тоже наскочил на скалу и затонул. Следующий несчастный рассказал свою историю о том, как он однажды сел на аэроплан, а тот при взлете развалился на части, поехал домой на автобусе, который с акведука свалился в пропасть. Его жизнь висела на волоске, но он все же спасся. Тем не менее авторы проекта по срыванию банка выбрали третьего человека, который уже три дня сидел в застрявшем лифте. Они освободили его из поломанного лифта и решили, что нашли самого невезучего человека. Взяли его в долю, поехали в Монте Карло и в первый же вечер проиграли все деньги. Проект провалился. Пошли эти трое по шпалам и стали думать, почему же им так не повезло. Ведь они нашли самого надежного невезучего. Вдруг тот же Иван де Молодчагин хлопнул себя по лбу и сказал:

— Ребята! Я понял. Мы не того взяли в долю. Ведь ему повезло, потому что мы устроили его на нашу работу. Значит, самыми невезучими были те, которые остались без работы.

В этой же периодике можно было встретить великолепные стихи Дон Аминадо, который в юмористической форме описывал как бы русские фильмы, поставленные в Голливуде. Вот одно из них (правда я не все помню в стихотворном варианте), описывающее сценарий голливудского русского фильма:

Ночь, сугробы, перелески,

Три медведя под сосной,

Кучер в шубе, князь в черкеске

С длинной пикой за спиной.

Наконец, они приехали к Марфуше. На ней была шаль, кокошник, сарафан.

Князь разводит с ней турусы,

Русский с драмою роман.

А в это время: Прут на замок нигилисты

По прозванью мужики.

Лезут скопом, все сердиты,

В волчьих шкурах. Просто страх.

Не крестьяне, троглодиты

С красным знаменем в руках.

В общем, эти троглодиты начали громить замок. Князь вышел на крылечко.

Полетела в снег гармошка.

Оборвалась с жизнью связь.

А Марфушка тем временем вышла из замка задним ходом, села в сани и вперед.

Мчится тройка шибче беса,

Не догнал ее народ.

Конец первой серии голливудского фильма о русских в стихах таков:

На пригорке, на опушке

Камень с надписью такой:

Здесь покойник князь Петрушка

С Достоевского тоской.

Вторую серию Дон Аминадо начал так:

В Голливуде не в неволе,

Много киноателье.

Там Марфушка в главной роли

В фильме «Царское колье».

Шум, успех необычайный.

И Марфуше в сей момент

Предлагает брак законный

Большевистский президент.

Нет конца пурпурным лентам,

И в плакатах горизонт,

А Марфуша с президентом

Объезжают красный фронт...

Еще одно воспоминание от того же Дон Аминадо имело достаточно длинное название: «Подарок молодым французам, желающим получить благорасположение у русских дам». Должен вас еще раз предупредить, что пишу его стихи по памяти. Нет у меня под рукой ни архивных материалов, ни периодики того времени, где печатались стихи Аминадо. Так что разногласия с оригиналом вполне возможны, за что заранее прошу прощения у моих читателей:

Если вы у русских дам

Свой успех иметь хотите,

Приблизительно такой

Разговор тогда ведите:

Я, мадам, сердечный друг

Вашей матушки России.

Пусть не ездил я туда,

В это царство нигилистов.

Но читал о нем всегда

Я у наших романистов.

Полюбил я и Москву,

И проспект широкий Невский,

Вашу русскую тоску

И месье де Достоевский.

Вы, поймите мой испуг:

Я узнал в одном романе,

Как проводят свой досуг

Ваши милые пейзане:

Пляшут танго, жгут огни,

До крови всегда избиты,

Потому что все они

Убежденные спириты.

Спиритизм же у них

Сохраняется в бутылках

Средних, малых и больших.

От него болит в затылках.

И под злым ярмом труда

То хохочут, то рыдают.

И отцу они всегда

Только мать предпочитают.

Вот такой подарок молодым иностранцам преподнес Дон Аминадо — прекрасный поэт зарубежной России.

Огромной популярностью у русских эмигрантов пользовались юмористы Аверченко и Зощенко. Аверченко — это типичный сатирик времен Серебряного века. Его так и представляешь барином в пенсне (кстати, пенсне он не носил) и с тросточкой в руках. Его книги издавались с необычайным успехом в Париже, Берлине, Белграде, Праге и даже в Софии. Его книгой «12 ножей в спину революции» зачитывались все. В ней описывались жизнь и нравы вождей революции, которые сидели в Кремле. Произведения этих юмористов мы читали в нашей семье в присутствии детей, как только они начали что-то соображать. Больше всего детям нравился рассказ Аверченко «Как провожать гостей», причем его крылатые выражения до сих пор бытуют в нашей семье. В рассказе дается несколько рецептов, как провожать из дома засидевшихся гостей: подают кофе, но если гости не поняли намека, то хозяин говорит своей жене: «Машенька, дай мне таблетки, которые я принимаю за пять минут до сна». Если и после этого гости продолжали сидеть за столом, то хозяин, извиняясь, выходил из комнаты, а потом заявлялся в пижаме и, потягиваясь, говорил: «Ну что ж, пора спать». А гости продолжали сидеть. Тогда хозяева прибегали к последнему средству: они начинали варить столярный клей. Сейчас уже многие не помнят ни сам столярный клей, ни его очень едкий запах, а тогда знали и живо представляли себе, какая разносилась вонь по квартире, когда столярный клей начинали варить. В заключении этого рассказа Аверченко приводит якобы китайскую пословицу (он ее сам сочинил), которая превратилась в крылатое выражение: «За короткие визиты Бог дарует долгую жизнь и хозяевам, и гостям».

Неистовый интерес произвели на русскую эмиграцию короткие, четкие и злобные рассказы Зощенко. Их переводили на разные языки. У меня, в частности, сохранилась книга Зощенко на болгарском языке, изданная в Софии. Правда, специфика русской речи в ней, конечно, частично утрачена, но все же смешно. Смеялись мы не только над зощенковскими персонажами, но и над той страной, взрастившей их. Наверное, именно это стало веским аргументом для постановления ЦК ВКП(б), в котором были осуждены журналы «Ленинград» и «Звезда» и разгромлены прекрасные произведения Зощенко и Ахматовой, опубликованные в них.

Вместе с тем рассказы Зощенко за рубежом привлекали к себе не только простых читателей, но и зарубежных критиков. Один из таких, Петр Пильский, говорил о рассказах Зощенко, что в них постоянно повторяется один и тот же сюжет о щуке и карасе, где карась — это советский обыватель, а щука — советская действительность. Лучше не скажешь.

Петр Пильский довольно часто обращался к творчеству русской интеллигенции. Он, например, написал прекрасную статью о творчестве Александра Вертинского, сказав, что его творчество «медальонно». Действительно, песни Вертинского невозможно слушать на стадионах и других больших концертных площадках через оглушительный рев динамиков. Его песни предназначены персонально каждому слушателю.

Отойдя от основной темы моих воспоминаний, я пересказал содержание некоторых книг и журналов умышленно, поскольку многие из них стали библиографической редкостью и сегодня недоступны читателям моих мемуаров. Произведения же русских и о русских, которые печатались за рубежом, на мой взгляд, заслуживают того, чтобы о них вспомнили хотя бы в моей интерпретации. К тому же в домашней библиотеке у меня остались малые крохи от этого богатства, поскольку многие книги и журналы я раздарил советским геологам в Болгарии, которые тогда лучше меня понимали ценность этих прекрасных памятников культуры. Но многие книги дореволюционных изданий я все же привез в СССР. Контейнер, в котором мы везли литературу на родину, составлял 5000 книг. Среди них, кстати, были и такие, как «Приключения маленьких человечков, или приключения Мурзилки» шотландского писателя Хвольсона. Почти на каждой странице этой книги есть иллюстрации путешествий эльфов — маленьких мифических существ, живших в лесах Шотландии. Они объезжали мир, делали добрые дела, бывали в Китае и ходили по Китайской стене. В России они, конечно, катались на санях, потому что в России, по мнению автора, круглый год идет снег. Эти маленькие существа играли также в лаун-теннис в Англии. Интересны и имена эльфов. Мурзилка расписан автором как франт во фраке, в цилиндре, с тросточкой и моноклем. Он все время попадал в разные переделки. Другими героями книги стали доктор Мазь-Перемазь, Китаец и Эскимос. Тут же действовали Знайка и Незнайка. Стоп! Не напоминают ли вам эти герои героев детских книг советских авторов, например товарища Носова в его «Приключениях Незнайки», в «Незнайке на луне» и пр. Сюжеты «Волшебника изумрудного города или страны “03”» Волков взял из американской сказки, «Буратино» А.Н. Толстого — из «Пиноккио», «Доктора Айболита» Н.К. Чуковского — из немецкой сказки. Вот, оказывается, откуда черпали наши литераторы свои сюжеты. Это явление в полной мере еще не осмыслено нашими критиками литературы. В других странах такие факты считаются преступлением, потому что там существует право собственности не только на дома, землю, имущество, но и на интеллектуальную собственность. У нас же ее в советское время просто не существовало, да и сейчас это право является очень неопределенным.

Помню, в советское время выпускался детский журнал «Мурзилка». Но что означает это слово, кажется, никто не догадывался. А оно было придумано нашими переводчиками еще в 1912 году, когда вышла в свет одноименная книга Хвольсона. Само слово происходит от уральского, я бы сказал, бажовского слова «мурзила», что означает «неумелый мастер». Именно оттуда оно вошло в нашу разговорную речь, а затем и детский журнал назвали этим словом, несколько изменив его смысл.

Среди привезенных мной в СССР книг изумительной является также книжка «Букварь» Саши Черного. Здесь все буквы были представлены двустишиями. Вот некоторые примеры из «Букваря»:

Астра в садике цветет.

Аист, нам пора в поход

(рисунок, как дети идут в школу).

Еж под елкой удивлен:

Елка — с иглами и он.

Лебедь — родственник гусям,

Лань — оленю, лещ — ершам.

Юнга моет свой корабль,

Юра строит дирижабль.

Вся книга была прекрасно иллюстрирована рисунками, которые очень хорошо понимали малыши.

Если говорить о рисовальщиках, то самым известным из них в 30-е годы был Мад (псевдоним). На втором листе журнала «Иллюстрированная Россия» он рисовал серию карикатур, как впоследствии делал Биструп. Скажем, шел юбилейный 1937 год, посвященный 100-летию со дня А.С. Пушкина. В Совдепии был объявлен конкурс на лучший памятник А.С. Пушкину. А Мад сделал карикатуры на предполагаемые памятники, которые якобы представлены на этот конкурс: вот Пушкин стоит, вот он сидит, вот он декламирует свои стихи. Но первое место среди всех этих памятников занял тот, который изображал товарища Сталина, стоящего и читающего книжку Пушкина. Сохранилась серия его карикатур и на события на Халкин-Голе. Все они сопровождались соответствующим текстом. Например, сын пишет письмо отцу: «Папа, перед боем я вступил в партию». Отец спрашивает его: «Зачем, сынок?». А сын отвечает: «Затем, папа, если убьют, то одним коммунистом меньше будет».

В то время в начале 30-х годов в Америке и Европе появились очень интересные романы в картинках — комиксы. Их печатали в газетах ежедневно с продолжением. Читатели газет вырезали и собирали их. Я тоже собрал целую серию романов-комиксов с очень популярным в то время детективом Декстером. Были также очень известны приключения, как бы мы теперь назвали, супермена Флаш Гордона. Кстати, в теперешней серии «Супермен» летающий человек является лишь жалким подражанием ему.

Но самым ценным из того, что я собрал, стала серия приключений профессора Нимбуса (перевод с латинского — облако). Он был лысым. На голове стоял лишь один волос, уложенный в виде вопросительного знака. Эту серию нельзя отнести к комиксам. В комиксах текст обязательно сопровождается рисунком. Здесь было только пять рисунков: вот адмирал на корабле, и его терзает морская болезнь; вот он мальчиком коллекционирует марки; а вот он, повзрослевший, коллекционирует монеты; еще старше — фарфоровые вазы; став стариком, заимел гарем с двумя десятками жен. Я очень жалею, что вместе с самими приключениями профессора Нимбуса не привез несколько тетрадок с этими рисунками. Они рисовались во Франции и печатались в болгарской газете «Днес» («Сегодня»).

В Болгарии я выписывал не только газету «Днес», но и «Утро», журналы «Политика» и «Аз знам всичко» («Я знаю все»). В журналах, особенно в «Аз знам всичко», печаталось черт-те что. Скажем, такая информация: «Выехал поезд из Женевы и исчез вместе с пассажирами. Не могли найти нигде. На рельсах остались только следы ржавчины». Или можно прочесть о пришельцах из космоса: «Они обедали с мистером Хаустоном». Тут же в качестве подтверждения дана фотография этого мистера, но пришельцев на ней нет.

Нужно сказать, что полиграфия в Болгарии была на высоте еще в 30-е годы. В газете «Днес» печатались фотографии и рисунки в цвете. Но самым неповторимым и оригинальным являлось то, что каждому экземпляру газеты присваивался специальный номер, как трамвайному билету. По всем этим номерам газет разыгрывались призы. Я тоже принимал участие в розыгрыше, но ни разу ничего так и не выиграл.

Из эмигрантской печати, часть из которой я привез в СССР, нам было известно о деятельности не только Ленина, Троцкого и Сталина, но и о педагогических успехах мадам Крупской. В советской печати ее превозносили как великого педагога, преобразовавшего всю школу в России. Но при этом умалчивались такие серьезные детали в ее деятельности, как запрещение старых детских сказок и игрушек, замена названия «Детские ясли» на «Детский очаг» и пр. Русские люди, конечно, помнили еще, что первой колыбелью Иисуса Христа являлись ясли. В атеистической стране, которую строили большевики, необходимо было вытравить упоминание об Иисусе Христе и его яслях. Вот Надежда Константиновна и предложила назвать ясли очагом. Я представил себе образно, как в этом очаге жарили детей. Логичным было и запрещение сказок для советских детей. Ведь сказки очень близки к мифам, а мифы — к религии. К тому же их героями всегда были цари и королевичи, принцессы и колдуны, так ненавистные советской идеологии, в общем чуждые элементы.

Сказки для детей писались новые. Вспомним, хотя бы сказки великого пролетарского поэта В.В. Маяковского, этого фантаста, который запихивал облако в штаны, разговаривал с солнцем, писал сказки «Кем быть» или «Про тонкого мальчика Петю и толстого мальчика Симу». Тощий мальчик, конечно, был пролетарским, а толстый — нехорошим буржуином.

В детских так называемых очагах дети играли не с мишками, зайчиками и куклами, а с кирпичами, песком, молотками, серпами (не знаю, что они делали с этими орудиями труда), катали грузовики, тащили паровозики. Идея была такова: дети должны были не играть, а учиться с малолетства работать.

При мадам Крупской интересная история приключилась и с новогодней елкой. Она была запрещена, как якобы типичный православный обряд. Видимо, Н.К. Крупская не знала или воспользовалась незнанием большинства пролетариата, что изначально елка не являлась христианским атрибутом. Она была привезена в Россию Петром I, который сделал ее символом новогоднего праздника, позаимствовав этот обряд у голландцев и немцев, хранивших его с древних языческих времен, когда германские племена поклонялись священным деревьям. Петр I повелел к новому 1700 году «украшать улицы и домы елочными ветками». С тех пор этот обычай понравился и прижился в российском народе. Ветки елочек перенесли с улицы в дом, потому что приятно было почувствовать зимой в хате запах хвои. При Екатерине I под Новый год начали заносить в дом не только ветки, но и небольшие елки, которые украшали разными игрушками или предметами обихода. Православная же Церковь в России поначалу справедливо объявила этот обряд языческим, ничего не имеющим общего с христианством. Но люди продолжали украшать елками свои храмины. Тогда Синод, поняв бессмысленность борьбы с этим обрядом, уже при Екатерине II разрешил ставить елки, но не под Новый год, а на неделю позже, на Рождество Христово. Так елка получила официальное признание как обязательный атрибут праздника, но не новогоднего, а Рождественского. Крупская же, не заглянув в святцы, запретила елку. Боже мой, как сильно боролись тогда с теми, кто ставил елку у себя дома. В то время выходил журнал «Безбожник», в котором помещались карикатуры и список непманов, продававших из-под полы елочные игрушки.

Тем не менее многие из старшего поколения помнят такой рассказ Кононова, как к больному Ленину в Горки пришли дети на елку. Художник Пахомов сделал к этому рассказу прекрасные рисунки. Правда, дети на его рисунках почему-то не улыбались. Видимо, будущие строители коммунизма должны были быть с детства серьезными и угрюмыми. Но речь не об этом. Рассказ был написан как раз о времени активной педагогической деятельности мадам Крупской. Здесь либо Кононов и Пахомов высосали из пальца сюжет рассказа, и такого эпизода в действительности просто не существовало, либо сам Ленин махнул рукой на Крупскую и велел поставить для детей елку в Горках.

Так или иначе, это было исключение из правил до начала 30-х годов. В основном елку не ставили в СССР ни под Новый год, ни на Рождество. Реабилитация вечнозеленого дерева в нашей стране произошла в конце 30-х годов, когда в Киеве решением ЦК ВКП(б) новогодняя детская елка на Украине была объявлена законной. С тех пор она снова распространилась по всей стране. В настоящее время елку ставят не только под Новый год в светских учреждениях, но и под Рождество в церковных приходах для детей. Новогодний праздник здесь длится для детишек целую неделю.

Вспомнил я и еще один эпизод из деятельности Крупской. Она запретила печатать сказку советского детского писателя Чуковского «Крокодил». В сказке были такие слова:

Крокодил, крокодил

Папиросы курил,

По-немецки говорил.

Ну, скажите, чему могли научиться наши советские дети у этого крокодила, курить сигареты и говорить по-немецки? Не гоже это, запретить!

А елка постепенно стала просто новогодней, люди начали забывать про Рождество Христово. Я до сих пор удивляюсь, почему большевики не поступили с Пасхой так же, как с Рождеством Христовым. Взяли бы да сдвинули ее на Первое Мая. Но этого не произошло. Народ продолжал красить яйца и печь куличи на Пасху. Даже под Воскресение Христово в магазинах всегда были в продаже куличи. Но их, Боже сохрани, так не называли. На ценниках стояло другое название — «Кекс весенний». Такая была своеобразная борьба с куличами в советское время.

Когда мы приехали в СССР, то выяснили, что наши познания о советской России были гораздо глубже, чем у тех, кто жил здесь изначально. Одним из источников этих познаний стали два брата Солоневичей, которые в конце 30-х годов сбежали из лагерей за границу. Один из них сидел на Соловках, другой — в Вологде. Они были сосланы за то, что в дореволюционной России работали инструкторами скаутов. В лагерях они также не изменяли своей профессии и были руководителями физкультуры среди сосланных. В СССР, оказывается, проходили смотры руководителей физкультуры в лагерях. Как-то всех таких физкультурников собрали в Вологде на общий смотр. Там братья встретились и сговорились сбежать в город Кемь, который находится на западном побережье Белого моря. И сбежали. Потом они перешли финскую границу и оказались в Болгарии. Здесь братья начали издавать газету «Голос России», выпускать книги о Советском Союзе с рассказами о Соловках, о том, какой там господствовал террор и как трудно там жить людям. Я помню даже обложку одной из их книг «Молодежь и ГПУ». В центре обложки была помещена красная звезда, затянутая тюремной решеткой, а через нее пробивались ростки зеленой травки.

Должен заметить, что наша эмиграция братьев Солоневичей не приняла в свой стан, считая их засланными ГПУ. Были даже попытки покушения на них. Однажды им прислали в редакцию газеты какой-то пакет. Когда этот пакет вскрыли, то он взорвался. Погиб русский студент Михайлов и жена одного из Солоневичей, но сами братья остались живы.

Помню также, что один из братьев принимал участие в спортивной борьбе на стадионе «Юнак». В Болгарии еще задолго до Солоневичей считалась популярной борьба Кечь, или, как ее официально называли, Кес эс-кеч кян. Тогдашним величайшим чемпионом мира по этой борьбе, по версии болгар, был Дан Колов. Все ребята моего возраста от 10 до 15 лет ходили на соревнования с участием Дана Колова. Стадион вмещал 20 000 человек и был полным. Равных по мастерству и силе соперников Дану Колову не находилось. Это снижало у зрителей интерес к игре, но Дан Колов, чтобы заинтриговать и заинтересовать зрителей борьбой, никогда не побеждал в первом бою. Помню его бой с негром Реджи Сики, который по комплекции был намного меньше болгарского борца. Тем не менее в первом бою Дан Колов и Реджи Сики оказались на равных. На следующей неделе был объявлен матч-реванш. Снова тысячи людей пришли на стадион, и Дан Колов победил негра. Точно так же он поступал и с другими своими соперниками типа болгарского борца Ферещанова, а именно: сначала ничья, потом победа. Так вот, в конце 30-х годов с этим болгарским зверем и сражался младший брат Солоневич, который хорошо был атлетически сложен и выглядел спортивно, но серьезно уступал в весе толстенному Колову. 12 раундов Колов переворачивал Солоневича, бросал его, носил на руках, но якобы не мог положить на лопатки. Только во второй встрече уже к 11-му раунду болгарский богатырь победил советского эмигранта. Игра в поддавки была настолько явной, что мы все это прекрасно понимали, но тем не менее смотрели с удовольствием их поединок.

Если уж я вспомнил о стадионе «Юнак», то расскажу вам еще об одном эпизоде из моей юности. На этом стадионе в мои розовые года я смотрел также знаменитый немецкий цирк «Амар», который разъезжал с гастролями по всей Восточной Европе и Ближнему Востоку. Строили огромный цирк-шапито дрессированные слоны. Они поднимали мачты, натягивали веревки, переносили какие-то сундуки. Это неповторимое и экзотическое зрелище мы смотрели, конечно же, бесплатно, хотя работа слонов для нас тоже являлась цирковым представлением. Для немецкого цирка это слоновое строительство было визитной карточкой, зрелищной рекламой для зрителей. Стадион «Юнак» во время представления немецкого цирка был заполнен до отказа.

Впоследствии в книге какого-то английского писателя я прочел, что этот цирк, ко всему прочему, выполнял шпионские функции в пользу Германии. Вполне возможно. Но это не умаляло блестящую программу цирка. Такого цирка в дальнейшем я не видел нигде. Там действия разворачивались на трех аренах одновременно. На одной арене фокусник вынимал из сундука девицу, которой перед этим там не было; на другой работали львы и тигры с дрессировщиком; на третьей жонглер проглатывал шпагу до эфеса. А под куполом цирка с криком, спустившись по веревке на косе (в смысле на волосах), раскачивался из стороны в сторону китаец. Вокруг трех арен носились на конях, стреляя во все стороны, индейцы и ковбои. Такой цирк ошеломлял нас, ошарашивал. Мы выходили из цирка и спрашивали друг друга, а ты видел такой-то номер или такой-то. Выяснялось, что не видел, потому что увидеть все номера, которые демонстрировались одновременно, физически оказывалось невозможным. Поэтому мы покупали билеты еще и еще раз в этот цирк, чтобы как следует разглядеть тот или иной номер. Лично я был три раза на представлениях немецкого цирка, но так всего и не увидел.

Кстати, о борце Ферещанове. Помните? Я о нем упомянул в связи с братьями Солоневичами. Так вот, он после неудачных выступлений ушел из спорта и потом работал в дирекции полиции, где пытал и избивал коммунистов. За это, когда в Болгарии пришла народная власть, его расстреляли.

Но вернемся в 1955-й год. При выезде из Болгарии нас также познакомили с инструкцией, запрещавшей вывозить из страны те предметы, за которые Болгария когда-то платила валютой, то есть радиоприемники, велосипеды, автомашины. Кстати, этих предметов у отъезжавших и в помине не было. Но кроме них запрещалось вывозить коллекции марок, монет, картин, фарфор, иконы, древние книги. Я был обладателем коллекций монет, марок, икон и книг. Мне не хотелось оставлять их в Болгарии. Я пошел на прием в советское посольство, чтобы разрешить вопрос «Как быть?». Там мне посоветовали эти коллекции взять с собой. Посол сказал просто:

— Никто вас проверять на границе не будет. Берите все: и приемники, и велосипеды, и коллекции. Пусть это будет в СССР, а не в Болгарии.

Я и привез все свое богатство в СССР. На границе наши вещи действительно никто не проверял.

Простите за такое увлечение литературой и прочими проблемами, связанными с нашим отъездом. Вернемся к нашему первому расселению на волжской земле.

В совхозе на несколько семей нам дали маленький домик, в котором было 4 комнаты. Нашей семье, состоящей из 6 человек, досталась одна комнатка и кухня. Нас было шестеро, потому что еще в Болгарии к нам примкнул дядя Сережа — Сергей Васильевич Миловидов. Он не был нашим родственником, но как-то так получилось, что прижился у нас. Еще в Болгарии Сергей Васильевич был дружен со средним братом моей жены Бояном и жил в большой квартире у Невейновых в его комнате. Вместе они работали на одном предприятии. Боян потом погиб в Софии во время бомбардировок. В свое время Сергей Васильевич закончил Льежский университет в Бельгии и получил высшее техническое образование, но служил на разных предприятиях в качестве бухгалтера. Это был очень образованный, остроумный и порядочный человек. Еще в царской России он закончил Московский кадетский корпус имени Александра II. Юнкеров этого корпуса называли александринами. Потом молодым парнем, как и многие, участвовал в Гражданской войне и в конечном итоге оказался в Болгарии. В Гражданскую войну он получил пулю в заднее место, и, может быть, поэтому не был никогда женат. Сергей Васильевич отличался немногословием, и сколько мы с ним не жили, ничего не рассказывал о себе и все время, помню, читал одну и ту же книгу — «Война и мир» Л.Н. Толстого. Нек