Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
В соответствии с Регламентом работы Совета депутатов городского поселения Междуреченский, утвержденным решением Совета депутатов городского поселения ...полностью>>
'Документ'
в случае признания участником аукциона согласен на использование Продавцом персональных данных согласно ст.3 ФЗ «О персональных данных» от 27.07.2006 ...полностью>>
'Конкурс'
Краевой конкурс «Учитель здоровья России – 2013» проводился министерством образования и науки Краснодарского края, ГБОУ Краснодарского края ККИДППО, Г...полностью>>
'Документ'
В последние десятилетия в России, как и во всем мире, происходит бурное развитие информационных и коммуникационных технологий, нарастает и усложняется...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

По примеру любой латиноамериканской страны, где, условно говоря, каждую неделю были перевороты и управляли генералы, все члены нашего Союза решили стать генералами. Питейным генералом был барон фон Сиверс, потому что мы как-то застали его за стаканом вина. Авиационным генералом стал Павел Соколов, потому что, во-первых, у него фамилия какая-то летящая, и, во-вторых, мы жили на первом этаже, а он на втором, то есть ближе к небу. Борис Федченко принял должность генерала финансов, так как у него был большой нос и мы его называли Барухом. Поскольку Костя Ханов жил неподалеку от горной речки, то стал морским генералом. А князь Куракин — генералом бронетанковых войск, потому что учился в каком-то ремесленном училище и во время практики водил трамвай. Сходства танка с трамваем, конечно, никакого не было, но тогда нам казалось, что оно есть. К тому же с трамваем связано одно драматическое событие для князя Куракина. Как-то он вел эту машину, а в вагоне впереди идущего трамвая работала очень милая кондукторша. Князь увлекся ею и забыл об особенностях трамвая. Он, наверное, подумал, что сидит на коне и старался догнать трамвай. Бегал, бегал и добегался — врезался в этот трамвай, стал причиной дорожной катастрофы, но смертельных исходов не было.

Генералом генералов в этом Союзе стал я. Обратите внимание, не генералиссимусом, как И.В. Сталин, а генералом генералов. Седьмым генералом-адъютантом была у меня маленькая, весом всего 37 кг, симпатичная болгарочка, моя симпатия и любовь Елена Кынчева по прозвищу Чижик. За время дружбы со мной она так хорошо выучила русский язык (училась на географической кафедре университета), что потом стала главным инспектором школ по русскому языку министерства просвещения Болгарии.

Все генералы встречались в предместье Софии в Княжево, где был русский инвалидный дом и жило много русских. Там же жили Соколов, Ханов и Федченко. Наши занятия были очень мирными. Каждое воскресенье мы играли в футбол, лазали на Витошу, устраивали домашние вечера, а самое главное, каждую неделю издавали газету «Парагвайские вести». Газета представляла собой пародию на ту прессу, которая тогда выходила. Пародия основывалась на мнимом конфликте между мной, как редактором газеты, и директором издания Павлом Соколовым. Распря началась с того, что в какое-то воскресенье газета не вышла. Потом в ее следующем номере появилось два объявления:

— Извещаем многоуважаемых читателей, что газета не вышла в прошлое воскресенье по вине дирекции, — и подпись «Редакция».

Рядом с этим объявлением было помещено второе:

— Извещаем многоуважаемых читателей, что газета не вышла в прошлое воскресенье по вине редакции, — и подпись «Дирекция».

Затем в каждом номере нашей газеты помещались разгромные статьи с комментариями редактора на директора, и директора на редактора. При этом приводился жуткий компромат, например что редактор продал венгерский флот Непалу, а деньги припрятал, или что бабушка директора во время нашествия Наполеона в Россию не пошла в партизаны, а торговала бубликами.

Но в газете были и серьезные сатирические статьи. Например, когда мы узнали, что Троцкий убит, то поместили сообщение о спиритическом сеансе, который якобы проходил в редакции, и о вызове духа Троцкого. При этом дух вроде бы сказал: «Собирайте манатки». Что означало это, никто не знал, но мы сообщали, что духи всегда говорят загадочно. В газете также была сатира на рекламу. Мы вырезали из старых журналов рисунки старых-старых автомобилей и помещали объявление, что это марка фирмы ПАЗ (Парагвайский автомобильный завод) под названием «Фея-Мастодонт», а под рисунком делали надпись:

«Осчастливит сполна Вас

Модель только марки ПАЗ».

Помещались и такие сообщения: «Вчера на бульваре Бенито Муссолини упал с третьего этажа гражданин Петров. Почему упал, неизвестно».

Вообще-то бульвар носил имя Евлогия Георгиева, но болгары из верноподданнических чувств разделили его на две части. Одну часть назвали именем Б. Муссолини, а другую — А. Гитлера. После революции в Болгарии эти две части бульвара были снова объединены общим именем Климента Готвальда. На этом бульваре жила моя семья. Наш дом, который представлял собой бывшее немецкое училище, выходил боком на улицу с прекрасным именем «Русалка». Как-то просыпаемся утром, выходим на улицу и видим, что вместо таблички со старым названием висит табличка с новым — «Улица Йордан Кискинов». Кто такой был этот Кискинов, не знал в округе никто, в том числе и мы. Видно, советской болгарской власти не понравилось старое безыдейное сказочное название.

Наши «Парагвайские вести» читало огромное количество народа, хотя они выпускались в единственном экземпляре. Среди читателей нашей газеты были и гимназисты, и русские инвалиды, и просто многочисленные наши друзья.

В газете мы также помещали сведения о войне, которые черпали из лондонского и московского радио. Тогда шла Финская война, и мы, слушая Москву, написали такие частушки:

Танер Манера спросил:

«Как успехи наших сил?»

Манер Танеру в ответ:

«Гитлер знает, а я нет».

Танер был главой правительства Финляндии, а Манергейм — главнокомандующим.

А вот еще частушки, которые мы услышали по радио Москвы:

Хочешь ты права забрать,

Сделать нас навозом.

Потолкуй-ка ты сперва

С нашим бомбовозом.

Печатая эти частушки в нашей газете, мы рисковали своим благополучием, потому что в начале войны радиоприемники у всех в Болгарии были запечатаны. Никто не имел права слушать ни Москву, ни «Би-би-си». Для сравнения напомню, что в Советском Союзе на время войны приемники у граждан просто отбирались, а в Болгарии мы приносили радиоаппараты в соответствующую комиссию, и там их нам опечатывали. Печать была очень простой. К кнопке, которой ищутся волны, привешивали шнурок, предварительно настроив приемник на Софию, шнурок пропечатывали бумажкой и приклеивали к корпусу приемника. Бумажка очень легко отдиралась от пластмассовой стенки корпуса, и мы крутили вместе со шнурком заветную кнопку. Если приходила к нам какая-нибудь проверка, то мы плевали на бумажку и приклеивали ее заново. Думаю, что так поступали многие в Болгарии, хорошо ориентируясь в ситуации. У нас был небольшой и очень хороший приемник «Телефункен», который принимал длинные, средние и короткие волны. Я купил его по дешевке в магазине. У него была трещина на корпусе, но от этого он работал не хуже, а стоил вдвое дешевле. Этот приемник и связывал нас с Москвой и Би-би-си. К сожалению, мы не смогли его взять с собой в СССР, потому что он работал от сети в 110 вольт.

Но мы не только занимались выпуском газеты и ее распространением, а достаточно активно вместе отдыхали. Иногда пытались ухаживать за девушками. У Кости Ханова было три сестры. Они нам очень нравились. Мы усиленно старались привлечь к себе их внимание, и нам это удавалось. Вдохновленные успехом, мы как-то попросили их отца отпустить девушек с нами на Витошу с ночевкой. Он не разрешил. Тогда я ему сказал:

— Петр Сергеевич, если Вы думаете, что с ними что-нибудь случится, то я могу Вас уверить, что это может случиться и здесь.

На что он мне ответил:

— Если это может случиться и здесь, то зачем вам лезть на гору?

И не пустил.

С приходом к власти коммунистов в Болгарии, наслышанный об их коварстве и нетерпимости к инакомыслящим, я попросил Сережу Боноваряна спрятать несколько десятков номеров газеты «Парагвайские вести», чтобы не давать повода для нашего ареста за какую-нибудь организацию фашистской или другой группы, а может быть, и того хуже — за шпионаж. Сергей так спрятал эти газеты, что я потом их не нашел. Поэтому мой первый опыт журналистской работы канул в Лету и остался лишь в моих воспоминаниях.

В дальнейшем судьба многих «парагвайцев» была не только интересной, но и самой разной. Константин фон Сиверс стал инженером-строителем и приехал в СССР во Львов в 1955 году. Даньку Куракина приняли в университет не потому, что он был князем, а потому, что по матери являлся потомком Бакунина, и коммунисты приняли его без экзаменов, забыв, что Бакунин по политическим убеждениям был анархистом. Костя Ханов во время Второй мировой войны ушел служить в части генерала Власова, и после этого о нем ничего неизвестно.

Кстати, пункт записи добровольцев в армию Власова находился на улице Оборище в одном из особнячков. Он назывался РОВС (Русский общевоинский союз). В эту призрачную армию потянулись многие обездоленные, потерявшие надежду, русские офицеры. Здесь каждую неделю вывешивался список принятых добровольцев. По этому поводу некоторые острили, что такой список делался в двух экземплярах. Один оставался в конторе, другой отправлялся в советское посольство. Эта шутка потом превратилась в уверенность, потому что полковник Фосс, который вел запись добровольцев, впоследствии получил советское гражданство. Уж, казалось бы, его первого надо было посадить как случайного человека.

Власовцы, как они себя сами называли, прямо не воевали против Советской армии. Они охраняли мосты, туннели, дороги, гарнизоны в Сербии и Македонии.

Но потом, после войны, некоторые из них стремились получить советское гражданство. Одним из таких был калмык. Майор, принимавший его заявление в посольстве спросил:

— Вы служили у Власова, а потом сбежали. Почему Вы сделали это?

— Обманул, бачка, обманул.

— В чем же он Вас обманул?

— Обещал бить большевиков, а послал в Македонию. Вот я и сбежал.

Несмотря на такое откровение, говорят, паспорт ему выдали. Паспорта выдавали всем желающим и даже просто явным врагам советского строя. Тактика была правильной — заманить всех эмигрантов в СССР, чтобы там разобраться с ними.

Так, мой друг доктор Михаленко, получив советское гражданство, списался со своими родственниками в Кишиневе и в 1952 году выехал в СССР. Приехав на место, он написал нам в письме, как его хорошо встретили, дали работу, родственники помогли с квартирой. А потом Михаленко умолк, ни слуху, как говорится, ни духу. Что с ним произошло, мы узнали уже позже, в 1955 году, когда сами приехали на родину. Мы написали ему письмо, а ответ получили от его дочки. Она сообщила, что отца арестовали через полгода после приезда как румынского шпиона, и он исчез в концлагере. Через некоторое время арестовали его жену. Осталась на свободе только дочка. Хорошо, что мы приехали в СССР после смерти Сталина. Бог нас спас. Я пытался найти логику в этих действиях советских властей и не мог. Как можно было обвинять Михаленко в том, что он румынский шпион, если Румыния уже тогда была народно-демократической и входила в лагерь социалистических стран. Потом-то я понял эту логику. Они хотели под любым, даже самым нелогичным предлогом уничтожить как можно больше русских эмигрантов. Так что гражданская война власти большевиков с народом в скрытом виде не прекращалась в нашей стране до самой смерти Сталина. Помню, еще в начале 30-х годов моя мать переписывалась со своей кормилицей, которая жила в селе Едрово. Мы сами жили бедно, но мать посылала ей из Болгарии леденцы, тетрадки, ситец и очень нужную в то время вещь — химические карандаши. Однажды она получила из СССР последнее и очень странное письмо. Вернее, это было не письмо, а огрызок бумаги, на котором безграмотно и неуверенным почерком было написано: «Милая Аня, больше не пиши, дяди Димы не стало».

Кто такой был дядя Дима, мы не знали, но почувствовали что-то неладное и перестали писать. Потом, уже в 1956 году, моя мать поехала в это село и узнала страшную вещь. Оказалось, что не стало не только дяди Димы, а полсела было раскулачено и вывезено в Сибирь за связь с иностранными шпионами. Это мы-то были иностранными шпионами? Мы не были шпионами, а оказались невольными палачами своих близких.

Кажется, я снова увлекся эмоциями и отклонился от хронологии событий. Вернемся к нашим «парагвайцам».

О судьбе одного из них — Бориса Федченко я ничего не знаю, а вот с Чижиком, как мы называли моего генерал-адъютанта Елену Кынчеву, у нас случилась драма. В 1947 году вышел указ Сталина, запрещавший советским гражданам жениться на иностранках. Я был советским гражданином, а она — болгарской подданной. Поэтому наша свадьба, о которой мы оба мечтали, не состоялась. Я горевал, а Леночка долго плакала.

Павел Соколов был самым странным «парагвайцем». Он как-то вдруг стал ярым коммунистом и считал, что самыми лучшими и самыми справедливыми из всех политиков были большевики. Мы не старались его переубеждать. Считали, что лучшим лекарем от наших заблуждений является сама жизнь. Мы, как правило, отмахивались от него, когда он пытался нас в чем-то убедить, и говорили друг другу: «Пусть бесится».

Летом 1941 года Павел Соколов пошел в советское посольство и попросился в Советскую армию, чтобы защищать родину. Ему там ответили, что он является болгарским подданным и не может служить в Красной армии. Когда он вышел из посольства, его сразу же арестовали болгарские полицейские. Две недели его держали в дирекции полиции, избивали и все время спрашивали, что он там говорил в советском посольстве, кто его послал туда, с кем он связан, то есть пытались выяснить, не шпион ли он.

Узнав о задержании Павла Соколова, мы испугались, что он не выдержит испытания и назовет всех нас, «парагвайцев», хотя мы его туда не посылали. Но Соколов молодец, смолчал. А когда его выпустили из полиции, он вышел и сказал: «Все равно я пойду в Советскую армию».

Каково же было наше удивление, когда через два-три месяца он появился среди нас в форме эсэсовского фельдфебеля.

— Что с тобой, Павел? — спросили мы его.

— Я решил с немцами дойти до наших, а потом перейду на сторону Советской армии и буду бить немцев, — ответил он.

— Павел, — сказал я ему, — когда ты перейдешь на другую сторону, то большевики сначала тебя расстреляют, а потом начнут допрашивать.

— Ничего вы не понимаете, я все равно приду на родину.

И исчез. В Болгарии его никто не видел. Но однажды, когда я жил уже в Советском Союзе и работал в Дубовском доме культуры художественным руководителем, в 1957 году я получил от него письмо. Дело в том, что в газете «Известия» за этот же год поместили статью обо мне, где говорилось, что я сделал значки и огромный флаг Дубовского фестиваля. Читая газету, он увидел мою фамилию и решил мне написать. Значит, я подумал, держа его письмо в руке, он добился своего и пришел на родину, но каким путем?

Вот что я узнал по этому письму о его драматической судьбе. Писал он мне из Красноярска: «Дорогой Ванька, у нас всегда была одна цель — Россия, но пришли мы к ней по-разному. Ты приехал с семьей, увешанный орденами, с багажом, а я провел 10 лет на каторге».

Мысль оказаться в России не покидала его никогда. В Венгрии он с десятком немецких солдат этапировал около двухсот советских пленных. Павел развернул подпольную деятельность. Ему помогал наш общий друг Сережка Вальх, который с ним служил. Вместе с ним и пленными они обезоружили немецкую охрану, забрали автоматы у немцев и начали пробиваться к своим. По пути их отряд громил немецкие посты и небольшие гарнизоны. Вооружились до зубов, перешли через границу в Румынию и за три месяца потеряли только трех человек. В Карпатах они встретились с Советской армией. Вот было радости! Но не надолго. Их всех, в том числе и русских пленных, которых они спасли от немцев, арестовали и отправили в лагеря. Павлу дали 25 лет за измену Родине, то есть за то, что служил у немцев. То, что он освободил несколько сотен пленных и разгромил десяток немецких пунктов, было не в счет. Об этом даже не вспомнили, когда приговаривали его к заключению.

Павел попал в концлагерь в Игарке, который был тогда важным торговым пунктом. Туда прибывали английские и американские суда за лесом. Зеки этот лес рубили и грузили на пароходы. Павел там служил карго. Объясняю, что это такое. Это бумага — разрешение для иностранного судна на заход в порт и погрузку. Так же назывался человек, который занимался этими бумажками. Он должен был владеть иностранными языками. Соколов знал немецкий и английский языки, служил карго, но при этом не переставал быть заключенным в концлагере. В 1955 году его амнистировали, но к этому времени он успел потерять все зубы и стать абсолютно лысым. После амнистии он прибыл в Красноярск, за два года окончил филологический факультет по специальности «немецкий язык», чтобы иметь советский диплом, и стал преподавать в школе.

Где он теперь, мой милый, глупый друг? С советской властью в такие игры нельзя было играть, опасно для здоровья. Вот так раскидала всех нас, «парагвайцев», жизнь в разные стороны.

Но вернемся к 30-м годам, когда я еще был гимназистом. В гимназии мы ходили в черных атласных рубашках — косоворотках, черных брюках и фуражках с гербом, сохранившимся у меня до сих пор. На гербе было изображено шесть лавровых листков, а между ними три буквы СРГ (Софийская русская гимназия). Девочки носили темные платья и белые передники с кружевами. В этой своей одежде мы были очень популярны среди болгарских юношей и девушек. По гимназической традиции у каждого из парней была своя пассия, то есть симпатия, которую мальчик должен был защищать и во всем ей помогать. Я шефствовал над Зиночкой Попович, помогал ей в учении, провожал до дома, защищал от мальчишек. На этом мои обязанности заканчивались. Что касается поклонников, то у нее были свои, а у меня свои — в основном болгарочки. Когда часов в шесть мы заканчивали занятия в гимназии, у входа наших девочек уже ждали болгарские гимназисты и более взрослые поклонники, даже юнкера с саблями и в мантиях.

В нашей гимназии существовала торжественная традиция — празднование дня нашего патрона святителя Николая Мир- Ликийского чудотворца, покровителя всех рыбаков, моряков и путешественников. Мы чувствовали себя путешественниками, людьми, покинувшими родину. Праздник проходил 19 декабря. К нему готовились загодя, и не только мы, гимназисты, а и наши родители. Торжественное собрание и бал были всегда в «Альянс франсез», прекрасном здании французской диаспоры на площади Славейкова. Гимназисты отутюживали свои брюки и рубашки, а гимназисточки — свои кружева на белых передниках. Начинался торжественный вечер приветствием директора и открывался гимном русской гимназии в Софии. Мы имели свой гимн, слова которого написал учитель словесности Нилов. К сожалению, я его не знал, потому что он был одним из первых преподавателей гимназии, когда я еще там не учился. Музыку гимна написал учитель пения Динев, которого я уже знал. Он был болгарином по национальности и преподавал нам музыкальные предметы и хороведение. Привожу вам текст этого гимна:

Судьба и братское влеченье

В страну нас эту привели.

В ней обретаем мы ученье,

Храня завет родной земли.

Невзгоды, тяжкие страданья

Пройдут добром и красотой.

Окрепнувши под стягом знанья,

Творить вернемся мы домой.

В России будем помнить вечно

Тот край, где молодость прошла,

Где мы поверили сердечно

В бессилье тьмы, непрочность зла.

Там берегутся талисманы,

Там святы юные года,

Там Плевен, Шипка и Балканы

В нас не померкнут никогда.

После гимна начинался концерт. Русскую классику и русские песни исполнял гимназический хор, читались стихи, была мелодекламация, игра на рояле, наконец, в завершение программы показывались гимнастические упражнения, строились пирамиды. Так что пирамиды были модными не только в Советском Союзе, но и у нас. Выходила группа девочек и мальчиков в трусах по-спортивному и начинала строить свои фигуры. Один стоял на руках, другой его поддерживал за ноги, третий, раздвинув ноги, держался за руки другого, а на их плечах стоял еще один и т. д. Правда, когда пирамида была готова, мы не выкрикивали лозунги, как это делали в Совдепии. Помню, я подобные пирамиды застал еще в 1955 году на смотре художественной самодеятельности в Дубовке Волгоградской области. Пирамида была выстроена ученицами местного педучилища. Причем некоторые девочки в ней стояли вверх ногами, но и они в конце построения кричали «Слава КПСС!» и «Слава нашей родине!». Наверное, труднее всего было кричать им, стоя вниз головой.

После концерта в другом зале этого прекрасного здания французской диаспоры начинался бал. Я всегда на таких праздниках мечтал станцевать вальс или танго с Валей Алябьевой. Да разве к ней пробьешься! У нее было столько кавалеров.

В нижнем этаже здания работал буфет, где проявляли свои таланты наши родители. Они готовили и приносили сюда торты, пирожки, булочки, фрукты и угощали нас. Но самым главным их произведением был крюшон. Кто-то из дома приносил вазу из хрусталя. В нее заливали белое вино, шампанское, бросали туда ломтики яблок и апельсинов, а сверху — кусочки прозрачного льда. Это питие наливали нам серебряным черпаком (видимо, остатки дворянской посуды) в чайные чашки и разрешали выпить. Выпьешь такой напиток и сначала, кроме прохлады в душе, никаких изменений в себе не чувствуешь. Но через пять минут наступало легкое приятное опьянение. С тех пор я никогда больше не пил такого божественного крюшона. Пытался делать сам, но не получалось.

Еще одна традиция нашей гимназии называлась стодневкой. Она проводилась для будущих выпускников гимназистов за сто дней до окончания учебы. Примерно 12 или 13 февраля, за 100 дней до последнего звонка 25 мая, мы впервые в жизни всем классом ужинали в шикарном ресторане со своими преподавателями. По существу, это был экзамен на нашу зрелость, на умение вести себя в обществе, сидеть за столом, правильно кушать и общаться не только с педагогами, но и друг с другом. Здесь мы танцевали. Причем преподаватели смотрели на наши манеры: как мы подходили к девочкам, как уводили их на место после танца и целовали им ручки. В общем это был настоящий экзамен по этикету.

Выпускные экзамены нашего класса проходили в июне 1941 года. Помню, шел экзамен по латинскому языку, и вдруг пронесся слух — война. Несмотря на то что наши педагоги были эмигрантами из России и большая часть из них ненавидела большевиков, все они, как один, говорили и внушали нам, что Россия никогда не будет под немецким сапогом. Они чувствовали свою причастность к событиям и были на стороне России. Это были настоящие русские патриоты. Их настроения и боль передались нам.

Осенью того же года я был зачислен в Софийский государственный университет св. Климента Охридского на юридический факультет. Я об этом узнал из опубликованных списков в газете «Зора». Тогда в этой газете раз в году по осени публиковались списки со студентами, вновь принятыми в университет. Это было первое упоминание обо мне в прессе.

В университете мы, русские, учились на разных факультетах, но всегда держались вместе и не прекращали дружбы. Например, Андрепа Алексеев учился на биологическом. По петрографии ему дали такое задание: просмотреть через микроскоп минералы, а потом их нарисовать в альбоме. Этих минералов было штук 40—50. Андрепа же совершенно не умел рисовать. Мне пришлось ему помогать. Он смотрел в микроскоп и рассказывал, что видел, по частям, а я рисовал в кружочке этот минерал. Его альбом потом оказался самым лучшим на факультете и был взят на кафедру.

Андрепа безумно был влюблен в химию и собирался дома сделать химическую лабораторию. Для этого он тащил из университета пробирки, колбочки, всякие краники, длинные стеклянные трубки. Но пронести мимо вахтера эти трубки длинной более метра Андрепа не мог — ростом не вышел. Ему приходилось обращаться за помощью ко мне и Юрке Михайлову, который был таким же длинным, как я. Мы запихивали в брюки эти трубки и выходили из университета, хромая, потому что нельзя было согнуть ногу. Вахтер при этом еще жалел нас: «Опять двое ноги покалечили». Дома у Андрепы все было в коричневых тонах, по полу струился коричневый клуб дыма. Когда мы заходили к нему домой, то просто задыхались от этого дыма и убегали на улицу, а он ходил по квартире как ни в чем не бывало.



Похожие документы:

  1. Первая половина XIX века весьма значительный и своеобразный этап в истории России

    Документ
    ... произведений народного творчества сыграли М.Иванов, С.Кукляшев, М.Г.Махмудов. ... 1960-1963. Т.1-5. Гринберг Ф.Л. Династия Романовых: Загадки, версии, проблемы. ... Сахаров А.Н. Александр I. М., 1998. Тинина З.П. Самодержавие и русская православная церковь ...

Другие похожие документы..