Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа'
Повышение квалификации педагогов на курсах по программе «Современные возможности информационно-коммуникационных технологий в образовательной деятельно...полностью>>
'Реферат'
В современном обществе помимо государства на политическую жизнь влияют и другие институты, призванные выразить и обеспечить интересы многочисленных со...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочая программа по математике составлена на основе Федеральных государственных образовательных стандартов второго поколения и системы учебников «Нач...полностью>>
'Конкурс'
Российский национальный комитет СИГРЭ на базе ведущих российских технических вузов проводит Всероссийский межвузовский Конкурс выпускных квалификацион...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Вот тогда и состоялся совет четырех. На совете Павчинский предложил всем нам заболеть корью. Мол, у него есть наждачная бумага, и если ею не тереть лицо, а крутить на щеках, то появятся красные пятна. Алексеев и Цыбулевский сказали, что корью они уже болели и этот номер не пройдет. Мишка предложил написать письмо отцу Георгию о том, что его вызывают в Синод именно в день его урока. Но нельзя же каждый день вызывать его в Синод.

Мы оказались в безвыходном положении. Перебрали еще полдесятка вариантов вплоть до того, чтобы пойти к нему домой и просить не гонять по всему курсу. Но этот вариант был отвергнут из-за непомерной гордости всех заинтересованных лиц.

И тут Андрепу осенила прекрасная мысль:

— Ребята, а что если мы перейдем в мусульманство. Ведь тогда Коран нам будет запрещать изучать Закон Божий.

Мы опешили. Предложение было настолько простым и гениальным, что не требовало даже обсуждения. Но Мишка выразил опасение:

— Мы тогда будем иноверцами, и нас просто отчислят из гимназии или попросят перейти в какое-нибудь медресе.

Тогда я предложил не уходить так далеко, а перейти в католичество, потому что при этом мы все-таки остаемся в христианстве. На том и порешили.

Мы ждали урока с надеждой и опаской. Отец Георгий вошел, как всегда, в своей черной рясе. Он не носил на занятия креста, но на правой стороне его груди всегда блестела награда: золотой Георгиевский крест на золотой цепочке. Он получил его за Русско-японскую войну. Мы хорошо знали гравюру какого-то художника, помещенную на весь разворот в «Ниве» за 1905 год, с надписью: «Иерей Георгий Шавельский с крестом в руке поднимает христолюбивое русское воинство на штурм Ляо-Дуня».

Отец Георгий осмотрел класс и попросил подняться Павчинского. Он не успел задать вопроса, как Ростик ему четко заявил:

— Отец Георгий, мы сегодня перешли в католичество и учить Закон Божий не будем.

Отец Георгий снял очки, положил на классный журнал, встал, такой величественный и грозный, окинул взглядом притихший класс и спросил:

— Кто это «мы»?

Встали Алексеев, Цыбулевский и я.

Отец Георгий взял очки, закрыл журнал и молча вышел из класса. Класс молчал.

— Что теперь будет! — прожурчала Лида Тюева.

— Молчи, — зашикали на нее.

Молча мы сидели недолго. В класс вошел наш классный наставник А.А. Рязанов и отчеканил:

— Павчинский, Цыбулевский, Тинин, Алексеев, вас просят пройти к директору.

Там уже заседал срочно созванный директором и отцом Георгием малый педсовет.

Нас сперва стыдили, потом увещевали, нам угрожали, но мы стояли, как Джордано Бруно, Ян Гус, Джироламо Савонарола и Жанна д’Арк перед инквизиторами. Мы отвергали любой компромисс. Только вот на вопрос директора, чем католичество лучше православия, мы не смогли ответить.

После полутора часов бесплодных попыток вернуть нас в православие наш классный наставник попросил сделать перерыв. Мы поняли, что первый раунд за нами, что наше дело выиграно, что нас не сломили. Мы шли по коридору и видели, как нас провожали восхищенные взгляды гимназисточек.

Следом за нами из кабинета директора вышел классный наставник Александр Алексеевич Рязанов по прозвищу Тарзан. Это прозвище он получил от гимназистов еще в 20-х годах, когда и в помине не было фильмов о Тарзане с Джони Вейсмюллером. Но уже тогда было написано несколько десятков книг о Тарзане Эдгаром Барроусом. Тарзаном нашего наставника прозвали за его бодрость, здоровье, подвижность. Он каждое воскресенье совершал походы по горам, изучал природу, собирал гербарий и приносил с альпийских лугов землю для своих многочисленных кактусов. Ходил он в темной тужурке неизвестно какого ведомства, а на груди его блестел огромный, витиеватый, литой серебряный знак военно-медицинской академии, которую он изволил когда-то закончить.

Он отвел нас в конец коридора и мягко, не повышая голоса, не глядя на нас, заговорил:

— Перестаньте ломать комедию. Я вас, хулиганов и пошляков, вижу насквозь. Помните, что ни католическая, ни тем более православная церковь в таких, как вы, охламонах, не нуждается. Я знаю о вас столько гадостей, что если расскажу о них на педсовете, вас немедленно исключат из гимназии. Ведь это Вы, Цыбулевский, почти каждый день спускаете переднюю шину на моем велосипеде. Сперва я снимал колесо, проверял, где лопнула шина, а теперь я только подкачиваю ее, а Вы все продолжаете, продолжаете и продолжаете. А Вы, Тинин, написали «Тарзаниаду», и ее читают все гимназисты. Это мне льстит, но местами гекзаметр у Вас хромает: «Гнев, о богиня, воспой ты Тарзана, достойного сына Мегеры...» Гениально! Тоже мне Гомер нашелся! А Вы, Алексеев, ежедневно пишете любовные записки болгарским гимназисткам, которые сидят за Вашей партой в первую смену. Посмотрите на него — это мастер эпистолярного жанра! А Вы, Павчинский, принесли в гимназию книжку «Половые извращения» Блоха, и ее читают не только все гимназисты, но даже не самая лучшая часть гимназисток. Тоже мне Форель! Алексеев, я же ведь знаю, что Вы не даете свой дневник подписывать отцу, а подписываете сами. Знаю, что Вы бережете нервы и здоровье отца, который не до конца знает, какой у него сын. Посмотрите, какой любвеобильный сын! Так вот, — заключил он, — немедленно возвращайтесь в православие, хотя это приобретение для Русской Православной Церкви не самое лучшее.

Мы пришли на педсовет и снова вернулись в православие, пробыв в католичестве только четыре часа. Но об этом Папа Римский Пий XI не знал.

С отцом Георгием у меня случился еще один конфликт. На занятиях по Закону Божьему он приносил каждому гимназисту Евангелие. Мы читали, комментировали, изучали его. Вдруг он вызвал меня и моего отца на педсовет. Там директор Парманин открыл один из томиков Евангелия и показал всем, что было написано на листе, более того, прочел вслух: «Ванька Тинин дурак».

— Вот что делает Ваш сын, — сказал директор, — на Священном Писании пишет такие непристойные слова. Мы должны сегодня принять решение — исключить Ивана Тинина из гимназии или нет.

Я был ошарашен, потому что не писал такого. Мне показали эту грубую фразу. По почерку, такому угловатому, которым она была написана, я узнал Мишку Цыбулевского, но промолчал.

А классный руководитель Рязанов добавил к сказанному директором, что за мной числились и другие проделки, начал их перечислять и предложил исключить меня из гимназии. Такого же мнения были и другие члены совета. Я был на волоске от отчисления, но тут слово взял мой отец и сказал, что полностью согласен с господином Рязановым относительно многих проделок сына, но писать эти слова на Евангелии его сын не мог:

— Разве какой-нибудь гимназист решится написать не только в Евангелии, но где-нибудь еще о себе, что он дурак? Ясно, что это написал не мой сын, а кто-то другой о нем.

Все переглянулись и удивились такому простому и в то же время логичному заключению отца.

— Но кто это написал? — спросили они меня.

— Не знаю, — ответил я.

В результате меня оставили в гимназии. Мы с друзьями тут же набили морду Мишке Цыбулевскому. Когда его били, он просил только об одном: не говорить отцу Георгию, что эту фразу написал он. Ребята сдержали слово: Мишку не выдали.

Мишка был самым шкодливым из всех нас и часто попадал в неприятные истории. Вот еще одна из них. Несмотря на то что в Болгарии табак и вино были доступны любому возрасту, мы, гимназисты, не курили и не пили. За этим строго следили классные наставники. Но Мишка Цыбулевский, как всегда, стремился нарушить общепринятые правила и курил в туалете. Иногда присоединялись к нему и мы. Однажды, предупреждая нас, кто-то крикнул:

— Ребята, Радикал идет в туалет.

Мы все насторожились, а Мишка демонстративно затянулся в последний раз поглубже, но не успел выдохнуть дым, как к нему подошел Белин и спросил:

— Цыбулевский, Вы курите?

— Нет, Иван Иванович, — ответил Цыбулевский.

А изо рта у него в этот момент, как у Змея Горыныча, вырвался клуб дыма, но без пламени.

В начале 30-х годов наша гимназия находилась в помещении семилетней школы имени Априлова. Затем она перешла в здание первой девической гимназии на улицу Шишмана, потом — в конец города на улицу Ополченскую в старое здание тоже прогимназии. Болгарские школьники в этих помещениях учились в первую смену, а мы во вторую. Поэтому в наших партах мы просверливали тайные дырочки и туда закладывали любовные записки болгарочкам, которых мы так никогда и не видели. Но они также тайно отвечали нам. Записки носили не только любовный, но и, я бы сказал, эротический характер. Они были, как правило, без подписи, чтобы если взрослые поймают кого с запиской, то не нашли, кто писал и кому писал.

Интересно также была построена программа гимназии. Тарзан преподавал нам биологию и геологию, рассказывал о геологических периодах и эрах. Затем в класс приходил отец Георгий и говорил о сотворении мира Богом за шесть дней. Нас нисколько это не путало. Только однажды Мишка Цыбулевский, когда Тарзан спросил его о динозаврах, начал свой ответ так:

— Давным-давно, еще до Сотворения мира, были огромные ящеры.

Много забот приносило нам и изучение латыни. Наша Латинка, как мы ее между собой называли, мадам Флоровская, когда входила в класс, всегда требовала приветствовать ее по латыни: «Сальве, домина магистра», то есть «Здравствуйте, госпожа учительница». При этом Мишка Цыбулевский, стараясь всех перекричать, во весь свой голос приветствовал: «Сальве, донера магистра», что означало: «Здравствуйте, дающая учительница». И мадам Флоровская невозмутимо каждый раз его поправляла: «Цыбулевский, не донера, а домина».

Латинка очень своеобразно задавала нам на дом перевод к следующему уроку. Она говорила, держа книгу в руках: «Вот это переведете, а этот абзац опустите, этот снова переведете, а этот пропустите...» Такой способ перевода нас очень заинтриговывал. Мы спрашивали себя, почему эти абзацы нельзя переводить, и наваливались на переводы в первую очередь именно ненужных абзацев. И что же мы там порой обнаруживали?
Как-то мы перевели отрывок из очередной речи Цицерона против Катилины: «И ты, Катилина, дошел до того, что окружил себя молодыми мальчиками и сожительствуешь с ними». Вот, оказывается, почему нельзя было переводить этот абзац. Мадам Флоровская щадила нашу нравственность. Но мы, заинтригованные ее запретом на такие тексты, дураки, учили и переводили латынь.

Помню еще одного изумительного педагога гимназии Ивана Ивановича Белина. Он был высоким, стройным и красивым человеком. Девчонки влюблялись в него. А мы дали ему кличку Радикал. На одном из уроков геометрии он нам сказал:

— Сумма квадратов не равнозначна квадрату суммы. Это все равно, что сказать Зинаида Попович равна Поповиде Зинаидович. Чувствуете разницу?

Его сравнение было настолько ярким, что мы не только почувствовали разницу фраз, но и запомнили этот пример на всю жизнь.

По физике был у нас педагог Гайдовский-Потапов. Когда он входил в класс, то сразу подходил к столу, снимал калоши и только потом говорил: «Ну-с, начнем-с». Он был прекрасным рисовальщиком и на доске так ловко и красиво изображал все насосы или рычаги, что мы с удовольствием их срисовывали себе в тетрадь. Как-то раз во время очередного рисования вдруг раздался страшно, как нам показалось, громкий звук оплеухи. Учитель сразу развернулся лицом к классу и произнес только одно слово: «Кто?» Все затихли. Потом встал Ростик Павчинский, а правая щека была у него красной-красной. Гайдовский-Потапов посмотрел на Павчинского и утвердительно произнес: «Все в порядке». Потом спокойно продолжил урок. Учитель, вероятно, понял, за что Ростик получил оплеуху, и оценил ее как им заслуженную. А случилось следующее. Перед Ростиком за партой сидела полногрудая Лида Тюева, и он начал считать, сколько у нее пуговичек на лифчике. Когда он дошел до трех, Лида повернулась и вкатила ему оплеуху. Так что, действительно, мой друг заслужил такое возмездие.

Каждую субботу после занятий к нам приходил наш клас­сный наставник Александр Алексеевич Рязанов и раздавал дневники с собственными комментариями. Сначала он раскладывал дневники на учительском столе на три стопки. В первой лежали благополучные, во второй — с замечаниями по поведению, а в третьей — исключительные дневники. Как-то раз я заметил, что мой дневник находился в третьей стопке, и не мог понять почему. Ведь «тройку» по латыни я получил только сегодня, а замечаний за всю неделю вроде бы не было.

Затем наставник начал комментировать содержание дневников, начиная с первой стопки:

— Проценко, Вы снова получили «четверку» по французскому. Пелихов, зачем Вам «тройка» по алгебре? Можно поднатужиться. Побединский, из-за Ваших разговоров во время урока Вы снова получили «тройку» по биологии и т. д.

Потом он перешел к тем дневникам, в которых были записаны замечания, зафиксированные в классных журналах. И, наконец, он дошел до моего дневника:

— Это немыслимое в истории нашей гимназии событие. За это нужно прямо исключать. Гимназист Тинин учинил такое изобретение, которое перевернет все наше учение. Когда я проставил ему оценки — «четверку» по математике, «тройку» по болгарскому языку и «тройку» по латыни, а затем промокнул чернила пресс-папье, то оценки исчезли. Я думал, что не там написал, и опять нанес их, промокнул, а они снова исчезли. Тогда я внимательно посмотрел на дневник и заметил, что графа, где ставятся отметки, натерта чем-то вроде парафина. В понедельник я приглашаю на педагогический совет и гимназиста Тинина, и его отца.

Это была катастрофа, ведь я этого не делал. Начал спрашивать ребят, и Коля Бордовский сказал, что видел, как Павчинский вчера что-то натирал. Мы подошли к нему, вывернули его портфель, и оттуда вывалился кусок свечи. Конечно, за это мы ему побили морду, но педсовету не выдали. На педсовете мой отец вразумительно объяснил, что тройку по латыни я получил после того, как сдал дневник, поэтому не мог натереть бумагу. Совет решил сделать мне предупреждение и оставить в гимназии.

Прекрасным преподавателем был у нас учитель рисования Николай Борисович Глинский — потомок княжеского рода. Он рисовал картины в стиле Ивана Билибина, оформлял оперные спектакли в Народной опере, в частности «Борис Годунов» и «Садко».

К нам в класс он приходил всегда с кипами книг и спрашивал:

— Вы сказку про Красную Шапочку читали?

— Не-е-е! — кричали мы.

— Очень просто, — говорил он, — шла девочка Красная Шапочка по лесу к бабушке. В лесу ее встретил волк, который побежал к бабушке и съел ее, а потом и Красную Шапочку. Пришли охотники и спасли их. Рисуйте.

У него было такое правило: кто нашкодит, того ставил в угол носом, а когда все четыре угла были заняты, то следующих хулиганов выгонял из класса и записывал замечание в журнал. Это было уже серьезно и нежелательно для нас, потому что замечание из журнала переписывалось в дневник, в котором родители должны были расписаться. И вот мы с Мишкой Цыбулевским чего-то там завозились. Глинский поднял глаза из-под очков и промолвил:

— Тинин и Цыбулевский в угол.

Но три угла были уже заняты. Мы сломя голову бросились в свободный угол. Я добежал первым и уткнулся в него носом, а Мишка выдернул меня из угла и сам встал. Я его потянул на себя, а Николай Борисович смотрел, смотрел на нас и, наконец, сказал:

— Оба из класса!

Так мы с Мишкой не отвоевали себе право стоять в углу.

Нельзя не сказать несколько добрых слов о преподавателе русской литературы Александре Ивановиче Виссонове. Он был высокого роста, худой, страшный выпивоха и картежник. Приходил он к нам, как всегда, после похмелья и садился на ногу, которую клал на стул. Затем он раскрывал журнал, тыкал в него карандашом и, не раскладывая очков, смотрел в журнал, изрекая:

— Тинин, к доске.

Я вставал и говорил:

— Вы попали не в Тинина, а в Тюеву.

— Нет, посмотрите сами.

Я подходил к учительскому столу, и мы оба свешивались над журналом. Действительно, точка была в моей клетке.

Мы учили литературу по учебнику Саводника. Был такой учебник. Александр Иванович по этому поводу говорил:

— Павчинский, Саводник написал учебник на «четверку». Вы же его очень хило пересказали. Больше «тройки» не могу Вам поставить.

Когда мы отвечали урок, он всегда сидел с закрытыми глазами. Однажды Коля Покровский стоял у первой парты, где лежал учебник, и, рассказывая об Обломове, просто его читал. Александр Иванович, не открывая глаз, слушал и потом сказал:

— А теперь переверните страницу.

Сам же он рассказывал нам литературу не по учебнику. Александр Иванович встречался в своей жизни с Л.Н. Толстым, Андреем Белым, Чеховым и Мережковским, с Есениным и Маяковским. Поэтому о них он рассказывал на уроках как о живых людях. Они представали перед нами со своими привычками, слабостями, гениальностью и неповторимостью. Например, Маяковского он характеризовал как хулигана в литературе. Но при этом добавлял, что хулиганы всюду нужны.

Не всегда на его уроках гимназисты халтурили при ответах. Как-то раз Александр Иванович снова дремал за учительским столом, а тот же Колька Покровский рассказывал о творчестве А.С. Пушкина:

— Принято считать, что Пушкин является родоначальником нашего литературного языка. Это правильно, но только не на основании его поэзии, где он постоянно упоминает Гименеев, различных муз, — персонажей, совершенно чуждых нашему языку. Его вклад в наш литературный язык нужно искать не в его стихах, а в его прозе. Вот где он действительно передал нашу прекрасную русскую речь.

Виссонов от такого неординарного ответа встрепенулся:

— Откуда Вы это взяли?

— От себя, из головы.

— Да ведь Вы правы. Даже Саводник не додумался до такого! — и поставил Кольке пятерку.

Не могу не вспомнить прекрасного педагога месье Термена, родного брата того Л.С. Термена, который изобрел в 1921 году электромузыкальный инструмент — терменвокс. Об этом написано во всех советских и зарубежных энциклопедиях. Тогда его открытие не получило в Советской стране признания, очевидно, из-за брата, который эмигрировал из страны, а за рубежом оно было подхвачено и использовано в музыкальной практике. Его брат эмигрировал и оказался в Болгарии.

В общем в 8-м классе гимназии 15 сентября (учебный год в Болгарии начинался с этого числа) директор школы Парманин привел к нам в класс месье Термена и сказал:

— Это ваш новый преподаватель по французскому языку. Месье Термен недавно приехал из Франции, — вероятно, это было сказано для его престижа, — и ни слова не знает по-русски. Он будет вам преподавать.

Мы страшно удивились, потому что такого чуда у нас еще не было, и начали его проверять на знание русского языка. Кто-то с задней парты подкрикивал: «Козел!» А он в ответ спрашивал: «Кес ке ву ди?», то есть «Что вы сказали?». Так что разоблачить его нам не удалось. На русские слова он не реагировал, и нам пришлось говорить с ним по-французски.

Французский язык был всегда первым уроком, и, как было положено, перед началом занятий мы читали молитву «Царю Небесный, Душе истинный...» Читать эту молитву на уроке французского языка вызвался Мишка Цыбулевский. Уверенный, что учитель его все равно не понимает, он начал читать:

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана...

При этом он истово крестился и поглядывал на месье Термена. Тот не реагировал на слова, спокойно стоял и тоже крестился. Мы подумали, что месье Термен, наверное, православный.

Мишка закончил это стихотворение, глубоко вздохнул и начал другое: «А судьи кто...» Месье продолжал молча креститься. Так было на нескольких уроках по французскому языку. Мишка Цыбулевский на каждом занятии отвоевывал такой «молитвой» пяток-другой минут от учения.

В конце учебного года, в мае, после Пасхи, к нам на урок пришел директор. Мишка прочел три раза, как положено, молитву «Христос воскресе...» А месье Термен повернулся к нему и спросил: «Месье Цыбулевский, ме пуркуа се не па “дядя”?» («но почему не “дядя”?»). Мишка по-французски ему объяснил, что, мол, Пасха, и надо читать эту молитву. «Е бьен!» — сказал невозмутимо месье Термен. Тогда и директор не стал заострять вопрос о чтении молитв Цыбулевским.

Но драма разыгралась относительно француза через неделю. По традиции непослушных гимназистов ставили во время перемен под часами, которые висели рядом с учительской. Мишку Цыбулевского тоже поставили под часы за то, что он в туалете в момент разборок различных течений гимназистов в разыгрываемой нами испанской войне полил водой из шланга не только десяток своих оппонентов, но вывалил этот шланг через окно 5-го этажа и на улице полил десяток гимназисточек.

Эти стычки у нас проходили каждый день. В это время в Испании шла борьба, кажется, между повстанцами и законным правительством. Мы тоже разделились на две партии. Я получил кличку Ларго Кабальеро (длинный кавалер). Жорка Инютин был генералом Своло и т. д. Вот на переменах мы и сражались между собой, в основном в туалете. На этот раз там был шланг, привернутый к крану умывальника. Мишка Цыбулевский воспользовался им, полив всех своих противников и единомышленников, за что загремел под часы на большой перемене.

После перемены он с ужасом в глазах и дрожа вбежал в класс со словами: «Ребята, я узнал страшную новость!»

— Какую? — наперебой спрашивали мы его.

— Месье Термен прекрасно говорит по-русски.

Эта новость ошарашила нас всех: «Не может быть!» Стали вспоминать. Один говорил, что называл его козлом, другой — поджигателем Москвы, третий — лягушатником. Потом немного опомнились и стали спрашивать Мишку, как он это узнал. И Мишка нам рассказал. Когда он стоял под часами, дверь в учительскую была приоткрыта. Через нее он услышал, что месье Термен разговаривает с Радикалом. Мишка заглянул осторожно в учительскую и увидел страшную картину. Месье Термен доказывал Белину на чисто русском языке, что успех в учебе гимназиста зависит не от его интеллектуального уровня, а от прилежания к учению.

Мы были поражены. Как мог месье Термен целый учебный год, слушая оскорбления в свой адрес, делать вид, что не знает ни одного русского слова. Оказывается, мог, и все ради того, чтобы мы хорошо учили французский язык.

Последние годы моей гимназической жизни и первые курсы Софийского университета были очень интересным периодом, когда мы, русские ребята, не только учащиеся, организовали Союз Парагвайцев.

В это время разворачивалась большая война. Все новые и новые страны втягивались в нее. А мы решили стать навсегда нейтральными, демонстрируя тем самым наше отношение к взрослому трагическому, неуютному миру. Мы начали шарить по карте мира в поисках страны, которая бы соответствовала нашим политическим убеждениям. Нашли Парагвай в Южной Америке, не имеющий выхода к океану. Подумали, что эта страна и будет самой нейтральной в разыгрывавшейся мировой бойне, поэтому взяли ее имя для своего Союза. Кстати, мы ошиблись. В 1943 году Парагвай объявил войну и Германии, и Японии, и даже Болгарии. Но тогда мы этого не могли предположить и стали продумывать символику Союза, распределять между собой должности. Сделали флаг из зеленого полотна, а на нем изобразили желтую грушу. Почему грушу? А так просто, потому что мы любили околачивать груши.



Похожие документы:

  1. Первая половина XIX века весьма значительный и своеобразный этап в истории России

    Документ
    ... произведений народного творчества сыграли М.Иванов, С.Кукляшев, М.Г.Махмудов. ... 1960-1963. Т.1-5. Гринберг Ф.Л. Династия Романовых: Загадки, версии, проблемы. ... Сахаров А.Н. Александр I. М., 1998. Тинина З.П. Самодержавие и русская православная церковь ...

Другие похожие документы..