Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
исполняющий обязанности начальника территориального отдела Управления Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия че...полностью>>
'Документ'
*Экскурсионные программы в подарок. Самостоятельно оплачивается проживание и питание с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье во время проведен...полностью>>
'Документ'
1. Как говорят об УМИРАЮЩЕМ ЧЕЛОВЕКЕ (собирается до дому, в дорогу, замуж; землей пахнет и т.д.)? Кто такой Иван Гробовой? Есть ли какие-нибудь погово...полностью>>
'Документ'
В соответствии с пунктом 6 статьи 7 Федерального закона от 21 июля 2014 года № 255-ФЗ «О внесении изменений в Жилищный кодекс Российской Федерации, от...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Московский государственный институт

международных отношений (Университет)

МИД России

«Межкультурная коммуникация в условиях глобализации»

УМК UP-715

Учебное пособие

Москва 2008

Аннотация

Цель пособия - раскрытие специфики структуры функционирования и перспектив развертывания основных направлений межкультурной коммуникации в динамике и противоречиях глобализационных процессов. Опыт политики и дипломатии как ее разновидности рассматривается в качестве особого проявления коммуникационных процессов в современном обществе, использующего другие (как массовые, так и элитарные) направления расширяющейся и непрерывно специализирующейся по разным направлениям и сферам межкультурной коммуникации. Авторы надеются, что работа с пособием будет способствовать освоению студентами и слушателями современных научных знаний, навыков оперативной работы в сфере межкультурного взаимодействия, умению своевременно находить оптимальные решения в условиях цейтнота, утверждать гражданскую позицию и гуманистические ценности в системе международных отношений.

Авторский коллектив:

Бирюков Николай Иванович, кандидат философских наук, доцент – раздел 3 «Политическая коммуникация в условиях глобализации»; Глаголев Владимир Сергеевич, доктор философских наук, профессор (редактор-составитель) – Введение, раздел 4 «Религиозная и этноконфессиональная коммуникация в условиях глобализации», раздел 6 «Геополитические аспекты межкультурных коммуникаций в условиях глобализации», Заключение; Зарубина Наталья Николаевна, доктор философских наук, профессор - раздел 2 «Социологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации»; Зонова Татьяна Владимировна, доктор политических наук, профессор - раздел 7 «Дипломатическая специфика межкультурных аспектов коммуникации в условиях глобализации»; Самарин Анатолий Николаевич, кандидат философских наук, доцент - раздел 5 «Конфликтологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации»; Силантьева Маргарита Вениаминовна, доктор философских наук, профессор - раздел 1 «Аксиолого-этические аспекты межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

.

@ Бирюков Н.И., Глаголев В,С., Зарубина Н.Н., Зонова Т.В., Самарин А.Н.,

Силантьева М.В.

@ МГИМО (У) МИД России

Оглавление

Введение

Раздел 1. Аксиолого-этические аспекты межкультурной коммуникации в условиях глобализации

    1. Особенности компаративистского подхода в современной аксиологии

    2. Специфика межкультурной коммуникации в контексте ценностного подхода

    3. Конфигурации ценностных ориентаций в коммуникативной практике глобализирующегося мира

Раздел 2. Социологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации

2.1.Социологические методологии исследования культуры и межкультурной коммуникации в условиях глобализации

    1. Новые формы социальной стратификации как фактор развития межкультурной коммуникации в условиях глобализации

2.3. Социальные группы — носители межкультурной коммуникации в условиях глобализации

2.4. Глокализация и межкультурная коммуникация

2.5. Информационные аспекты межкультурных коммуникаций в условиях глобализации

Раздел 3. Политическая коммуникация в условиях глобализации

3.1. Полический дискурс в условиях глобализации

3.2. Политическая коммуникация в средствах массовой информации

3.3. Новые формы политической коммуникации в глобализирующемся мире

Раздел 4. Религиозная и этноконфессиональная коммуникация в условиях глобализации

4.1. Амбивалентность религиозных и этноконфессиональных коммуникаций

4.2. Баланс тенденций религиозного, этнорелигиозного и национально-религиозного сотрудничества и конфронтации в условиях глобализации

4.3. Основные тенденции религиозной, этнорелигиозной и национально-религиозной толерантности на рубеже 20-21 вв.

Раздел 5. Конфликтологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации

5.1. Конфликтологический подход к исследованию культуры и межкультурной коммуникации в условиях глобализации

5.2. Амбивалентные процессы социокультурной коммуникации в глобализирующемся обществе: конфликты и сотрудничество

5.3. Теоретические основы управления конфликтом и практические технологии его разрешения

Раздел 6. Геополитические аспекты межкультурных коммуникаций в условиях глобализации

6.1. Трансформация соотношений геополитических факторов в условиях глобализации

6.2. Кросскультурные факторы и механизмы обеспечения геополитических позиций в условиях глобализации

6.3. Факторы изменения характера геополитических процессов под влиянием межкультурных коммуникаций

Раздел 7. Дипломатическая специфика межкультурных аспектов коммуникации в условиях глобализации

7.1. Трансформация классической модели дипломатии под влиянием глобализационных процессов

7.2. Дипломатия межкультурного диалога

7.3. Публичная дипломатия как привилегированный канал межкультурной коммуникации

7.4. Подготовка дипломатических кадров в условиях межкультурной коммуникации

Заключение

Литература

Введение

Курс «Межкультурная коммуникация в условиях глобализации» предназначен для будущих специалистов-международников системно-функциональной и региональной специализации. Данный курс может быть прочитан на стадии бакалавриата после освоения студентами курсов философии, социологии, этноспихологии, регионалистики, политологии, истории и теории международных отношений. После данного курса целесообразно освоение общепрофессиональных курсов в сфере международной журналистики и PR-деятельности, а также спецкурсов по региональным аспектам межкультурной коммуникации, коммуникационного менеджмента, включая и дипломатический. Поэтому уместно преподавать данный спецкурс в первую очередь на 4 –ых курсах бакалавриата факультетов МЖ и МО, а затем, с учетом указанных направлений «достройки» модуля – на других факультетах уиверситетов международного профиля. При этом обобщение опыта работы в МГИМО позволит обеспечить нашему Университету лидирующие позиции в этом направлении педагогической, методической и научной работы.

Основным индикатором эффективности реализации программы является адаптация поведения и деятельности специалистов-международников к доминирующим реалиям современного международного процесса и стимулирование их способности обеспечивать фундаментальные интересы России в условиях глобализирующегося мира.

Ожидаемыми результатами освоения курса являются:

1) формирование четко проработанного когнитивного уровня знаний, т.е. рефлективно освоенной системы дифференцирования понятий в рамках компаративности культур на основе освоения соответствующих текстов (в том числе и на языке оригинала), - что соответствует аналитическому блоку компетенций;

2) перевод полученных знаний в деятельностную плоскость в сфере современной межкультурной коммуникации, - что соответствует системному блоку компетенций;

3) развитие личностных качеств обучающихся путем интеграции полученных знаний и ориентационно-деятельностных сведений в область интеракций с представителями иных культур, - что соответствует коммуникационным компетенциям.

Ожидаемый системный эффект от внедрения программы - совершенствование соответствия учебной программы МГИМО (У) позитивным тенденциям современности и умения специалистов-международников блокировать негативные проявления общественно-политической жизни. Внедрение курса позволит усилить соответствующие блоки учебных программ различных дисциплин в контексте формирования свободного владения специалистами-международниками материалом коммуникативных практик с учетом специфики региональных, конфессиональных, социокультурных и геополитических аспектов межкультурного взаимодействия. УМК соответствует когнитивной, функциональной, личностной и этической компетенции, выделяемых Европейской системой классификации.

Раздел 1 «Аксиолого-этические аспекты межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

Межкультурная коммуникация сегодня – важнейшая сторона жизни человека в обществе. Личное и деловое общение, политический и культурный диалог, – короче, все формы сотрудничества настоятельно требуют знать и учитывать особенности партнеров, связанные с их самоидентификационной «программой».

Наиболее заметным образом культурно идентифицирующая специфика раскрывается в той системе ценностей, которой придерживаются конкретные субъекты общения.

Поэтому изучение аксиолого-этического аспекта межкультурной коммуникации является непременным условием ее успешного осуществления.

Тема 1.1. «Особенности компаративистского подхода в современной аксиологии».

Ценности, как известно, связаны с исходным признанием человеком (и конкретной социальной общностью) тех или иных явлений как значимых - «имеющих значение», т.е. важных, оказывающих влияние на жизненный процесс. Такое признание, по сути своей, комплексно. В нем теснейшим образом переплетаются простейшие успешные манипулятивные практики и социально одобряемые стереотипы, их психологическая интериоризация, а также духовная ориентация личности в мире культурно-значимых символов. В науке результат подобного синтеза принято называть «ценностные ориентации».

Понятно, что ценности обусловлены исторически. В то же время, они во многом носят локально-цивилизационных характер: так, не все культурно и исторически значимые символы («смыслы») народов Полинезии могут однозначно восприниматься как таковые, скажем, представителями англо-саксонской культуры.

На данном примере хорошо просматривается так называемая «проблема относительности» ценностей. С одной стороны, они «ведут себя» в культуре как ее безусловные (абсолютные) основания. С другой стороны, несомненна их историко-культурная обусловленность. А значит, относительность, - проявляющаяся, прежде всего, в различии дифференциации семантико-аксиологических единиц.

Итак, синтез ценностного («аксиологического») и компаративистского («сравнительного») подходов позволяет точнее определить исходные параметры коммуникативного пространства, в котором происходит процесс общения.

Использование компаративно-аксиологического метода для решения задач межличностного, микро- и макро- группового общения обусловлено в настоящее время еще и фактом роста частоты, регулярности и скорости коммуникативных транзакций в современном мире вследствие развертывания информационной революции и связанной с ней глобализации. Названные процессы, если воспользоваться хорошо известной метафорой, «стягивают земной шарик» в единую взаимосвязанную и взаимозависимую сеть социально-экономических, политических, культурных и т.д. связей и отношений. При этом наблюдается усиление удельного веса такой коммуникативной ценности, как диалогизм (что проявляется в гибкой поддержке данной психологической установки агентов и контрагентов коммуникативной практики всей системой современной культуры – от экономики до политики и PR).

Отметим, что признание ценности диалогизма не следует смешивать с реальным торжеством подобной практики в сложной системе социальной коммуникации, тем более – в практике международного социально-политического и экономического общения.

Диалог выступает скорее его регулятивным принципом, задающим определенное направление желательной активности партнеров.

Однако подобная активность легко может остаться лишь благим пожеланием, более-менее искусной имитацией настоящего диалога или даже средством прямого давления на оппонента с целью подчинения его позиции своим интересам.

В последнее время в практике международных отношений все чаще возникает ситуация, когда наиболее «развитые» (в технологическом аспекте) страны, имеющие в силу этого значительный вес на международной арене, вступают в диалог от лица всего человечества. Логически возможность подобного «представительства» не исключена. Однако в каждом конкретном случае требуется детально «просчитывать» реальные основания, побуждающие, например, США использовать подобную стратегию политической коммуникации.

Поскольку собственные интересы страны не могут быть исключены из системы ценностных ориентаций, свойственных ее акторам, в случае «заявки на всемирное представительство» без очевидных ссылок на национально-государственные приоритеты следует задаться вопросом о скрытых мотивах подобного «альтруизма»; а также о причинах такой скрытности.

Вместе с тем, интересы, которые стоят за лозунгами «осчастливить человечество», не всегда остаются партикулярными. Есть целый ряд ценностей, в последние 100 лет заявивших о себе в качестве общих для всего человечества. Они проявились через осознание мировым сообществом наличия так называемых глобальных проблем. Среди них, в первую очередь, ценность жизни (витального существования как такового); ценность мира (и соответственно, ценность действенной политики и дипломатии); ценность экологической безопасности (т.е. ценность инновационных технологических решений, учитывающих эту проблему); антропологические ценности (демографическая оптимизация, сохранение социокультурного многообразия в условиях унифицирующих глобализационных тенденций и т.п.).

Демонстрируя существенную разницу между ценностными ориентациями, выражаемыми партикулярной (псевдо-диалогической) и общезначимой (диалогической) коммуникативными стратегиями во внешнеполитическом диалоге, сравним позицию США по проблемам Ближнего Востока - с их же позицией по вопросу о международном терроризме.

В первом случае неявно, хотя и очевидно для всех, присутствует аналитический расчет ряда прямых и косвенных участников конфликта на дестабилизацию политической ситуации в стратегически важном нефтяном регионе. С целью «сохранения мира» ведутся войны; с целью осуществления «действительного диалога» навязывается инородная (и абсолютно чуждая арабам) модель политического устройства. Во втором случае ситуация совершенно иная: терроризм здесь – уже не вывеска, а реальный факт, деструктивный по отношению к любой политической системе и к любому диалогу вообще. Поэтому борьба с ним выступает не в качестве ширмы, прикрывающей собственные экономические «блиц-криги», - а в качестве задачи, решение которой имеет общечеловеческий смысл. Хотя, конечно, под лозунгами борьбы с международным терроризмом лидеры ряда стран укрепляют позиции своих «силовиков» и пытаются с их помощью расширять диапазон средств внутриполитического и внешнеполитического давления.

В теоретическом смысле данный пример помогает осмыслить одну из коренных особенностей ценности компаративного диалогизма в практике современной межкультурной коммуникации. Эта особенность состоит в том, что диалог как регулятивный (т.е. методологически значимый) принцип взаимодействия различных культур с точки зрения различий их ценностных систем (и соответствующих этим системам ценностных ориентаций их носителей) предполагает взаимные мутации систем ценностей, моделей поведения и т.д. всех сторон-участников. (И совсем не означает попытку заставить партнеров «играть по своим правилам» силой. Или же - «добровольно-принудительно», что обычно происходит в ситуации партнерства, сопряженного с отстаиванием своей позиции как единственно достойной реализации).

С другой стороны, подобная ситуация довольно точно отражает специфику самой ценностной ориентации («развертки» ценностей в поле социально-психологического взаимодействия): она задает исходные цели деятельности и методы решения поставленных задач, модулируя поведение на глубинном личностно и социально значимом уровне, - а вовсе не «штампует» его однозначные шаблоны, гарантирующие полную реализацию исходных коммуникативных установок.

Важно помнить, что ценностные ориентации неоднородны по своему составу. В них по принципу дополнительности объединены эмоциональный и рациональный пласты.

То, что субъект «принимает» на уровне ratio, как правило, доступно вербализации и нередко составляет отчетливо формулируемое личностью credo. Вместе с тем, значительная часть рациональной составляющей ценностной ориентации «растворена» в социокультурной практике – в виде тех или иных текстов (сакральных, литературных, фольклорных; бытовых историй и даже анекдотов, пользующихся активным «спросом» аудитории); в виде памятников культуры и обычаев, имеющих отчетливое семантическое наполнение (искусство - архитектура, включая ландшафтную; изобразительное искусство, музыка, декоративно-прикладное творчество и др.; рационализируемые ценности «культуры повседневности» - основные нормы этикета, бытовые правила и т.д.). Все эти виды и результаты социокультурной деятельности в принципе могут быть внятно зафиксированы и описаны, а также, что весьма важно, могут быть обоснованы. Именно это и позволяет рассматривать их как вариант рациональной компоненты ценностных ориентаций. В современной культурологи принципиальная «рационализируемость» данных объектов нередко обозначается в таких терминах, как «идеологизация» или даже «идеологической ангажированность».

Таким образом, рациональный пласт ценностей связывается с манипулятивными социальными технологиями.

Наряду с этим, целый ряд ценностей воспринимаются субъектом межкультурной коммуникации на уровне эмоционального принятия. При этом некоторые из них могут быть «выведены» на уровень логического обоснования, т.е. рационализированы. Но есть среди них и такие, которые принципиально остаются для разума «непрозрачными». Эти ценности, принимаемые как таковые бессознательно, потому и представляют собой эмоциональный пласт ценностных ориентаций «в чистом виде»: они составляют во многом «закрытый» для разума аксиологический резервуар, открытый для прямого эмоционального воздействия и вместе с тем закрытый для рационального контроля критики и самокритики.

Эмоциональный пласт ценностных ориентаций активно востребован на уровне интериоризации идентификационных программ (например, торжественная мелодия гимна родной страны апеллирует непосредственно к чувствам, минуя рациональную стадию контроля сознанием. С другой стороны, нередко лишено контроля бессознательное (визуальное, обонятельное и т.д.) неприятие инокультурных субъектов. (Например, представляющих группу социально-экономических «конкурентов» нативного этноса; либо являющихся носителями «примет» недавнего военного агрессора (как это было в течение довольно долгого послевоенного периода в бытовой культуре СССР по отношению к немцам и японцам, в меньшей степени – к румынам, болгарам и итальянцам).

Интересно с данной точки зрения рассмотреть социокультурную практику, о которой уже шла речь в связи с рациональным компонентом ценностных ориентаций. Так, ярко выраженный эмоциональный пласт обнаружится, конечно же, и в искусстве, и в «культуре повседневности». Причем чем глубже мы будем погружаться в анализ специфики того или иного конкретного объекта или деятельности, тем более условным будет представляться само разделение на эмоциональную и рациональную составляющие. Обнаружение данного парадокса позволяет сделать вывод о том, что на уровне глубинных идентификаций оба компонента находятся в «срощенном» виде; и только специальное исследование, проецирующее идентификационные программы на тот или иной научный «экран» (в данном случае, аксиологии и философской компаративистики), позволяют их «расщепить».

Возвращаясь к анализу методологической значимости синтеза аксиологического и компаративного подходов при решении проблемы относительности ценностей, следует обратить внимание на следующий вопрос. Могут ли быть отнесены к классу ценностей так называемые ценности «негативные» (войны, орудия убийства, оправдывающие их теории и т.д.)? С этим вопросом сопряжена и проблема условности границ, «за» которыми ценность перестает нести всякое - не только позитивное, но даже негативное - значение для представителя иного типы культуры. (Заметим: в диалог чаще вступают представители культур – ценностных антагонистов, нежели представители культур, «не распознающих» ценности друг друга вообще). Иными словами, где границы возможных «культурных мутаций», которые определяют жизнеспособность получившегося в диалоге «новообразования»?

Речь идет о самой ситуации межкультурной коммуникации современного глобализирующегося сообщества, поставившего вопрос о возможности существования единого аксиологического фундамента в диалоге различных локальных культур и перспективах формирования единого глобального сообщества («общечеловеческие ценности»). И, соответственно, о предпочтительности той или иной системы ценностей как доминирующей по спектру конкретных оснований (например, экономических). Экспертному сопоставлению в данном случае подлежат, прежде всего, философские понятия как смысловые принципы локальной и глобальной культурной среды, поскольку именно они представляют собой “несущие конструкции” аксиологии коммуникаций.

Известно: ценности проявляются в виде многоуровневой структуры, включающей общечеловеческие, геополитические, региональные и локальные ценности. Особое значение для специалиста-международника приобретает навык ориентации в различных подходах к ценностям инокультурной самоидентификации - таких, как функциональный, цивилизационный (нормативно-идеологический (Хантингтон) и органицистский (Платон, Данилевский, Шпенглер, Тойнби)) подходы. Компаративный анализ, таким образом, предстает как общеметодологический прием познания и техники анализа конкретных жизненных (социокультурных) ситуаций, позволяющий применять стратегию опережающего моделирования и оптимизации возможных управленческих решений в сферах, связанных с межкультурной коммуникацией. Теоретическое же моделирование стратегий выработки единого, ценностно гомогенного пространства мировой культуры остается пока что лишь благим пожеланием, реализуемым на уровне геополитических стратегий и PR–проектов, - но при этом остающимся именно в теоретическом смысле, с точки зрения своей логической обоснованности, весьма проблематичным.

Выделяя принципы, характеризующие специфику аксиологического компаративизма на современном этапе, необходимо обратить внимание на следующие особенности самого метода совмещенного компаративно-аксиологического анализа.

Во-первых, этот метод требует учета специфики всех акторов межкультурной коммуникации как частично «непрозрачной» системы стартовых условий взаимодействия локально концентрированный образований – «цивилизаций».

Во-вторых, учет данной специфики необходимо сбалансировать за счет выявления общей для всех акторов «системы отсчета».

Заметим, что свои «плюсы» и «минусы» в настоящее время довольно подробно продемонстрировали на данном поприще такие модели, как гедонизм (от греч. «удовольствие»: центральное место - ценность потребления), эвдемонизм (от греч. «счастье»: центральное место – ценность тоталитарного единства) и экологизм (от греч. «дом»: центральное место – ценность выживания).

Поиск ценности, претендующей стать «общим знаменателем» для создания платформы взаимопонимания, продолжается.

На место такой ценности все активнее претендуют культово-религиозные идеи, поскольку предполагается, что они-то и есть прямое выражение онтологического основания ценностной базы культуры как таковой. При этом ценностный «разброс» в различных локальных культурах трактуется как «искажение» исходного «единомыслия». Опасности такого рода претензий очевидны. Однако креативная роль идеи поиска «общего языка» диалога не теряет от этого своей значимости и силы, поскольку замкнутость локальности не выдерживает очередного колебательного витка культуры в сторону глобализации.

Соответственно, особенностями компаративистского подхода в современной аксиологии можно считать следующее.

  1. Компаративно-аксиологический метод требует учитывать баланс между цивилизационным (теория локальных цивилизаций) и формационным (теория прогрессивного развития мирового сообщества как сложно структурированного негомогенного целого) подходами;

  2. Ценности рассматриваются как «культурные коды», расшифровка которых позволяет осуществлять межкультурное взаимодействие «в цивилизованных формах» и/или с максимальной эффективностью;

  3. Повышенное внимание уделяется социальному и психологическому уровням проявления ценностных ориентаций, а также контексту их проявления;

  4. С онтологической точки зрения ценности рассматриваются в духе культурного либо лингвистического детерминизма, что позволяет их описывать (но не объяснять). Соответственно, провозглашенный принцип толерантности по отношению к ценностям иных культур маркирует ценности вообще, и ценности собственной культуры как относительные, - а не абсолютные;

  5. С другой стороны, компаративно-аксиологический анализ способствует выработке ряда прогностических моделей, позволяющих заблаговременно оценить перспективы тех или иных тенденций социокультуной динамики.

Сегодня в культуре глобализирующегося мирового сообщества наблюдается усиление линии, противоположной релятивизму: поскольку всякое социальное взаимодействие предполагает наличие «общего языка», существует, как уже указывалось, «социальный заказ» на некоторую «срединную» систему ценностей и ценностных ориентаций. Инновационная разработка такой системы может превратиться в создание очередного мало жизнеспособного варианта «эсперанто». Опора же на традиционные ценностные модели пока не принесла ожидаемых результатов. С другой стороны, очевидны угрозы стихийных проявлений, заложенных в культуре механизмов саморегуляции, – например, теоретически предсказуемы попытки создания очередного варианта «глобальной религии», равно как и драматизм последствий подобного «аксиологического катаклизма».

Следует еще раз подчеркнуть, что особое значение в эпоху глобализации приобретает выработка в диалоге культур “общего поля аргументации”, основанная на учете аксиологической составляющей такого диалога. Диалектика взаимосвязи абсолютного и относительного, общего и единичного позволяет спроецировать аксиологическую заданность пространства культуры на решение практических (деловых либо сугубо коммуникативных) задач, принимая во внимание взаимосвязь вербальных и невербальных контекстов аксиологически значимого общения. При этом, разумеется, аксиологический подход не является ни единственно возможным, ни «единственно верным». Пределы его применимости определяются комплексными условиями межкультурного взаимодействия по негативным либо позитивным направлениям.

Тема 1.2. «Специфика межкультурной коммуникации в контексте ценностного подхода».

В ходе осуществления межкультурных транзакций различают транскультурное и поликультурное взаимодействий как форм проявления межкультурной коммуникации.

Транскультурное взаимодействие условно может быть сведено к общению между представителями разных национально-государственных образований.

Сложность состоит в том, что существующие государства (за редким - и спорным! - исключением – например, ОАЭ, Саудовская Аравия, Ливия, Япония и др.) не являются гомогенными с этнонациональной точки зрения (и даже не декларируют такую гомогенность). Следовательно, в рамках международных отношений процесс транскультурного диалога может развести «по разные стороны баррикад» представителей одной национально-культурной традиции (например, китаец – гражданин США и китаец из КНР). Однако в случае резкого обострения отношений между этими странами интересы безопасности требуют, как правило, особого внимания к данному контингенту граждан. Об этом свидетельствует и практика борьбы с международным терроризмом в последние десятилетия.

Задачи решения названной проблемы выдвинули на первый план такую аксиологическую стратегию межкультурной коммуникации, как превентивное формирование понятия и образа национальной (гражданской) идентичности. Гражданская идентичность в ситуациях ответственного выбора призвана доминировать над системой ценностей, обусловленных этнонациональными и национально-культурными приоритетами (включая составные - например, «билингвистическая» национально-культурная ориентация). Данная позиция в ситуации стабильности либо управляемых транзитивов с успехом проецируется и на ситуацию поликультурного взаимодействия.

Поликультурное взаимодействие сопровождается коммуникативной практикой, охватывающей представителей разных этнонациональных и национально-культурных традиций в рамках одного государства.

Соответственно, речь идет о поиске взаимоприемлемых решений в ситуации негомогенного этнонационального пространства. Замечено, что в регионах, нестабильных с политической и социальной точек зрения, преобладает клановый способ объединения, выдвигающий на передний план такие ценности, как общность крови, предков, традиций и обычаев. С другой стороны, политизация социальной жизни, как правило, влечет за собой воспроизводство клановой матрицы социального поведения, основанной уже не на кровном родстве (род и племя), но на общности таких ценностей, как признательность, уважение силы (физической, психической и т.д.), строго эшелонированная (хотя и диффузная) иерархия социальных связей и т.д.

Не секрет: в современной России заметно акцентирован вопрос о специфике национальной идентификации. Все чаще звучат голоса о том, что за годы советской власти была девальвирована ценность национальной идентификации собственно русских. Само слово «русский» при этом интерпретируется в этнонациональном смысле, - в противовес «россиянину», толкуемому в смысле социокультурной самоидентификации. При попытке разобраться в данном вопросе необходимо обратиться к его истории, а также к исследованиям современных философов и политологов, посвященным данной теме. Тогда обнаружится, что слово «русский» в политической лексике исторически относилось к полиэтническому «по крови» союзу и совпадало с социокультурной идентификацией. Таким образом, этот этноним трактуется как политоним. При этом контекстный «синоним» слова «русский» - «православный». Но опять же – не в этнорелигиозном смысле национальной религии, а в смысле такой духовной и идейной идентификации, которая снимает этнонациональные различия, объединяя разные народы в единое культурное пространство. С точки зрения православного русского, истинная вера не может быть «приватизирована» никаким народом – отсюда, кстати, столь нелицеприятное отношение к представителям иудаизму. На бытовом уровне оно нередко выражается в примитивном национализме, - не менее партикулярном, чем принятая в иудаизме проповедь национальной исключительности одного народа. По сути - это попытка «приватизировать» православие, превратить его в разновидность национальной (а не мировой) религии.

Значит ли это, что в русском языке полностью отсутствует термин, обозначающий этнонациональную (родовую) идентификацию? Конечно, нет. Термин этот – «великороссы». Как убедительно показал в своих работах по философии политики проф. В.Н. Расторгуев, в советский период произошла сознательная подмена одного понятия – другим; социокультурная идентификация – «русский» - сначала вытеснила этнокультурную («великоросс»), затем – заняла ее место, превратившись в этнонациональную. Соответственно, в современной политической лексике украинец, живущий на Украине, ни в коем случае не назовет себя «русским», - поскольку воспринимает данное название как этнонациональный ярлык. Да и сами великороссы, подчеркивает В.Н. Расторгуев, не выиграли от отождествления себя со «всем русским». Они как бы «растворились» в общесоциумных проблемах, взяв на себя непосильное бремя единственно ответственных за их решение. Ответственных, которым к тому же не полагалось иметь собственный «кусок пирога». В свете сказанного не удивительно, что сегодня в России, как уже отмечалось, становится все более заметным рост националистически окрашенных партий и движений. Они проникают даже в образовательную среду, имеющую довольно сильный иммунитет к национализму (поскольку с логической точки зрения он представляет собой «анти-ценность»: попытку личности самоутвердиться не на основании собственных сил и возможностей, но лишь за счет «прикрепления» к весомой социальной группе по неотчуждаемому праву рождения).

Одно из наиболее действенных средств преодоления подобной ситуации, по мнению названного автора, - с одной стороны, решение наболевших социальных проблем, «дающих бытие» соответствующей политической лексике (точнее, ее отсутствию). С другой – работа на уровне образовательных и просветительских программ, которая позволила бы заполнить существующую брешь в общественном сознании (что и делается отечественными СМИ, - для примера можно указать цикл передач по телеканалу «Культура», подготовленных Феликсом Разумовским).олитологов, посвященным данной теме. дентификации русскихнальной идентификации.

Аксиологическая стратегия межкультурной коммуникации, коррелятивная поликультурной коммуникации, включает в себя не только упомянутую выше ценность гражданственности, но и такую ценность, как приоритет общегосударственных интересов над партикулярными (при управляемом стимулировании развития частных и личных интересов, не противоречащих общенациональным). «Провайдеры» названных ценностей – образовательные, правовые, гражданские и общекультурные институты, отвечающие за системное структурирование ценностного поля той или иной культуры.

Реальность такова, что институциализированная деятельность может только поддерживать или разрушать те основы ценностных ориентаций, которые заложены в детстве. Усиление роли семьи (либо ее паллиатива) в этом процессе особенно заметно на фоне участившихся межнациональных браков, проблематизирующих ценностную среду обыденного существования человека.

Итак, умение ориентироваться в особенностях ценностных оснований деятельности и стратегии принятия решений оказывается одинаково актуальным как для «внутреннего» поля культуры (коммуникативные транзакции в поликультурной среде в рамках единого национально-государственного пространства), так и для «внешнего», транскультурного, взаимодействия различных культурно-исторических государственных целостностей.

Существует ценностная специфика оснований межкультурной коммуникации. В числе важнейших ее аспектов - исторический, социокультурный (экономика, политика, стратификация), этический, эстетический, религиозный, социально-политический и др. Ценностные основания играют определяющую роль в коммуникативных практиках.

Следует различать стратегии освоения таких оснований (общих и периферийных типов) для уровней (1)глобального, (2)регионального и (3)локального взаимодействия.

Языковая и регионально-страноведческая специализация, в свою очередь, способствует определению путей адаптации метастратегических приемов к реальной ситуации, что помогает самостоятельно разрабатывать оперативные стратегические и тактические модели поведения при обращении к решению прикладных задач.

Основным «механизмом», приводящим в действие аксиологическую составляющую межкультурного взаимодействия на уровне ситуативного межличностного общения, являются, как уже указывалось, ценностные ориентации.

В различных культурах мира их этические, социально-психологические и этикетные следствия и проявления не совпадают полностью. Нередко они даже вступают в отношения конфронтации. Если подобная конфронтация имеет место в толерантном сознании индивидуума, ориентированного на ценность плюрализма (и, таким образом, на своеобразную аксиологическую «всеядность»), она может вызвать острый внутренний конфликт, дестабилизирующий поведение отдельных индивидуумов, макро- и микро-групп, и даже целых сообществ. Границы толерантности и плюрализма, таким образом, оказываются не только одной из эмпирически найденных в наше время общекультурных ценностей. Признание либо непризнание их непроницаемости влечет за собой социально значимые психологические, политические и другие следствия, имеющие высокий коэффициент социальной рисковости.

Современная аксиология в самом общем виде делит базовые культурные модели на гедонизм и анти-гедонизм. Однако отнесение конкретных этнокультурных матриц к одному из этих типов еще не гарантирует оптимизации межкультурного взаимодействия. Необходим также учет расслоения ценностных ориентаций на эмоциональную и рациональную составляющие; выделение особого места ценностной мотивации в структуре поступка; уяснение этнонациональной специфики ценностных ориентаций, ее методологических следствий для процесса межкультурной коммуникации и т.д.

С точки зрения компаративно-аксиологического подхода, противостояние гедонизма и анти-гедонизма может трактоваться как противостояние двух принципиально противоположных цивилизационных моделей.

Одна из них ориентирована преимущественно на материальную составляющую культуры, на производство и потребление тех или иных благ (по терминологии неокантианца Г. Риккерта, благо – это ценность, соединенная с материальным носителем). Это – культурная стратегия рынка, подчиняющая правилам и целям «купли – продажи» все существование социума. С точки зрения духовной ориентации, подобные стратегии связываются с языческими культурами, в которых процедура обмена имела фактически сакральное значение.

Другая цивилизационная модель предполагает ориентацию на аскетическое существование социального агента. Здесь превалируют ценности духовного порядка. Потребление материальных благ, разумеется, не сводится к нулю, однако ценностной нормой считается не «всемерный рост потребностей, включая духовные» (что имело место, например, в СССР периода «развитого социализма» - наглядная иллюстрация включенности нашего отечества в общемировые интегративные процессы). Напротив, аксиологическим идеалом и социальной нормой требованием становится самоограничение, «аскеза».

Данный подход подробно представлен в научных трудах А.С. Панарина, - который (правда, не без некоторых натяжек) приравнял гедонистическую модель цивилизационного развития к «атлантизму» (Западная Европа плюс Северная Америка), а анти-гедонистическую – к «православной цивилизации», представленной Россией и ее геополитическими и вместе с тем духовными союзниками.

Ангажированность подобной однозначной «привязки» можно объяснить стремлением поддержать идею «великого будущего» нашего Отечества. С одной стороны, такая позиция вызывает уважение, поскольку она противостоит разрушительным в психологическом и аксиологическом смыслах доктрине о «неспособности» славян к самостоятельному социально-политическому творчеству (получившей широкое распространение в мире (да и в самой России) за два последних десятилетия). Вместе с тем, было бы весьма опрометчиво игнорировать наличие обеих социокультурных практик как в самой России, так и у ее «атлантических антиподов».

Выше уже отмечалось, что на уровне межличностного общения (как делового, так и частного) особое место занимает исходная установка («стержень» ценностной ориентации): на диалог – либо на его срыв. Причем анти-диалогическая установка часто присутствует в межкультурной коммуникации латентно, через «мимикрию», - когда под видом допущения некоторых уступок партнерам (чисто внешних, однако выдаваемых за глобальные стратегические уступки) осуществляется бескомпромиссное проведение своей линии. Есть серьезные основания полагать, что на уровне партнерских отношений государств и союзов государств именно эта ценностная стратегия исторически показала свою исключительную эффективность. Однако реалии сегодняшнего дня заставляют ответственных политиков расширить арсенал своих ценностных приоритетов за счет включения в них, наряду с безусловно доминирующей установкой патриотизма, установку на постепенное объединение патриотов разных стран и национально окрашенных политических течений для вступления в реальный (а не мнимый) диалог с целью сохранения «экологии культуры».

Проще говоря, данная установка позволяет поддерживать курс на выживание культур, что в ядерный век соответствует не только общечеловеческим приоритетам, но также условиям самосохранения и развития культур локальных.

Тема 1.3. «Конфигурации ценностных ориентаций в коммуникативной практике глобализирующегося мира».

В наши дни сложились вполне определенные мировые интегрирующие цивилизационные центры (такие, как “атлантическая культура” и “азиатский глобализм”), со своими конфигурациями ценностных приоритетов и коммуникативных балансов. Для выяснения специфики их влияния на глобализацию экономического, политического, социального и культурного пространства планеты необходимо учитывать их взаимодействие с дифференцирующимися этнокультурными образованиями (“анти-глобалистские” регионы, Россия). При этом уместно также обратить внимание на различие интерпретаций понятий “норма”, “идеал”, “девиация” в традиционалистских и модернистских культурах, поскольку с точки зрения компаративно-аксиологического метода именно эти понятия наилучшим образом раскрывают идентификационное своеобразие различных культур и демонстрируют коммуникативные возможности тех или иных конфигураций ценностных ориентаций.

Поясним ситуацию на примере. С точки зрения представителя японской культуры, восклицание «Банзай!» пилота-камикадзе, пикирующего на американские корабли в Перл-Харбор по ходу одноименного телефильма, будет оценено, скорее всего, как проявление высшего патриотизма и самоотверженности во имя долга. Для американца – как проявление «азиатского коварства» и бессмысленной жестокости.

Возможна ли «примиряющая» точка зрения? В некоторой мере – да. Но – лишь в некоторой мере. И, самое главное, эта точка зрения не будет полностью «примиренческой», поскольку среднее арифметическое «простой человечности» во многих случаях окажется на грани предательства. Скорее, на сегодняшний день «примиряющая» ценностная ориентация возможна как «объемная»: оценивая событие с точки зрения представителя своей культуры, человек в то же время может оценить ее возможные оценки с позиций оппонента, - не теряя при этом определенности своей собственной точки зрения. Подобная «двойная оптика» не исключает, а требует отчетливого ценностного выбора. Но, вместе с тем, она не возводит его в абсолют.

Ценностный выбор основан на признании той или иной ценности – нормой.

«Норма» в традиционном понимании – это закрепленный общественной практикой и общественным мнением образец поведения и его истолкования.

Традиционалистская ценностная ориентация нередко связывает (на уровне обыденного сознания) функционирование нормы с признанием того или иного авторитета (как правило, он архаизирован, - «вынесен в отдаленное прошлое», и сакрализован: это либо обожествленный предок, либо само божество).

Интересно, что даже на уровне научного сознания нередко встречается тезис, согласно которому мораль совпадает с нормативностью. А нормативность, в свою очередь, есть следствие принятия неких сакральных установлений, запрещающих или разрешающих те или иные действия.

Правда, простая житейская логика подсказывает, что невозможно полное отождествление морали (где мотив важнее результата; а социальное не подавляет личное, находясь с ним в синхронизированной взаимосвязи) и нормативной заданности поведения. Дело в том, что поведение, построенное по строгой схеме следования норме, «недееспособно» (если можно так выразиться). Ведь, выражая общие требования, норма («должное») в житейской практике «сущего» проблематизируется, подпадает под вопрос. Сама интерпретация нормы как приложимой к данной конкретной ситуации требует «судьи» - человека, оценивающего ситуацию, норму и степень ее востребованности в данной ситуации. По сути, здесь возникает призрак платоновского парадокса, известного как «парадокс третьего человека». Только возникает он уже не в «занебесной области идей», а по ходу реальной жизни: кто будет «судить судящего»?

Итак, норма не имеет самостоятельной силы, которая позволила бы ей однозначно проецироваться на конкретные ситуации, всякий раз уникальные. Ей «требуется» посредник, «отвечающий» за ее реальное существование. Если такой агент лишается в культуре статуса «божественного авторитета» (что произошло в секуляризованных культурах «западного» типа), то и норма оказывается под вопросом. В лучшем случае, ее подменяет «божество» социальной практики. Но и в этом случае нет ответа на вопрос, почему именно данная практика стала эталонной. В конце концов, такой подход тонет в тотальном релятивизме историзма.

Еще более весомый аргумент, «подтапливающий» традиционалистское понимание ценностей: ценности, воспринятые сугубо авторитарно, не прошли «испытаний на прочность». Они всегда могут стать жертвой сомнения или «изменения решения» по поводу авторитетности своего источника. Поскольку основанная на них ориентация принята несвободно, она, строго говоря, не принадлежит к сфере морали. Это именно социальные нормы нравственности (поскольку личностный аспект на практике их существования подавлен за счет аспекта социального), - но не мораль (где эти аспекты, напомним, сбалансированы).

Модернистские культуры сознательно делают акцент на последней проблеме, связанной с возможным статусом нормы как моральной ценности. Выводя мораль из свободы человека, они открывают дорогу релятивистским трактовкам моральной нормы (сводя норму социально-нравственную к разновидности идеологии или даже к прямому психологическому насилию)

Нельзя однако забывать, что «за» каждой нормой «живет» конкретная ценность. Мораль оценивает эту ценность, исходя из шкалы «добро – зло». Норма традиционная закрепляет исторически сложившиеся оценки; норма модернистская перекладывает бремя оценки на индивидуального массового агента. При этом его произвол в лучшем случае уравновешивается ссылкой на зависимость принимаемого нормативного решения от ситуационных предпочтений (психологизация ценностей); либо прямо выводится из социально-культурного контекста (социологизаторство). В целом данное явление может быть отнесено к общей для современной активно модернизирующейся культуры тенденции релятивизации. Подобная практика может рассматриваться также как постепенное «сползание» традиционных культур в сторону модернизма.

Понятие «идеал» трактуется в традиционной культуре как «норма в чистом виде» - принципиально недосягаемый образец суждения и поведения, выполняющий регулятивную функцию по отношению к действительности. Идеал – психологически желанный (либо, напротив, раздражающий) фактор, задающий рамки существованию человека, подчеркивающий принципиальную ограниченность этого существования и одновременно обозначающий пути его совершенствования в горизонте недосягаемого совершенства.

Следует отметить, что перфекционизм сегодня перестал однозначно соответствовать названию психологической установки, именуемой в народе «подростковый максимализм» и раскрывающийся как неспособность к психологической адаптации. Все чаще гуманитарное сообщество обращается к идее «восстановления перфекционизма» - в смысле возвращения культуре права «мыслить совершенство существующим». Действительно, как показывает практика, за девальвацию идеалов обществу приходится платить высокую (иногда – слишком высокую) цену.

Вместе с тем, условность понятия «идеал» была раскрыта еще Гегелем, подчеркивавшим ограниченность мышления, опирающегося на данное понятие как на познавательную норму. Содержание «идеалов», как справедливо замечает философ, оказывалось исторически изменчивым. Следовательно, данное понятие внутренне противоречиво. Оно, конечно, задает человеку и обществу некоторую ближайшую и отдаленную перспективу развития; однако при этом отнюдь не обозначает само совершенство, тем более в ценностном аспекте (на что, однако, обычно претендует).

Модернистские культуры в постгегелевском духе ставят идеал и идеализацию под сомнение, подчеркивая их историческую ограниченность и идеологическую навязчивость.

В модернистской культуре каждый «самобытен» («индивидуален») – он сам себе и норма, и идеал… Заметим, однако, что употребление слова «индивидуум» указывает на индивидуальность как на «часть» (по отношению к социальному целому). Видимо, не случайно в обществах с модернистским (или переходным к нему) типом культуры так много говорится о «создании имиджа»: возведя индивидуальность в ранг ценности, человек оказался пред необходимостью «нарисовать лицо» (М. Фуко) этому манекену; создать для «среднего» и «унифицированного» - неповторимую маску, делающую его выдающимся. При этом само стремление выделиться делает всякое решение заранее тривиальным и однотипным (при всем многообразии средств, самовыражение как таковое стереотипно).

Не будет большим преувеличением сказать, что термин «девиация» для представителя традиционной культуры является обратной стороной понятия «норма». Девиация, т.е. отклонение, - это нарушение базовых запретов, «табу». Можно сказать, что девиация – нарушение тех запретов, требования которых безусловны (в отличие от «смягченных» форм моральных пожеланий, являющихся следствиями из базовых запретов). В авраамических религиях (иудаизм, христианство, ислам) и основанных на них культурах такие запреты обоснованы Декалогом (Десять заповедей Господних, полученных, согласно священным книгам, Моисеем на горе Синай). В других религиях также присутствуют ссылки на священные тексты и их «классические» комментарии.

Итак, «нормативное ядро» нравственных норм – запреты. Они, в свою очередь, имеют большое количество конкретизирующих модификаций (в том числе, остающихся вполне в рамках традиционализма). Такие модификации позволяют учитывать значительное количество типовых ценностных отклонений, проявляющихся на уровне бытовых конфликтов. «Кто», «с кем» и «как», - вот обычный перечень логически возможных позиций, позволяющих на уровне оценочных суждений выяснить степень «нормальности» (либо, наоборот, девиантности) поведения в той или иной ситуации. Традиционная культура, как правило, жестоко карает девиации – они не только аморальны, но и преступны с правовой точки зрения (тюремное заключение как кара за гомосексуальные отношения в Европе XIX века).

Однако, пресекая девиацию, традиционная культура не только «нарушает свободу выбора» ценностных ориентаций, вторгаясь, как об этом любят говорить поборники «свобод меньшинств», в сферу принятия «сугубо интимных решений». (То, каким образом будет строиться семья, рождаться и воспитываться дети – сфера не только глубоко интимная, но вместе с тем весьма и весьма общественно значимая). Строгое пресечение девиации блокирует ее «расползание» в общественном организме наподобие раковой опухоли и постепенное превращение в «новую норму» (как это уже почти произошло в современной Европе и в некоторых штатах США в отношении однополых браков; и, как гласит предание, имело место в древних Содоме и Гоморре…).

Модернизация в отношении понятия «девиация», таким образом, не просто стремится уничтожить норму. Скорее она стремится поменять норму и девиацию местами. Будущее подобных попыток можно спроецировать, опираясь на известные исторические прецеденты (например, историю Римской империи). Это до некоторой степени объясняет, почему традиционалистские культуры активно противостоят культурам модернистским, объявляя их «безбожными» и «бесчеловечными» (как это делают, например, многие исламские государства в адрес США и их союзников). Вместе с тем, «модернисты» не готовы принять ценности «традиционалистов», воспринимая их как насилие над свободой воли (жить «по расписанию», «навязанному» извне).

Впрочем, абсолютизация традиционализма и модернизма в рамках исследования социокультурной динамики – всегда слабый ход. И дело не в предпочтении тех или иных ценностных систем, а в том, что и традиция, и модернизация – две стороны единого процесса в рамках единой социокультурной реальности. Они в некоторой степени «не имеют гражданства», и на определенном этапе истории обнаруживают себя в различных социальных и культурных локусах. Так, трудно увидеть модернистские тенденции в антикоррупционном законодательстве США, по которому каждый гражданин стимулируется к добровольному доносительству на соседа в случае любого подозрения по поводу недекларированных источников дохода. С точки зрения ценностных ориентаций, это - типичная норма традиционного общества, требующая тотального контроля экономического положения своих членов.

Вероятно, точнее было бы все-таки разграничивать, в первую очередь, локальные типы культур – как наиболее очевидные и «прозрачные» (по крайней мере, для самих себя). И лишь затем, на их примере, выделять общие идентификационные «механизмы» «общечеловеческой культуры», культуры как таковой. Один из наиболее близких нам локальных культурных типов - евроцентризм.

Обращение к детальному изучению европоцентристской модели аксиологии и ее проявлений в современном информационном обществе необходимо, прежде всего, в силу весомости этого культурного типа на международной арене.

Вместе с тем, евроцентризм подвергаются многоуровневым атакам – как изнутри, так и со стороны культур, ориентированных по азимуту анти-глобализма. Специфика информационного общества в «анти-глобалистских» регионах требует учета реальных проблем, возникающих в ходе общения «западно»-ориентированных акторов с контр-агентами из “закрытых” обществ, что позволяет скорректировать перспективы возможной коммуникации на основании аксиологического подхода.

Как было показано, нормы традиционного общества, кодифицирующие базовые ценностные установки и регулирующие систему ценностных ориентаций (поощряя одни и блокируя другие), как правило, консервируют стабильность в ущерб инновациям. Однако не следует преувеличивать ценность консерватизма в этих условиях. Поддержание стабильности в общественной системе – задача динамическая, а не статическая. Соответственно, нормативно-ценностное регулирование предполагает инновационное применение норм и правил там, где того требуют обстоятельства.

С другой стороны, инновационный характер нормативных установок в ускоренно модернизирующихся (в социальном, техническом, экономическом и политическом смыслах) обществах при ближайшем рассмотрении может быть поставлен под сомнение. Так например, одна из самых заметных на бытовом уровне нормативных инноваций «западного модернизма», которая часто «ставится в вину» европейской модели культуры – так называемая «сексуальная революция». Действительно, процесс экономического, социального и политического освобождения женщины вызвал к жизни феминистскую, а по сути - маскулинную, модель ее поведения и, как следствие, размывание норм нравственности, принятых в христианстве. Но если рассмотреть этот процесс без предубеждений, обнаружится, что такое «разрушение» по сути не есть инновация. Оно воспроизводит модели гендерного поведения, характерные, в том числе, и для многих традиционных обществ (институт гейш существовал в ограниченном виде во все времена; консервативный арабский мир достаточно свободно смотрит на однополую любовь, отношения с малолетними; браки, заключаемые на заранее ограниченный срок и т.д.).

Таким образом, «традиционализм» состоит отнюдь не в установке на моногамию. В аксиологическом ключе он может быть сведен ко власти нормы как общезначимой ценности – по отношению к свободе личности (пусть даже понятой примитивно, как свобода выбора). Как уже отмечалось, парадоксальным образом получается, что попытки распространить, например, «нетрадиционную ориентацию» в качестве образца свободного поведения (в пределе – образца поведения вообще) – это скорее возвращение к традиционализму, чем последовательный модернизм. Соответственно, традиционализм и модернизм в Европе, как и в других регионах, представляют собой не столько самостоятельные ветви культурного развития, сколько частные механизмы, проявляющиеся в определенные периоды существования социальных структур. Нередко данная ситуация обозначается как постмодернистский “сдвиг” нормативно-ценностной базы европейской культуры (т.е. возвращение к традиционным формам, наполненным нетрадиционным содержанием). Связанные с виртуализацией смыслового поля ценностные «синкопы» в сознании ее носителей (фрагментаризация ценностного поля - плюрализм, психологизация ценностей – гедонизм, центробежные тенденции политического процесса – “оранжевизация”, восстание маргиналов и т.д.), - все это накладывает особый отпечаток на динамику транзитивов транс- и поли-культурного взаимодействия.

Среди важнейших понятий, позволяющих проследить названную динамику, следует указать такие, как “дискурс”, “концепт”, “наррация” и т.д. Именно они определяют сегодня векторы оценки “постмодернистского сдвига” в европейской коммуникационной культуре. При этом, однако, влияние “евроцентризма” на ценностную составляющую межкультурной коммуникации остается одним из важнейших факторов мировой политики.

Для современной европейской культуры «постмодернистский сдвиг» в аксиологическом смысле означает, прежде всего, «переоценку всех ценностей» (Ф. Ницше) – сочетаемый с памятью о всех прочих «переоценках». Это - позиция не только принципиальной бессистемности и «фрагментарности» сознания и жизни, но и позиция всепринятия ценностей, включая те, которые ранее были неизвестны или даже считались анти-ценностями. Подобная аксиологичсекая «всеядность» является следствием, прежде всего, интенсификации межкультурного общения в результате активизации миграционных процессов. При этом «глобализируется» само пространство коммуникации – с одной стороны, предлагая все новые виды взаимодействующих субъектов коммуникации; с другой – подавляя избирательность решений и оценок.

«Подавление аксиологического иммунитета», таким образом, оказывается необходимым условием толерантного межкультурного взаимодействия.

Не удивительно, что ядром постмодернизма Г. Кюнг, известный католический теолог-модернист, считает экуменизм - современный вариант религиозного синкретизма. Экуменизм, с его точки зрения, предполагает как постепенное объединение основных христианских конфессий, так и толерантное отношение друг к другу различных религий. А в перспективе – образование особого «этно-национального содружества, основанного на крахе евроцентризма». Последнее, очевидно, включает не только «добрососедство», но «активное взаимопроникновение культур, весьма различающихся по своим параметрам и основаниям». Причем, поскольку речь идет именно о крахе евроцентризма, здесь присутствует элемент сознательного размывания в сознании носителя современной культуры идеи своей исключительности, равно как и ощущения опоры на свою собственную культурную почву.

Всестороннее осмысление описанных явлений началось в Европе довольно давно. Уже Ф. Ницше понимал современность как процесс кризиса традиционной евроцентричной культуры, основанной на идеях классической метафизики (и, прежде всего, идее Логоса). Вторым по значимости «предтечей» «философия постмодернизма» называют Д. Джойса. В числе своих предшественников постмодернисты видят и М. Хайдеггера, автора идеи «пост-метафизического мышления». Как самостоятельное явление философия постмодернизма возникает в 40-ых гг. ХХ века во Франции, достигая своего расцвета в 70-ые -90-ые гг. и распространяя свое влияние на другие страны и континенты. Среди важнейших ее представителей здесь уместно назвать такие имена, как Жак Деррида, Мишель Фуко, Жан-Франсуа Лиотар, Жак Лакан, Жиль Делёз, Феликс Гваттари, Жан Бодрийар, Умберто Эко, Ричард Рорти, Эммануэль Левинас, Джамбатиста Ваттимо др. Согласно их точке зрения

«Постмодернизм – не столько эпоха в развитии социальной реальности, сколько в сознании».

(З. Бауман).

Так, в работе Ж. Лиотара «Постмодернистское состояние: доклад о знании» ( «La condition postmoderne. Rapport sur le savior», 1979) выделен ряд особенностей, свойственных постмодернизму как общей характеристике современной культуры. Дополнив их некоторыми терминологическими разъяснениями, заимствованными в основном из работы «Постмодернизм. Энциклопедия. Минск, 2001 (Под ред. А.А. Можейко)», предложим попытку дать ее системное осмысление (насколько это возможно для принципиально все-системной философии).

Первое. Ценностная основа постмодернистского состояния общества – онтологизация языковых игр (понятие сформулировано «поздним» Л. Витгенштейном). Языковая игра – модулятор реальности. С точки зрения «после-современной философии», речь и событие взаимно обратимы. Стоит заметить, что в деятельности современных СМК нередко встречаются пугающие своей очевидностью подтверждения данного подхода (например, известная история о фильме, «моделировавшем» события последней войны в Югославии). ьме, «сославии 200рия о фильме, "енных СМК нередко встречаются пугающие своей очевидностью подтверждения данного подхода (напр

Игра, в общем-то, лишена иного смысла, чем участие в ней. По сути это – «чистый коммуникативный акт». Но для того, чтобы «полноценно» принять участие в игре, необходимо, по мысли постмодернистов, отказаться от сложившихся стереотипов мышления (крах «фалло-лого-евро-центризма и бинаризма; новое понимание пространства как открытой «номадности» - степи, в отличие от «поля» традиционной культуры; отказ от «вертикальной» метафоры «корня» в пользу «неориентированной» метафоры корневища-луковицы - «ризомы»; переход от «метанарраций» к «малым нарративам»и т.д.). «Ценности», условно выступающие таковыми по ходу решения игроком временных ситуативных задач – это иронизм, плюрализм, фрагментарность, ориентация на телесность и т.д.

С точки зрения Лиотара, игра выступает также в качестве «свободы». Свобода при этом трактуется как «уход от жесткой легитимации», приравненной к опоре на «Метанаррацию» («Метарассказ», «Сверх-рассказ», «Большая история» - синоним особой роли в культуре ее матрицы – религиозного «мифа», кодифицированного в каком-либо сакральном тексте). Метанаррация «претендует на универсальность в культуре» и вытесняет все прочие способы объяснения и поведения («дискурсивные практики») на «еретическую периферию». Игровое отношение, напротив, постулирует равноправность всех практик, всех «картин мира»». Таким образом, эпоха постмодернизма выступает эпохой «заката метанарраций» и утверждения плюрализма ценностно равноправных «малых историй» («нарративов»). Нарративность, по сути, совпадает с утверждением «презумпции уникальности каждого события» (номинализация культуры).

Интересно, что подобная модель рассуждения оказалась созвучной научной методологии современного гуманитарного знания, - прежде всего, исторического и социологического.

Постмодернистская социология, в частности, обращается к приему нарративного интервью с целью получения «любого рода качественной (не-количественной) информации». При этом изучаются проблемы, возникающие в ходе инновационных преобразований и связанные с этими проблемами маргинальные (как правило), социальные группы. Опора осуществляется на биографческий метод; интервью строится по принципу свободного изложения.

В результате исследователь получает рассказ интервьюируемого («малый нарратив»). Этот рассказ «полагается гомологичным реальному жизненному опыту»; а рассказчик – обладающим в повседневной жизни «интуитивной компетентностью относительно правил построения рассказа». Требования к интервью – повествовать о своей (а не чужой) жизни - плюс отсутствие времени на подготовку рассказа. Их соблюдение и должно, как полагают создатели данного метода, обеспечить искомую гомологию.

Задача нарративного анализа, сопровождающего нарративное интервью в качестве акта его социологической обработки, - «выработать общую для биографии и поведения человека в определенной ситуации формулу, в которой выражена доминирующая сторона жизненного опыта и отношения к происходящему, а также построить теоретическую модель биографических процессов, характерных для соответствующей социальной группы».

Итог нарративного анализа – построение теоретической модели биографии – служит для достижения весьма конкретной цели. Среди базовых понятий самой процедуры анализа присутствуют: биографический проект, биографическая траектория, трансформация биографической траектории и т.д. «Набор» этих терминов хорошо иллюстрирует базовую интуицию, примененную постмодернизмом: люди играют в игры, проектируя свою жизнь, соотнося себя с той или иной моделью, с тем или иным из возможных миров; и иногда – заигрываются…(См. подробнее: Постмодернизм. Энциклопедия. С.С. 491, 493-494).

Второе. Важнейшая особенность постмодернизма, по Лиотару, - «дискурсивность». Диск`урс (от лат. discere – блуждать) – «вербально артикулированная форма объективации содержания сознания, регулируемая доминирующим в той или иной социокультурной традиции типом рациональности» (Там же. С.232). Проще говоря, дискурс – это конкретно-исторические способы выражения определенного смыслового ядра (обозначаемого в данном случае как «концепт»).

В дискурсе заключен колоссальный творческий потенциал, «стихия дискурса». Причем дискурсивность не сводится просто к различию картин мира, существующих в разных языках (хотя и они важны). Разумеется, очевидно, что язык, в котором имеется несколько десятков слов для обозначения оттенков зеленого цвета, «видит» мир по-другому, чем тот, в котором присутствует несколько десятков слов для обозначения белого цвета. Грамматика некоторых языков Дагестана учитывает положение говорящего по отношению к течению реки («выше по течению» - «ниже по течению»); а также его положение относительно входа в ущелье. «Нарезка» понятий в русском языке отличается от английского и немецкого, - за исключением сугубо технических терминов, всякое слово несет в себе непереводимый «букет» значений (прямых и переносных), смысловых, этимологических, фонетических, историко-культурных и личных ассоциаций (именно поэтому невозможен «абсолютный» перевод поэтических текстов).

Однако даже в рамках одного языка дискурсивные практики различаются в зависимости от того, кто именно говорит и как он понимает то, что сказал. В свое время Ф. Бэкон назвал подобную ситуацию «блуждания» словами «идолы рынка». Понятие «дискурс» также отсылает к известному описанию «феноменологической редукции» Э. Гуссерля: «феномен» (в данном случае – дискурс) имеет четыре «оболочки» - (1) словесная, (2) совокупность психических переживаний, (3) мыслимое, (4) способ данности мыслимого. «Редукция» представляет собой «блуждание» по этим оболочкам и вглядывание в их слои из того или иного определенного слоя. Тогда, действительно, перед исследователем раскрывается масса интереснейших обертонов, обычно легко и почти бессознательно «схватываемых» сознанием носителя данной культуры, - но являющихся неочевидными или просто «темными» для представителей иных культур.

Знание особенностей дискурсивных практик, разумеется, очень важно для полноценной межкультурной коммуникации. Один из способов освоения этого «поля» - знакомство с «региональной» историей и культурой; чтение национальной литературы; освоение масс-медиа. Другой важный способ – «вживание» в иную культуру через «впитывание» пространства ее «повседневности» – разговорного языка, архитектурных и рекламных видеорядов, инфраструктуры, кулинарии, бытового устройства и т.п. (попытку реализации подобного проекта не так давно предпринял российский телеканал «Культура» в цикле передач Петра Вайля «Гений места»). В любом случае, коммуникация вербального уровня должна дополняться коммуникацией невербальной; «очная» – «заочной».

Третья важнейшая характеристика культуры постмодернизма, по Лиотару, связана с понятием «власть - знание» (введено М. Фуко). Знание трактуется Фуко как «совокупность элементов, регулярно образуемых дискурсивной практикой и необходимых для создания науки» (Там же. С.460). Ее структуру, в свою очередь, определяют и поддерживают социальные институты (в их ряду, вместе с тюрьмой и больницей, у Фуко оказывается университет). Это - структуры насилия, деформирующие содержание знания в своих целях. Вызванная этим трансформация знания (его идеологизация) в ходе истории приводит, по Фуко, к «кризису легитимности знания».

Исследуя «генеалогию» знания, Фуко выделяет несколько способов социального устройства, формировавших ценностные модели знания в различные эпохи.

Так, античность формирует модель знания как знания математического, поскольку опирается на измерение, меру, как основу социальных отношений. Средневековье порождает модель знания как знания естественнонаучного, опираясь на такой способ регуляции общественных отношений, как опрос, или дознание, в ходе судов инквизиции. Новое время опирается на процедуру осмотра, обследования, - «как средства восстановления нормы или же фиксации отклонения от нее». С его точки зрения, изучение больного человека привело к становлению медицины, а наблюдение безумцев «к появлению психиатрии и развитию гуманитарного знания в целом».

Лиотар, анализируя современное состояние знания, опирается на эти выводы. Сам процесс легитимации он определяет, как свойственную позиции власти уверенность в своем праве провозглашать данный закон в качестве нормы. С позиций знания легитимация есть «процесс, по которому законодателю, трактующему научный дискурс, разрешено предписывать … условия … для того, чтобы некое высказывание составило часть этого дискурса и могло быть принято во внимание научным сообществом. Обладая легитимностью, знание «задает определенные рамки поведения в культуре»: «знание предстает тем, что наделяет его носителей способностью формулировать «правильные» предписывающие и «правильные» оценочные высказывания» (Лиотар). Причем, если мифы фиксируют основы легитимности в прошлом, то современные нарративы указывают на будущее как на их источник: «истинная идея обязательно должна осуществиться».

В свете теории языковых игр Лиотар подчеркивает, что нарративная форма знания допускает множественность таких игр. Отсюда – постепенный сдвиг современного знания от его самолегитимации – в сторону самообоснования свободы. С этим связана постепенная утрата легитимности наукой: «Постмодернистская наука создает теорию собственной эволюции как прерывного, катастрофического, не проясняемого до конца, парадоксального процесса. И ею предлагается такая модель легитимации, которая не имеет ничего общего с большей производительностью, но является моделью различия, понятого как паралогизм». Выход из данного состояния кризиса науки, претендующей на закрепление единственной языковой игры в качестве нормативной, Лиотар видит в ее своеобразном самороспуске, растворении в массовом сознании: «предложить общественности свободный доступ к базам данных» (С.461).

Таким образом, «в своей основе знание имеет языковые игры, каждой из которых соответствует свой критерий компетенции – истина, технологическая эффективность, справедливость, красота».

Более того. Обратившись на самого себя, процесс легитимизации показал, что сам он нелегитимизируем.

Отсюда – страх перед технологическим терроризмом, превращение информации – в товар, служащий наживе узкого круга людей и инструментом власти.

Современное знание, таким образом, выдвигает на первый план не преподавателя – просветителя, «носителя истины и одновременно эксперта в данной проблематике». Поскольку знание больше нелегитимировано, повествование остается. Но это – повествование диктора или телеведущего. Место профессора занимает экспериментатор: «Работать над доказательством значит искать конкретный пример; разрабатывать аргументацию значит искать «парадокс» и легитимировать его с помощью новых правил игры» (С.617). Таким образом, языковые игры эпохи постмодернизма не просто требуют плюрализма; они еще и указывают на «имманентность самим себе дискурсов о правилах, которые они узаконивают. Расчету поддается, таким образом, только вероятность, что это высказывание будет скорее о том-то, а не о том-то. Вопрос состоит не в том, кто является противником, а в том, чтобы знать, в какую игру из множества возможных игр он играет».

Таким образом, коммуникативное пространство культуры эпохи «постмодернистского сдвига» - это особая «плоскость» (без вертикали) или «складка» (без однозначности, в которой само «означивание» перестало быть референтным и превратилось в «симуляцию»).

По существу, это философия «одинокого субъекта», который играет сам с собой в игру, правила которой он сам и устанавливает. Как видим, отказ от «метанарратива», задающего евроцентричную модель культуры, на уровне ценностных следствий приводит не столько к активизации межкультурной коммуникации, сколько к одичалому «вне»-культурному состоянию, в ближайшей перспективе делающему невозможной коммуникацию как таковую.

Имплицитное сопротивление «отказу от евроцентризма», думается, происходит во всяком акте межкультурной коммуникации. Ведь для того, чтобы понять другого как другого, надо для начала уметь определить себя. Косвенным образом возвращение к идее «центризма» (прошедшей, разумеется, «прививку» а- и анти-центризма) демонстрирует сама «пост-постмодернистская философия», да и сама жизнь (показательно, например, нарастание настроений религиозного фундаментализма в Европе и США – в противовес бурному росту «новых религий» синкретического типа).

Понятно, что и характер интерпретации нормативно-ценностной базы знания и поведения, в свою очередь, является культурно обусловленным. Его выделение во многом зависит от языка, на котором ведется обсуждение данной тематики, поскольку именно язык определяет «культурные коды», признающие или не признающие конкретные смыслы значимыми.

В числе острейших проблем современной культуры, отчетливо обозначивших ее «разлом» по аксиологическим основаниям, выступают проблемы биоэтики. Здесь наиболее остро обозначился конфликт этического плюрализма, свойственного европоцентристской модели культуры, - и системы традиционалистских ценностей. Следствия данного конфликта необходимо учитывать в процессе межкультурной коммуникации.

В числе широко известных проблем биоэтики можно назвать, например, условия и границы, а также правовой статус результатов генной инженерии (создание трансгенных продуктов и их влияние на геном земной флоры, фауны и самого человека; проблема трансплантации органов и тканей, выращенных из стволовых клеток; клонирование и т.д.). Отдельно можно выделить биоэтическую проблему трансплантации донорских органов, а также проблему эвтаназии. В широком смысле к биоэтике можно отнести также проблематику, связанную с социокультурной реабилитацией инвалидов, получившую в современном обществе широкий резонанс и примеры сравнительно удачного решения. Биоэтику представляет и слабо разработанная на сегодняшний день проблематика отношений человека с животными – дикими и домашними. Так, недавно в США был принят закон об обязательной стерилизации домашних животных – кроме тех, которые выращиваются специальными питомниками как племенные. Каким образом скажется подобная «инициатива» на генофонде домашних любимцев – нетрудно предсказать даже неспециалисту.

Стремительное «сжатие» ареалов обитания диких животных вследствие расширения хозяйственной деятельности человека также бумерангом сказывается на биосоциальной стороне жизни homo sapiens, увязывая в одну цепочку биоэтические и экологические проблемы. Одним из ярких примеров существующих дисбалансов в этой сфере является стремительный всплеск заболеваний щитовидной железы в районах, подвергшихся дезинсекции в связи с уничтожением личинок малярийных комаров и мошкары. Оказывается, эти насекомые были важным звеном в цепочке, обеспечивавшей поступление (в конечном итоге – в питьевую воду) такого важного микроэлемента, как йод. Его недостаток, явившийся следствием нарушения экосистемы, и привел к обострению медико-эпидемиологической обстановки «откуда не ждали»....

Подводя итог обсуждению темы ценностного аспекта межкультурной коммуникации, следует дополнить изложенный материал указанием на то, что он в значительной мере «привязан» к европейскому региону. Вместе с тем, репрезентация инокультурных ценностей имеет место и в коммуникационных практиках азиатских, латиноамериканских и африканских государств. Отдельного рассмотрения заслуживают также информационно-коммуникационные процессы в глобализирующейся Азии. Заметим, что компаративный анализ региональных специфик и геополитического тестирования (по регионам) в случае использования русского языка опирается преимущественно на фундамент евроцентризма. Между тем, все настойчивее стучится в дверь метатеоретических построений евроазиатская составляющая этого анализа, изоморфная геополитическим реалиям России и многим тенденциям современной Азии (Япония, Китай, Юго-Восточные азиатские «тигры»).

Следует также подчеркнуть наличие границ, внутри которых нормативно-ценностная база знания и поведения является определяющей для принятия решений. В межкультурном общении (на межгосударственном и внутригосударственном уровнях; на уровне макро-групп, микро-групп и межличностном уровне) такие границы проходят, с одной стороны, по периметру витальных ценностей. С другой – по линии сверхценностей, связанных с духовно-религиозным фактором культурной самоидентификации.

Раздел 2. «Социологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

Тема 2.1. «Социологические методологии исследования культуры и межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

Важнейшей особенностью развития взаимодействия культур в современном мире является глобализация. Это явление качественно отличается от роста интенсивности и значимости двух- и многосторонних культурных связей, который особенно интенсифицировался на рубеже XIX — XX вв., а затем после окончания второй мировой войны. Глобализация отражает динамическое измерение глобальности, то есть представляет собой процессы вовлечения национальных культур в качественно новое мировое единство, по самой своей природе являющееся транснациональным, лежащим поверх границ отдельных государств, наций, цивилизаций и имеющее свои собственные, качественно специфические принципы функционирования. Это новое мировое единство не оформлено мировым государством или правительством, но проявляется в культурных, социальных, экономических, политических, гражданских, экологических и прочих процессах, затрагивающих интересы всего человечества.

Глобализацией называются процессы вовлечения национальных культур в качественно новое мировое единство, по самой своей природе являющееся транснациональным, лежащим поверх границ отдельных государств, наций, цивилизаций и имеющее свои собственные, качественно специфические принципы функционирования

Глобализация означает изменение парадигмы межкультурных взаимодействий, сформировавшейся в обществе модерна. Утрачивает свое определяющее значение парадигма «Восток-Запад». Эти понятия не географические, а цивилизационные и геополитические, включающие в Восток не только страны Азии, но и весь незападный мир. В основе этой парадигмы лежит идея противостояния передового, развитого, богатого, гуманного, демократического Запада отсталому, бедному, авторитарному Востоку, где нет подлинной свободы, личность подавлена и подчинена косным традициям. Западу отводится цивилизаторская и просветительская миссия приобщения Востока к «современным» формам жизни, к экономическому и технико-технологическому росту. В основе модернистской парадигмы «Восток—Запад» лежит линейное прогрессивное представление о социокультурной динамике, ибо западная культура выступает здесь в качестве «образца будущего», к которому постепенно придет весь мир. Методологические истоки подобного взгляда на социокультурную динамику мы находим в формационной теории К. Маркса, в отчасти — в концепциях социальной динамики М. Вебера, Т. Парсонса и других. Парадигма «Восток-Запад» основывалась на представлениях о единстве исторической судьбы всего человечества, универсализме прогресса, к которому так или иначе приобщались все народы. В парадигме «Восток-Запад» на протяжении XX века и развивалась теория модернизации как постепенного приобщения Востока к достижениям западной цивилизации в форме «догоняющего развития», постепенно обеспечивающего если не выравнивание потенциалов разных стран и регионов, то, по крайней мере, их сближение, при котором бедные должны были становиться богаче, непросвещенные приобщаться к научно-техническому прогрессу, осваивать новые технологии, угнетаемые становиться свободнее и т.д..

В условиях глобализации парадигма «Восток—Запад» постепенно уступает место парадигмам «Север-Юг» и «Центр-Периферия» (понятия «Севера» и Юга» также имеют не географический, а цивилизационный, геополитический и геоэкономический смысл). Развитые страны «Севера» являются лидерами глобализации, доминируют в рамках мировой хозяйственной системы, и соответственно, выполняют по отношению к «Югу» функции управления и координации, которые осуществляются не только через какие-либо специальные институты (ГАТТ, ВТО, МВФ и т.д.) и организации, но и через деятельность транснациональных корпораций, перемещающих капиталы, производства, рынки труда, товарные потоки в соответствии со своими интересами. Если воспользоваться предложенной И. Валлерстайном миросистемной моделью, развитый «Север» оказывается глобальным «Центром», окруженным «Полупериферией», «Периферией» и «Глубокой Периферией». В такой парадигме периферийные — слаборазвитые, зависимые, бедные — общества оказываются органичной составной частью системы, занимают свою нишу и выполняют отводимые им функции.

В условиях глобализации получили новую интерпретацию концепции самобытного развития и неповторимого пути разных цивилизаций. Они наложились на постмодернистскую идею ценностного релятивизма и плюрализма форм нелинейного развития, признающую специфику и многообразие путей социокультурного развития, но отрицающую универсализм прогресса, который заменяется на глобальную культуру — универсальные ценности, социокультурные стереотипы и нормы, формирующиеся в контексте взаимодействия культур в условиях глобализации.

Социокультурные процессы и взаимодействия культур в условиях глобализации оказываются в центре внимания исследователей, рассматривающих современные общества с точки зрения теоретико-методологических принципов современных социологических парадигм, то есть таких парадигм, которые ориентированы на исследование обществ, вышедших за рамки классического модерна. Это концепции современности, исходящие из ее специфики по сравнению с классическим модерном, но не выходящие методологически за рамки модернистской социологии — теории «второго модерна», «радикального модерна», «зрелого модерна» Э. Гидденса, У. Бека и других, а также концепции постмодерна З. Баумана, Ж. Бодрийяра и других исследователей. Концепция постмодерна является более широкой, обращается к комплексному исследованию процессов в сфере мировоззрения, картины мира, культуры, нравственности и т.д., а также в институтах общества, в которых произошли столь существенные изменения, что современное общество стало принципиально отличаться от классического модерна.

Те и другие теории обращаются к исследованию глобализации и специфики современных форм взаимодействия культур как важнейших особенностей современного общества. Так, Э. Гидденс в качестве важнейшего фактора глобализации рассматривает функционирование универсальных символических систем, подобных повсеместно признаваемым современным деньгам. Независимо от курсов валют, деньги как таковые, как универсальные абстрактные символы обмена, позволяют одинаково эффективно функционировать в различных точках глобального пространства. Аналогично, ряд современных экспертных систем, подобных науке западного типа, праву, медицине и т.п. при всем обилии локальных жизненных миров и систем знания, позволяет в различных ситуациях успешно решать проблемы, где бы мы ни находились. Благодаря универсальным символическим и абстрактным системам человек обретает независимость от локальных социальных и культурных сред, традиций, ограничений, и возможность самостоятельно выбирать для себя жизненные ориентиры в различных контекстах, которые также оказываются не предзаданными, а свободно выбираемыми, продуктом не жесткой регуляции, а свободных решений. Идентичность личности также не является более чем-то четко определенным и поддерживаемым стабильными социальными ролями и статусами, регулирующими их нормами и ценностями. В значительной степени идентичность является продуктом собственного выбора и собственного творчества личности, самостоятельно и свободно выбирающей, какой она хочет быть.

Однако подобное освобождение человека в современном глобальном мире имеет обратной стороной усиление неопределенности, рисков, ответственности за собственные действия. Как подчеркивает Э. Гидденс, вследствие роста тревожности у оставшегося без четких однозначных ориентиров человека растет его зависимость от им самим же избранных образа жизни и идентичности. Постоянный конфликт между зависимостью и самостоятельностью — одно из социокультурных последствий глобализации.

Когда влияние традиций и обычаев в мировом масштабе ослабевает, меняется и сама основа самоидентификации — ощущения себя как личности. В более традиционных условиях ощущение себя как личности поддерживалось за счет стабильности социального положения индивида в рамках сообщества. Когда традиции теряют силу, и преобладает свободный выбор образа жизни, это не может не затронуть и ощущения человеком себя как личности. Он должен гораздо активнее, чем раньше, создавать и воссоздавать собственную идентичность.

Э. Гидденс

Другим таким последствием Э. Гидденс называет столкновение космополитического мировоззрения с фундаментализмом, который возникает как реакция на глобализацию и ослабление роли традиций. Его суть состоит в отказе признавать плюрализм возможных интерпретаций норм и ценностей в условиях глобализации, отказ от их обсуждения и вступления в диалог. Однако, будучи антитезой космополитизма, фундаментализм, по мнению Э. Гидденса, играет весьма важную роль в современном мире, наглядно демонстрируя, что его плюрализм и относительность имеют предел, состоящий в невозможности реально жить в мире, где все относительно и нет подлинных, «вечных» ценностей: «нам всем было бы незачем жить, если бы у нас не было того, за что стоит умереть» (Гидденс Э. Ускользающий мир… — С. 66.), — подчеркивает английский социолог.

«Глобализация — это не один процесс, а сложное сочетание целого ряда процессов. Развиваются они противоречиво или даже в противоположных направлениях».

Э. Гидденс.

З. Бауман рассматривает ключевую роль современных телекоммуникационных технологий и виртуальных финансов в освобождении центров принятия решений (а также тех расчетов, на основе которых эти центры принимают свои решения) от территориальных ограничений, связанных с привязкой к определенной местности (.Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. – М.: Весь мир, 2004. – 18).

Однако «освобождение от пространства» и связанных с ним ограничений не исчерпывает специфику базовых универсалий глобального мира. Принципиально иной характер здесь играет и время, которое одновременно и сжимается благодаря мгновенности осуществления информационных и телекоммуникационных процессов, и утрачивает привычную для культур классического модерна линейность, направленность из прошлого в будущее. Это выражается в том, что прошлое утрачивает свое однозначно детерминирующее значение по отношению к будущему.

Сегодня условия изменяются внезапно, попирая любые разумные представления и не следуя твердой логике или внятным схемам. Возникает ощущение “разъединенного времени”, идущего от неожиданного эпизода к непредвиденному и угрожающего способности человека составить из отдельных фрагментов целостное представление.

З. Бауман Индивидуализированное общество. — М.: Логос, 2002. — С. LV.

Французский исследователь Ги Дебор называет современное глобальное общество «обществом спектакля», подчеркивая таким образом его укорененность в символических процессах: «спектакль — это не совокупность образов, но общественное отношение между людьми, опосредованное образами» (.Дебор Г. Общество спектакля— М.: Логос, 2000. — С. 23).

Отсюда следует констатируемая З. Бауманом, Г. Дебором и другими исследователями современного общества его иррациональность, выражающаяся в утрате связей между явлениями и процессами, между действиями людей и событиями общественной жизни. Культура приобретает фрагментарный характер, который выражается в отсутствии единой картины мира и «арочной» универсальной морали, прочтении различных идеологий, философских и религиозных картин мира как автономных текстов, лишенных референтов в реальности.

Таким образом, глобализация в современных социологических концепциях предстает не только как развитие единой общечеловеческой культуры, но и одновременно — как новое разделение общества и культуры по качественно новым основаниям.

Предметом рассмотрения современных социологических теорий культурной глобализации является также роль американской культуры и сложившихся в ней форм рациональности в процессе глобализации. П. Бергер подчеркивает, что зарождающаяся глобальная культура, и она по своему происхождению и содержанию является американской. Такой американской по происхождению формой рационализации, распространившейся в условиях глобализации на весь мир, является описанная Дж. Ритцером макдональдизация.

Макдональдизация характеризуется четырьмя основными параметрами: эффективность, предсказуемость, упор на количество, а не на качество, осуществление контроля путем замены человеческих технологий унификацией операций и проявляется в различных сферах деятельности — от практики ресторанов быстрого обслуживания до образования, массовой культуры и т.д. Она характеризует повседневные социальные практики с точки зрения их предсказуемости и повторяемости. Говоря о соотношении макдональдизации с теорией глобализации, Дж. Ритцер подчеркивает, что последняя ориентирована на осмысление качественно новых нелинейных процессов, в первую очередь таких, которые проявляются в масштабных, экстраординарных катастрофических событиях. Сочетание эвристических возможностей обеих теорий позволяет исследовать иррациональные последствия повседневных рационализированных практик, парадоксальные сочетания унификации и специфичности, проявляющиеся на разных уровнях глобальных взаимодействий.

Тема 2.2. «Новые формы социальной стратификации как фактор развития межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

Практически все исследователи глобализации отмечают, что она способствует не только унификации условий жизни, но и вызывает к жизни новые формы социальной стратификации. Под воздействием глобализации складываются новые основания для деления людей на группы, занимающие разное место в социальной иерархии. Эти новые иерархии, приобретающие глобальный характер, в свою очередь, переопределяют и процессы межкультурной коммуникации.

«Глобализация разобщает не меньше, чем объединяет, она разобщает, объединяя, — расколы происходят по тем самым причинам, что и усиление единообразие мира».

З. Бауман.

Основным фактором рестратификации общества по принципу мобильности и локальной привязанности является коренное изменение базовых принципов социального устроения, основанных, как показали классики социологической науки, на таких фундаментальных категориях, как пространство – «далеко» и «близко», «здесь» и «там», и время. В архаичных и традиционных обществах социальная близость была связана с близостью пространственной, в безопасных и комфортных рамках которой складывались привычные нормы поведения, ролевые наборы, системы ценностей, обеспечивающих комфортное и безопасное проживание, единство «крова» и «крови» сообщества-гемайншафта (Gemeinschaft) (Ф. Тённис). Расстояние, на преодоление которых требовались большие промежутки времени, обусловливали принципиальные изменения базовых основ социального бытия, поэтому то, что находилось «далеко», было сопряжено с опасностями, отменой привычных норм жизни, «там» в других условиях жили «другие» люди и требовались иные способы адаптации к ним. Коммуникация с представителями дальних стран, по сути, была коммуникацией с представителями иных миров, требовала принципиальных изменений привычных форм социальных взаимодействий.

Технические возможности быстрого преодоления пространства и передачи информации в режиме реального времени в конце XX в. обусловили формирование нового единства мира, перекрывающего локальную специфику культур и цивилизаций. Принцип «общечеловеческих ценностей» предполагает, что есть некие нормативные, ценностные, коммуникативные социальные константы, которые действуют одинаково по всему миру. На этом основании в качестве важнейшего социального последствия обусловленной развитием техники и информационных технологий глобальной пространственной подвижности является складывание такого уровня социокультурных взаимодействий, который не зависит от пространства – точнее, от локальных культурных, нормативных и т.д. условий. Еще в XIX в. переезд, например, из Англии или Голландии в их заморские колонии был сопряжен с затратой длительного времени, опасностями в пути, существенным изменением привычного образа жизни, утратой связи с родными и близкими, попаданием в инокультурную (иноязычную, иноконфессиональную и т.д.) среду и т.д. А на рубеже XX – XXI вв. переезд из Лондона в Дели или из Амстердама на Яву, равно как и в другие удаленные точки земного шара, занимает совсем немного времени в масштабах человеческой жизни и не влечет за собой серьезных изменений в образе жизни и социокультурной среде. Путешественник, турист или деловой человек, если только он специально не ищет экзотики, найдет привычный комфорт на транспорте и в отелях, сможет объясниться на английском языке, узнать новости с родины из глобальных СМИ и пообщаться с родными в режиме реального времени по телефону или Интернету.

Однако именно эта независимость глобального сообщества от пространственных и временных факторов ведет к новой стратификации общества. Некоторым это предвещает беспрецедентное освобождение от физических препятствий и невиданную способность перемещаться и действовать «дистанционно». Для других это означает невозможность освоения и «одомашнивания» местности, «оторваться» от которой и перебраться в другое место у них почти нет шансов. Когда «расстояния уже не имеют значения», его теряют и местности, разделенные этими расстояниями. … Кто-то может теперь покинуть местность – причем, любую, - когда заблагорассудится. Остальные беспомощно наблюдают, как местность – их единственное место жительства – уходит из-под ног» (Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества … — 32.).

«Аннулирование пространственно-временных расстояний под влиянием техники не способствует единообразию условий жизни человека, а, напротив, ведет к их резкой поляризации. Оно освобождает некоторых людей от территориальных ограничений и придает экстерриториальный характер некоторым формирующим общество идеям – одновременно лишая территорию, к которой по-прежнему привязаны другие люди, ее значения и способности наделять их особой идентичностью».

З. Бауман

З. Бауман характеризует образовывающиеся в процессе рестратификации по принципу мобильности-локальности социальные группы как «туристов» и «бродяг». «Туристами» являются представители новой, интернациональной по своему составу, глобальной элиты и близких к ней по уровням доходов групп (бизнесменов, менеджеров, деятелей культуры, ученых и т.п.), которые свободно перемещаются по всему миру по собственному желанию, которые живут «во времени», поскольку любые пространства для них легко преодолимы и потому равнозначны. Они путешествуют, поскольку весь мир открывается им в равной степени как гостеприимный и привлекательный, и в этом смысле все локальные местности равнозначны. «Бродягами» оказываются те, для кого их собственная родина оказалась вдруг «невыносимо негостеприимной». Это те вынужденные мигранты, которые отправляются в дорогу не потому, что им этого хочется, а потому, что оставаться на месте уже невозможно. Однако, как замечает З. Бауман, являясь, по существу, «альтер эго» туристов, они, в то же время, в условиях глобализации оказываются принципиально неравноправными. Характерно, что практически во всем мире, ратующем за возможно более свободное движение денежных, информационных, товарных потоков, принимаются законы «о миграции», «о гражданстве», ограничивающие свободное передвижение социальных групп-аутсайдеров глобализации. З. Бауман подчеркивает, что локализация одних социальных групп, противопоставляемая подвижности других, усугубляет социальное неравенство и является закономерным следствием глобализации

«…вызывающая все больше беспокойства поляризация мира и его населения – это не внешнее, постороннее, деструктивное вмешательство, “ставящее палки в колеса” процессу глобализации, а его следствие»

З. Бауман

Какие социальные силы стоят за метафорическими определениями «туристов» и «бродяг»?

Основными субъектами глобализации являются транснациональные компании: сама их специфика в качестве субъектов хозяйственной деятельности определяется глобальным характером этой деятельности. Прежде всего, они не имеют жесткой привязки к национальным общностям: капиталы, топ-менеджмент, офисы и производственные мощности — все это легко меняет не только географическую локализацию, но и национальный состав и принадлежность. Можно сказать, что не ТНК принадлежит к какой-либо нации или национальному государству, а сегменты национальных рынков, рабочей силы, капитала, производственных мощностей принадлежат ТНК, работают на них независимо от национально-государственной принадлежности и интересов. ТНК легко переносят предприятия туда, где расходы по найму и налоги минимальны, таким образом, они свободно выбирают самые прибыльные места для инвестиций, производства, уплаты налогов. Связанные с организацией и руководством деятельности ТНК социальные группы получают возможность динамичной смены места жительства, также вне привязки к национальному, традиционному контексту. Соответственно, национальные обычаи и традиции, этические нормы, духовные ценности и т.д. оказывают все меньшее влияние на функционирование капиталистической экономики. З. Бауман определяет в качестве основного социального субъекта и движущей силы глобальной мобильности инвесторов глобальных компаний и их менеджмент и дает им меткое наименование «помещиков, живущих в столицах, вариант 2». Подобно традиционным помещикам, живущим в столице, они выкачивают из своих «имений», то есть конкретных местностей, в которых расположены их предприятия, максимальную прибыль, не считаясь с интересами местных сообществ. В отличие от традиционных помещиков, которые все-таки были лишены возможности по собственному произволу перемещать свои вотчины и изменять их реальные физические, природные и экономические ресурсы, современные глобальные инвесторы обладают независимостью от пространства и могут одним «кликом» компьютера перемещать свои капиталы в те места, где они будут работать наиболее эффективно.

Таким образом, именно глобализация завершает процесс отрыва капитализма от его социальных, национальных, культурных характеристик. К. Маркс еще в «Манифесте коммунистической партии» (1848 г.) писал о том, что ни у буржуазии, ни у пролетариата «нет отечества»: по самому характеру своей деятельности, по социальной позиции и выполняемым ролям они не связны с культурой, традициями, национальными интересами — их социальная позиция определяется их экономической деятельностью и экономическими интересами.

Освобождение капитала от национальной привязки обусловлено его ориентацией на максимизацию прибыли, которая в условиях глобализации, в свою очередь, получает дополнительные стимулы, связанные с высокой мобильностью экономики. Если капитал индустриальной эпохи еще сохранял зависимость от локального рынка, природных ресурсов и рабочей силы, еще нуждался в протекционистской поддержке государства, то глобальные хозяйственные акторы не только не нуждаются во всем этом, но и извлекают прибыль из своей независимости от локальных условий.

Глобализация изменяет сущность социальных институтов современного общества, в контексте которых осуществляются межкультурные взаимодействия.

Глобализация изменяет характер социальных институтов. Независимость ТНК от национально-культурного контекста их деятельности, высокая мобильность производственных потенциалов меняет сущность предприятия как базового социального института реальной экономики. В условиях индустриального общества предприятие было не просто хозяйственной единицей, где сосредоточены основные и оборотные фонды, создана материальная база производства, подобран более или менее стабильный контингент рабочей силы — от неквалифицированной до высококвалифицированных технических специалистов и менеджеров. Предприятие оказывалось и важнейшим социальным институтом, где создавалась не только хозяйственная, но и социальная и культурная инфраструктура — образовательные, медицинские, рекреационные учреждения, жилищный фонд, социальная защита работников. В глобализированном обществе смысл предприятия как социального института в значительной степени утрачивается в силу того, что капитал становится более мобильным и легко перетекает из одной формы в другую. Производственный капитал при необходимости легко трансформируется в капитал финансовый, виртуальный, а значит, не обремененный ни социальными, ни вообще какими бы то ни было реальными обязательствами.

В глобализированном обществе смысл предприятия как социального института в значительной степени утрачивается в силу того, что капитал становится более мобильным и легко перетекает из одной формы в другую. Производственный капитал при необходимости легко трансформируется в капитал финансовый, виртуальный, а значит, не обремененный ни социальными, ни вообще какими бы то ни было реальными обязательствами.

В условиях глобализации постмодернистская трансформация сути социально-экономических институтов усугубляется разрывом их связи с конкретным социально-культурным контекстом. Предприятия не просто физически обретают более высокую степень мобильности — мобильность заложена в самой философии глобальной экономики. ТНК создают предприятия там, где находят это наиболее целесообразным, и под влиянием рыночной конъюнктуры и в особенности — динамики рынка рабочей силы переносят их из страны в страну. В конце XX — начале XXI века значительная часть производственных предприятий оказались перемещены из развитых стран Центра на Периферию, где рабочая сила дешевле, а социальных обязательств меньше. Хотя оплата труда на предприятиях глобальных компаний, как правило, выше, чем на национальных предприятиях, все же в странах Периферии она ниже, чем была бы в старых индустриальных странах.

В индустриальном капиталистическом обществе ориентации одних хозяйственных субъектов на наращивание прибыли уравновешивались требованиями социальной справедливости со стороны других субъектов. Капиталу противостояло рабочее движение, как в форме политических партий, так и профессиональных союзов. В современном мире глобальному капиталу вовсе не противостоит «глобальный профсоюз», и можно говорить о том, что два основных социальных полюса капиталистического общества — труд и капитал — оказались оторваны друг от друга. В современном глобальном мире мы имеем дело, по замечанию немецкого исследователя глобализации У. Бека, с «капитализмом без труда». Социальная система капиталистического рыночного общества, к которой Запад шел на протяжении двух столетий через тяжелейшие кризисы и потрясения, и которая воплотилась в обществе «массового благосостояния», в настоящее время поставлена под сомнение. Для самих развитых стран Центра глобализация и деятельность ТНК оказывается неоднозначной по социальным последствиям. Рост доходов ТНК часто сопровождается сокращением рабочих мест за счет перевода предприятий в страны Полупериферии и Периферии. При этом институты социального обеспечения этих стран оказываются все менее и менее эффективны из-за того, что мобильные и не имеющие четкой национальной и гражданской привязки субъекты глобальной экономики получили беспрецедентную возможность избавиться от налогового бремени.

У. Бек назвал глобальный капитализм «капитализмом без налогов», поскольку важнейший для обществ модернити институт налогообложения претерпевает принципиальные трансформации и становится все более фиктивным. Немецкий социолог отмечает, что предприятия могут производить продукцию в одной стране, платить налоги в другой, а получать государственные субсидии в третьей. И при этом именно самые богатые становятся виртуальными налогоплательщиками. Бремя содержания развитой социальной инфраструктуры, поддержания традиционно высокого уровня культуры, обеспечения безопасности и т.д. ложится на реальных налогоплательщиков — на мелкие и средние предприятия, на частных лиц. Возникает конфликт между виртуальными и реальными налогоплательщиками: лидеры глобализации пользуются фактически бесплатно социальными и культурными достижениями высокоразвитых стран, которые оплачивает не глобализированное население, страдающее, вдобавок ко всему, от издержек глобализации вроде сокращения рабочих мест. По замечанию У. Бека, ирония новейшей истории состоит в том, что глобализацию вынуждены оплачивать те, кто от нее не выигрывает, а проигрывает: в Германии с 1979 г. доходы предприятий выросли на 90%, зарплата — на 6%; поступления от подоходного налога за последние десять лет выросли в два раза, а налоги с корпораций уменьшились в два раза и составляют лишь 30% общих налоговых сборов (Бек У. Что такое глобализация? — М.: Прогресс-Традиция, 2001. — С. 17.).

«Словно в насмешку, история распорядилась таким образом, что именно те, кто оказывается в проигрыше от глобализации, в дальнейшем должны будут оплачивать все, социальное государство и функционирующую демократию, в то время как оказавшиеся в выигрыше получают сказочные прибыли и уклоняются от ответственности за грядущие судьбы демократии»

У. Бек

В то же время, фактическая деконструкция института налогообложения в условиях глобализации принципиально меняет систему взаимоотношений хозяйствующего субъекта и государства. Контроль за налогами фактически означает не только возможности обеспечивать социальную деятельность, включая пособия безработным, здравоохранение, образование, культуру, науку, но и контроль за хозяйственной деятельностью в рамках определенной территории. Отсутствие такого контроля означает, что хозяйственная деятельность превращается в автономную сферу, переходящую границы, утратившую связи с локальным социальным, национальным, политическим контекстом.

В качестве еще одного важнейшего фактора рестратификации в условиях глобализации исследователи выделяют несение бремени риска. Особенности рисков в современном обществе в отличие от прошлого состоят в том, что происходит одновременное снижение рисков, порождаемых зависимостью человека от природы и внешних обстоятельств и возрастание рисков, порождаемых самой деятельностью людей.

«Мы живем в мире, где опасности, созданные нашими же руками, не менее, а то и более серьезны, чем те, которые приходят к нам извне».

Э. Гидденс

Во все времена риски человеческой деятельности были распределены неравномерно и носили специфический характер в разных социальных группах. Так, несение бремени экономических рисков всегда считалось важнейшей социальной ролью предпринимателей. В их случае риски связаны с принятием решений и несением за них ответственности, с колебаниями конъюнктуры рынков, курсов валют и ценных бумаг, цен на сырье и продукцию и т.д. На другом социальном полюсе индустриального общества наемные работники также всегда подвергаются рискам потери работы и неблагоприятных изменений на рынке труда, а также рискам, связанным с социальными последствиями изменений экономической ситуации — снижения заработной платы, роста цен, полной или частичной потери сбережений и т.д. Чем дальше развивался процесс индустриализации, чем активнее использовались новые, экологически небезопасные технологии, чем больший масштаб принимали рыночные отношения с присущими им рисками конъюнктуры, тем более демократичными, универсальными становились и модернизационные риски. Ведь вредное производство одинаково угрожает здоровью и хозяев, и менеджеров, и наемных работников.

Глобализация превратила модернизационные риски в глобальные и усилила присущий им эффект бумеранга, который, по определению У. Бека, состоит в том, что «риски раньше или позже настигают и тех кто их производит и извлекает из них выгоду». Вместе с глобализацией модернизационных рисков развиваются социальные процессы, которые, с точки зрения У. Бека, нельзя постичь и осмыслить в категориях классовой теории общества.

Однако это равномерное распределение рисков и опасностей, связанных с экономической, промышленной глобализацией, тем не менее, включает фактор социального неравенства в распределении рисков внутри собственно рисковых зон. Происходит рестратификация общества по признаку преимущественного производства рисков и преимущественного несения тяжести их последствий. Так, от загрязнения окружающей среды отходами вредных производств бедные страны и бедные слои населения страдают больше, так как первые вынуждены размещать у себя вредные производства, в том числе, например, по переработке и захоронению радиоактивных отходов, вторые вынуждены селиться в дешевых по причине своего экологического неблагополучия районах.

Материальная нужда, отсутствие возможности избежать рисков, ведет к пренебрежению ими: в бедных странах больше используют пестициды и другие вредные добавки в сельском хозяйстве, в пищевой и легкой промышленности, «спокойнее» относятся к вредным выбросам предприятий и т.д.. Бедные слои населения, вынужденные экономить и приобретать дешевые товары, меньше задумываются о составе и воздействии на организм тех или иных потребляемых продуктов.

«Существует постоянное взаимное “притяжение” между крайней бедностью и крайним риском»

У. Бек Общество риска. На пути к другому модерну. – М.: Прогресс–Традиция, 2000. — С. 49.

Состоятельные группы населения в условиях глобализации, как мы уже показали, более мобильны, поэтому независимы от локальных рисков. Они имеют возможности перемещения в более безопасные и благополучные районы, а также оперативного перемещения средств, инвестиций безопасные места.

Рестратификация общества в связи с новым распределением рисков связана с тем, что современные риски являются по большей части рукотворными, порождаются экономической и проч. деятельностью человека, и возможность защиты от них в большой степени связана с информированностью — с возможностями получать и анализировать информацию о рисках и делать из знаний адекватные выводы. Поэтому те группы населения, которые лучше образованы и имеют лучший доступ к информации — Интернет, специальные источники помимо средств массовой коммуникации, — лучше защищены от рисков.

Однако риск отнюдь не тождественен естественно или рукотворной опасности. Э. Гидденс подчеркивает особенность рисков по сравнению с опасностями, как наличие негативной и позитивной сторон, делающую риск динамичной и мобилизующей силой в современном обществе. Готовность идти на риск во имя будущих достижений, преимуществ, прибыли, во имя желания самостоятельно определять свое будущее присуща именно современному обществу в отличие от традиционного. Однако готовность к риску ради потенциального выигрыша присуща не всем социальным группам, и потому также предполагает рестратификацию общества: для того, чтобы воспользоваться позитивной стороной риска, необходима соответствующая подготовка, информированность, наличие ресурсов, позволяющих максимально себя обезопасить — например, страховка. Поэтому известно, что от колебаний цен и курсов валют больше страдают именно бедные слои населения, не имеющие соответствующей информации и обладающие слишком малыми ресурсами, чтобы обезопасить себя.

Еще одним важнейшим фактором рестратификации общества, следующим из развития процессов глобализации экономики и развития телекоммуникационных технологий является становление так называемого сетевого общества. Автором концепции является Мануэль Кастельс, известный испанский социолог, автор парадигмального труда «Информационная эпоха» (The Information Age), опубликованного в 1996-1998 гг.

Доминирующей формой экономики в условиях глобализации становится «информационный капитализм», который обладает теми же признаками, что и классический индустриальный (частная собственность, преобладание рыночных механизмов, ориентация на прибыль), однако его специфика обусловлена развитием сетевых связей, в основе которых информационные потоки в сфере ведения дел как в финансах, маркетинге, так и непосредственно на производстве.

Глобальные сетевые связи становятся предпосылкой развития новых форм социальной организации, специфика которых состоит в том, что интеграция и обмен информацией внутри сообщества не имеет никаких преимуществ перед интеграцией и обменом информацией между сообществами.

И то, и другое осуществляется мгновенно. Корпорации, в особенности крупные и работающие в глобальном масштабе, меняют свои организационные структуры с вертикальных на горизонтальные, превращаются в сложные конфигурации разнонаправленных сетей.

В этих новых социокультурных условиях преимущества в бизнесе и в социальной мобильности приобретают те, кто способен быть эффективным и предприимчивым в сетевом контексте. Это люди, проникнутые «духом информационализма», игроки киберпространства, эффективно соединенные в сети, обменивающиеся в них информацией, мобильные и легко меняющие свои трудовые и предпринимательские практики в зависимости от требований момента. Их работа более квалифицированна, носит творческий характер, но, в то же время, и более индивидуализирована. По мнению М. Кастельса, условием полноценного участия в жизни современного общества является именно включение в сети, способность адаптироваться к логике сети, ее кодировке и декодировке, ее «проходному баллу».

«Глобальные сети инструментального обмена селективно отключают или подключают индивидов, группы, районы, даже целые страны согласно их значимости для выполнения целей, обрабатываемых в сети, в непрерывном потоке стратегических решений».

М. Кастельс

Соответственно, неквалифицированные, неподготовленные к информационному труду в сетях акторы — «работники общего типа», остаются за пределами наиболее передовых и успешных групп информационного общества, на их долю остается лишь низкооплачиваемая, непостоянная работа в отстающих секторах производства и бизнеса. Положение рабочего класса, работников физического и низко квалифицированного труда в информационном обществе постоянно ухудшается не только из-за сокращения количества рабочих мест, но и из-за социального обесценивания их труда. Основная стоимость уже создается не индустриальным трудом, как считалось в теориях классического капитализма, а теми, кто генерирует новые знания, новые идеи и информацию. Таким образом, сетевое информационное общество не только создает новые, гибкие социальные общности и системы идентичности, но и порождает новую дезинтеграцию, лишая и отдельных людей, и целые в прошлом успешные социальные группы их символического, социального и экономического статуса. На социокультурной основе «отторгнутых» глобальными сетями и/или не желающими принимать навязываемые ими формы идентичности возникают протестные и фундаменталистские, а также антиглобалистские движения.

«Когда сеть отключает «Я», то «Я» - индивидуальное или коллективное — конструирует свой смысл без глобального, инструментального соотнесения: процесс обрыва связей становится взаимным после отказа исключенных от односторонней логики структурного господства и социального исключения»

М. Кастельс

Наряду с упадком рабочего класса, происходит и трансформация класса капиталистов, который также утрачивает прежние доминирующие позиции. М. Кастельс вообще настаивает на том, что класса капиталистов в классическом понимании более не существует: его заменяет «безликий коллективный капиталист», например, постоянные биржевые и валютные торги, приводимые в движение не классом собственников, а экспертами информационного труда — аналитиками, финансистами, бухгалтерами, рекламистами, менеджерами инвестиционных компаний и т.д.

Важнейшим условием социализации в информационном обществе является не конкретная специализация (овладение ремеслом, узкой профессией), а приобретение навыков, способствующих быстрой адаптации к постоянно меняющимся требованиям сети. Сетевой работник — это высококвалифицированный эксперт, стремящийся не занять надежную, стабильную позицию в жесткой иерархии, позволяющую использовать одни и те же навыки, выполнять одну и ту же работу, а, напротив, постоянно меняться самому и менять сферу приложения своих сил. Ему более подходит гибкая система занятости, возможность переходить из проекта в проект, обновляя квалификацию, вид работы и наращивая доходы.

Таким образом, в основе рестратификации общества в условиях развития глобальных информационных сетей лежит не принадлежность к какому-либо социальному классу, а высокий уровень современного образования и ряд специфических личностных качеств — гибкость, мобильность, способность к самоорганизации и постоянному профессиональному росту.

Утрата значимости институтов налогообложения, социального обеспечения, национального государства приводит к тому, что снижается внутренний уровень социальной интеграции даже внутри благоденствующих социальных государств Европы. Становится все меньше посредствующих звеньев внутри социальной системы, объединяющих бедных и богатых и обеспечивающих их диалог, согласие, взаимную легитимацию. Социально-экономическая система перестает быть единым целым, полюсами которого являются бедные и богатые, они, по выражению У. Бека, отныне «сидят за разными столами», и между ними становится все меньше и меньше связующих звеньев и возможностей коммуникации.

Тема 2.3. Социальные группы — носители межкультурной коммуникации в условиях глобализации.

Распространение глобальной культуры осуществляется посредством ряда социальных групп, в характере деятельности, ценностях и нормах, образе жизни, преобладающих интересах которых наиболее ярко проявляется их специфически глобальный, транснациональный характер.

Зарождающаяся глобальная культура имеет средства распространения, рассчитанные как на представителей элиты, так и на широкие слои населения.

П. Бергер

В получившем широкое признание международном исследовании, осуществленном учеными из разных стран и регионов мира под руководством известных американских ученых П. Бергера и С. Хантингтона, выявлены и подробно описаны эти группы, олицетворяющие глобальные культурные тенденции и распространяющие глобальные формы культуры. К ним относятся:

  1. Глобальная экономическая элита;

  2. Работники глобальных компаний;

  3. Интеллектуалы и высокопрофессиональные специалисты, ориентированные на западные ценности;

  4. Потребители глобальных брендов;

  5. Участники общественных движений, отстаивающие ценности глобальной культуры.

Эти группы являются неоднородными и аморфными по своему составу и включают в себя как представителей элит, так и достаточно широкие массы населения в различных регионах мира. Каждая из них олицетворяет какое-либо из многочисленных направлений глобальной культуры. Рассмотрим подробнее их характеристики и специфический вклад в развитие культурной глобализации.

1. Глобальная экономическая элита — «давосская культура» (С. Хантингтон), включающая а) относительно немногочисленную группу бизнесменов, топ-менеджеров, экспертов, политиков высшего мирового уровня, б) группы специалистов высшей квалификации и руководителей, непосредственно задействованных в глобальных компаниях, а также инвесторов глобальных компаний, ориентированных на высокую мобильность капитала и его постоянную циркуляцию.

2. Относительно массовая группа специалистов, преимущественно молодых, ориентированных на бизнес и работу в глобальных компаниях, получившая название «яппи-интернационала» и характеризующаяся ориентацией на глобальные и западные принципы ведения бизнеса, а также ценности, нормы поведения, образ жизни (английский язык, Интернет, одежда, развлечения, путешествия и т.д.).

Эта группа нередко сочетает ориентации на глобальную культуру со следованием национальным и региональным культурным, мировоззренческим, религиозным ценностям и нормам, то есть становится одновременно и носителем тенденций культурного синтеза. Наиболее ярким примером такого синтеза выступают «конфуцианские торговцы» - молодые китайские бизнесмены, а также работники индийской высокотехнологической информационной индустрии, где большая часть служащих и программистов «в культурном смысле этого слова остаются индийцами, и в то же время добиваются успеха на глобальном рынке» (Шринивас Т. Свидание с судьбой». Индийский вариант культурной глобализации. — Многоликая глобализация… — С. 121.). Подобная неоднозначность делает менталитет этих людей подобным «ящику с инструментами», из которого извлекаются необходимые в данный момент для решения конкретных задач культурные парадигмы.

3. Ориентированная на западные ценности глобализированная интеллигенция — носительница «клубной культуры интеллектуалов» (П. Бергер). Она действует через академические структуры, международные фонды и неправительственные организации, межправительственные и международные учреждения и т.д. Содержанием деятельности глобального «клуба интеллектуалов» является активный поиск и создание по всему миру идей, ценностей и норм и правил поведения, выработанных западными, главным образом американскими интеллектуалами. Эти идеи и правила поведения становятся «универсальными общечеловеческими ценностями», а на самом деле – ценностями глобальной элиты. Представители этой группы социальных носителей глобализации тесно взаимодействуют с первыми двумя, представляющими бизнес-сообщество: корпорации нередко пользуются услугами высококлассных ученых (экономистов, социологов) для разработки стратегии компании, корпоративной культуры и т.д. Большое значение приобретают внедряемые западными и глобально ориентированными интеллектуалами стереотипы поведения и масштабные культурные тренды. Например, сформировавшаяся среди западной интеллектуальной элиты культура здорового образа жизни стала атрибутом глобальной корпоративной культуры, общезначимым социальным символом успеха и процветания.

Три описанные выше социальные группы носителей экономической глобализации тесно связаны с коммуникационным и координационным Центром глобализации и потому их ядром являются западные, по преимуществу американские бизнесмены и интеллектуалы.

4. Самой аморфной, но в тоже время и самой массовой социальной общностью, распространяющей процесс экономической глобализации, являются целевые аудитории так называемого «причастного потребления», то есть такого потребления товаров и услуг глобальных компаний, которое имеет смысл приобщения к более значимым и фундаментальным ценностям. Например, открытие первого ресторана МакДональдс в Москве сопровождалось массовым ажиотажем, подогреваемым не просто желанием попробовать гамбургер, а стремлением приобщиться к американскому, то есть глобальному, образу жизни, почувствовать себя причастным к общемировым нормам. Аналогично можно рассматривать моду на определенные виды одежды (например, джинсы), бытовой техники, парфюмерии и т.д. Очевидно, что здесь мы имеем дело не просто с расширением рынков продаж глобальных компаний, а, в первую очередь, с распространением глобальных социокультурных стереотипов.

Характерно, что после того, как определенный вид продукции и связанные с ним стереотипы поведения становятся привычными и обыденными, они утрачивают прежний смысл «причастного» потребления: большинство людей в современной России или в Китае носят джинсы потому, что это удобно, а не ради того, чтобы показать себе и всем окружающим свою принадлежность к особой социокультурной общности и приверженность особым ценностям. Аналогично, в МакДональдс заходят перекусить ради удобства, а не для приобщения к особому образу жизни.

5. Участники разного рода общественных движений — правозащитных, экологических, женских, молодежных, — как носители ценностей глобальной политической и гражданской культуры, глобального гражданского общества. Например, движение зеленых, ориентированное на глобальные экологические ценности, во всем мире стало одним из самых мощных агентов давления на корпорации, вынуждающего их отказываться от экологически опасных проектов, а также повышения их экологической ответственности. Деятельность зеленых способствует повышению экологической культуры населения различных регионов мира и тем самым способствует росту взыскательности широкой общественности к экологической политики бизнеса и государства. Подобным же образом действуют и другие массовые глобальные общественные движения: правозащитные, молодежные, женские и т.д.

Тема 2.4. «Глокализация и межкультурная коммуникация».

Глобализация не исчерпывается формированием универсальной общечеловеческой культуры. Она включает в себя и тенденцию усиления локальных культур и фактически предстает как глокализация (термин, производный от слов «глобализация» и «локализация», был введен одним из виднейших теоретиков культурной глобализации Р. Робертсоном). Глокализация представляет собой сложное явление, несущее в себе противоречивые тенденции. Во-первых, это неразрывная связь глобального уровня бытия и его локальных проявлений, значимость которых повышается; во-вторых, это противопоставление локального глобальному и обострение противоречий между ними.

Глокализация как тенденция современного развития свидетельствует о том, что, во-первых, «общечеловеческие» ценности и образцы могут обретать бытие лишь в локальной форме, во-вторых, для обогащения совокупного опыта и прогресса человечества как единого сообщества ценен уникальный опыт локальных культур и жизненных миров.

«Глобализация не есть нечто автоматическое и одностороннее… Напротив, при главенствующей роли «g-word» речь повсюду может идти о новом усилении роли локального».

У. Бек Что такое глобализация?... — С. 86.

В геоэкономической парадигме Север-Юг наблюдается перераспределение производственного потенциала человечества по новым принципам: из развитых стран Запада, где он был сосредоточен в период модерна, он перемещается на Восток и Юг, где инвесторы находят более дешевую и в то же время уже достаточно квалифицированную рабочую силу. Соответственно, там же сосредоточена и значительная часть потребителей продуктов и товаров. Вместе с современными производствами по миру перемещаются не только производственные мощности и технологии, но и принципы управления, нормы деловой культуры, стереотипы поведения, стандартные ритмы жизни, воплощенные в продолжительности рабочего дня и чередовании труда и досуга и т.д. Именно в этом часто видят проявление глобализации. Однако реально производство в контексте локальной, специфической культуры неминуемо обретает особые черты, определяемые социокультурными качествами рабочей силы, сложившейся на протяжении многих столетий. Западные менеджерские технологии не применимы в условиях Востока и Юга без учета особенностей межличностных связей, специфики отношений вышестоящих и нижестоящих, исполнительской дисциплины, распределения ответственности, местной культуры труда, тщательности и качества выполняемой работы и т.д. Послевоенная модернизация Японии изначально протекала по заемным американским образцам, однако привела к выработке уникальной системы менеджмента. Трудоемкие производства в Южной Корее, Китае и Юго-Восточной Азии встраиваются в антропологический контекст «культуры риса», интеллектуальный потенциал древних индийской и китайской цивилизаций оказался широко востребован современной наукой, когда западное ratio уже не в состоянии выйти на новые познавательные горизонты.

Таким образом, то, что рассматривается как «глобальная хозяйственная культура» и представляется почти безупречным примером универсальности западных образцов хозяйствования, распространившихся по глобальным сетям на весь остальной мир, реально существует в формах конкретных, впитавших локальный колорит и специфику «глокальных» хозяйственных культур.

Другим аспектом описанной диалектики глобального и локального (глокализации) в современном мире является рост значимости локального опыта для человечества как целостного сообщества. Каждая мировая цивилизация и каждая этническая культура являются носителями ценнейшего опыта: или духовного восхождения на высшие ступени бытия, где осуществляется спасение — необходимое для человека наделение всей его жизни высшим смыслом, соотнесение индивидуального и преходящего со всеобщим и вечным, или адаптации к конкретным условиям бытия, где раскрывается цветущее многообразие человеческой повседневности, богатство душевных, психологических, физических, экологических, художественных практик.

Распространение глобальных взаимодействий может привести к воскрешению местных культурных форм.

П. Бергер

Именно уникальность социокультурного опыта обеспечивает способность что-то внести в совокупную сокровищницу глобального сообщества — уникальные научно-технологические знания, политические институты, гражданские инициативы, духовные откровения, или просто оздоровительные методики, музыкальные ритмы или блюда национальной кухни. Этот аспект глокализации показывает, что в парадигме современного мироустройства нет «отсталых», лишенных значимого наследия, «ненужных», подлежащих «реконструкции» культур, каждая представляет собой вместилище ценного опыта.

Диалектика глобального и локального (глокализации) в современном мире предполагает рост значимости локального опыта для человечества как целостного сообщества. В парадигме современного мироустройства нет «отсталых», лишенных значимого наследия, «ненужных», подлежащих «реконструкции» культур, каждая представляет собой вместилище ценного опыта.

Однако это признание значимости локального не должно переходить во фрагментацию мировой культуры, распадающейся на отдельные самодостаточные ячейки. Сущность глокализации состоит в признании взаимодействия, взаимопроникновения, взаимообогащения локальных культур, через которые проявляет себя совокупная культура человечества.

Глокализация в качестве «оборотной стороны» глобализации знаменует собой и противоречие между глобальным и локальным уровнями взаимодействия культур, при котором глобальный развивается за счет локального, а этот последний оказывает ему посильное сопротивление.

Наиболее опасным последствием разрушения локальных социокультурных и хозяйственных образований в условиях глобализации и является рост фундаменталистских — религиозных, националистических и т.д. — тенденций, которые в начале XXI в. стали приобретать все более экстремистский и насильственный характер. Международный терроризм стал все чаще интерпретироваться как «война бедных против богатых», принявшая новые формы вместо традиционных форм классовой и социальной борьбы.

Глокализация в качестве «оборотной стороны» глобализации знаменует собой и противоречие между глобальным и локальным уровнями взаимодействия культур, при котором глобальный развивается за счет локального, а этот последний оказывает ему посильное сопротивление.

Тема 2.5. Информационные аспекты межкультурных коммуникаций в условиях глобализации.

Согласно концепции канадского исследователя коммуникации М. Маклюэна, телевизионная коммуникация, доминирующая сегодня среди глобальных СМК, принципиальным образом влияет на формирование специфического глобального коммуникационного и культурного пространства, которое в результате уподобляется «глобальной деревне».

Возможности передавать в режиме реального времени репортажи обо всех важнейших мировых событиях не просто делают всех потребителями одной и той же информации, подобно распространяющимся по деревне слухам. Дело также и не только в том, что телекоммуникационные технологии позволяют практически моментально узнавать «все обо всех», как в деревне, где все односельчане на виду друг у друга. Главная особенность современного коммуникационного поля состоит в его мозаичности и нелинейности.

Главная особенность современного коммуникационного поля состоит в его мозаичности и нелинейности.

В отличие от научной, созданной обществами с доминированием письменных средств коммуникации картины мира, стремящейся к логической последовательности и законченности тех фрагментов знания, которые доступны, современное коммуникационное поле с доминированием в нем устной вербальной информации уподобляется архаичному коммуникационному пространству аграрных обществ («деревня»), где доминировало мифологическое сознание. Миф характеризуется целостным, интегрированным, синтетическим знанием о мире, и он необходим на современном этапе развития потребителю информации глобальных СМК для того, чтобы достроить до целого получаемые из них разрозненные, мозаичные знания. Таким образом, важнейшей функцией глобальных СМК становится не только распространение информации, но и мифотворчество.

Концепция постмодерна современного итальянского социального мыслителя Дж. Ваттимо основана на том, что развитие телевидения и других средств массовой коммуникации в глобальном масштабе приводит к тому, что присущая культуре модерна однозначность представлений об «универсальных ценностях», «правильном социальном устройстве», общем благе, единой объективной истине становятся невозможными. Сама логика рынка информации требует его постоянного расширения и приводит к тому, что со временем все становится объектом коммуникации. Таким образом, в глобальном масштабе «эффектом масс-медиа» становится возрастание сложности и разнообразия мира, многочисленности специфических и самобытных субкультур. По Дж. Ваттимо, масс-медиа делают общество в глобальном масштабе более сложным, даже неупорядоченным и хаотичным, однако, благодаря этому неупорядоченному плюрализму и более просвещенным и свободным.

Ценой этой свободы оказывается радикальная недостижимость идеала «прозрачного общества» модерна, основанного на точном, объективном, универсальном знании подлинной реальности. Реальность, создаваемая глобальными СМИ на основе плюрализма и равноправия культур, оказывается для нас «скорее результатом переплетения… многочисленных образов, интерпретаций, ре-конструкций, которые, конкурируя между собой, и, во всяком случае, без какой-либо “центральной” координации, распространяют масс-медиа» (Ваттимо Дж. Прозрачное общество.— М.: Логос, 2002. — С. 14.).

«В обществе масс-медиа вместо идеала свободы, построенного по модели самосознания, которое бы себя целиком объяснило, вместо полной осведомленности субъекта о том, как все есть на самом деле…, — в том обществе постоянно осуществляется идеал свободы, основанный скорее на колебании, множественности и, в конечном счете, эрозии самого “принципа реальности”»

Дж. Ваттимо

Глобальное коммуникационное пространство, в котором свободно взаимодействую равноправные, рядоположенные «реальности», оказыается оторванным от какой-либо специфической «почвы», однако взамен дает свободу выбора идентичности из множества звучащих в этом многоголосье диалектов-субкультур. Своя собственная идентичность в этой принципиальной множественности реальностей должна осознаваться не более как «один диалект из многих», и, подобно всем остальным, исторически ограниченная, преходящая, лишенная права на абсолютизацию.

Именно этот хаос реальностей дает, по мнению Дж. Ваттимо, дает новые гуманистические перспективы развитию человечества в эпоху глобализации.

Интернет представляет собой не только новейшее и быстро распространяющееся средство коммуникации, но и важнейший фактор трансформаций социокультурной реальности, затрагивающих взаимодействия культур. Исследования этих трансформаций пока находятся в стадии становления и развития, тем не менее, первые выводы о социокультурных последствиях распространения Интернет уже можно сделать.

К важнейшим социокультурным последствиям распространения мировой Сети относят рост неравенства, фрагментацию общества, ослабление социальных связей, в том числе распад реальных сообществ, снижение уровня доверия и социального и гражданского участия и др. (Левин П. Интернет и гражданское общество // Интернет в общественной жизни. – М.: Идея-Пресс, 2006. – С. 96.).

Ослабление социальных связей в результате роста использования Интернета обусловлено не просто тем, что активные пользователи, проводящие в Сети много времени, меньше общаются с близкими людьми и участвуют в общественной жизни. Напротив, их круг общения может быть более обширным, а интенсивность общения выше, чем у тех, кто Интернетом не пользуется. Однако виртуальные сообщества, которые создают в Сети, обладают спецификой, делающей их отличными от реальных сообществ, не только традиционных, но и присущих, например, современному гражданскому обществу. Так, Интернет позволяет устанавливать связи по интересам независимо от территориальной близости, социальной и культурной принадлежности и т.д. Однако эти сообщества не требуют особого «входного ценза»; из них легко выходить, если утрачен интерес, первоначально способствовавший объединению; членство в них практически не требует соблюдения каких-либо общих норм и правил поведения, следования единым целевым и программным установкам. В рамках виртуальных Интернет-сообществ нет условий для развития взаимного доверия, помощи, нет социальных ресурсов для организации членов сообщества для совместной деятельности ради общего блага.

При этом было бы неверным представлять Интернет-сообщества как некую аномическую среду, в них вырабатываются собственные нормы общения. Однако сугубая добровольность виртуальных сообществ и практическое отсутствие проблем входа и выхода приводят к тому, что пользователи Сети объединяются на основании взаимного приспосабливания, движимого наличием общих интересов. Интернет-сообщества оказываются гомогенными или имеющими тенденцию к гомогенизации, в то время как реальные сообщества представляют ценность для гражданского общества и укрепления социальных связей в целом постольку, поскольку объединяют людей с различными интересами и взглядами и позволяют им вырабатывать общие решения.

Таким образом, развитие Интернета способствует фрагментации общества на узкие «группы интересов», которые замыкаются в себе и не стремятся к выходу в более широкий социальный круг.

Развитие Интернета подрывает коммуникацию в местных сообществах, то есть «ближние» и «сильные» социокультурные связи, но взамен них вместо широкого культурного участия в контексте «дальних» глобальных связей формирует «слабые», временные, не предполагающие реальной вовлеченности фрагментированные виртуальные сообщества.

Сам характер публичного дискурса и распространения информации в Интернете также приводит к противоречивым социокультурным последствиям. С одной стороны, в Интернете можно найти постоянно обновляющуюся информацию по практически любому интересующему вопросу, свободно высказать свое мнение, обсудить ее с людьми, имеющими сходные интересы и т.д. Мы имеем здесь, таким образом, виртуальное пространство для публичного дискурса.

С другой стороны, однако, поисковые системы во всемирной Сети устроены по принципу фильтра, помогающего сразу найти то, что нас интересует и максимально исключить лишнее. Но «так как важно знать не только то, что ты хочешь знать, но и то, что ты можешь (прежде всего) не хотеть знать, новостные службы, подбирающие новости в соответствии с предпочтениями потребителя, могут оказать разрушительное влияние на выживание демократических сообществ» (Уочбройт Р. Надежность и достоверность: проблема информации в Интернете // Интернет в общественной жизни. – М.: Идея-Пресс, 2006. – С. 48.).

Это разрушительное влияние избирательной информации и общения во Всемирной паутине на развитие социокультурных отношений объясняется тем, что общество в целом, а также любое реальное сообщество, предполагает взаимодействие людей с разнообразными интересами и целями по самому широкому кругу вопросов. Но когда люди общаются только с единомышленниками и только по поводу своих узких интересов, они постепенно привыкают к тому, эти их интересы являются «единственно подлинными», они становятся невосприимчивы к чужим интересам и нетерпимыми к чужому мнению. Все это приводит к «информационной фрагментации» общества, избыточной специализации, подрывающей взаимодействие культур по широкому кругу вопросов.

Особенность коммуникации в Интернете заключается в противоречии между 1) развитием виртуального пространства широкого публичного дискурса и 2) высокой степенью избирательности информации и контактов, приводящей к информационной фрагментации общества.

Информационная фрагментация, ориентация Интернет-сообществ на легкое установление и разрыв сугубо избирательных связей приводят, по оценке специалистов, к «балканизации» общества и публичного дискурса, которая понимается как «быстрый рост отдельных сообществ или отношений, не связанных друг с другом. Балканизация наступает тогда, когда индивиды могут свободно выбирать своих партнеров из большого числа людей, когда каждый человек может поглощать ограниченный объем информации и когда большинство людей отдает хотя бы какое-то предпочтение нескольким специфическим идеям и фактам» (Левин П. Интернет и гражданское общество… ‑ С. 109). Отмечается, что в контексте «балканизированных» виртуальных сообществ быстрее развиваются нетерпимость и экстремизм, проявляющиеся в поддержке крайних точек зрения (Там же. – С. 110.) – не случайно Интернет наполнен сайтами экстремистских организаций разного толка и их число множится.

Наконец, описанные выше социокультурные особенности взаимодействий в Интернете в комплексе приводят к снижению доверия в обществе – между индивидами, социальными группами, культурами. Само по себе участие в Интернет-сообществе или постоянное отслеживание какой-либо информации в Сети, конечно, к снижению доверия не ведет. Однако оно не способствует и его развитию, поскольку, во-первых, доверие зависит от оптимистического отношения к миру и веры в то, что другие люди разделяют те же ценности. Однако избирательность сообществ по интересам и присущая им нетерпимость к чужому мнению приводит к быстрому и иной раз весьма резкому отторжению «инакомыслящих». Не случайно одной из весьма часто обсуждаемых проблем Интернет-общения является грубость и некорректность. Во-вторых, росту доверия в обществе способствует взаимодействие людей с различным опытом, интересами, взглядами. Но именно такие взаимодействия, с одной стороны, исключают поисковые системы, с помощью которых находят партнеров в Сети. С другой стороны, сами виртуальные Интернет-сообщества образуются на основе уже существующих общих интересов и не предполагают их расширения. (Необходимо отметить, что все приведенные выше выводы о влиянии Интернета на социокультурные взаимодействия сделаны исследователями на основе анализа американской культуры).

Таким образом, развитие Интернет является одним из наиболее значимых факторов культурной глобализации (как, впрочем, и других ее форм, например, экономической глобализации). Однако он неоднозначно влияет на межкультурные взаимодействия. С одной стороны, развитие Интернета способствует распространению установлению сетевых связей, коммуникации, движению информации в мировом масштабе в режиме реального времени. С другой — в Интернете формируются виртуальные сообщества, основанные на слабых связях по интересам, способствующие, в конечном счете, фрагментации культуры.

Раздел 3. «Политическая коммуникация в условиях глобализации».

Особое значение в глобализирующемся мире имеет система усилий, направленная на обеспечение взаимодействия общества с властными структурами, а также с социально-классовыми и этно-национальными образованиями, разнообразными политическими партиями и организациями, совокупная деятельность которых определяет, в конечном счете, устойчивость или нестабильность жизни социума. Политическая коммуникация представляет собой непременное условие реализации таких усилий. Особенности политической коммуникации в современном геополитическом пространстве, ее аксиологические, когнитивные, реперезентативные, идентификационные и иные «смещения» в культуре начала 21 века представляют собой одну из важнейших тем для изучения теории и практики межкультурной коммуникации. Опора на точное знание о процессах, происходящих в этой сфере, о «допусках» и границах этой деятельности определяет, в первую очередь, возможности «гибкой» политики по отношению к коммуникативным контр-агентам. Вместе с тем, ориентация в специфике лингво-политического пласта межкультурного общения помогает формировать желательное направление развития такого общения.

Тема 3.1. «Понятие и особенности политического дискурса».

Дискурс можно кратко определить как вербальную коммуникацию, словесное общение или взаимодействие, опосредованное языком. Последнее определение, разумеется, чересчур широко: под него подпадает практически вся человеческая деятельность. Если мы сохраняем его здесь, несмотря на явную некорректность, то не без «задней мысли»: эта намеренная ошибка позволяет подчеркнуть, что дискурс «вездесущ», «присутствуя» в любом человеческом взаимодействии.

Определение дискурса.

Дискурс – это вербальная коммуникация, словесное общение или взаимодействие, опосредованное языком.

Такое словесное общение может осуществляться как в устной, так и в письменной (печатной) форме. На начальных этапах человеческого развития единственно возможной формой коммуникации была коммуникация устная, ограниченная в пространственном отношении возможностями голосовой артикуляции и условиями распространения звука. Изобретение письменности радикально изменило характер и возможности дискурса: чтобы принять в нём участие, отныне не обязательно было находиться в пределах слышимости друг друга. Пространственное расширение «аудитории», точнее – превращение «аудитории», круга слушателей (латинское слово auditorium производно от глагола audio – слышать) в круг читателей, изменило и временные параметры дискурса: его темп и длительность теперь определялись не скоростью распространения звука и чувствительностью человеческого слуха, а возможностями транспорта, природными свойствами носителя текста, наличием средств его размножения.

С другой стороны, «дистанционный» характер общения усилил присущую дискурсу асимметричность: если и круг собеседников разделялся на тех, кто преимущественно говорит, и тех, кто преимущественно слушает, с переходом к письменной коммуникации обратная связь замедлилась настолько, что порой делалась проблематичной.

Дальнейшее изменение природы дискурса было связано с крупнейшим техническим новшеством в сфере духовной культуры – изобретением книгопечатания. Дискурс стал массовым. Произошло это, правда, не сразу: в эпоху Гуттенберга (и ещё долго после него) грамотность отнюдь не была всеобщей, но, по крайней мере, с технической стороны, её основы были заложены. Вместе с тем возросла асимметричность дискурса: для большинства его участников общение стало, по сути, односторонним.

Настоящий революционный переворот в области человеческой коммуникации произвело появление радио и телевидения. Эти технические новинки как бы «восстановили в правах» устное общение, все предшествующие века постепенно вытеснявшееся на периферию публичной коммуникации. Но «возрождение» устной коммуникации не сопровождалось восстановлением хотя бы ограниченного коммуникационного равновесия; напротив, односторонность дискурса ещё более возросла и, к тому же, сделалась явной: присутствие «собеседника» на экране телевизора лишь подчёркивает то, что эта «говорящая голова» нас не слышит и не слушает.

Эта асимметричность имеет особое значение в дискурсе политическом. Особенностью этого вида дискурса на протяжении практически всей истории человеческого общества было подчёркнутое неравенство участников. С этой точки зрения, современные средства массовой коммуникации, казалось бы, не привнесли в политический дискурс ничего принципиального нового, ничего такого, что не имело бы места раньше: массовость «сработала» как мощное увеличительное стекло, сделавшее явным то, что прежде не так бросалось в глаза. Но нельзя не подчеркнуть, что резкое усиление асимметричности политического дискурса, связанное с внедрением современных коммуникационных технологий, находится в очевидном противоречии с официальной демократической идеологией обществ, лидирующих в области внедрения и использования этих технологий.

Асимметричность дискурса.

Народ

Молчать! Молчать! Дьяк думный говорит;
Ш-ш – слушайте!

Щелкалов (с Красного крыльца)

Собором положили
В последний раз отведать силу просьбы
Над скорбною правителя душой.
Заутра вновь святейший патриарх,
В Кремле отпев торжественный молебен,
Предшествуем хоругвями святыми.
С иконами Владимирской, Донской,
Воздвижется, а с ним синклит, бояре,
Да сонм дворян, да выборные люди
И весь народ московский православный,
Мы всё пойдём молить царицу вновь,
Да сжалится над сирою Москвою
И на венец благословит Бориса.
Идите же вы с богом по домам,
Молитеся – да взыдет к небесам
Усердная молитва православных.

(Народ расходится.)

А. С. Пушкин. Борис Годунов.

Другой важнейшей особенностью политического дискурса является его двойственная природа. С одной стороны, политический дискурс есть процесс обсуждения политической реальности, отличный от самой реальности настолько, насколько предмет обсуждения отличается от обсуждения предмета. С другой стороны, политический дискурс выступает как неотъемлемая часть самой политической реальности, которая не существовала бы вовсе в отсутствие политического дискурса или была бы существенно иной, протекай дискурс как-то иначе.

Взятый в первом качестве, политический дискурс относится к политической действительности примерно так же, как естественнонаучный дискурс относится к природной действительности. Анализируя политический дискурс в этом аспекте, мы прежде всего должны задаться вопросом, насколько верно (адекватно) представлена в нём политическая реальность: правильно ли понимают его участники характер тех явлений, отношений и процессов, о которых они говорят (пишут), насколько правильно, чем обусловлены их ошибки, как их можно исправить. Другими словами, понимаемый так дискурс выступает как преимущественно познавательная (отражающая) деятельность, а наша рефлексия по его поводу – как критический анализ предпосылок, условий, процедур и результатов этого познания. Исходя из того, что первой предпосылкой познания является самая возможность получения информации, мы можем, например, спросить, достаточно ли информированы участники дискурса, каковы источники их информации, насколько они надёжны, можно ли и, если можно, то как расширить круг и повысить надёжность этих источников. Следующий вопрос, который уместно задать с этой точки зрения, относится к когнитивным способностям участников дискурса: соответствует ли (и, если да, то в какой степени) их понятийный аппарат характеру обсуждаемых вопросов, как возникает этот аппарат, каковы перспективы его совершенствования. Наконец, мы должны задаться вопросом, как можно использовать полученное знание.

Дискурс, взятый во втором качестве, находится в существенно ином отношении к политической действительности: действительность выступает в этом случае не как его предмет (во всяком случае – не только как предмет), а как его пространство, сам же дискурс оказывается не столько разговором о политике, сколько разновидностью политического действия, перформативом или перформативным актом.

Определение перформатива.

Перформатив (от ср.-лат. performo – действую) – высказывание, эквивалентное действию, поступку. Перформатив входит в контекст жизненных событий, создавая социальную, коммуникативную или межличностную ситуацию, влекущую за собой определённые последствия (напр., объявления войны, декларации, завещания, клятвы, присяги, извинения, административные и военные приказы и т.п.).

Н.Д. Арутюнова. Перформатив // Лингвистический энциклопедический словарь.

Перформативные акты имеют место, конечно, не только в политике. Например, люди, вступающие в брак, должны словесно подтвердить свои намерения, и без соответствующих слов с их стороны бракосочетание, как правовой акт, не состоится. Человек, дающий обещание, не может сделать это иначе как в форме текста (произнесённого или написанного); равным образом, в словесную форму облекаются акты отчуждения имущества при продаже, по наследству и т.п. Во всех этих случаях имеют место не сообщения, не рассказы о действиях или событиях, а сами действия и события: перформативы (высказывания как поступки) следует отличать от нарративов (повествований о поступках).

И всё же политический дискурс более (если можно так выразиться) перформативен, чем дискурс обыденный: в политике даже нарративные речевые акты приобретают характер перформативов. В обыденной речи так называемые перформативные глаголы (т.е. глаголы, выражающие цели речевых актов: «возражать», «обещать», «приказывать» и т.п.) выступают в этом качестве почти исключительно в форме первого лица настоящего времени изъявительного наклонения. Например, произнесение словосочетания «я обещаю» есть акт обещания, но произнесение словосочетания «он обещает» есть описание или констатация акта обещания. (Описанием следует признать и высказывание от первого лица в прошедшем времени «я обещал»; не будет перформативным высказывание от первого лица в сослагательном наклонении: «я обещал бы»).

Неперформативные употребления перформативных глаголов предполагают соотнесённость со временем.

Я говорю, употребляемое в терминологическом смысле, по-видимому, не является сокращённым вариантом выражения Я говорю сейчас. Чтобы это понять, достаточно рассмотреть выражения, соответствующие единице «Я говорю» в поверхностной структуре высказывания (то есть, грубо говоря, перформативные глаголы): Я приказываю тебе, Я предостерегаю тебя, Я обещаю, Я требую, Я протестую и т.п. При всём желании нельзя интерпретировать эти выражения как сокращения для «Я приказываю тебе сейчас», «Я протестую сейчас» и т.п.

Все остальные употребления перформативных глаголов (дескриптивные, констативные, пересказывательные и другие, как бы их ни называли) предполагают явную и неявную соотнесённость со временем. Можно предположить, что эти неперформативные употребления вторичны по отношению к перформативному употреблению и что их семантическое представление состоит из семантического представления перформативного глагола плюс представление условной успешности, которые сами по себе соответствуют отдельным компонентам значения данного перформатива.

А. Вержбицка. Речевые акты.

Но в политике даже рассказ о чужих (не говоря уже о своих) поступках является не столько повествованием, сколько поступком. Он представляет собой не продукт отстранённого созерцания отличного от рассказчика объекта (хотя его предметом и может быть отличный от рассказчика объект), а форму взаимодействия с этим объектом или воздействия на него, а также взаимодействия с другими субъектами по поводу данного объекта или воздействия на них и, в этом качестве, входит в самую ткань политической жизни.

Перформативность политического нарратива.

Воротынский

… Полно, точно ль
Царевича сгубил Борис?

Шуйский

А кто же?
Кто подкупал напрасно Чепчугова?
Кто подослал обоих Битаговских
С Качаловым? Я в Углич послан был
Исследовать на месте это дело:
Наехал я на свежие следы;
Весь город был свидетель злодеянья;
Все граждане согласно показали;
И, возвратясь, я мог единым словом,
Изобличить сокрытого злодея.

А. С. Пушкин. Борис Годунов.

Поскольку политический дискурс не утрачивает при этом своих нарративных и дескриптивных функций, он приобретает существенно рефлективный характер, имея своим предметом в том числе и самого себя. Подобное положение вещей не может не приводить к парадоксам (логическим и семантическим), анализ которых имеет существенное значение для уяснения сути политического процесса, особенностей вербальной коммуникации в политике и характера политического знания.

Эти парадоксы можно разделить на две группы: 1) собственно семантические парадоксы, связанные со сложностями разграничения речи (мысли) и её объекта в тех случаях, когда объектом является сама речь (мысль); 2) парадоксы, возникающие вследствие использования нарративов и дескрипций в ненарративных и недескриптивных целях, которые можно было бы назвать манипуляционными.

Манипуляционное употребление нарратива.

Яго

Я как-то с Кассио лежал
На койке. У меня болели зубы.
Я спать не мог. Беспечный ветрогон
Во сне всегда выбалтывает тайны.
Таков и Кассио. И слышу я:
«Поосторжней, ангел Дездемона.
Нам надобно таить свою любовь».
Он крепко сжал мне руку и со страстью
Стал целовать, как будто с губ моих
Срывал он с корнем эти поцелуи,
И положил мне ногу на бедро.
Потом, вздохнул, пролепетал: «О горе!
Зачем ты в руки мавра отдана!»

Отелло

Чудовищно! Чудовищно!

Яго

Ведь это
Во сне происходило.

Отелло

Но в каком!
Как уличает это сновиденье!

Шекспир. Отелло.

Остановимся сначала на последних. Мы знаем, что даже в обыденной жизни описания могут использоваться в целях воздействия на лицо, являющееся объектом описания, или на лиц, связанных с этим объектом. Например, настойчиво характеризуя некоего человека, как умного, порядочного, доброго или, наоборот, глупого, бессовестного, злого, я не просто доношу до собеседников своё знание об объекте: я формирую (в той мере, в какой мне это удаётся) их отношение к нему, а иногда и его отношение к себе. Я не просто характеризую ситуацию – я меняю, а то и создаю её. Нет нужды говорить, что я могу при этом утверждать совсем не то, что имеет место в действительности, и даже не то, что я сам думаю по поводу этой действительности: я могу как ошибаться, так и лукавить, лгать. Но успешная ложь нередко становится правдой, хотя это и не делает лгуну чести. Например, обманом убедив всех в том, что некий человек неискренен, я могу заставить их с подозрением относится к самым невинным его поступкам, что, в свою очередь, может побудить этого человека прибегнуть к обману как к средству самозащиты и достижения вполне законных и непредосудительных целей. Другими словами, клевета может сделает искреннего человека неискренним, при этом как бы перестав быть клеветой. Настойчиво характеризуя кого-то как человека некрасивого, я могу изменить сами представления окружающих о красоте и, в той мере, в какой стандартны красоты зависят от человеческих предпочтений, как бы «превратить» красивого человека в некрасивого.

Эти примеры, в особенности последний, возвращают нас к парадоксам первого рода. Говоря о политической реальности, мы можем лгать, употребляя слова неверно. Но что, собственно говоря, значит это слово «неверный» в данном контексте? В ряде случаев, конечно, не представляет труда показать, что высказывание неверно в том смысле, что говорящий утверждает нечто, отличное от того, что имеет место на самом деле. Например, если мы говорим, что вооружённые силы некоего государства вторглись на территорию другого государства, хотя ничего подобного в действительности не было, мы лжём самым банальным образом. Но как нам следует характеризовать высказывание о том, что вооружённые силы первого государства вступили на территорию, которую второе государство лишь считает принадлежащим ему, но реально не контролирует? Можем ли мы сказать, что человек, утверждающий, что имел место акт вторжения, попросту солгал? Или нам скорее следует считать, что таким образом он выразил свою позицию по вопросу о том, кому должна принадлежать данная территория? При этом не стоит забывать, что долженствование в политическом дискурсе не обязательно выражается с помощью модальных глаголов, и утверждение, что данная территория должна принадлежать второму государству, может быть выражено в форме ассерторического суждения: на самом деле данная территория принадлежит второму государству.

Возьмём другой пример. Я утверждаю, что имярек не является «настоящим коммунистом» или «настоящим христианином». Но что такое «настоящий коммунист» или «настоящий христианин», и откуда я знаю, что значит «быть настоящим коммунистом» или «настоящим христианином»? Можно ли определить подобные понятия без ссылки на убеждения тех или иных людей, которые разделяются далеко не всеми и которые сам я вовсе не обязан разделять? Или я, как, допустим, человек не разделяющий этих убеждений, должен заявить, что никаких «настоящих коммунистов» и «настоящих христиан» не бывает, поскольку коммунистические и христианские убеждения ошибочны?

Но такая позиция, независимо от того, насколько она оправданна, не снимает вопроса. Если коммунистическая теория и христианская вера неверны, это ещё не значит, что нет людей, считающих одни первую, другие – вторую верными и действующих исходя из этих своих убеждений. Теперь, если я, в качестве политолога, пытаюсь сам понять и другим объяснить, что происходит внутри коммунистического или христианского сообщества, насколько конструктивным и продуктивным будет моё утверждения, что слова коммунист и христианин не имеют смысла? И чем я должен буду их заменить? И чем эти «идеологические нагруженные» слова принципиально отличаются от таких, например, слов, как француз или японец? Существуют ли «на самом деле» французы и японцы, и можно ли определить, что такое француз и японец, «без ссылки (дословно воспроизвожу фразу из предыдущего абзаца) на убеждения тех или иных людей, которые разделяются далеко не всеми и которые сам я вовсе не обязан разделять»?

А разве с такими словами как государство, власть, парламент, война дело обстоит иначе? Большинство слов политического языка имеют смыслы, которые принципиально невозможно отделить от человеческих убеждений и определить независимо от них. В какой-то мере то же можно утверждать и о словах обыденного языка (не говоря уже о других специализированных языках, например, научном), но там наш языковой произвол всё же более ограничен. Мы, конечно, можем переопределить смысл слова стол таким образом, чтобы столы с числом ножек, отличным, к примеру, от четырёх больше не назывались столами, но вряд ли нам удастся провести границу между столом и деревом так, чтобы некоторые предметы, ныне именуемые столами, так впредь не назывались, а иные предметы, числимые сегодня по разряду деревьев, стали впредь именоваться так же, как тот предмет, за которым сейчас сидит пишущий эти строки. А вот границу между двумя государствами можно изменить множеством весьма разнообразных способов, тем самым меняя смысл иных имён до неузнаваемости, а то и «отменяя» вовсе. Эфиопия первых веков нашей эры и даже гораздо более близких к нам времён первых европейских колонизаторов отнюдь не совпадала территориально с государством, сейчас носящим это имя. Имеет ли смысл спрашивать, какое из «определений» Эфиопии «правильнее», и можно ли, ссылаясь на законы формальной логики, заявлять, что из двух не совпадающих «определений» Эфиопии, как минимум, одно следует признать ошибочным?

Что такое булочная как не магазин, в котором продаётся хлеб? Но разве нельзя продавать хлеб в магазине, в котором продаётся что-то ещё, ликвидировав таким образом самый институт булочной? Или разве нельзя, объявив, скажем, бойкот данному булочнику, превратить его лавочку в заведение, в котором никакой хлеб реально не продаётся и которое, следовательно, неверно именовать булочной?

Если такие проблемы возникают в рамках одной культуры и в пределах одного языка, можно себе представить, с какими сложностями сталкивается межкультурная вербальная коммуникация, о которой пойдёт речь в следующем параграфе этой главы.

В заключение несколько пояснений общефилософского характера. Мы не хотим, конечно, сказать, что смыслы слов политического языка произвольны и что в политической реальности, о которой мы говорим на этом языке, нет ничего объективного. Но политическая реальность объективно (т.е. это – не наша «выдумка»: так всё обстоит «на самом деле») «устроена» таким образом, что дискурс является её неотъемлемой частью. Говоря о политике, нам приходится поэтому говорить о языке политики, и, если о политике мы говорим на языке политики, о языке политике нам приходится говорить на нём самом. В такой ситуации было бы странно не задаться вопросом: нельзя ли, по крайней мере, в научном политическом дискурсе ввести запрет на использование «живого» языка политики для описания и объяснения политической реальности, создав для этих целей особый метаязык, т.е., по определению, «язык второго порядка», по отношению к которому «естественный» («живой») политический язык выступал бы как «язык-объект», как предмет языковедческого исследования?

По-видимому, в той мере, в какой речь идёт об исследовании политического дискурса с чисто лингвистической точки зрения, такое требование уместно. Но что касается исследования политического дискурса как части политической реальности, тем более – что касается исследования самой политической реальности в её «неязыковой», «трансдискурсивной» части, переход на метаязык вряд ли способен решить возникающие при этом проблемы – не более, чем переход на метаязык решает те житейские и научные проблемы, которые мы обсуждаем на «живом» обыденном языке. Какими словами (словами какого рода) надо заменить слова коммунизм, христианство, француз, японец, Эфиопия, государство, парламент, и проч., чтобы придать им хотя бы строго однозначный (не говоря уж об «объективном») смысл? Попытки такого рода, которые предпринимались до сих пор (а они предпринимались), оказались безуспешными с точки зрения поставленной задачи. В большинстве случае специальные термины, вводившиеся с целью упорядочения языка политической науки, попросту не приживались и скоро забывались. Но даже в случаях успешного внедрения нового термина, искомая цель не достигалась: «удачный» термин «перекочёвывал» в обыденный политический язык и… разделял судьбу всех прочих слов этого языка, утрачивая точность и обрастая массой «произвольных» оттенков и коннотаций. В своё время термин лидер был специально введён для того, чтобы выделить (и обозначить) объективно общее в таких словах как вождь, руководитель, начальник, глава и проч., отделив это общее от элементов, выражающих субъективные оценки и отношения, с одной стороны, и освободив от коннотаций, связанных с той или иной специфической этимологией, с другой. Что получилось в итоге? Термин вышел за пределы научного дискурса, «прижился» сначала в языке журналистики, затем – при её посредстве – в обыденном языке, оброс собственными коннотациями (у него ведь есть своя этимология) и стал столь же «не пригоден» для целей научного общения, как и те слова, которые он призван был заменить. Ещё «печальнее» оказалась судьба другого термина, на котором пытались говорить о власти и управления – харизматический: он стал просто «шикарным» синонимом слова популярный, от которого, как нетрудно догадаться, в научном анализе проку немного. Нет оснований полагать, что новые «придумки» ждёт лучшая судьба.

Итак, при всё том, что нам приходится различать «первичный» политический дискурс как аспект политической реальности (её составную часть, один из «инструментов» политического действия) и «вторичный» дискурс как отражение политической реальности, мы должны констатировать, что в действительности «первичный» и «вторичный» дискурсы многообразно переплетаются, образуя сложное единство. Анализ этих переплетений закономерно приводит нас к обсуждению проблемы «дискурс и власть», в том числе таких её аспектов как политическая индоктринация и политическое манипулирование.

Тема 3.2. «Политический дискурс в мультикультурном политическом пространстве».

Политическую культуру можно рассматривать с разных точек зрения и, соответственно, по-разному определять. Но коль скоро речь идёт об анализе дискурса, представляется целесообразным рассмотреть её с когнитивной точки зрения, т.е. как совокупность некоторых «знаний» (базисных представлений) о социально-политической жизни. На первый взгляд, такой подход к политической культуре представляется неправомерно зауженным. В самом деле, к культуре в самом широком смысле принято относить всё, что создано человечеством в процессе его исторического развития и чем человечество не обязано исключительно природе. При таком понимании далеко не всё, относимое к культуре, является «знанием», по крайней мере – в обычном, общеупотребительном смысле слова. Мы не склонны рассматривать как «знание» ни материальные объекты, созданные человеческим трудом, ни техническую и социальную инфраструктуру, обеспечивающую их производство, ни, наконец, те исторически сложившиеся практики, которые приводят эту инфраструктуру в движение. Между тем, всё это традиционно включается в круг явлений, обозначаемых общим термином «культура». В «Британской энциклопедии», например, культура определяется как «поведение, характерное для Homo sapiens, вкупе с материальными объектами, составляющими неотъемлемую часть этого поведения; в частности. Культура включает в себя (consists of) язык, идеи, верования, обычаи, правила (codes), институты, орудия (tools), приёмы (techniques), произведения искусства, ритуалы, церемонии и т.п.»1 .

Тем не менее, понимание культуры как совокупности «знаний» имеет право на существование. Правомерность такого подхода обусловлена 1) тем обстоятельством, что только обладание знанием делает возможной саму культуру как нечто, «надстроенное» над природой, природе не противоречащее, но самой природой непосредственно не производимое; следовательно, культуру можно в принципе, а в отдельных случаях (в нашем, в том числе) – целесообразно, рассматривать как нечто, по сути дела, «когнитивное»; 2) возможностью рассматривать все перечисленные выше компоненты культуры как «опредмеченное» знание; такой подход, намеченный в своё время представителями немецкого классического идеализма, уже доказал свою плодотворность; 3) наличием вразумительных верифицируемых результатов применения когнитивных моделей культуры в научных исследованиях.

Стоит отметить, что в новейших определениях культуры когнитивный подход становится преобладающим. Так, в «Новой философской энциклопедии» культура определяется как «система исторически развивающихся надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности, поведения и общения), обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех её основных проявлениях» (Стёпин В. С. Культура // Новая философская энциклопедия. – Т. 2. – М.: Мысль, 2001. – С. 341).

Определение культуры.

Культура (от лат. cultura – возделывание, воспитание, образование, развитие, почитание) – система исторически развивающихся надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности, поведения и общения), обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех её основных проявлениях.

В. С. Стёпин. Культура // Новая философская энциклопедия.

Эта тенденция становится ещё заметнее, если мы обратимся от общих определений культуры к определениям культуры политической.

Определение политической культуры.

Политическая культура – исторический опыт, память социальных общностей и отдельных людей в сфере политики, их ориентации, навыки, влияющие на политическое поведение.

Политология: Энциклопедический словарь.  – М.: Изд-во Московского коммерческого ун-та, 1993. – С. 264) 

C когнитивной точки зрения, политическая культура предстаёт как совокупность базисных «знаний» о социальной жизни, разделяемых достаточно большой частью общества и обусловливающей (опосредующей) для этой части общества понимание конкретных политических ситуаций и поведение в них. Эти знания можно разделить на три основные группы: социальную онтологию, политические ценности и операциональный политический опыт.

Социальная онтология – это система категорий, которая «задаёт» базисные представления о структуре и свойствах социальной реальности и типологизирует социальные ситуации. Онтологические категории используются для того, чтобы идентифицировать («называть») эти ситуации. В значительной своей части это знание нерефлективно. Именно этим обстоятельством объясняются спонтанность и устойчивость мотивируемого им поведения. Составляющие его когнитивные схемы предельно консервативны и почти не поддаются коррекции даже под влиянием негативного опыта – прежде всего потому, что сами представляют собой способы интерпретации этого опыта. (Ошибочность же конкретной интерпретации при этом всегда можно «списать» на счёт какого-то случайного или частного упущения – без ущерба для самой интерпретационной схемы).

Ценности позволяют распределять ситуации по шкале «приемлемости». Ценности тесно связаны с онтологией, но значительно больше открыты для рефлексии, так как постоянно фигурируют в дискурсе, и потому более подвижны.

Операциональный опыт – наиболее вариативный элемент политической культуры. Это совокупность приёмов, используемых для разрешения типичных проблем – набор стереотипных сценариев поведения для стандартных ситуаций.

Особое значение анализ перечисленных когнитивных компонентов политических культур (типов политического «знания») имеет для уяснения социоинтегративной функции и анализа социоинтегративных механизмов политических культур. Всякое общество представляет собой конкретную целостность, и эта целостность существует как длящаяся сущность лишь постольку, поскольку его члены активно содействуют его сохранению: защищают его от внешних угроз и противодействуют внутренним дезинтеграционным тенденциям. Воспроизводство соответствующих установок: убеждённости в осмысленности и необходимости дальнейшего совместного существования в рамках именно данного, а не какого-то иного объединения и устойчивой идентификации с ним – является важнейшей функцией политической культуры. Механизмы, обеспечивающие идентификацию социализирующихся индивидов с данным обществом и, следовательно, дальнейшее существование этого общества как самостоятельной единицы социальной реальности и коллективного субъекта политического действия, можно назвать социоинтегративными. Общество, которое не в состоянии создать подобные механизмы и закрепить их в политической культуре, эфемерно.

При этом должны быть решены две основные задачи: во-первых, обеспечена, как минимум, когерентность когнитивных установок («пониманий») в рамках данной культуры (мы пишем когерентность, поскольку исторический опыт свидетельствует о практической невозможности и, по-видимому, даже нецелесообразности обеспечения полной идентичности эти установок); во-вторых, установлен и закреплён привилегированный статус данной культуры среди множества культур, с которыми она соприкасается и взаимодействует.

«Когерентность пониманий» означает не что иное, как возможность взаимопонимания, т.е. достижения и поддержания консенсуса по некоторым значащим вопросам. Прежде всего, речь идёт о том, что члены данного сообщества, точнее – некая критическая масса его членов, при всех различиях между ними: социальных (статус, имущественное положение, род деятельности и пр.), гражданских (конфессиональная принадлежность, этническая подгруппа, место жительства и др.), персональных (пол, возраст, темперамент, уровень образования и интеллекта и т.п.), политических (партийные и идеологические предпочтения) – устойчиво идентифицируют себя именно с данным, а не с каким-то иным сообществом. Иными словами, соответствующие их многообразным определениям идентификации «вписываются» в общую для всех, единую идентификационную рамку, получающую привилегированный статус.

Определение идентичности.

Идентичность – категория социально-гуманитарных наук (психологии, социальной философии, культурной антропологии, социальной психологии и др.), применяемая для описания индивидов и групп в качестве относительно устойчивых, «тождественных самим себе» целостностей.

В. С. Малахов. Идентичность // Новая философская энциклопедия.

Привилегированность статуса культурной идентификации означает, что данная идентификация выделяется среди прочих идентификаций аналогичного порядка (уровня) как «императивная», возможно даже «безальтернативная», или, во всяком случае, «заведомо предпочтительная». Эта «привилегированность» не обязательно предполагает принижение иных идентификаций как таковых (хотя такое принижение – не столь уж редкое явление), но, как минимум, их неприемлемость для данного субъекта (группы субъектов).

Разумеется, любая идентификация представляет собой культурный феномен и подвержена изменениям. Такие изменения могут представлять собой как переосмысление («уточнение», «уяснение») объекта идентификации, так и радикальный его пересмотр, включая прямой отказ от прежней идентификации и замену её идентификацией новой. Последнее, конечно, имеет место нечасто и, если принимает массовый характер, свидетельствует о глубоком идентификационном кризисе культуры. Но и менее драматичные изменения представляют собой, в сущности, явления кризисного порядка.

Особый интерес с точки зрения рассматриваемой проблемы представляют культурные трансформации, обусловленные межкультурными контактами. Взаимодействие культур может идти в направлении их сближения и – в перспективе – слияния, при котором былые культурные различия получают в новой культуре статус субкультурных, но может осуществляться и в рамках сохраняемой и охраняемой первоначальной идентичности. Но в условиях глобализации сохранение традиционной идентичности становится проблематичным.

Коммуникация возможна лишь постольку, поскольку её субъекты воспринимают и понимают друга. Пока контакты между представителями разных культур носят эпизодический характер, «взаимопонимание» может ограничиваться простой «осведомлённостью» о существовании «другого» и элементарными знаниями об этом «другом». Но устойчивая коммуникация порождает своеобразную «субкультуру взаимодействия», имеющую своих носителей: купцов, дипломатов, переводчиков и проч., свои институты и практики. Когда взаимодействие приобретает глобальный размах и становится определяющим фактором развития всех обществ, обеспечивающие его институты и практики обретают новый статус: из «субкультуры» превращаются в то, что в современном дискурсе обозначается термином мейнстрим. Знания и навыки, необходимые для участия в глобальном взаимодействии, отныне не являются достоянием привилегированного круга «профессионалов межкультурного взаимодействия» – соответствующей квалификации современное общество требует от большинства своих активных членов. И «требование» это не остаётся отвлечённым «императивом»: появление и повсеместное распространение новых информационных технологий делает «желаемое» «возможным», овладение ими превращает «возможность» в «действительность». Мы уже стоим на пороге того времени, когда человек, не владеющий информационными технологиями и языком международного общения (на сегодняшний день таковым является английский язык), не будет считаться компетентным специалистом, в какой бы области он ни работал.

Возникающая культура взаимодействия (повторимся: её уже нельзя считать субкультурой, поскольку она опосредует важнейшие виды и сферы деятельности современного человека) носит интернациональный, глобальный характер: она, по существу, едина во всех странах и во всех уголках земного шара, вовлечённых в глобальные процессы. Но это ещё не делает её универсальной: онтологические установки, ценности и навыки культуры глобального взаимодействия сложились на базе специфических практик, хоть и проникающих едва ли не повсеместно, но отнюдь не исчерпывающих всего богатства человеческих взаимоотношений. Возможность в любой момент связаться с супругом по мобильному телефону и увидеть его с помощью вебкамеры, конечно, меняет что-то в практике семейных отношений, но не отменяет самого института семьи. Повсеместное распространение английского языка не означает, что все теперь говорят и думают по-английски. Компьютеризация бизнеса и образования – не основание рассматривать «машинный интеллект» как универсальную модель всего сущего.

Но культура, претендующая на статус мейнстрима, естественно, не может не оказывать многообразного влияния на все культуры, с которыми она взаимодействует. Это влияние неоднозначно. С одной стороны, глобальная культура выступает в роли своеобразного универсального посредника, обеспечивающего всем культурам выход на глобальную арену. С другой стороны, формы, а следовательно и поле, такого опосредованного взаимодействия оказываются достаточно ограниченными: «подключающиеся» к взаимодействию культуры «обогащают» друг друга, в первую очередь, тем, что легко «переводимо» на «язык мейнстрима», т.е. тем, что и без такого взаимодействия уже так или иначе представлено в глобальном культурном пространстве. Всё, что нельзя или трудно выразить на языке мейнстрима, «остаётся за бортом».

Само по себе, это обстоятельство не вызывало бы особой тревоги (как говорится, и на том спасибо!), если бы культура мейнстрима ограничивалась своей посреднической функцией и не претендовала на статус доминирующей культуры современности. Но такие претензии имеют место, и эта культурная экспансия не может не вызывать противодействия. Противодействие, опять же, не поддаётся однозначной оценке: в нём сочетаются, переплетаются разнонаправленные тенденции, и вдохновляется оно нередко взаимоисключающими мотивами. Разница между стремлением к культурному своеобразию и стремлением к культурной самоизоляции становится явной лишь после пересечения известной грани, притом что в сущности эти стремления противоположны: первое обогащает культуру, увеличивая сумму культурных ценностей в мире, второе обедняет её. Но в идеологической борьбе, сопровождающей экспансию глобалистской культуры (в идеологической борьбе, как известно, в средствах не стесняются), так соблазнительно выставить поборников своеобразия ретроградами, а носителей новой культуры – злостными истребителями старой.

Но если в борьбе пользуются не вполне честными приёмами, то это ещё не означает, что борьба идёт за ложные ценности и не имеет смысла. За противоположными позициями, даже теми, которые защищаются негодными средствами, могут стоять законные интересы и искренние убеждения. Взаимное понимание и взаимное непонимание зависят не только от желания или нежелания понять.

Становление единой мировой политической культуры предполагает «согласование» разнородных «пониманий»; межкультурное взаимопонимание выступает, таким образом, как безусловный императив продуктивной глобальной коммуникации. Однако само «взаимопонимание» можно толковать по-разному, не говоря уже о том, что его можно добиваться разными методами и обеспечивать разными средствами. Вынужденное согласие можно представить как «осознание», даже – «прозрение», а применение насилия с целью вынудить такое согласие попытаться оправдать дремучим невежеством и злостным упрямством несогласных. Хотя кто тут кого не «понимает» или не «понимал» – ещё вопрос.

Что собственно мы понимаем под «пониманием»? Понимание можно определить как состояние сознания, характеризующееся способностью объяснить то, что в данный момент составляет его предмет, то, на что сознание направлено (а сознание, как принято считать в кругу специалистов, всегда на что-то направлено; эта особенность сознания именуется интенциональностью).

Определение понимания.

Понимание – процедура проникновения в другое сознание посредством внешнего обозначения, которая составляет, наряду с интерпретацией, основную функцию герменевтики. Понимание есть искусство постижения значении язнаков, передаваемых одним сознанием и воспринимаемых другими сознаниями через их вншнее выражение (жесты, позы, речь).

П. Рикёр. Понимание и объяснение // Новая философская энциклопедия.

А чем определяется способность объяснить? В принципе двумя факторами: наличием релевантной информации и умением соединить отдельные элементы этой информации в целостную картину. Когда мы говорим, что чего-то не понимаем (не можем объяснить), мы обычно имеем в виду, что связь между подлежащими объяснению фактами (если она вообще имеет место) «ускользает» от нас – возможно потому, что какие-то связующие звенья нам неизвестны.

Определение объяснения.

Объяснение (в методологии науки) – познавательная процедура, направленная на обогащение и углубление знаний о явлениях реального мира посредством включения этих явлений в структуру определённых связей, отношений и зависимостей, дающей возможность раскрыть существенные черты данного явления.

В. С. Швырёв. Объяснение // Новая философская энциклопедия.

Объяснение значительно упрощается, если мы можем наложить на имеющие факты некую готовую матрицу (объяснительную схему), уже апробированную в подобных случаях, т.е. представить подлежащие объяснению факты как частный случай некого общего правила. Общая формула такого объяснения звучит примерно так: «это понятно, потому что так оно всегда (или хотя бы обычно) и бывает». Но когда такой матрицы нет, когда общее правило неизвестно, матрицу приходится создавать, правило формулировать или, если сделать это не удаётся (задача-то не рутинная), оставаться в недоумении.

Но когда заходит речь о понимании других людей, имеется в виду нечто иное. Конечно, о человеке тоже иногда можно сказать, что его поступок понятен, потому что в подобных обстоятельствах все именно так и поступают. Но этот тип объяснения применим лишь к тривиальным случаям, потому что, вообще говоря, разные люди ведут себя по-разному даже в сходных обстоятельствах.

Поэтому претендуя на понимание человеческого поведения, мы обычно имеем в виду не то, что подлежащий объяснению поступок представляет собой частный случай известного нам общего правила, а то, что мы знаем (или полагаем, что знаем), каким правилом руководствовался совершивший поступок, как он сам его объясняет (понимает). При этом вовсе не обязательно объяснительные схемы субъекта действия должны быть аналогичны нашим – достаточно, если его схемы нам просто известны. Конечно, если его и наши «матрицы» совпадают, понимание будет, можно сказать, «полным»: мы будем склонны признать рассматриваемое поведение «естественным», даже «закономерным». Но если «матрицы» не совпадают, мы всё равно можем считать, что понимаем чужое поведение, если можем объяснить его, исходя из установок, которые знаем, хоть и не разделяем.

Особенностью кросскультурной коммуникации является как раз проблематичность понимания, обусловленная полным незнанием, недостаточным знанием, а то и неприемлемостью (полной или частичной) объяснительных «матриц» чужой («чуждой») культуры. Отсюда следует, что первым шагом на пути к пониманию должно стать ознакомление с духовным (ментальным) миром иной культуры и типовыми мыслительными приёмами, практикуемыми её носителями.

Однако этот, казалось бы, очевидный рецепт далеко не всегда пускается в ход. Можно указать две причины (два мотива) такой «установки на непонимание». Первая апеллирует к «неполноценности» чужой культуры, которая рассматривается как слишком примитивная и потому не стоящая тех интеллектуальных усилий, которые надо затратить на ознакомление с нею. Этот мотив может быть обозначен как «комплекс интеллектуального превосходства». Вторая причина связана с радикальным отторжением чужой культуры, как заведомо неприемлемой и потому «непостижимой» с «нормальной» точки зрения.

Комплекс интеллектуального превосходства не осознаётся как непонимание. Совсем наоборот: чужое поведение не нуждается в объяснении как раз потому, что объяснение элементарно и даётся как бы «само собой».

С обыденной точки зрения считается само собой разумеющимся, что более развитый ум без труда понимает менее развитый, тогда как менее развитый ум, как правило, не в состоянии понять ум, превосходящий его по уровню развития. Но для правильной оценки этой установки следует помнить, что само понятие умственного развития интуитивно «понятно», т.е. наполнено достаточно определённым смыслом, когда прилагается к индивиду, а не к коллективу или культуре. Пока вопрос ставится в индивидуальной плоскости, мы остаёмся в сфере почти универсального «базисного опыта». Все мы когда-то были детьми и сохранили какую-то память о том времени. И хотя взрослые вряд ли всегда понимают, что именно творится в душе ребёнка, они, по крайней мере, имеют представление о формировании и развитии умственных способностей в процессе обучения и по мере взросления. В соответствии с этим представлением принято считать, что в умственном отношении взрослые, как продвинувшиеся дальше по пути умственного развития, превосходят детей. Это «линейно-поступательное», одномерно «прогрессистское» понимание умственного развития легко усваивает идею задержки или остановки в умственном развитии, что позволяет в некоторых случаях уподоблять интеллектуальный уровень того или иного взрослого интеллектуальному уровню ребёнка, не приравнивая первый к последнему во всех отношениях. Само собой разумеется, что коммуникация с субъектом, находящемся на низком уровне интеллектуального развития, предполагает некоторое сознательное «снисхождение» до этого уровня. Неумение поддерживать общение на «заниженном», т.е. заведомо доступном более развитому уму, уровне выглядит комично, и мы с иронией относимся к людям, неспособным «понять» чужую «непонятливость» и приспособиться к ней.

Мы с иронией относимся к людям, неспособным «понять» чужую «непонятливость».

Конфуций как-то отправился в путешествие и остановился отдохнуть. Лошадь убежала и потравила посевы у крестьянина. Крестьянин поймал её. Цзыгун [один из учеников Конфуция] попросил разрешения отправиться туда и поговорить с крестьянином и долго его просил и извинялся, но тот даже слушать не стал. Там был один грубиян, который когда-то некоторое время служил у Конфуция, и он сказал: «Я пойду поговорю с ним». И он сказал крестьянину: «Слушай, мы тут с тобой распахали, понимаешь, всю землю от Восточного моря до Западного, как же лошадке не попастись на твоём поле?» Тогда деревенщина расхохотался и сказал: «Ну ты и сказанул! Не то, что этот балаболка!» И он отвязал лошадь и отдал ему.

Люйши чуньцю [Вёсны и осени господина Люя]. XIV:8.

Однако даже, если мы согласимся с тем, что опыт персональных коммуникаций в общем подтверждает сформулированную выше аксиому, согласно которой более развитый ум понимает менее развитый, но не наоборот, это само по себе ещё не даёт нам права переносить её на коммуникации межкультурные. И дело здесь не в том, что в принципе нельзя одну культуру считать более развитой, чем другую. Наверное, допустимо утверждать, что интеллектуальная культура Европы XXI века в целом превосходит интеллектуальную культуру античности, не говоря уже об интеллектуальной культуре палеолита. В каком-то отношении, наверное, допустимо уподобить различия между умом современного европейца и умом древнего грека или человека древнекаменного века различиям между умом взрослого и умом ребёнком.

Неправомерность такой экстраполяции обусловлена тем, что она вступает в противоречие с собственными исходными посылками, имплицитно предполагая, что все носители определённой культуры находятся на одинаковом или примерно одинаковом уровне интеллектуального развития, т.е., вопреки «базисному опыту», как бы «не взрослеют».

Неадекватность аналогии между индивидуальным интеллектуальным развитием и эволюцией культуры можно уяснить из следующего примера. Эта аналогия, легко объясняющая то, что, собственно говоря, ни в каком объяснении не нуждается, а именно: предполагаемое потрясение, ожидающее древнего человека при встрече с современной технической цивилизацией – событие, относящее к разряду фантастических, совершенно не объясняет того, что как раз стоило бы объяснить – трудностей, с которыми сталкиваются наши попытки понять работу «примитивного» ума. Да и такой ли уж он «примитивный»? Прежде чем считать себя умнее Евклида, не худо бы самостоятельно – без помощи учителя и учебника – доказать парочку теорем или хотя бы изобрести что-нибудь вроде колеса! Аналогия с индивидуальным развитием здесь очевидным образом «не работает» хотя бы потому, что в то время, как все мы из собственного опыта знаем, что это значит – быть ребёнком, никто из нас, насколько известно, не побывал ни человеком каменного века, ни древним греком и не может здесь апеллировать к собственному опыту.

Но разве современное научное сознание не превосходит мифологическое сознание древних? Положим, что превосходит. Но из этого не следует, что мы «легко», «сходу» понимаем, как функционирует это мифологическое сознание. «Аксиома превосходящего ума» на поверку оказывается неприменимой.

Между тем, дискурс мейнстрима пропитан чувством интеллектуального превосходства. Может быть, это чувство не совсем неоправданно, но оно уж точно неконструктивно: поза интеллектуального превосходства – едва ли удачная исходная позиция на пути к взаимопониманию.

Любая культура несёт с собой нормативное содержание, т.е. утверждает себя как норму. Без это она не может выполнять роль социального интегратора. Но социоинтегративная функция – функция внутри-, а не межкультурная. Утверждение «ненормальности» иных культур (всех иных культур, если эта порочная «логика» принимается) на основании «нормальности» одной лишь собственной – инструмент агрессивного наступления на чужие культуры, а не консолидации культуры своей. Установка на «ненормальность» чужой культуры сразу переводит коммуникацию в плоскость конфронтации и, следовательно, нацелена не на общение, а на разобщение. Последнее же никакого понимания не требует.

Можно спросить, однако, на каком основании мы должны допускать «нормальность» культур, которые ещё не познаны и не поняты и, следовательно, никак эту «нормальность» не проявили. Разве это не означает, что мы выносим оценку, ещё не рассмотрев вопрос по существу? Разумеется, означает. Такое допущение (равно как и противоположное ему) являет собой не пример понимания, достигаемого по завершении некоторого акта познания, а паттерн предпонимания, который предшествует познавательному акту как таковому и, собственно, только и делает его возможным. Структуры предпонимания принадлежат области онтологических предпосылок – глубинного слоя политической культуры. Понятно, что противоположные установки принадлежат существенно разным, в известном отношении – противоположным культурам. В нашем случае первая установка (плюрализм норм) составляет фундамент культуры сотрудничества, вторая (единственность нормы) – культуры конфронтации. Первая, не делая ещё никаких содержательных, конкретных утверждений о своём предмете (чужой культуре), исходит из того (выражаясь иначе, утверждает веру в то), что у этой культуры есть доступное познанию и достойное познания содержание. Вторая отвергает такую возможность с порога. Первая основана на доверии, вторая – на отказе в доверии.

Но предпосылка доверия есть лишь абстрактная возможность понимания, а не само понимание. Реальный процесс конструктивной сотрудничества предполагает разработку и внедрение коммуникативных практик, укрепляющих доверие, и сознательный отказ от практик, доверие разрушающих. Напротив, конфронтация задействует практики, разрушающие доверие. К числу таких практик можно отнести демонстративное непонимание или симуляцию такового.

Тема 3.3. «Политическая коммуникация в средствах массовой информации».

Современные коммуникационные технологии позволяют вывести процесс обмена информацией за границы национальных культур. До их появления и широкого внедрения политический дискурс практически замыкался в национальных границах, что было обусловлено вербальным характером коммуникации, естественно ограниченной областью распространения языка дискурса – письменного и (реже) устного слова. В новых условиях пространственные пределы легко преодолеваются, но культурные различия и границы не исчезают – они лишь «обходятся», причём не даром. Глобализация информационного пространства, по крайней мере на начальном этапе, осуществляется ценой радикального упрощения содержания информации и средств её трансляции с преимущественным использованием «естественных» информационных кодов, одинаковых для всех культур. Наиболее заметным проявлением этой тенденции является визуализация информации.

Визуализация дискурса заставляет нас внести некоторое уточнение в определение дискурса, данное в начале этого раздела. Дискурс, напомним, определялся там как вербальная коммуникация, словесное общение или взаимодействие, опосредованное языком. Теперь мы видим, что язык не обязательно должен носить вербальный характер. Это наблюдение, кстати, не противоречит определению языка (точнее, одному из определений языка) как знаковой (семиотической) системы: знаки, как известно, бывают не только словесные.

Определение языка.

Язык – это система знаков, обладающих непосредственно либо во взаимной связи друг с другом значениями, отличными от самих этих знаков. Язык есть система легко воспринимаемых знаков, способных иметь сложнее значения. Это характеристическое свойство языка, благодаря которому язык способен быть: 1) средством выражения, 2) средством общения, 3) частью социальной организации и культуры; 4) неявным «образом мира».

В. Н. Костюк. Язык // Новая философская энциклопедия.

Однако до появления современных коммуникационных технологий возможности выразить политическое содержание в несловесной форме и, в особенности, транслировать эту информацию за пределы пространства непосредственного общения, были весьма ограниченны. Что касается содержания и его невербального выражения, то перемены, обусловленные внедрением новых технологий, сами по себе не столь уж велики – радикальные изменения коснулись лишь передачи информации.

При этом итоги визуализации достаточно противоречивы: с одной стороны, визуализация многократно усиливает эмоциональное воздействие транслируемой информации, с другой стороны, за пределы информационного пространства (во всяком случае, этой, впрочем быстро растущей, части информационного пространства) вытесняется практически всё, что не поддаётся визуализации: основную смысловую нагрузку несут теперь видимые образы, сопровождающие их тексты низводятся до уровня необязательного комментария к картинкам. (Отметим, как характерную особенность, появление на новостных телеканалах так называемых «репортажей без слов»). В глобализирующемся медиапространстве складывается свой язык, выразительный, но, увы, бедный. И усиление выразительности информационного воздействия вряд ли можно признать достойной компенсацией его содержательного обеднения.

Глобальная информатизация несет с собой ряд проблем, которые можно обозначить как парадоксы глобальной информатизации. Современные коммуникационные технологии разнообразны, и результаты их внедрения нелегко привести к общему знаменателю. Но, по меньшей мере, в одной из коммуникационных областей, а именно в той самой, которая подверглась самой радикальной визуализации – телевидении, наметилась отчётливая тенденция к монополизации. Телевидение дорого, во всяком случае – пока; это обстоятельство, во-первых, существенно ограничивает свободную конкуренцию, подталкивая, во-вторых, уже имеющихся конкурентов к проведению политики, смыслом и результатом которой является заметное снижение доли информационных передач в телевещании. Монополизация медиапространства вступает в противоречие с информационным плюрализмом, существовавшим де факто в условиях относительной изолированности самобытных политических культур и, по меньшей мере, одной из этих культур возведённым в ранг императивного принципа. Впрочем, тенденциям, действующим в сфере телевещания, противостоят тенденции, характеризующие другие сегменты медиапространства, в первую очередь – интернет.

Другое противоречие глобальной информатизации связано с тем, что «тотальная информированность» не исключает наличия (и даже умножения) информационных лакун. Выше уже отмечалось, что следствием визуализации медиапространства является постепенное вытеснение невизуализируемой информации. Столь масштабное снижение содержательной нагрузки позволяет говорить о превращении телевидения из средства массовой информации в средство массовой дезинформации там в тех случаях, когда тележурналисты не прибегают к прямой, сознательной лжи. Ибо информированность предполагает, что реципиенту сообщается не просто правда, а, насколько это возможно, вся правда.

Отметив ещё один – неожиданный – аспект пресловутой «тотальной информированности». В подразделении информации на общедоступную, эксклюзивную и недоступную нет, конечно, ничего нового, но новейшие технологии открывают здесь новые, невиданные прежде возможности – не предоставления, а сокрытия информации. «Растворение» релевантной информации в беспредельном информационном потоке может оказаться эффективнее самых замысловатых сейфов и шифров. Зачем держать секретный документ под семью замками, тратя огромные средства на ограничение доступа к нему и предотвращение его разглашения допущенными, если можно просто обнародовать его в полусотне вариантов, различающихся большим или меньшим числом более или менее существенных разночтений? Пусть тот, от кого хотят эту информацию скрыть, поломает голову, пытаясь определить, какой из полусотни равновероятных вариантов «настоящий»! Понятие «тайны» делается анахронизмом при том, что тайное так и не становится явным. Подобное «увеличение» количества информации, циркулирующей в медиапространстве, естественно, не равносильно большей (лучшей) информированности, да и сама информация приобретает не свойственные ей, противоречащие её собственной сущности функции, становясь неотделимой от дезинформации.

Многие исследователи отмечают сегодня на связь, существующую между виртуализацией политики и глобальными политическими рисками. Внедрение современных коммуникационных технологий и, в особенности, визуализация политической информации порождают у граждан чувство присутствия и участия в текущих событиях. Нет нужды доказывать, что чувство это вполне иллюзорно, поскольку речь о содержательном участии. Но в плане переживания оно реально, что открывают широкие возможности для манипуляции.

В этом смысле ещё большую опасность представляют политические симулякры.

Определение симулякра.

Симулякр (от лат. Simulacrum, Idola, Phantasma) – понятие философского дискурса, введённое в античной мысли для характеристики наряду с образами-копиями вещей таких образом, которые далеки от подобия вещам и выражают душевное состояние, фантасзы, химеры, фантомы, призраки, галлюцинации, репрезентации снов, страхов, бреда. Античная философия исходила из поиска соответствия образа сущности (эйдосу) вещи или её образцу (парадигме). Поэтому акцент делался на эйдетическом подобии, а фантасмы как далёкие от подобия вели к заблуждениям и были присущи софистическим рассуждениям. <…>

Современный постмодернизм (Ж. Делёз, Ж. Деррида, Ж. Бодрийяр, П. Клоссовски) обратился к понятию симулякра, чтобы подчеркнуть, что творчество человека – это творчество образом, далёких от подобия вещам и выражающих состоянии души человека (надежды, страхи, способы видения и т.п.) и ничего более.

А. П. Огурцов. Симулякр // Новая философская энциклопедия.

Появление и умножение симулякров ведёт к эрозии традиционных механизмов политической коммуникации и замене их различными формами эрзацобщения, а в конечном счёте – к тому, что можно назвать «восстанием информированных масс» – поглощению акторов политического пространства массовой публикой, вовлечённой в односторонний коммуникационный обмен. Средства массовых коммуникаций позволяют политическим лидерам апеллировать к массам «напрямую» – через головы ещё недавно столь многочисленного «актива», выполнявшего важнейшие функции политической мобилизации и обратной связи.

Добавим к сказанному, что в глобальном медиапространстве виртуализация политики накладывается на естественные трудности межкультурного общения, что чревато превращением дезинформации в глобальный феномен. Тогда уже «восстание информированных масс» рискует смениться «восстанием дезинформированных масс».

Раздел 4 «Религиозная и этноконфессиональная коммуникация в условиях глобализации».

В современной религиозной жизни на первом плане выделяется организационная структура и деятельность разнообразных коллективных конфессиональных акторов: церкви, общины, секты (закрытого и полузакрытого типов), «движения» с более или менее оформленной структурой. Они взаимодействуют друг с другом на основе идейного сходства позиций, опыта исторического сосуществования, создававшего почву для различных союзов (устойчивых или нестабильных). Ряд из них сложились на предыдущих этапах межкультурных и межцивилизационных процессов, условно обозначаемых как буддийская, античная, христианская и мусульманская «глобализации».

Традиции международной деятельности церковных организаций существуют десятки столетий. Соответствующий опыт культурной и политической дипломатии, передавался от поколения к поколению священнослужителей, обобщался, анализировался и корректировался в центрах культовой деятельности мировых религий.

Наличие этих структур и соответствующего опыта облегчает приобщение к глобализационным межкультурным коммуникациям тем группам представителей церковных иерархий, которые участвуют в этой деятельности в соответствии со своим статусом, интересами религиозных структур и их объективным положением в различных регионах.

При этом римско-католическая церковь, на сегодняшний день имеющая епископства на всех континентах земли, кроме Антарктиды, осуществляет скоординированную культурно-религиозную политику, учитывающую своеобразие традиций, умонастроения и религиозные настроения своих прихожан, отличающиеся, как известно, исключительным разнообразием.

Русская Православная Церковь имеет, конечно, более узкие возможности диверсификации своей культурно-религиозной деятельности в силу сравнительно ограниченного числа своих последователей в большинстве стран мира (за исключением России, Украины, Белоруссии). Правда, приходы и епископства РПЦ существуют в ряде других стран мира. Возможности международной культурно-религиозной деятельности РПЦ значительно возросли в настоящее время благодаря реализации соглашения о ее объединении с Русской Православной Церковью Зарубежом. Дополнительные возможности в том же направлении открывает заметная активизация деятельности Российского Императорского Палестинского общества, обретшего второе дыхание после 1988 года. Здесь существует ряд традиционных и новых возможностей диалога с другими православными церквами, представленными на Святой Земле, а также с религиозными центрами католицизма, Армянской грегорианской церковью, соответствующими структурами ислама и иудаизма.

Параллельно Русская Православная Церковь осуществляет систематическое каноническое и культурно-религиозное сотрудничество с автокефальными православными церквами Европы и Ближнего Востока. Наконец, участие Ватикана в качестве наблюдателя в работе Всемирного Совета Церквей и определенный интерес руководства РПЦ к экуменическим усилиям этой международной структуры, объединившей более 300 протестантских церквей всего мира, также является одним из каналов мониторинга и возможного включения в межконфессиональное взаимодействие, которое осуществляет данная организация с середины 1940-ых гг.

Таким образом, к проблематике глобализации, резко обострившейся во второй половине (и особенно к концу) 20 столетия, христианские организации пришли с определенными организационными возможностями многоуровневых и многосторонних контактов и направлений.

Хотя, в отличие от католицизма и РПЦ, ислам в силу ряда исторических причин не имеет единого центра иерархии, политика «Организации Исламская Конференция» (объединившей около 50 стран Азии и Африки), способствует координации международных усилий исламских центров и структур. Материальные возможности этой деятельности обеспечиваются не только нефтью стран Персидского залива, но и обязательностью предоставления каждым мусульманином ежегодно части всех своих доходов в распоряжение общины («закят»).

Имеет место и финансирование религиозно-образовательных, строительных и иных проектов руководством мусульманских стран с целью усиления их политического присутствия в современном международном сообществе. Мусульманские университеты в арабском мире, продолжая традиции исламского теологического образования, сложившиеся еще во времена арабского халифата, заметно расширили подготовку религиозно-образованных специалистов практически во всех областях современного гуманитарного, а также медицинского, знания.

Расширение системы религиозного образования отмечено и в буддизме. В последнее время эта тенденция коснулась буддийских центров Китая, Монголии, а также России (Бурятия). Наряду с изучением философско-религиозной традиции, учащиеся буддийских школ осваивают знания фармакопии и традиционной буддийской медицины (Агинский и Иволгинский дацаны в Бурятии).

Интеграционные процессы в современном мире, обусловленные глобализацией, не застали врасплох лидеров и активистов мировых религий, располагающих разнообразными центрами и структурами культурно-религиозной деятельности, обеспечивающими адаптацию проповеди и культа к дифференцированным и динамично изменяющимся социокультурным ситуациям различных регионов.

Параллельно перечисленные религиозные структуры занимали и продолжают занимать позиции идейной конфронтации и организационной закрытости по отношению к тем конфессиональным образованиям, в отношении которых накоплены в прошлом обширные претензии доктринального и конкурентного порядка. В значительной мере «завалы» этих претензий определяют конфигурацию современных взаимоотношений широкого спектра религиозных организаций наших дней

Последние десятилетия отмечены заметным поворотом к нуждам и интересам рядовых верующих централизованных христианских церквей. Это проявилось в реализации установок Второго Ватиканского Собора 1959-1963 гг., в популяризации Русской Православной Церковью «Основ» ее социальной доктрины, в аналогичных шагах некоторых крупных православных церквей, действующих за пределами России. Наряду с этим наблюдается пассионарность протестантизма (прежде всего, американского), консолидация ортодоксального иудаизма (не только в Израиле, но и в ряде других регионов, где существуют крупные общины последователей этой религии). Особой международной проблемой стала экстремистская активность сетевых исламистских организаций, лидеры которых провозгласили джихад против Запада и не оставляют усилий по подрыву стабильности социально-политической стабильности в ряде стран мира.

Тема 4.1. «Амбивалентность религиозных и этноконфессиональных коммуникаций»

Многофакторная деятельность религиозных структур протекает одновременно на уровнях идеологического и психологического влияния, - как на собственных адептов, так и на представителей окружающей их национально-культурной и религиозной среды.

По отношению к последней осуществляется, с одной стороны, тактика «размывания», ослабления противостояния. И, как следствие, перетягивание в свои ряды групп иноверцев, обнаруживших духовно-психологическую неустойчивость. С другой стороны, осуществляется тактика дискредитации центральных структур, официальных и реальных лидеров «иноверческих» организаций (в том числе, и путем утверждения исключительных возможностей и преимуществ собственной религиозной доктрины и культовой практики). Таким образом, коммуникационные процессы во взаимоотношениях современных религиозных структур отличаются исключительной сложностью, многоплановостью, динамичностью и многовекторностью.

Вместе с тем, специфика религиозной коммуникации состоит в том, что в ней осуществляется, по представлениям ее адептов и аналитиков, общение верующих со сверхъестественным началом и друг с другом на основе религиозных представлений, учений и убеждений. Данный комплекс является следствием исторически сложившейся религиозной практики, накопившей за тысячелетия своего развертывания исключительное богатство вербальных и невербальных, прямых и косвенных средств и способов взаимодействия с сотнями поколений верующих. Архетипы, сложившиеся в ходе этой практики, отличаются исключительной устойчивостью в силу того, что они символически отразили сложности и противоречия становления истории культуры, а следовательно, и дифференциацию самосознания людей разных эпох, поколений, возрастных и гендерных групп и т.д.

Комплекс религиозных архетипов отличается универсальным характером для тех социумных образований, в рамках которых они вырабатываются, укореняются и транслируются.

Освоение этих стереотипов современными средствами коммуникации (начиная с аудиозаписи и видеорядов) способствует их популяризации в среде, склонной их принимать по ряду оснований: этнокультурных, национальных, этноконфессиональных, нравственно-философских, бытовых и т.д.

Вместе с тем, суггестивные возможности и глобальные масштабы влияния современных коммуникационных систем создают бесчисленные ситуации конфронтации религиозных идей и стереотипов не только в вирутальном пространстве массмедиа, но и в душах тех, кто принимает их по убеждению или по инерции привычки.

Конфронтационность религиозных полей коммуникации обусловлена не только ситуациями противостояния и конкуренции религиозных структур и центров, но и непосредственным характером религиозных переживаний, свойственных обыденному сознанию, в котором религиозная компонента занимает по-прежнему устойчивые позиции.

Чрезвычайно деликатным является вопрос о том, в какой мере общение верующих со сверхъественным началом происходит в действительности, а в какой мере оно остается индивидуальной и коллективной иллюзией носителей и выразителей религиозного сознания. Здесь присутствует широкий спектр позиций – от примитивного фанатизма, готового самыми крайними средствами устранять представителей иной точки зрения, до философского агностицизма и свободомыслия, допускающего возможность такого общения для соответственно настроенных людей (в результате семейного воспитания, образования, жизненной позиции, социально-профессионального статуса).

Современные коммуникации транслируют в определенных пропорциях каждую из выделенных позиций. При этом объемы трансляции непрерывно меняются в современном обществе в зависимости от соотношения тенденций ревитализации религии и секуляризации духовной жизни современного общества. Последняя в значительной степени обусловлена прагматизацией подавляющего большинства сфер жизни социума. Однако хаос, порождаемый непредсказуемыми последствиями столкновения исключающих друг друга прагматических устремлений, повышает степень непредсказуемости ряда общественных процессов. И, как следствие, способствует росту ощущения тревоги, беспокойства, незащищенности и катастрофизма.

Религия всегда была и остается формой духовного противостояния хаотичному алармизму, переживание тревоги и беспокойства к достижению катарсиса и предлагая тем самым людям установки смирения и покорности.

Средства массовой информации нуждаются в аудитории. Катастрофические и апокалиптические сюжеты в контексте трагедии человеческого существования являются для них испытанным средством осуществления этой политики. Но тем самым они не только воспроизводят, но и умножают социально-психологическую базу потребности в религиозной компенсации, выступая таким образом в функции вторичного фактора стимулирования религиозных настроений. Наряду с их прямым воспроизводством в конфессиональных формах, а также в образах, свободных от прямой конфессиональной ангажированности. При этом последние часто содержат мощный образно-религиозный, религиозно-философский, нравственно-религиозный заряд.

Поэтому следует отвергнуть как упрощение известное объяснение религии как продукта встречи дурака и обманщика, представленное во французской традиции свободомыслия 18 века.

Религиозные коммуникации имеют глубочайшие корни, восходящие к предыстории человечества во всех обществах, сохранивших традиционные уклады организации повседневной жизни. На эту основу, составляющую многоуровневые структуры первичной социализации в роде, семье и племени, накладываются процессы коммуникационных влияний, ведущие свое происхождение от государственных идеологий древних обществ. Здесь религия была непременной составной частью системы духовного манипулирования и направленного культурного влияния, - в том числе, в образовании и продвижении на более или менее заметные статусные позиции.

Клановые связи, этно-родственные и этно-конфессиональные отношения способствуют ревитализации компонентов традиционных культурных комплексов (включая религиозно-эстетические) и в наши дни.

Волны национализма, особенно этно-конфессионального, сопровождаются в свою очередь оживлением архаических воззрений и практик под маркой национальной идентичности и экзистенциальной подлинности.

Как правило, в этот процесс включается (в несколько модернизированных и «разбавленных» формах в эклектических сочетаниях) весь спектр религиозно-этнических образований, имеющих корни в первобытном обществе, детализированных, систематизированных, выразительно воплощенных на исторической стадии архаики, и сохранившихся, через неё, на всех стадиях модернизаций и глобализаций. Тем более, что последние никогда не были – и не могли быть – тотальными. Участвовавшие в этих преобразованиях люди были детьми своего времени, сохранявшими, в большинстве случаев, более ранние верования и ценностные предпочтения. Вместе с тем, образование мировых империй и глобализационные процессы современности способствуют созданию множественных синкретических (а нередко и откровенно эклектических) сочетаний ценностно-религиозных и ценностно-национальных структур.

Античная «глобализация», создание средневековых империй (в том числе, и на Востоке) сопровождались не только переселением народов, но и процессом «метиссизации» (Ж. Нива, А.В. Шестопал). Данный термин, выработанный современной наукой применительно к культурно-языковой ситуации рождения европейской культуры, с успехом проецируется отечественными специалистами на другие регионы мира, органически включаясь в разнообразные семантико-ценносные исследовательские подходы. Очевидно, что базовой предпосылкой метиссизации являются демографические тенденции. Глобализация ускоряет и дивергирует как направление, так и остроту их протекания в различных регионах мира, усиливая конкуренцию представителей разных культур, религий и связанных с ними образов мира и соответствующих им образов жизни.

Утверждение мировых религий происходило либо в условиях экспансии великих империй, либо, наоборот, – получало особые возможности при их крахе, являясь духовно-культурным заполнением образовывавшихся идеологических «пустот». Как правило, становление и укрепление мировых религий (если оно не было связано с прямыми завоеваниями) происходило тогда, когда становилась очевидным несостоятельность ранее господствовавших систем нравственно-аксиологических и культурных ценностей. Дело в том, что мировые религии несли с собой более глубокое видение онтологии социума, его нравственных антиномий, - чем то, которое предлагали сменяемые ими национальные и родоплеменные религии. В реальной истории это происходило, однако, не путем простой аннигиляции родо-племенных и этнико-национальных верований, культов и представлений, а, как правило, путями многовариантных симбиозов с теми идеями и культовыми практиками, которые приносили с собой мировые религии. Отсюда – постоянная тема необходимости утверждения «чистоты» христианства, буддизма, ислама, а также иудаизма (претендующего на статус мировой религии). Отсюда же – критика разнообразных проявлений «язычества» богословами и современными идеологами мировых религий.

Во все времена существовала точка зрения, согласно которой религия обладает огромным манипулятивным ресурсом, широко используемым в социальной, межгосударственной, внутриполитической и межгрупповой борьбе. В данном случае речь шла уже не о существе религиозной коммуникации как таковой, а о ее реальных влиятельных прикладных возможностях, известных с глубокой древности до 21 столетия.

Современные коммуникации открыли этим возможностям «новое дыхание» в контексте технической, идеолого-философской, нравственно-аксиологической и культово-практической модернизации. Ее основные направления отразились в документах Второго Ватиканского Собора (и базирующихся на них идеях римских понтификов второй половины 20 века – Павла VI, Иоанна Павла II, Бенедикта XIV). Во многом аналогичны им положения ключевых решений авторитетных органов протестантских церквей, Всемирного Совета Церквей, «Основы социального учения Русской Православной Церкви» и Русской Православной Церкви Зарубежом (подписавших в 2007 году соглашение о каноническом общении). Сходные процессы происходят в кругах иудейских, исламских и буддийских модернистов. Так, острым чувством сознания противоречий современной внутренней и международной жизни проникнуты публичные выступления Далай-Ламы XIV.

Включение в наши дни подавляющего большинства церквей мира в издательскую деятельность, в производство кино- и видео- продукции, регулярное радио- и теле- вещание, производство информационных кассет и дисков, – также свидетельство осознания ими огромных возможностей современных технических средств. Та же тенденция (но в более экстравагантных формах) прослеживается в феноменах «электронной церкви», практики исповеди в Интернет и т.д. Обсуждаются возможности создания блогов иерархов и влиятельных священников, публикации в Интернет диалогов и полемики между ними. Однако, как правило, должностные лица Церкви предпочитают келейное обсуждение острых вопросов и вынесение «в массы» в основном проработанного доминирующего мнения руководителей соответствующих структур. Не трудно заметить здесь аналоги с практикой руководства закрытых политических структур.

Религиозная коммуникация в последнее время приобретает все большую динамичность (разнообразие многоуровневых контактов, частота их смены, усиление влияния светских форм религиозности). В то же время она сохраняет установку на консервацию ценностной традиции, сопряженной со спецификой этнонациональной самоидентификации, где вектор «самосохранения» направлен на поддержание собственно этнической и национальной ценностной структуры (так называемые национальные религии). В то же время значительный удельный вес имеет и поддержание воспроизводства суперэтнических общностей (мировые религии). В рамках систематических контактов их представителей и создаются многообразные экуменические проекты, отражающие тенденции интернационализации в общении верующих, их озабоченность глобальными проблемами современности и стремлением принять участие в них на основе, которая настаивает, по крайней мере, на расширении рамок ограничений и требований, исходящих от национальных церковных иерархий.

Следует подчеркнуть сложный характер религиозных коммуникативных практик. Среди них по разным основаниям выделяются этноконфессиональная, внутриконфессиональная, межконфессиональная, церковная; а также массовая, групповая и межличностная. Существенно и различие собственно религиозных и квазирелигиозных коммуникаций (этноконфессиональных, политических, государственно-организационных, идеолого-манипуляционных и т.д.). Их участники выступают, как правило, в роли монопольных обладателей религиозных, национальных, политико-государственных и «космических» истин. В этом качестве они осуществляют, как правило, ангажированную деятельность. Среди ее целей – усиление (ослабление) тех или иных религиозных и политических структур и групп, отвечающих интересам (текущим и долгосрочным) правящих элит, оппозиционных элит, стремящихся во власть, или усиливающих на нее свое давление.

Выделенные аспекты духовной жизни общества зависят не в последнюю очередь от состояния общей и религиозной культуры акторов этноконфессиональной и национально-конфессиональной коммуникации. Поэтому ключевым условием адекватной оценки содержания и возможностей религиозной коммуникации следует считать компетентность специалиста, владеющего достоверными и достаточно полными знаниями о религиях в современном мире.

Религиозный стереотип является ключевым понятием в системе деятельности, обеспечивающей успех проектов духовно-культурного и политико-идеологического влияния в сфере этноконфессиональной и национально-религиозной коммуникации.

В религиозном стереотипе свернуто содержание, ассоциирующееся с ранними этапами социализации личности, с ее потребностью в защищенности, справедливости, высшей правде, неизбежности заслуженного воздаяния и наказания врагам и обидчикам. Эти ассоциации не имеют в большинстве случаев детально «проговоренного», обстоятельно развернутого, характера. Стереотип, однако, быстро обретает полноту и детализацию в случае постановки уточняющих вопросов, требований разъяснений и полноты конкретизации.

На подсознательном и рефлексивном уровнях религиозный стереотип направляет психологические, социальные и ценностные аспекты поведения и деятельности личности, обеспечивает (как правило, в почти автоматизированных алгоритмах) ее ориентацию среди «своих» и «чужих», в амальгамированных сочетаниях приемлемого и неприемлемого. Такая ориентация имеет некоторую схематичность и преувеличенную нарочитость в силу того, что критерии ориентации в религиозном стереотипе представлены в жесткой форме - в качестве безусловных запретов и абсолютных, не поддающихся обсуждению ценностных предпочтений. Среди таких стереотипов, например, - ветхозаветные заповеди «не убий», «не укради», «не прелюбы сотвори», «не лги» - играющие огромную воспитательную роль в исходной социализиции личности и составившие основу систем повседневной нравственности и базовых правовых норм. В то же время нормативный характер выделенных установок находится в чрезвычайно сложных отношениях с реалиями повседневной жизни (ситуации необходимой обороны, войны, спецопераций, дипломатических «разменов», экономических реформ, (включающих те или иные формы приватизации, рамки и объемы государственного присвоения прибавочного продукта и т.д..

Все это – свидетельство изначальной антиномичности религиозных заповедей и практики повседневной жизни, отсутствия между ними устойчивого и длительного соответствия. В то же время, любая попытка «отключить» императивность религиозных запретов ведет к социальной аномии, хаосу и беспределу (о чем говорит опыт крупномасштабных революций и криминальная практика любого уровня).

Одним из проявлений амбивалентности религиозных стереотипов является известная технология «греши и кайся», - выдающая, по существу, «лицензии» на нарушение религиозных требований и последующие «индульгенции» за эти нарушения. Платой за индульгенцию могут быть материальные взносы в пользу церковных структур, персональное обращение к ним на позициях отказа от собственного веса и значения, обет служения им с последующим его исполнением. О последнем (в определенном смысле) повествует известная русская песня «Жили двенадцать разбойников…»…

В то же время во всех религиях существует крайне негативное отношение ко всем отступникам от учения иерархии. Поскольку каждая из исторически существующих религий знает бесконечную череду обличений «сектантов», «раскольников», претендентов на окончательную истину (а с нею и на духовную власть), - в религиозно-этнических и религиозно-национальных историях всех народов накоплен огромный потенциал фанатичного неприятия иноверцев; лиц, признанных отступниками в конкретных ситуациях; «перебежчиков» в другую веру (и в другой вариант той же самой веры); посягнувших на официальные авторитеты и т.д.

История всех религий полна судебными и внесудебными расправами с этими «отщепенцами». В лучшем случае спустя столетия произносится формула покаяния и просьба о прощении за допущенную жестокость; дается признание ее несправедливости с точки зрения последующего хода истории. Профессиональная задача специалиста-международника – умение выстраивать психологическую защиту от негативных религиозных стереотипов, обусловленных динамикой соперничества конфессий, социальных групп и властных устремлений их отдельных представителей.

Важно, несомненно, и знание невербальных форм религиозного общения (пристойная форма одежды при посещении культового места). Для иноверца – наблюдателя проблемой является целесообразность принесения символической жертвы (поставить свечку в храме, положить горстку риса в буддийском дацане, оставить монету – пожертвование на нужды общины и т.д.). Последовательное соблюдение общекультурных правил поведения иноверцев и свободомыслящих в конфессионально ориентированной среде (скромность) является исходным условием возможности межрелигиозной и межкультурной коммуникации. Их нарушение в лучшем случае стимулирует презрительное отношение к невежественному посетителю и блокирование самой возможности содержательного общения с ним. Нередко развертывается недоверие, отчуждение и даже конфронтация из-за нарушения этих правил по небрежности или намеренно. Особенно важно их соблюдение в среде, где популяризируются идеи и практика религиозно-национального экстремизма, действуют фанатичные борцы «за чистоту веры» и обыкновенные политические провокаторы. Здесь ничтожное недоразумение может сыграть роль спускового крючка и детонатора серьезного конфликта, иногда чреватого и международными последствиями.

При существовании реальных опасностей такого рода следует избегать публичных межрелигиозных коммуникаций и переносить встречи и контакты с нужными собеседниками в места, нейтральные по отношению к культовой деятельности.

Среди причин межрелигиозной интолерантности уместно назвать императивность этнонациональных и национальных религиозных стереотипов, а также историческую и социальную память, хранящую столетиями факты допущенной когда-то несправедливости, жестокости, насилия, принуждения и обмана, воспоминания о перенесенных трагедиях давнего и недавнего прошлого (геноцид, дискриминация по религиозно-национальным основаниям, запреты на профессию, преследование за религиозные убеждения и т.п.).

Все это нередко ограничивает и превращает преимущественно в формальные многие контакты, обусловленные глобализационными процессами. Община, состоящая из недавних колониальных рабов, не может не перебирать счета своих претензий колонизаторам. Потомки плантаторов нередко сохраняют чувство превосходства и легкой небрежности в общении с потомками рабов своих предков. Стремление проникнуть в высшие слои общества, куда столетиями вход был закрыт в силу принадлежности к низшей касте, цвету кожи и религиозного исповедания, стимулирует преувеличенную демонстрацию готовности воспроизводить рисунок поведения высших страт, что это выглядит карикатурно и часто сопровождается потерей личной и групповой самоидентификации претендентов на более высокий статус.

Ряд ограничений глобализационных возможностей мировых религий создают хронически воспроизводящиеся рецидивы язычества и неоязычества, популистские тенденции религиозных лидеров, ангажированность части из них разнообразными политико-манипулятивными проектами, приверженность к фундаменталистским моделям и архаическому восприятию современных процессов.

Параллельно национальные религии, распространенные на значительных территориях Азиатского континента (индуизм) и имеющие исторически глубокие межконтинентальные позиции (иудаизм) обеспечивают достаточно устойчивые международные связи своих последователей.

В настоящее время заметны тенденции новейшего глобализационного синкретизма, охватившего как традиционно институализированные религии, так и религии, возникшие в последнее время.

Они отличаются от культовых и коммуникативных практик, известных еще во времена эллинизма и преобретших еще тогда вненациональный характер. Во-первых, им присуще сочетание самого разного аксиолого-аксиоматичесокго содержания при сохранении внешнего следования какому-либо определенному конфессиональному комплексу (движение «Евреи за Иисуса Христа»; кришнаиты; Церковь бахаи - крайняя форма синкретических тенденций, генетически связанных с исламом; многочисленные «новые» церкви и религии в сфере традиционного распространения христианства и т.д.). Последние пытаются занять собственные конфессионально-психологические и социокультурные ниши за счет резкой критики традиционных религиозных структур. Эта критика указывает на изначально консервативные позиции данных структур, отсутствие у них оперативной адекватной реакции на вызовы современности, на утрату профетического духа и последовательности воплощения изначального содержания «чистой» религии. Понятно, что сам концепт «чистой религии» представляет собой абстракцию, выстроенную по определенным, достаточно избирательным правилам.

Тема 4.2. «Балансы тенденций сотрудничества и конфронтации в этнорелигиозной и национально-религиозной сферах».

Религиозно-культурные механизмы имеют при своем функционировании ориентиры, допускающие, с одной стороны, следование толерантным позициям (в отношении единоверцев, потенциальных союзников, перспективных партнеров и т.д.). А с другой – интолерантность по отношению к тем, кто подвергает сомнению тотальный характер религиозных, этнорелигиозных и религиозно-национальных претензий, публично демонстрирует их несостоятельность, обнажает их внутренние противоречия, раскалывает единство религиозных этнических или национальных общин (особенно в те периоды их жизни, когда испытываются на прочность их существование и ближайшее удовлетворительные перспективы деятельности).

Против «отщепенцев» религиозно-культурные механизмы организуют критику и агитацию таким образом, чтобы вынудить их прекратить свою деятельность (или, по крайней мере, заставить резко свернуть ее активность).

Таким путем создаются этнокультурная и этнорелигиозная напряженность и «этнорелигиозные конфликты. Их прямой противоположностью является межрелигиозное и этнонациональное сотрудничество, осуществляемое по ряду направлений, обусловленных, не в последнюю очередь, конфессиональной и этно-национальной спецификой. В ней особое место занимает иудаизм, исходные тексты вероучения которого проповедуют монотеизм и являются в этом качестве религиозной предпосылкой христианства и ислама.

Стоит обратить внимание на особенности конфессиональной практики исторического и современного иудаизма, ее общекультурный потенциал, а также националистическую специфику (в сионистских проявлениях, ритуальном дистанцировании от иноверцев, в клановых практиках и т.д.). Отмеченные тенденции проявляются в сионистских СМИ и СМК, популяризирующих идею об особой исторической миссии и современной положении последователей иудаизма.

Иудаизм как правило не занимается миссионерско-профетической деятельностью, ограничиваясь систематическим подчеркиванием богоизбранности своих последователей – евреев по рождению и по принадлежности к этой религии (хотя в последнее время специалисты отмечают активность иудейского мессионизма, - в частности, в Москве). При этом историческая укорененность еврейских общин в ряде регионов (включая Китай) и их консолидированность на протяжении последнего столетия сионистским движением обеспечивают востребованность их представителей в ряде ситуаций (благодаря их владению двумя и более языками, динамичной адаптивности в посреднической деятельности, предпринимательским способностям и т.д.). В ряде стран мира евреи заняли достойное место в среде научных, художественных, финансовых и менеджерских элит (в Европе их банковские конторы, кварталы ремесленников и торговцев известны со времен Средневековья).

Всесторонняя включенность выходцев из иудаистских общин во многие сферы практики, выходившие за рамки становившихся жесткими государственных границ, вызывала двойственное отношение у правящих государственных элит. С одной стороны, это давало им ряд преимуществ в разведывательной, дипломатической, торговой, финансовой и многих других формах посреднической деятельности (успех «Красной капеллы» в первый период Второй мировой войны аналитики во многом связывают с интернационалистским характером ее руководящего ядра, состоящего в основном из евреев и работавшего в коммунистическом подполье Западной Европы и Ближнего Востока задолго до военной грозы, имевшего благодаря этому великолепный опыт имитации естественного поведения в самых разных социальных средах). Интернациональность научной работы и общечеловеческое содержание крупных художественных свершений также выводили творческих людей за рамки общинно-национальной ограниченности. С другой стороны, национально ориентированные политики испытывали известные опасения, касающиеся возможностей национально-корпоративного лоббирования тех или иных проектов и утечки информации благодаря многоплановым международным связям еврейских общин.

Кроме того, при любом повороте векторов политики в сторону национальной консолидации антисемитизм был доступным и действенным рычагом обработки общественного мнения по принципу «Против кого дружим?». Поскольку продвинутая часть евреев оказывалась на элитарных позициях, она была на виду и служила удобной наглядной иллюстрацией антисемитских тезисов о «еврейском засилье». В то же время национальные элиты стремились, как правило, не допускать евреев в политику в качестве ключевых влиятельных персон, отводя им функции исполнителей политической воли (с ротацией после исполнения) или «серых кардиналов», информированных советников (располагающих разнообразными каналами информации и опытом компаративного анализа). Отступление от этого негласного правила были связаны с периодами политических транзитивов и со сменой националистических парадигм интернациональными (на подъемах социал-демократического движения Запада, в России после 1917 года; в Восточной Европе – сразу после прихода к власти коммунистов). Эти отступления, как правило, не носили долговременного характера и заканчивались ксенофобией, антисемитизмом и тревожным рокотом национальных барабанов (Европа и СССР 1930-ых гг.; СССР в 1946-1953 гг.; процесс Р. Сланского в Чехословакии – 1951 г.).

Влиятельное положение еврейской общины в деловом мире США не позволило развязать в этой стране шабаш антисемитизма. Однако среди персонажей, представших перед сенатской комиссией по расследованию антиамериканской деятельности и перед американскими судами по обвинению в шпионаже в пользу СССР в начале 50-ых гг. 20 века были представлены в достаточном количестве лица, имевшие родственные и социолкультурные связи с еврейскими общинами. Параллельно происходила демонстрация лояльности американскому национальному духу и политике антисоветизма основной части этих общин.

Ряд общих черт характерен и для социокультурного потенциала христианства. Функционирование этой религии в большинстве стран мира сопряжено с симбиотическим взаимодействием с местными культами этнического и этнонационального типа, заметно ограничивающими возможности интегралистских компонентов, присутствующих в идеологии христианства.

Аналогичная особенность отличает при попытках их практической реализации интегралистские коммуникационные программы исламистов. Ислам сосуществует с разнообразными бытовыми практиками и культами, имевшими место в регионах его распространения задолго до его появления. В качестве относительно «молодой» религии ислам воспроизводится в средах повторного обращения верующих (из шаманизма, иудаизма, христианства, буддизма и индуизма), что сопровождается ригоризмом требований, предъявляемых к формальному соответствию стандартам этой религии. Отсюда – исламизация традиций обычного права и уклада жизни, восходящих к доисламскому периоду формирования множества сообществ. Идеи «единого» «чистого» ислама являются очередными разновидностями политико-идеологических утопий, призванных канализировать недовольство разнообразных общественных групп развитием современных процессов и предложить им альтернативные спектры консолидации. Направления возможных вариантов такой консолидации в значительной мере зависят от ряда причин. Среди них – инерция религиозно-культурных и социально-психологических последствий войны в Афганистане, активизировавшей мобилизационный потенциал в среде молодых мусульман ряда арабских стран, испытывающих последствия давления стремительного демографического роста и ищущих в этих условиях оптимальные возможности приложения своих сил, невостребованных ни сферой производства, ни торгово-посреднической деятельностью. Романтический ореол «борцов за свободу» исламского мира, созданный палестинскими террористами в конце 60-ых – начале 70-ых гг. 20 века, подхваченный «стражами исламской революции» в Иране, а затем движением Талибан в Афганистане, обеспечил интернациональную среду принятия - в качестве привычного - образа вооруженного борца за идеалы ислама. В дальнейшем этот образ тиражировался в разнообразных конфликтах с участием мусульман – от Палестины 2000–ых гг. и Ливана - до Чечни и бывших советских республик Средней Азии. Финансовые возможности правящих исламских кругов стран Персидского залива, обусловленные, в первую очередь, небывалым бумом мировых цен на нефть, сочетаются с остротой противоречий между правящими кланами и открывают дополнительные возможности кадровой, организационной и финансово-политической поддержки пассионарного экстремизма.

Особое место занимает наличие или отсутствие объективного совпадения результатов деятельности экстремистов с ситуационными интересами влиятельных акторов международной политики в нестабильных регионах или в регионах, имеющих предпосылки к дестабилизации.

Утверждению в среде христианских и исламских фундаменталистов идеи всемирно-исторического противоборства ислама и христианства, воодушевляющей экстремистов на достижение «конечной победы» любыми средствами, способствовали в последнее десятилетие крах мировой системы социализма, освободивший активистов этих движений от необходимости прежнего противостояния общему врагу. Параллельно протекающие ревитализации христианства и ислама (имеющие соотношение взаимной дополнительности в активных зонах соприкосновения религиозных общин двух мировых религий) также дает питательную почву для деятельности, опирающейся на применение крайних пропагандистских средств (включая зомбирование) и, соответственно, арсенала террористических методов. Политика американской администрации и союзных ей правительств ряда европейских стран в Ираке по отношению к Ирану, в Афганистане также получает широкий негативный резонанс в мусульманском мире и способствует консолидации позиций экстремистов.

Выделенные выше тенденции процессов мирового и регионального уровней получают концентрированное отражение в исламистских СМИ и в движении «политического ислама» (организации «Хизболла» в Ливане, «Исламский фронт спасения» в Алжире, «Аль-Гамаа аль Исламия» в Египте и множество других).

Рубежами пограничного влияния мировых и национальных религий, наряду с «дугой нестабильности», является и зона исламо-индуистского и исламо-буддийского межкультурного взаимодействия на Индостанском полуострове и в примыкающих к нему районах, осложненная индо-пакистанской и индо-китайской межгосударственной напряженностью. В связи с последней стоит обратить внимание на особенности международной деятельности Далай-Ламы XIV, в том числе в среде буддистов, проживающих за пределами этого региона.

Усилия Далай-Ламы XIV по популяризации традиционного варианта буддийской теократии встречают сопротивление буддийских общин, тяготеющих к автономии в организации и трактовке вероучения, к китайским буддийским центрам и активизирующемуся в последние годы монгольскому варианту ламаизма. Совокупность названных тенденций накладывается на внутриконфессиональных диалог российских буддистов, и на особенности эволюции их взаимоотнощшений с другими религиозными общинами России.

Среди этноконфессиональных и национальных проблем европейского континента особое место занимают вопросы межкультурной коммуникации на территориях славянских государств и в примыкающих к ним регионах. Острота этих процессов в значительной мере обусловлена центробежными тенденциями в рамках бывших единых государств, активно поощряемыми и используемыми в европейской политике США и НАТО.

Быстрый рост иммигрантских общин в странах Западной и Восточной Европы, а также в России, создает новые конфигурации межнациональных и межрелигиозных отношений, активно инспирируемые в своих целях исламскими экстремистскими кругами и европейскими националистами, использующими настроении ксенофобии и шовинизма. Отсюда, с одно стороны, - источники активности правых партий и движений. А с другой – необходимость своевременного и взвешенного анализа и оценок политических проектов, опирающихся на проповедь релгиозно-национальной и религиозно-культурной исключительности.

«Новые религии» включают в свои вероучения и культы специфические коммуникаивные приемы (тоталитарные тенденции, харизматизм, зомбирование, манипулирование неофитами, миссионерская работа с молодежью).

Для них характерны установки «оппозиционной религиозности», основанной на критическом отношении к исторически сложившимся конфессиональным структурам. Основаниями для критики являются догматические и организационные разногласия; претензии лидеров, отвергнутых официальными структурами; психология неофитства и т.д. При этом сколько-нибудь влиятельны позиции руководители групп, объявляющих себя «новыми религиями», получают тогда, когда их сторонники ощущают себя заброшенными и оттесненными на периферию социальной и культурной жизни, болезненно переживают формальный характер многих традиционных религиозных практик. Поэтому почва для «новых религий» существует в самых разных конфессиональных средах. Правда, консерватизм традиционных укладов и авторитарные методы управления в религиозных структурах, имеющих историю, подавляют (как правило, в зародыше) оппозиционные религиозные практики.

В условиях общественных кризисов, когда ослабевают скрепы традиционных общинных связей, размываются устоявшиеся уклады, ослабевает регулирующая роль государства, опирающегося прежде всего на исторические религии и систематически поддерживающего их, - новые религии переживают свои «звездные часы».

Большинство их последователей спустя некоторое время разочаровывается в харизматических претензиях своих лидеров, устает от навязываемых ими дисциплинарных мер принуждения к исполнению культовой практики, от систематических поборов. А нередко – и от аморальных форм их поведения. Оставшиеся же с лидерами обретают статус замкнутых конфессиональных структур, чрезвычайно похожих по ксенофобским установкам ни критическому отношению к внешней среде на «старые» религиозные секты. В некоторых случаях они находят и пути слияния с ними. Поэтому интерес к этим движениям, подогреваемый СМИ, публикующими сенсационные материалы, сравнительно быстро затухает (до появления очередной сенсации).

Попытки придать этим образованиям статус колыбели новых мировых религий, - по крайней мере, сильно преувеличены. Тем более, что традиционные мировые религии располагают серьезными кадрами проповедников, значительными финансовыми и организационными средствами, навыками публичной полемики и систематически демонстрируют свое превосходство. К тому же они располагают собственными СМИ, тогда как для «новых религий» эти рупоры обычно труднодоступны.

В то же время феномен «новых религий» свидетельствует о кризисе авторитарных методов управления поведением последователей мировых религий; о существовании (и в определенных случаях, расширении) дистанции между клиром и рядовыми верующими; о многоплановых проявлениях формализма в культовых практиках традиционных религий. Как правило, лидеры последних сознают указанную опасность и достаточно систематически предпринимают меры, направленные на усиление позиций представляемых ими структур. Для достижения этой цели ими используются (при малейшей возможности) каналы государственной, внутренней и внешней политики; систематическая подготовка образованных специалистов, сохраняющих устойчивые семейные и личные связи с церковными институтами; дифференцированная катехизация детей и подростков с учетом их возрастных и гендерных особенностей, принадлежности к различным социальным группам и социальных притязаний и т.д.

Параллельно осуществляется систематическая популяризация идей той или иной конфессии в разнообразных благотворительных, образовательных и культурных программах для людей старших возрастов; организация социальной работы с группами, оказавшимися «на дне» общества или оттесненными далеко на его периферию; с социально незащищенными, физически обездоленными и т.д.

Церковные средства информации не только популяризируют эту деятельность, но и привлекают к участию в ней спонсоров и добровольцев из различных слоев общества.

Тем самым в какой-то мере амортизируется острота социальной напряженности и достигается состояние психологической разрядки от повседневного совершения «малых дел», доступных каждому верующему.

Исламские СМК популяризируют, со своей стороны, тексты Корана, запрещающие ростовщичество. В исламских общинах поощряются традиционные формы заботы о детях, лишившихся родителей; коллективные формы взаимопомощи в случае необходимости нести большие расходы (свадьба, похороны, стихийные бедствия и т.д.). Политика государств, ориентирующихся на ценности исламского фундаментализма, предусматривает обязательное сохранение национального контроля в управлении предприятиями и финансовыми структурами со смешанным капиталом. Государство держит в своих руках контрольный пакет акций; регулирует достаточное число управленцев – резидентов страны, исповедующих ценности ислама; назначает на ключевые должности своих представителей в предпринимательские образовательные и торгово-посреднические структуры национального значения. При этом также учитывается их лояльность господствующему в стране вероучению. Создаются многочисленные художественные и популярные фильмы, распространяющие среди населения эстетизированные образы исламских добродетелей. Аналогичная позиция отличает страны, где доминируют буддизм или индуизм.

Католическое и православное кино, радио и телевидение, - также как и конфессионально ориентированные издательства, - существуют в настоящее время во всех странах, где католики и православные являются доминирующими среди верующих. Крупные протестантские церкви поощряют сходные направления религиозно-культурной политики (либо на собственной основе, либо «на паях» друг с другом).

Тема 4.3. «Основные тенденции религиозной, этнорелигиозной и национально-религиозной толерантности на рубеже 20-21 вв.».

Условием успешного кросскультурного и межконфессионального диалога является четкое знание тех значений, целей и смыслов, с которыми приходят к этой стадии общения партнеры; заблаговременное определение диапазона тех изменений, на которые может сознательно пойти каждый из участников. При этом более конкретным выступает знание собственных позиций и возможность их частичной трансформации в диалогическом общении. Это обеспечивается включенностью в политические, социокультурные, религиозные и иные контексты, определяющие конфигурацию «своих» позиций».

Толерантность – одно из центральных понятий, относящихся к сфере межкультурного, межрелигиозного, межнационального сотрудничества.

В основе толерантности – механизмы эмпатии, то есть способности вообразить основные позиции, но которых находится оппонент или сотрудник, разделяющий точки зрения, существенно отличающиеся от собственной и по ряду позиций противоречащие ей. Эмпатия включает психологическое состояние сочувствия, то есть готовности приблизиться к состоянию иного субъекта коммуникации, иметь в виду тот комплекс переживаний, ожиданий и надежд, который связан с его особой точкой зрения. Поэтому толерантность имеет как эмоциональный, так и вербально-категориальный уровни. Обсуждение любой проблемы, затрагивающей особые интересы собеседников или представляемых ими групп, всегда имеет эмоциональные подтексты и значения, протекающие в реальном времени или способные в нем развернуться.

Толерантность – важная производная опыта и культуры успешного многостороннего и двустороннего межкультурного общения.

В развитых культурах стало аксиоматичным положение, что добиться успеха иным путем, чем с позиции силы (военной, финансовой, организационной, информационной и т.д.) возможно лишь следуя требованиям толерантности.

Толерантность является условием стабильного развития политического диалога по всем направлениям современной международной и внутренней жизни.

Толерантность, однако, не беспредельна. Ее естественным ограничением является выход за те границы, где происходит ликвидация собственной позиции. Диктат грубой силы неизбежно вызывает законное сопротивление в различных, в том числе и интолерантных, формах. Лицемерие и обман подвергают испытанию терпение, вселяют недоверие и, в конечном счете, исчерпывают запас сочувствия и готовности доброжелательно, внимательно и сочувственно относиться к партнеру, у которого, как говорил Н.С. Лесков, «белка бегает в голове». Наконец, пренебрежение собеседника элементарными правилами нравственности и этикета вызывает возмущение, сдержать которое далеко не каждому по силам. А в определенных случаях – и просто не целесообразно, если стремиться к конструктивному обсуждению.

Понятно, что «интолерентность» - понятие, противоречащее толерантности. Вместе с тем, объектами интолерантности являются не только отрицание ее норм, но и те вызывающие возмущение способы и практики (в том числе и в области религиозно-культурных процессов), которые являются недопустимыми с точки зрения современного международного права, требований гуманности, элементарных норм морали и справедливости.

Вероучительные идеи толерантности и межрелигиозного сотрудничества широко представлены в ряде мировых и национальных религий. Ими накоплен и используется богатый опыт разработки основных принципов межкультурной толерантности и их применения на практике, выработанный на протяжении всей истории гуманитарной культуры, в том числе и в ходе межкультурного, межэтнического и межрелигиозного взаимодействия.

В священных книгах мировых и национальных религий, в установках Второго Ватикансткого собора, Всемирного Совета Церквей и церковных соборов Русской Православной Церкви, в учении о «симфонии религий» русских религиозных философов развернуты положения, раскрывающие потенциал позиции толерантности в исламо-иудейском, исламо-христианском, исламо-индуистском диалогах. Экуменическое движение как фактор межрелигиозной толерантности развертывается в русле концептуальных наработок и обоснованных оценок эффективности политики сдерживания межрелигиозной и межнациональной нетерпимости.

Среди ее проявлений особое место в последнее время заняли религиозно окрашенные и расово ориентированные проявления экстремизма, получающие свои крайние проявления в международном терроризме. Экстремизм и терроризм нуждаются в социальной базе и финансовых средствах. Им заманчиво бросить тень на всех мусульман, стимулируя и провоцируя подозрение, что поступление таких средств осуществляется через добровольные пожертвования верующих. Экстремисты нуждаются в убежищах, укрывательстве населением, а подобные ситуации создают серьезные препятствия нормальной работе правоохранительных органов любой страны. Наконец, экстремисты и террористы нуждаются в идеологическом ореоле «борцов, мучеников, страдальцев и героев». Вне этого ореола их жестокость выступает лишь как крайняя форма девиантного поведения, требующего немедленной изоляции его акторов пенитенциарной системой.

Соответственно, дезорганизация и подавление экстремистских группировок и структур международного терроризма не могут быть успешными без детализированного и взвешенного анализа той среды, которая выдвигает и поддерживает эти силы. здесь необходим тщательный, длительный, многоуровневый социологический мониторинг, сочетаемый с критической проверкой получаемых данных, мерами правовой, социальной, культурной профилактики. И, понятно, системой эффективной, скоординированной международной борьбы с любыми проявлениями международного терроризма, подрывающего фундаментальные принципы альянса цивилизаций в религиозной, этнической и национальной сферах.

Таким образом, межкультурный (а в равной степени и межконфессиональный) диалог не может быть ограничен лишь вербальной стадией его развертывания. Завершение последней является скорее предварительным соглашением, после которого наступает испытание серьезности намерений партнеров в выполнении взятых на себя обязательств, обеспечение сделанных авансов и удовлетворенности партнеров ожидаемыми ими выгодами и преимуществами достигнутого соглашения. Приходится трезво и взвешенно оценивать экономические затраты на реализацию межэтнических, межнациональных и межконфессиональных проектов; максимальную долю собственного вклада в них, в необходимые инфраструктуры, организационные и иное обеспечение. Одним словом, успешнле завершение межконфессионального (этноконфессионального, национально-конфессионального) переговорного процесса – лишь начало тех комплексных мероприятий, которыми приходится оплачивать согласие партнеров, достигнутое на переговорах.

Приходится помнить также, что в тоталитарных структурах монополия на информацию присвоена крайне узким слоем «посвященных». Остальные соучастники (включая иногда и ведущих переговоры) обречены довольствоваться идеологическими моделями и шаблонами, не соответствующими ни реальному положению и позициям партнеров, ни действительным интересам собственной страны.

На межконфессиональных и межнациональных переговорах среди членов делегаций могут быть и представители общественных кругов, видение которых расходится по существу с официальной точкой зрения делегации. Их стремление достичь соглашение нередко определяется групповыми интересами, а консолидация с официальной точкой зрения часто имеет временный и конъюнктурный характер. Достоверное же знание действительных целей и интересов делегаций, находящихся «по другую сторону» стола переговоров, оказывается, как правило, результатом обработки неполной информации и во многом - продуктом опосредованных умозаключений. Каждая сторона пользуется системой более или мене устоявшихся и воспроизводимых «имиджей», назначение которых – создавать оптимально благоприятное впечатление о состоянии собственных позиций в той или иной межконфессиональной, межэтнической и межрелигиозной ситуации.

Как следствие, статистические данные о численности представителей того или иного этноса, равно как и о состоянии его религиозности, носят приблизительный и потому условный характер. Динамика глобализационных процессов придает этим сведениям дополнительную «размытость».

В делах веры, как и в делах этнонациональной самоидентификации, социально-психологическая, политическая конъюнктура и процессы культурной динамики играют заметную роль и, соответственно – то активизируют, то отодвигают на задний план влиятельных активистов и стоящие за ними группы последователей

Поэтому налаживание и систематическое осуществление перекрестного мониторинга, опирающегося по-возможности, на независимые друг от друга источники, составляет исходное условие объективного и достоверного подхода к действительному соотношению этнокультурных и национально-религиозных компонентов в региональных и глобальных тенденциях мировой политики.

Раздел 5. «Конфликтологические проблемы межкультурной коммуникации в условиях глобализации».

Тема 5.1. «Конфликтологический подход к исследованию культуры и межкультурной коммуникации в условиях глобализации»

Конфликт – это ситуация, в которой два человека стремятся достичь целей, которые они считают достижимыми одним или другим, но не обоими.

Росс Стагнер

Социальный конфликт представляет собой открытое противоборство, столкновение двух или более субъектов и участников социального взаимодействия, причинами которого являются несовместимые потребности, интересы и ценности. Актуальность анализа конфликтологических проблем вытекает из тех социальных процессов, которые в настоящее вре­мя происходят в обществе во всех без исключения его жизнен­но важных сферах и социальных институтах и которые то и дело приоб­ретают остро конфликтный характер. Практический опыт на­глядно демонстрирует, какая острая борьба за статус и ресурсы, права и влияние ведется ныне самыми разными социальными субъектами: политическими и интеллектуальными элитами, ре­гионами и отраслями, предпринимателями и трудовыми коллек­тивами, профсоюзами, партиями и общественными движения­ми, крупными и малыми национальными общностями, социальны­ми группами и личностями. Также вполне очевидно усиление конфликтного фона в российском обществе эпохи перемен. Вместе с тем, конфликт конфликту – рознь, они могут нести как позитивные, так и деструктивные функции, приводя, например, к подъему или к разрушению государства, социально-политической системы, жизнеспособного коллектива.

Отсюда и возникает тот интерес к проблемам происхождения, развертывания, регулирования и раз­решения разного рода конфликтных ситуаций в обществе, который в систематической форме представлен в конфликтологии, как особом междисциплинарном направлении. В отечественной науке оно сложилось всего пару десятилетий назад, хотя его появлению предшествовал продолжительный период вызревания теорий конфликта в мировой науке и накопления многообразной посреднической практики.

Процесс становления конфликтологической парадигмы в современном обществознании развернулся преимущественно после Второй мировой войны. Его во многом стимулировали кризисные тенденции послевоенного времени, столкновения между западными ВПК и антивоенными движениями, борьба двух общественных систем, рост национально-освободительной борьбы и радикальных политических течений.

Чтобы космос обрел форму, требуются “любовь и вражда”, силы притяжения и отталкивания; точно так же и обществу необходимо определенное соотношение гармонии и дисгармонии, ассоциации и конкуренции, доброжелательности и противостояния, в противном случае оно не оформится как общество. Г. Зиммель.

Некоторые из оснований сегодняшней конфликтологической парадигмы возникли в недрах диалектико-исторической мысли еще в XIX столетии: в гегелевско-марксистской традиции, которая обозначила глубокую внутреннюю противоречивость социального бытия, наличие в нем действующих социальных субъектов с несовместимыми или противоположными целями. Как известно, этот подход в историческом материализме вылился во всеобъемлющее учение о классовой борьбе. Один из крупнейших западных социологов Л. Козер в этой связи по праву обозначил Маркса, как «классического теоретика конфликта». Определенный вклад в предысторию сегодняшней научной парадигмы внесли также такие крупные социологи, как Г.Зиммель и М.Вебер. Вебер показал, что общество состоит из групп с различным социальным статусом и вследствие этого их интересы расходятся, порождая конфликты. Однако некоторая часть интересов этих групп обычно совпадает, что создает возможность не только для развития противостояний, но и для относительного консенсуса. Г.Зиммель сходным образом выявил, что области пересечения и совпадения групповых интересов смягчают протекание конфликтов и тем самым создают почву для функционирования демократических институтов. В других категориях эту же идею в наши дни поддержал политический философ и социолог Р.Дарендорф, который отметил, что взаимозависимость антагонистических групп и взаимное пересечение конфликтов в обществах выполняют функ­цию склеивания социальной системы и тем самым предотвращают дезинтеграцию по основной линии раскола.

Конфликты неистребимыони появляются при любых жизненных обстоятельствах и сопровождают нас от рождения до самой смерти... Конфликтыэто норма жизни. Если в Вашей жизни нет конфликтов, проверьте, есть ли у Вас пульс.

Ч. Ликсон

Современные теории конфликта в целом обязаны своим развитием Марксу и Зиммелю более, чем кому-либо. Хотя Маркс и Зиммель считали конфликт широко распространенной и неотъемлемой чертой всех социальных систем, их подходы относительно природы общества существенно отличались друг от друга: Маркс подчеркивал антагонистический характер конфликтов, а Зиммель – его интегративные последствия. Если первый изучал крупнейшие макроконфликты – войны и революции, то исследования последнего по преимуществу сосредоточены на менее острых противостояниях и на их значении для стабилизации и упорядоченности социальных изменений. Иными словами Г.Зиммель, облегчая свою задачу, рассматривал лишь те ситуации, при которых система способна к урегулированию конфликта.

Тем не менее, после основоположников марксизма Г.Зиммель был, вероятно, первым среди классиков социологии, кто все же попытался великую диалектическую идею о борьбе как источнике развития приложить к институциональным процессам. Это позволило ему, рассматривая борьбу как «социологический позитив», выявить следующие особенности социальных конфликтов:

«Не служит ли борьба сама по себе, независимо от ее последствий и сопутствующих ей явлений, одной из форм образования общества? – такая постановка вопроса показалась бы большинству парадоксальной. На первый взгляд, это действительно вопрос праздный, в лучшем случае чисто формальный. С одной стороны, если всякое взаимодействие между людьми объединяет их в общество, то борьба, один из самых энергичных видов взаимодействия, должна считаться важнейшим фактором ассоциации: борьба в одиночку, без оппонента, просто немыслима. С другой стороны, причины борьбы – это все то, что разъединяет общество: ненависть и зависть, нужда и вожделение. Но, может быть, возбужденная ими борьба служит своего рода лекарством, разрядкой раздирающего общество противостояния? Может быть, борьба – своеобразный путь к достижению единства, пусть даже ценой уничтожения одной из сторон конфликта? Так усугубление симптомов болезни часто свидетельствует о том, что организм пытается преодолеть пагубную для него заразу. Я не хочу повторять банальное “Хочешь мира – готовься к войне”. Я имею в виду общую закономерность, частным случаем которой будет этот римский афоризм. Борьба сама уже есть разрядка напряжения между противоположностями, она разрешается миром, но это лишь частное, наиболее заметное проявление того, что она – синтез элементов. Противостояние и сотрудничество – два подвида одного более общего понятия».

Итак, в отличие от Марксова понимания «взрывной» роли социальных противоборств, ведущих к революционным переменам, Зиммель настаивает на том, что конфликт приводит по преимуществу к дальнейшей интеграции более широкой социальной системы, в которой происходят события. В этой связи западный исследователь Дж.Тернер констатирует, что под влиянием этих различий в подходах указанных ученых в современной социологической теории сложились два основных направления, которые вдохновлялись либо Марксом, либо Зиммелем: 1) диалектическая теория конфликта и 2) конф­ликтный функционализм.

Первая половина ХХ века была отмечена господством структурного функционализма, который, абсолютизируя равновесие и стабильность, относился негативно к конфликтам, как факторам дестабилизации. Эту позицию позднее подвергли критической переоценке именно основатели конфликтологии, хотя часть из них, опиравшаяся на Г.Зиммеля, удержала некоторые элементы критикуемых воззрений в своих собственных теориях.

Среди создателей новой дисциплины наибольший вклад в разработку современной теории конфликта (которая оформилась первоначально в 1950-70-х гг.) внесли такие ведущие западные конфликтологи, как Л. Козер, Р. Дарендорф, К. Боулдинг, Й. Галтунг, Л. Крисберг и Дж. Бертон. Первый из

Конфликты рождаются в точках пересечения векторов интересов.

Ю.Татаркин

них – Л.Козер ввел в первую очередь представление о позитивной, созидательной функции конфликтов. «Реабилитируя» последние, Л.Козер с большим основанием продемонстрировал, что без них бы царил застой и был немыслим общественный прогресс.

От «естественной, органичной борьбы» подобного рода он отличал крупные социальные конфликты, подрывающие те ценности, на которых базируется легитимность социальной системы и которые влекут опасность ее распада. Такие конфликты могут нести в себе значительный деструктивный потенциал. Однако этому аспекту своей концепции Л.Козер не уделил значительного внимания. Поэтому многие специалисты с основанием критиковали Л. Козера за преувеличение “положительных“, адаптивных или “интегративных функций” конфликта.

Диалектическую альтернативу теории Л.Козера выдвинул Р.Дарендорф, крупнейший немецкий исследователь социальных истоков конфликтов. Он, как никто другой, также детально проследил их динамику в своих работах «Классы и классовые конфликты в индустриальном

Не только в социальной жизни, но и везде, где есть жизнь, существует конфликт.[…] Все, что относится к творческим способностям, инновации и развитию в жизни индивида, его группы и общества, в немалой степени обязано действию конфликтов.

Р. Дарендорф

обществе» (1957) и «Современный социальный конфликт» (1988). Дарендорф активно использовал категорию классовой борьбы, хотя наполнил ее иным содержанием, нежели основоположники марксизма. Согласно его точке зрения, классы различаются участием или неучастием в господстве и основной конфликт в обществе, определяется борьбой за распределение власти и авторитета. Немецкий ученый также выявил почти универсальную последовательность фаз социального противоборства, которые он свел к пяти стадиям.

Р.Дарендорф утверждал также что, поскольку общество немыслимо без конфликтующих групп и конфликты полностью не устранимы, следует говорить лишь об урегулировании конфликтов, но не об их разрешении или устранении.

При этом регулирование конфликтов не имеет ничего общего с идеей подавления социального конфликта. Дарендорф полагал, что идея о подавлении социального конфликта «социологически бессодержательна», а «эффективное подавление конфликта в долговременной перспективе невозможно».

Во многих отношениях позиции Р.Дарендорфа оказались близки к Марксу, оба они показывают, что отношения господства и подчинения ведут к объективной противоположности интересов и при определенных условиях происходит осознание угнетенными этой внутренней противоположности интересов.

Проблема конфликта явилась также центральной для метапсихологии

Война самым резким образом противоречит тем психическим установкам, к которым нас принуждает культурный процесс.

З.Фрейд

Зигмунда Фрейда и его последователей. Фрейд рассматривал человека как существо, переполненное внутренними конфликтами. Оно находится в глубоком противоречии с культурой и в постоянной борьбе с самим собой. Более того значительная часть межличностных и даже социальных конфликтов, по Фрейду, гнездясь в глубинах бессознательного, принципиально не может быть устранена, хотя их напряженность и формы протекания могут регулироваться. С его точки зрения в лучшем случае речь может идти лишь об их смягчении средствами терапии и социальной организации. В этой связи Фрейд исследовал роль харизматического лидерства, в т.ч. феномена массовой идентификации с политическим лидером, как эффективного инструмента переключения социально-психологической энергии в интересах соответствующих институтов.

Если в творчестве самого создателя психоанализа основное внимание уделялось внутриличностным конфликтам, то в концепции Э.Фромма был сделан акцент на социально-психологические, в том числе внутри- и межгрупповые противостояния, которые были поставлены в связь с социально-экономическим отчуждением. Ученый сформулировал оригинальную концепцию и типологию социального характера, который, воплощая в себе сущность той или иной социальной системы, может накладывать свой отпечаток на поведение крупных социальных общностей в определенные эпохи.

Любовь к другим позволит вам любить себя и не упасть в эгоизм. К тому же предохранит от конфликтов.

Неизвестный автор

Фромм особенно глубоко исследовал ценностные аспекты подобных противостояний, борьбу между позитивной, биофильной установкой и ее антиподом – деструктивной, некрофильной ценностной ориентацией.

Наконец, исключительно крупный вклад в формирование новой парадигмы внес норвежец Й.Галтунг своей концепцией структурного насилия и структурных конфликтов. Он показал, что господствующие социальные группы могут осуществлять скрытое, косвенное насилие через структурные каналы, ущемляя жизненные потребности целых слоев. И тем самым они зачастую провоцируют реакцию в виде целой серии социальных конфликтов вплоть до революций.

Возможность структурного насилия заложена в исключительных позициях и прерогативах власти. Само же насилие возникает обычно как социальная несправедливость в смысле существенно неравного распределения ресурсов, которое ущемляет витальные потребности тех или иных групп.

В трактовке Й.Галтунга, если понимание – интерпретация действительности и (или) иные ресурсы монополизированы какой-либо группой или классом, или они используются в узко-корпоративных целях, то действительный уровень удовлетворения потребностей и уровень человеческой самореализации в обществе опускаются ниже потенциального допустимого уровня удовлетворения. Именно таким образом в системе проявляется насилие. Автор концепции иллюстрировал ее примером, звучащим ныне актуально для России. Если какой-либо человек умирал от туберкулеза в XVIII веке, то было бы трудно представить это насилием, так как в то время смерть от туберкулеза была неизбежной; но если он умирает от этой болезни сейчас, несмотря на все достижения мировой и отечественной медицины, то здесь имеет место насилие. Действительно в предшествующий, советский период нашей истории смертность от туберкулеза была сведена практически к нулю, тогда как ныне происходит бурный рост заболеваемости этой болезнью и смертности от нее, что (по критериям Й.Галтунга) прямо говорит о наличии структурного насилия в системе.

Кроме того, норвежский ученый выделяет еще один вид непрямого насилия – духовно-информационное (или информационно-психологическое) подавление. Оно воздействует на человеческие души, угнетая и деформируя их; к подобному насилию относятся ложь, “промывание мозгов”, устрашение аудитории (своего рода информационный террор), различного рода индоктринации, угрозы и т. д., которые способствуют сокращению духовного потенциала. Сюда же относится прямая или завуалированная пропаганда насилия.

Согласно данной концепции, когда какой-либо человек, группа или государство активно демонстрируют средства физического насилия (независимо от того, швыряют ли они камни или испытывают ядерное оружие), то здесь может и не быть насилия в том смысле, что никого не бьют и никому не наносится ущерб. Но, тем не менее, здесь присутствует угроза физического насилия и непрямая угроза духовного насилия, которая может быть охарактеризована как некий тип насилия психологического.

Помимо этих типов непрямого насилия норвежский ученый анализирует и прямое насилие, при котором средства социальной самореализации людей не только сковываются, но и подвергаются прямому разрушению, что также может приводить к гибели, как индивидов, так и значительных групп. Сознательное причинение вреда индивидам или обшностям имеет целью лишить их тех или иных жизненных ресурсов, перераспределив последние в пользу агрессора.

Доля прямого насилия в современном мире, в том числе и нашем обществе, увы, нарастает, особенно под давлением глобализации, которая сопровождается ускоряющимся перераспределением мировых ресурсов, что порождая угрозы существованию многих народов, не может не вызывать тревогу.

Л. Козер, Р. Дарендорф, К. Боулдинг, Й. Галтунг, Л. Крисберг заложили основы современной конфликтологии, пока­зали значение конфликтов как стимуляторов прогресса, факто­ров совершенствования социальных структур, общественных от­ношений и институтов, как естественных феноменов обществен­ной жизни и деятельности, способных выполнить роль, как позитив­ного средства ее интеграции и стабилизации, так и развития социума.

Воюя с негодяями, оставляй им пути к отступлению. Быть к ним беспощадным - все равно что закупоривать мышиную нору: мыши, сдохшие в норе, отравят все вокруг.

Хун Цзычэн

Благодаря усилиям в первую очередь перечисленных зарубежных ученых (а также при участии и ряда российских специалистов), конфликтологическая парадигма пре­вратилась ныне, по признанию многих экспертов, «в одну из господствующих парадигм социологического теоре­тизирования» (Дж. Тернер) и практического регулирования об­щественных взаимодействий1. Процесс формирования и распространения этой парадигмы шел с начала 1990-х гг. и в России, где повсеместно возникают организации и структуры, ставящие своей задачей разработку и внедрение «социальных технологий», нацеленных на контроль и разрешение разного рода кризисов и конфликтов.

Все это, вместе взятое, по оценке проф. Е.И.Степанова, делает вполне понятным то пристальное внимание к проблемам происхождения, развертывания, регулирования и раз­решения разного рода конфликтных ситуаций в обществе, кото­рое проявляют сейчас обществоведы — социоло­ги и экономисты, философы и юристы, психологи и педагоги, культурологи и специалисты по национальным отношениям. Их усилия и активность привлекают в первую очередь все те «горячие точки», где оказывается особен­но высокой общественная «температура», требуя для своей нор­мализации терапевтических мер и посреднического участия.

Не пеняй другим за мелкие проступки. Не уличай других в злом умысле. Не припоминай другим старых обид. Если следовать этим трем правилам, можно взрастить в себе добродетель и избежать неприятностей.

Хун Цзычэн

Усилия конфликтологов направлены прежде всего на то, чтобы уяснить природу и сущность разнообразных социальных конфликтов, их функ­ции и механизмы действия, условия возникновения и способы предупреждения, выявить и практически использовать законо­мерности развития и основные факторы, влияющие на их эска­лацию и деэскалацию, возможности предсказания и пути урегу­лирования, предложить «социальные технологии» их разреше­ния, адекватные их внутренней природе, особенностям развер­тывания в наличной общественной среде и специфике личност­ного и группового поведения конфликтующих.

В российском обществе конфликтология оказалась весьма востребованной с началом так называемой «перестройки», в ходе которой были выпущены на волю (и не без умысла) все застарелые конфликты. Ослабление государственной власти и начавшийся тогда же процесс разрушения СССР быстро привели к тому, что все накопившиеся за предыдущие эпохи противоречия, которые существовали дотоле в латентном виде, вырвались наружу. Однако этот процесс не был только стихийным. Все силы, заинтересованные в подогревании противоборств, получили тогда невиданную свободу рук, которой они воспользовались в полной мере, координируя свои действия в деструктивных целях. Вирус конфликтности в то время захватил буквально все общество. Многочисленные тяжелые последствия этого взрыва противостояний ощущаются до сих пор.

В некоторых регионах СССР, а позднее уже в постсоветских государствах, наблюдались вооруженные конфликты, часть из которых выливалась в настоящие гражданские войны. Но и последующая относительная стабилизация положения в таких регионах не сняла той социальной напряженности, которая питает достаточно высокий фон конфликтности в нынешнем СНГ.

По всем этим причинам 90-е гг. были отмечены бурным развитием в нашей стране и в ближнем зарубежье исследовательских и учебных структур конфликтологического профиля: соответствующих центров, лабораторий и кафедр. Среди нучных учреждений бесспорно ведущим выступил - Центр конфликтологии Института социологии РАН (Москва) под руководством проф. Е.И.Степанова, а среди учебных — Кафедра конфликтологии Философского факультета СПбГУ, которую возглавляет проф. А.И.Стребков.

При их участии в обеих столицах, а также в многочисленных регионах

России сформировались устойчивые исследовательские коллективы, на основе которых сложились и основные профильные издания. Среди них - первый в мире специализированный журнал «Конфликтология», который выходит ежеквартально (с 2003 г.), а также серийное периодическое издание «Социальные конфликты» (с 1991 г.)2. В рамках последнего вышло свыше 25 томов тематических исследований. (Главным редактором указанных профильных изданий является проф. Е.И.Степанов).

В целом стала заметно возрастать потребность в прикладных психологических разработках и рекомендациях, поскольку наметились серьезные изменения в образе жизни и ориентациях части населения, требующие учета, осмысления и новых практических подходов. Наряду с этим продолжается повышение уровня социальной конфликтности, которое, в свою очередь, вызвано глубоким системным кризисом и неэффективным общественным реформированием. Разрешение многочисленных конфликтов требует ныне, среди прочего, профессиональной экспертизы и применения специальных методов их регулирования.

Во многих университетах страны стали готовиться специалисты – конфликтологи, осуществляются защиты диссертаций по данной тематике, работают посреднические и консультативные структуры. Госстандартом предусмотрен для многих специальностей обязательный курс конфликтологии. Умение регулировать конфликты, предотвращать возможное их деструктивное течение становится все более востребованным качеством у руководящих кадров. Вне всякого сомнения, владение посредническими навыками весьма полезно для дипломатических работников, а также других специалистов в области международных отношений.

В отечественной конфликтологии оформилась ненасильственная альтернатива традиционному подходу. Она предполагает наиболее адекватную для современной эпохи стратегию социального партнерства конфликтующих сторон, которая, однако, может быть эффективной лишь в условиях стабильной нормативности, «равнообязывающей» всех социальных субъектов.

Соответственно обосновывается иная, более предпочтительная и эффективная модель и технология урегулирования конфликтов. Взамен организованного принуждения одной противоборствующей стороны к уступкам, выгодным другой стороне или посреднику, которые не устраняют исходных причин конфликта, предлагается такое его разрешение, какое достижимо лишь в результате длительного совместного выяснения противостоящими субъектами истоков разногласий и обоюдного их устранения. Только при этих условиях обеспечивается подлинное завершение противостояния без рецидивов, еще столь редкое в нашем обществе хронических неизбывных конфликтов.

К сожалению растущие социально-экономическая деградация, аномия, небывалый взлет насилия в нашем обществе и усиление социальных контрастов реально ограничивают возможности применения передовых конфликтологических подходов. В условиях утраты четких норм человеческого общежития и при неразвитости посреднических институтов, а также психологической готовности к диалогу и компромиссу те же самые противоборства, утрачивая управляемость, могут приобретать прямо противоположное - деструктивное качество, что так характерно для нашего времени.

Тема 5.2. «Амбивалентные процессы социокультурной коммуникации в глобализирующемся обществе: конфликты и сотрудничество».

В контексте данной темы обсудим отдельные современные концепции коммуникации и их социальный контекст3. Как очевидно, ныне выявляются новейшие (в том числе - остро конфликтные) тенденции в межкультурном общении, которые вызваны процессами глобализации и модернизации.

Понятие коммуникации, восходящее к латинскому глаголу «communicare» - сообщать (или делать общим), представляет собой ось социальности, переход от индивидуального к коллективному и обратно. В этом плане коммуникация представляет собой центральный феномен культуры и межкультурных связей. Как хорошо показали выдающиеся психологи А.Маслоу и Э.Фромм, потребность в общении принадлежит к числу наиболее фундаментальных свойств человеческой природы.

Война – отец всего и царь всего. Гераклит

Возможно, конфликт является отцом всех вещей, т.е. движущей силой изменений, но конфликт не должен быть войной.

Р.Дарендорф

Сообщение, как единица коммуникации может различаться по своим средствам, по форме, адресату и, наконец, по целям и ценностным ориентирам. Отсюда оно может иметь также выраженно просоциальный или, напротив, асоциальный характер, что ярко отражается, например, в содержании книг, телепрограмм или фильмов. Как известно, наряду с социально-значимыми и конструктивными темами в них могут содержаться прямо противоположные растлевающие мотивы: проповедь насилия, алчности, порнография.

Увы, порой, самые новейшие интернет-технологии используются для распространения подобной продукции, что зачастую делается, как в коммерческих целях, так и для намеренного морально-психологического растления, наркотизации сознания детей и молодежи. Разумеется, за подобной практикой стоят как коммерческие интересы, так и нередко определенные политические силы, заинтересованные в манипуляции (в определенном программировании поведения, которое наносит ущерб жертвам манипуляции). Американский ученый Г.Шиллер весьма точно выразил сущность всякой манипуляции: «Для достижения успеха манипуляция должна оставаться незаметной. Успех манипуляции гарантирован, когда манипулируемый верит, что все происходящее естественно и неизбежно. Короче говоря, для манипуляции требуется фальшивая действительность, в которой её присутствие не будет ощущаться»4. Электронные СМИ и интрернет не имеют себе равных в возможностях формирования виртуальной, фальшивой картинки.

Феномен манипуляции блестяще описан в известной книге С.Г.Кара-Мурзы «Манипуляция сознанием», в которой автор ярко раскрывает многообразные приемы и уловки манипуляторов в наше время5.

Рост масштабов манипуляции связан с общей ситуацией переходности современной социально-экономической системы в России, а также с источниками и способами пополнения класса крупных собственников в нашем обществе, который складывается из, по меньшей мере, трех групп: прежних административной и технократической элит и лидеров подпольной - ”теневой” - экономики, непосредственно связанной с криминалом. Проведенная всеми тремя группами акция обретения капитала противоречила психологически (а зачастую и юридически) не только устоявшимся стереотипам массового сознания, но более чем часто впрямую нарушала элементарные нравственные и правовые принципы. Проблематичность легитимации в общественном мнении статуса новых собственников не делает из этих людей поклонников морали и закона, но парадокс заключается в том, что собственность не может существовать и эффективно функционировать без нормативной регуляции. Отсюда затяжной хронический кризис нормативности в обществе, аномия и настойчивое стремление указанных сил к блокированию общественного сознания с помощью манипуляции, переключения его на незначительные или откровенно асоциальные темы (вроде смакования патологий).

В общении, особенно с помощью СМИ, коммуникация может быть неравноправной. С одной стороны имеется активный субъект, распространяющий информацию, а с другой стороны процесса может присутствовать объект целенаправленной манипуляции, скрытой или откровенной пропаганды. Кроме того, в коммуникации проявляет себя не только объективное информирование, но и определенные ценности «коммуникантов» которые нередко допускают сознательную дезинформацию: от прямого искажения или замалчивания фактов – до нейтрализации их с помощью искусной интерпретации. Сверх того в ней задаются поведенческие образцы, она, как и искусство, обладает «учительной» функцией, хотя далеко не всегда со знаком плюс. Наконец, в любом обществе, где существуют классовые отношения или иерархия страт, коммуникация между ними приобретает идеологические черты.

Проблемы восприятия информации в группе, в межличностных или в межгрупповых отношениях обсуждались не только психологами от Л. Фестингера до представителей школы нейро-лингвистического программирования Дж. Гриндера, Р. Бэндлера и др. Изучалась как вербальная сторона общения, так и невербальная. Эта тематика находилась естественным образом и в центре внимания теорий информации, а также в поле зрения теоретиков массовой коммуникации. Многие из их находок стали мощными средствами коммерческой рекламы или политической пропаганды, заслуживая в этом качестве изучения. Это тем более необходимо, поскольку большую часть самых различных сообщений ныне мы получаем с помощью электронных СМИ и структур Интернета, становясь невольными заложниками ангажированности, добросовестности или недобросовестности их хозяев, менеджеров и сотрудников.

Межличностное и межгрупповое взаимодействие в международных делах, как правило, опосредовано государственно-политическими, социально-экономическими, и иными весомыми интересами представляемых стран, а также ценностными ориентациями их правящих кругов. Вместе с тем, групповая мотивация, хотя и обладает определенной автономией, все же в целом подчиняется макросоциальным тенденциям своего времени – и что существенно для наших дней – тенденциям глобальным, трансграничным.

Противоречие есть корень всякого движения и жизненности.

Гегель

Так, в наши дни личное и групповое общение на международных уровнях стало опосредоваться, во-первых, рыночными критериями в не меньшей степени, чем национально-государственными интересами, что составляет новое, чреватое рисками явление, поскольку оно содержит в себе ресурс мощного коррупционного влияния на общегосударственные и региональные политические процессы, в том числе – влияния извне. Тем более, что основные регуляторы рынка и финансово-кредитные ресурсы сосредоточены лишь в нескольких мировых центрах, и поэтому возникают широчайшие возможности для социального манипулирования в их интересах, в том числе и по проблемам международно-экономического и внешнеполитического характера. (На исключительную роль в подобных процессах международной финансовой олигархии не раз указывал видный американский экономист и общественный деятель Л. Ларуш).

В качестве проводника манипуляции широко используются малые клиентельные группы в элитной среде, как из числа экспертов, включая представителей академической науки, так и особенно из административного аппарата. Во-вторых, международная коммуникация стала во все возрастающей степени зависеть от глобальных средств связи, в том числе от собственников данных средств, которые осуществляют, как содержательный, так и технический контроль над информацией.

Процесс получения, надлежащей обработки и эффективного использования информации всегда составлял важное условие нормального функционирования и развития человеческого общества на всем протяжении его истории. Но ныне, – с появлением кибернетики как особой научной дисциплины, позволившей принципиально усовершенствовать технологию

Долгое время существовала гипотеза, что, если миллион обезьян посадить за пишущие машинки, то по теории вероятности через некоторое время они напечатают "Войну и мир". Теперь с развитием Интернета, мы знаем, что это не так...

этого процесса и создать на этой основе высокоэффективную компьютерную технику, позволяющую беспрерывно контролировать и совершенствовать этот процесс, – его влияние на все другие общественные процессы резко возросло. Не случайно поэтому процесс информатизации оценивается сейчас одним из важнейших факторов дальнейшего развития, как всего человеческого сообщества, так и составляющих его отдельных социальных систем и структур, современное развитое общество характеризуется как «информационное», а обслуживающие его нужды информационные технологии и различные виды кибернетической техники, без которых не может обойтись ни одно из современных средств массовой информации (СМИ) – ни пресса, ни радио, ни телевидение, ни тем более Интернет – относят к наиболее «высоким» и «передовым». Появилась даже современная метафора, быстро став широко известной и общепризнанной, как адекватно отражающая реальность: «Кто владеет информацией – владеет миром».

В свои 20 лет он знал 9 опеpационных систем. И ни одной женщины...

«Владение информацией» – как это уже давно обнаружила и показала история в отношении владения другими средствами и способами обеспечения общественной жизнедеятельности – далеко не всегда используется ее «владельцами» на пользу не только всему человеческому «миру», но нередко и составляющим его общественным системам и структурам. Создание и функционирование многообразных средств связи представляет собой глубоко противоречивый процесс, наполненный множеством весьма острых и общественно значимых социальных напряжений и конфликтных ситуаций. Затронуть хотя бы некоторые, наиболее важные из них – и представляется необходимой и неотложной задачей.

     Начнем с указания на то, что развитие современных новейших информационно-коммуникационных систем представляет собой общемировой, трансграничный процесс. С одной стороны, он связывает воедино страны, континенты и бесконечное множество малых групп, организуя незримые виртуальные сообщества, которые были совершенно неизвестны в прошлом. Многие из них представляют собой ценные инновационные объединения. Обеспеченный новейшими информационными технологиями и реализующей их кибернетической техникой, Интернет позволяет работать в соавторстве (общаясь почти лицом к лицу) людям, отделенным друг от друга тысячами километров. Возможность обращения к практически необъятным массивам информации, реальность сложения усилий их созидателей и носителей из разных уголков планеты плюс новейшие методы ее обработки – становятся важными факторами интенсификации как научного, так и любого другого труда. Хотя, возможно, самым серьезным вопросом остается здесь пункт о том, какие страны и почему более всего выигрывают от такой интеграции? Отдача от вложений в современные информационные коммуникации для них слишком неравноценна. И управленческие последствия сетевого контроля над внутренней информацией затрагивают впрямую проблемы национальной безопасности.

     С другой стороны,  процесс информатизации выступает инструментом растущего идеологического или трансграничного управленческого контроля, а также «промывки мозгов» в интересах создателей и собственников этих систем связи, не говоря уж о практике несанкционированного доступа последних к конфиденциальной частной и общественно-значимой информации.

     Информационно-психологическая обработка специалистов, чиновников и простых обывателей, обработка собственного населения и граждан, живущих в странах-конкурентах, становятся – наряду с финансово-экономическими рычагами – важнейшими ресурсами в политической борьбе, в том числе и в международных отношениях. В нынешние времена поражение на информационном поле, особенно в электронных СМИ и Интернете, или хотя бы утрата инициативы в этих сферах  часто чреваты и политическим поражением. Информационная война с неблагоприятным для

Интернет еще не есть просвещение, ибо он подобен автомобилю, на котором можно добраться как до библиотеки, так и до кабака.

одной из сторон исходом, как правило, предшествует большинству переворотов и международных осложнений. А в случае массированного использования в электронных СМИ дезинформации – эти СМИ превращаются в оружие наиболее массового поражения, похоже, не менее грозное, нежели атомные боеголовки. Во всяком случае, история с дезинформационным прикрытием для оправдания американского вторжения в Ирак и новейшие поиски информационных предлогов для подготовки войны в Иране подтверждают это с определенностью.

     Анализ и оценка происходящих в мире событий сегодня во многом определяется именно содержанием международных СМИ и материалами, которые предлагаются различными наднациональными информационными системами, в том числе и ресурсами Интернет. По своей оперативности и богатству текстовых и изобразительных возможностей эти источники информации, как правило, превосходят любые другие. И с ними, естественно, в первую очередь вынуждены работать специалисты-международники, в том числе и в загранучреждениях.

     Скрытое влияние узких групп, в руках которых находится реальный контроль над главными потоками информации и которые задают критерии отбора и оценок последней, – также невозможно переоценить. Формируемое ими информационное поле далеко не отличается объективностью. Оно нередко содержит предвзятые суждения о тех или иных фактах как из жизни страны пребывания, так и из собственной представляемой страны. Большая или меньшая предвзятость идеологических «фильтров», разумеется, обусловлена социально-политической ангажированностью собственников соответствующих СМИ.

     Необходим зачастую высокий интеллектуальный профессионализм, чтобы отделить здесь «зерна от плевел», чтобы не поддаться влиянию искусно конструируемых имиджей, «телекартинок», сюжетов или  завуалированных пропагандистских кампаний, чтобы преодолевать скрытое информационно-психологическое давление при подготовке, скажем, разнообразных документов, данных и отчетов, отправляемых на родину из загранучреждений. За акцентами, которые расставляются в СМИ, и, тем более, за идущими информационными войнами нужно уметь различать конкретные социально-экономические и политические интересы. В том числе (и в первую очередь) подлинные национальные интересы своего отечества. Без надлежащего знания современных технологий информационной борьбы, как и без овладения методологией социального анализа, – выявлять и отстаивать такие интересы невозможно. И, конечно, такую задачу нельзя выполнить силами отдельной личности, здесь нужна слаженная и сплоченная работа научно-экспертных сообществ.

     Уже из выше изложенного, как представляется, должно быть достаточно ясно, что в наши дни средства массовой информации (СМИ), занятые получением, обработкой и распространением различных сведений, фактических данных и оценок, все более становятся не только средством связи, обеспечивающим доступ людей к информации, к различным уровням контактов и общения, но и приобретают черты мощнейшего инструмента формирования сознания, чувств, вкусов, мнений огромных аудиторий людей.

Благодаря развитию информационных сетей даже малый конфликт из локального легко превращается в глобальный, включается в мировое пространство; и наоборот, международные конфликты и крупные гуманитарные катастрофы становятся осязаемыми даже в самых спокойных уголках планеты. В сетевом мире отношение к конфликтам становится менее однозначным: приходит понимание того, что они могут быть конструктивными и способствовать не разрушению, а укреплению социальных связей. В интерпретации конфликтов от опоры на видимое поведение сторон переходят к опоре на “невидимое”, т. е. к учету их мотивов, интересов и ценностей.

     Огромное количество разнообразных подходов к проблеме воздействия на сознание и поведение человека можно свести в две группы. К одной из них относятся теории и технологии, допускающие и поддерживающие несимметричную коммуникацию, когда один из участников коммуникации определяет ее содержание и способы общения, а другой – лишь подчиняется. Такую коммуникацию и оправдывающие ее теории имеет смысл назвать авторитарной или репрессивной. Другой, альтернативный первому подход и способ действий – опирается на идею симметричной коммуникации, объединяющей равноправных партнеров. Такую коммуникацию можно назвать диалогической или гуманитарной.

     Первый из указанных подходов был сформулирован и обоснован еще в тридцатых годах прошлого столетия в США Институтом анализа пропаганды. Он известен как «азбука пропаганды» и предлагает следующие приемы: приклеивание (или навешивание)  ярлыков, ссылка на авторитеты, свидетельства (или свидетельствования), игра в простонародность и т.п. Эти приемы  нашли широкое применение в рекламно-пропагандистских акциях и до сих пор активно используются средствами массовой коммуникации. Всех их можно отнести к технологии управления информационными потоками или информационной средой. Эта технология использует такие методы как фильтрации информационного потока, информационный шум, использование слухов, утечка секретной информации, использование дезинформации. Эти приемы обычно используют те получатели и обработчики информации в СМИ, которые стремятся не  просто  сфальсифицировать представления о реальной действительности, а сконструировать ее в  своих  интересах.

В России такую роль в современных условиях зачастую берет на себя государство как главный регулятор поведения СМИ. В стране ныне осуществляется политика "управляемой демократии". Ее результатами стали: дальнейшее огосударствление СМИ на федеральном и региональном уровне, что, безусловно, ограничивает реализацию прав граждан на доступ, производство и распространение информации независимо от государства. Сформировались фактическое неравенство условий в доступе, производстве и распространении информации для государственных и негосударственных СМИ; неразвитость и диспропорции медийного и рекламного рынков, и, как следствие, экономическая зависимость СМИ от государства и спонсоров. Отсюда имеют место коррупция в сфере СМИ, широкое распространение заказных публикаций, использование СМИ в информационных войнах; разрушение института репутации журналиста и СМИ как основного условия профессионального и коммерческого успеха.

     Многие из этих негативных тенденций, как представляется, можно было бы нивелировать или повернуть вспять реальным поворотом СМИ к общественному вещанию. Так, создание в России института общественного телерадиовещания могло бы обеспечить общественный контроль над телевидением и радио, создать условия для альтернативной плюралистичной, социально и культурно ориентированной программной политики, повысить уровень объективности и достоверности информации, распространяемой электронными СМИ. Тем самым, были бы созданы предпосылки  для снижения уровня конфликтогенности в вещательном секторе массового информирования.

     Между прочим, некоторые попытки создания в России такого рода структуры не так давно уже имели место. Так, в 1993 году, по инициативе группы работников информационных служб из окружения президента Б.Ельцина и при поддержке последнего появился Указ о создании Судебной палаты по информационным спорам (СПИС) при Президенте России. Созданная структура имела двойной статус: с одной стороны, она являлась государственным органом при Президенте РФ, с другой, – органом саморегулирования СМИ. В силу этого своего двойного характера Судебная палата нередко проявляла себя как институт посредничества, как негосударственный механизм, используемый для обеспечения социальной ответственности средств массовой информации. В своей повседневной практике Судебная палата к тому же старалась руководствоваться общепризнанными принципами и нормами международного права, международными договорами России, российским законодательством и нормами журналистской этики.

     Однако сразу после смены президента России она была ликвидирована, притом  без объяснения причин. Несомненно, тем не менее, как представляется, что главной причиной этой ликвидации послужило отчетливое осознание российской политической элитой, стремящейся не только сохранить, но и укрепить завоеванную власть, необходимости и значимости для этого организации прямого государственного контроля за работой СМИ вообще, телевидения – в особенности.

Этими своими действиями правящая элита, с одной стороны, наглядно подтвердила свое адекватное понимание того, что реалии современного мира все более наглядно демонстрируют значение информации как ключевого фактора развития современной цивилизации и определяющего трансформатора глобальных, региональных и локальных политических, социальных и экономических процессов. А с другой стороны, элита с очевидностью продемонстрировала тот факт, что, на словах провозглашая демократизацию как главное направление современной трансформации российского общества, она на деле старается не допускать, чтобы граждане имели соответствующий демократическим принципам доступ к реальной информации и к активной работе с нею в диалоговом режиме.

На деле большей частью используется противоположная диалоговой «асимметричная модель» PR – коммуникации, поскольку применение этой информационной технологии, как считают определенные представители элиты, открывает широкие возможности в области манипуляции общественным мнением и позволяет использующей их стороне быстро и эффективно добиваться поставленных целей. Особенно ярко она проявляется в электронных СМИ, где главным инструментом односторонней, монологической коммуникации выступает телевидение.

     С сожалением приходится констатировать, что одним из существенных не только направлений, но и результатов применения данной информационной технологии PR – коммуникации выступает наметившийся массовый отказ от российских культурных традиций, прежде всего – от традиции так называемой «соборности», нацеленной на массовое воспитание отношений коллективизма и солидарного, взаимовыгодного сотрудничества.

Резко критикуя «советское время» и «принципы социализма», поддерживавшие эту традицию – которые провозглашала, хотя и далеко не всегда реально осуществляла тогдашняя государственная власть, ныне объявленная «тоталитарной», – теперешние активные проводники информационной PR- технологии провозглашают необходимость переориентации на противоположные им «либеральные ценности», якобы в глобальном масштабе доказавшие к настоящему времени свои человеческую позитивность и социальную эффективность. И как показывают имеющиеся наблюдения и экспертные оценки, именно переориентированные на эти новые ценности, массы оказываются наиболее удобными объектами для манипуляции, так как они оторваны от традиционной культуры, безоговорочно открыты любому, самому сомнительному «новому» и далеко не всегда в состоянии адекватно воспринимать то, что с ними реально происходит. Более того, подобные люди становятся в наибольшей степени уязвимыми для пропагандистских служб извне, прямо ассоциирующих себя с «либеральными ценностями», «свободным миром» и т.д.

     Следует, правда, учитывать, что эффективность воздействия применяемой СМИ под контролем нынешней властвующей элиты PR- технологии и ее ценностно-информационной направленности неоднозначна для представителей разных поколений. Если молодежь в своем большинстве не понимает, что находится под манипулятивным воздействием этой технологии, то представители старших поколений чаще всего испытывают беспокойство и даже озлобленность по этому поводу, так как чувствуют, по справедливой характеристике С.Кара-Мурзы, что для них «устранение из сознания стабилизирующего блока традиций резко повышает уязвимость к манипуляции».

       Однако и для молодого поколения, казалось бы, более легкая и нужная властной элите переориентация на другие ценности оказывается, при ближайшем рассмотрении, тоже далеко не простой, так как, по глубокой и адекватной оценке А.С.Панарина, для «личности, находящейся на рубеже культур, уже отлученной или отлучившей себя от прежней социальной группы и культуры, но еще полноценным образом не приобщившейся к новой» оказывается характерной «рассогласованность между целями и нормами, иллюзорность ориентаций, мгновенные переходы от эйфории к отчаянию, общая психологическая дестабилизация и сюрпризность поведения». Кроме того, расхождение «телекартинки» и реальности, может быть столь значительным, что неизбежно подрывает кредит доверия к электронным СМИ и их информации со стороны различных поколений. Факты подобного рода встречаются и в России

Так, выхолостив содержательные дискуссии на общенациональных ТВ - каналах по действительно беспокоящим общество вопросам и подменив их смесью примитивного юмора с криминальными сериалами, мастера PR’а существенно уменьшили как уровень народного интереса, так и степень доверия к телевидению. А значит, принципиально сократили возможность использования ТВ для манипулирования сознанием россиян. Существенно неполная, искаженная, необъективная картина событий, представленная в СМИ, зачастую сама рождает конфликты в самых разных сферах. Иногда она становится составной частью провоцирующего информационно-психологического насилия, которое детально осветил Й.Галтунг.

Кстати, проблема реального воздействия информационной PR-технологии на массовые ценностные ориентации населения является ничуть не менее актуальной, чем для России, для стран Западной Европы и США. Свидетельством этому являются публикации, переведенные и переизданные в России, которые показывают механизмы действия PR-технологий и противоречивость их влияния на эти ориентации.

     Как оказывается, далеко не последнюю роль в противоречивости этого влияния играет именно такая наиболее современная и мощная информационно-кибернетическая система, как Интернет. Ибо свободная сеть Интернет, создавая альтернативное  медиапространство, крайне затрудняет процессы политической манипуляции общественным сознанием, становясь поэтому, зачастую, «лишним элементом» в понимании политических элит. Поэтому с развитием этой глобальной информационно-кибернетической системы у граждан и групп нарастает возможность не только свободно получать из данной информационной сети любую интересующую их информацию, включая и аналитические обзоры, но и предлагать ей свою агитационно-пропагандистскую продукцию, а также ее необходимое обоснование и рекомендации по практическому применению. Тем самым кумулятивный эффект от подобной деятельности со временем вполне может резко сократить возможность манипулирования информацией как ресурсом власти в руках правящей элиты. В некоторых странах ЮВА (например, в Южной Корее) стали предельно популярными интернет-газеты, которые, обходясь без привычного журналистского штата, целиком формируют свое содержание из сообщений своих пользователей. Подобные тенденции пробивают себе дорогу и в России.

Правда, не следует забывать, что свободное использование системы Интернета содержит опасность получения не только нужной и адекватной информации, но и дезинформации, и аморальных сообщений и предложений. Но это – тема для особого анализа, который, надеемся в ближайшем будущем провести.

     Сейчас же в качестве заключения хотелось бы отметить, что (наряду с позитивным развитием информационно-кибернетического пространства в системе Интернета) снизить уровень негативного влияния патернализма в сфере массовой информации реально можно и нужно с помощью усиления мер давления гражданского общества, которые бы обеспечили ответственность российских властей за соблюдение демократических стандартов развития прессы и прямых обязательств государства  перед населением в сфере информационной политики.

Помочь позитивному развертыванию этого процесса способны также реальная  консолидация медийного сообщества и создание эффективных механизмов урегулирования конфликтов, как на уровне различных форм деятельности современных средств массовой информации (не только Интернета, но и телевидения, радио, печатной прессы), так и на уровне их конкретных управленческих органов, действующих не только в центре, но и на местах, в отдельных регионах и районах современного общества. И это заключительное предложение относится не только собственно к России, но и ко всем другим странам современного мирового сообщества.   

Тема 5.3. Теоретические основы управления конфликтом и практические технологии его разрешения.

Огонь вражды, сынок,

Гаси, пока он мал,

Пока – Помилуй Бог! – Пожаром он не стал.

Аттар

Арабский поэт XIII в.

Общие предпосылки разрешения и предупреждения социокультурных конфликтов были обозначены в творчестве другого видного конфликтолога Дж. Бертона - бывшего политика и дипломата, а затем ведущего теоретика в области общей теории разрешения и пре­дупреждения конфликтов.

Идея построения общей теории разрешения конфликтов выкристаллизовалась у Бертона во многом после знакомства с фундаментальными положениями теории человеческих потреб­ностей, которая рассматривает универсальные человеческие потребности в качестве логического основания анализа любых человеческих отношений, а социальные группы как активных субъектов, контролирующих социальную среду в связи с необ­ходимостью удовлетворения данных потребностей.

Эти идеи оказали на Бертона непосредственное влияние, и его заслуга состоит в том, что он первым рассмотрел их в кон­тексте социальных конфликтов. Согласно Бертону теория человеческих потребностей по­зволяет увидеть более глубокие основания конфликтных ситу­аций ущемленные (фрустрированные) базовые потребнос­ти22 . К их удовлетворению люди будут стремиться всегда, эти потребности обладают такой побудительной мощью, которая превосходит силу полиции и военную силу. В ответ на структурное насилие будет возникать сопротивление навязанным условиям вплоть до сопротивления силой, если это необходимо.

Морализирующим пропагандистам толерантности Бертон показал, что существуют совершенно отчетливые пределы в способности добровольного подчинения. Он демонстрирует это следующим примером: молодой человек, окончивший школу, может предполагать, что в первое время он столкнется с проблемами в поисках работы. Однако длительное пребывание в статусе безработного, ведущее к переживанию своего ничтожества и отчуждения, неприемлемо. В таких условиях приспособление к нормам общества невозможно при отсутствии большой семьи и социальной поддержки. Самоубийство, воровство, уличные банды, насилие по отношению к мигрантам и конкурирующим этническим группам – становятся вполне понятной реакцией. С учетом идей и наблюдений Галтунга Бертон показал, что асоциальное поведение людей, как правило, заключает в себе реакцию на структурное насилие, которое и является источником фрустрации.

Гордись лишь теми победами, какие ты одержал над самим собой.

Вольфрам (Из книги «Афоризмы»)

Идея универсальной природы человеческих потребностей, преодолевающая расовые, классовые, культурные и другие раз­личия, позволила Бертону обратиться к построению общей теории разрешения конфликтов, которая применима на всех уровнях социального взаимодействия, от межличностного до междуна­родного.

Он рассматривает социальные конфликты как следствие ущемления или неадекватного удовлетворения той совокупности человеческих потребностей, которые лежат в основе личности как активного субъекта общественной деятельности. Ученый опреде­ляет ряд базовых потребностей — в безопасности, идентичнос­ти, признании, свободе и т. д., — которые присущи как отдель­ному индивиду, так и социальным группам, целым обществам и государствам. Аргументируя данное положение, Бертон пишет, что, с этой точки зрения, «любое разделение национального и интернационального становится искусственным. И внутренние, и внешние конфликты имеют общие источники, которые коре­нятся в структурных условиях и проявляются во фрустрированных целях различных социальных групп». Преодолевая фрустрацию базовых потребностей, мы предотвращаем множество фундаментальных конфликтов. Нужно бороться не с последствиями, а с источниками проблем. Сделать это можно лишь на основе синтеза различных отраслей знания и, разумеется, доброй воли.

Призыв Бертона бороться с социальными корнями конфликтов, как бы ни был он верен, не обесценивает такие традиционные средства урегулирования противостояний, как переговоры и посредничество, участие квалифицированных и объективных экспертов в процессе разрешения спорной проблемы.

Напомним, что модель разрешения конфликтов, которая разработана отечественной школой конфликтологии, ориентирована на развитие ненасильственного партнерского диалога и компромиссов между конфликтующими сторонами. Даже простейшая хроника российской жизни указывает на бесплодность чисто силовых подходов и решений, демонстрирует, что насилие лишь умножает насилие и углубляет конфликты, обостряя их течение и отодвигая подлинное разрешение в долгий ящик.

Подобно тому, как управляемая ядерная реакция в присутствии ограничителей приносит нам полезную энергию, а неуправляемый процесс оборачивается взрывом, отсутствие или утрата контроля над опасно растущим валом общественных конфликтов в России и СНГ чреваты неожиданными социальными катастрофами. Как источник мощных творческих энергий, инноваций конфликты должны быть реабилитированы в общественном мнении, которое до сих пор не освободилось от прежней апологии бесконфликтности. Тем не менее, их энергия небезопасна и требует осторожного, а главное, компетентного обращения с собой. В противном случае кумулятивный эффект нарастающих противостояний, трудовых, национальных, политических, ввергнет страну в тяжелые потрясения.

Среди важнейших конфликтогенных факторов, проявляющих себя на фоне общего размораживания прежде насильственно заглушенных противостояний, не последнюю роль играют так называемые субъективные и, в первую очередь, политико-культурные и социально-политические ориентации элитных групп. По верной мысли Е. И. Степанова, способность мирно разрешать противоречия и конфликты в обществе, не допуская кровопролитий, должна стать важнейшим мерилом оценки политических лидеров, групп и партий. Готовность к компромиссам, способность (хотя бы в интересах самосохранения) учесть трагические даже для самих властителей уроки прошлого и, наконец, главное - умение вести диалог со всеми остальными общественными группами, считаясь с их законными интересами, которое только и позволяет своевременно отрегулировать возникающие противоборства, - вот культурно-психологические свойства элит, минимально необходимые в современных условиях. Социальный взрыв - это слишком дорогая плата за неотрегулированность определенных социальных противоречий и конфликтов. Дефицитность всех этих качеств в элитной среде уже привела осенью 1993 к острому политическому столкновению в столице в самых крайних формах, а позднее к чеченской драме, по масштабам и по сути соизмеримой с гражданской войной. Отсутствие ныне реального внятного диалога социальных и политических групп не менее грозными последствиями.

Очевидно, таким образом, что волюнтаристское, агрессивно-некомпетентное вмешательство в конфликты без учета этнокультурных, социально-психологических и др. реалий или безответственное игнорирование растущей напряженности, равно как и общее пренебрежение современными социальными технологиями, образуют главный катастрофогенный потенциал нашего общества.

Перед нами стоит достаточно жесткая альтернатива: либо освоение цивилизованных методов разрешения конфликтов и тем самым укрепление, стабилизация российской демократии, либо погружение в пучину социальных взрывов, гражданских противостояний и государственных переворотов. Иллюзии о том, что Россия “исчерпала лимиты” на потрясения, относятся более к сфере должного, чем сущего, и представляются неосновательными. Конечно, наибольшую ответственность за указанный альтернативный выбор и его возможные последствия несут элитные группы и их лидеры, но существенна и роль консультирующих научных кругов, их прогнозов, оценок, рекомендаций.

Современная конфликтология накопила целый арсенал профилактических, а также миротворческих средств и технологий. Уже сегодня она располагает средствами надежного контроля и регулирования противоборств, методами их деэскалации и эффективного разрешения.

В.И.Андреев предложил несколько простых психологических правил поведения в конфликтных ситуациях, которые помогают профилактике возможных излишних конфликтов, а также способствуют их благоприятному течению в случае возникновения.

  1. Не стремитесь доминировать во что бы то ни стало.

  2. Будьте принципиальны, но не боритесь ради принципов.

  3. Помните, что прямолинейность хороша, но не всегда.

  4. Критикуйте, но не критиканствуйте.

  5. Чаще улыбайтесь! Улыбка мало стоит, но дорого ценится.

  6. Традиции хороши, но до определенного предела.

  7. Сказать правду тоже надо уметь.

  8. Будьте независимы, но не самоуверенны!

  9. Не превращайте настойчивость в назойливость!

  10. Не ждите справедливости к себе, если вы сами несправедливы.

  11. Не переоценивайте свои способности и возможности.

  12. Не проявляйте инициативу там, где в ней не нуждаются.

  13. Проявляйте доброжелательность.

  14. Проявляйте выдержку, спокойствие, в любой ситуации.

  15. Реализуйте себя в творчестве, а не в конфликтах.

Процесс конструктивного воздействия на конфликт хорошо описан в литературе (А.В.Дмитриев, Е.И.Степанов, В.П.Ратников и др.)

Основ­ными этапами этого процесса являются:

  • подготовка плана;

  • осуществление программы;

  • выполнение соглашений по урегулированию или разреше­нию конфликта.

На каждом этапе данного процесса решаются специфичес­кие задачи.

Подготовка плана включает.

  • анализ конфликта;

  • определение стратегии;

  • разработку программы урегулирования или разрешения
    конфликта.

Определение стратегии заключается в выявлении необходи­мых компонентов для осуществления плана воздействия на конф­ликт. Осуществление стратегии переговоров предусматривает реализацию следующих задач:

  • Определение проблемы. Без точного определения про­блемы невозможно разработать стратегию преодоления конф­ликта.

  • Выявление внешних факторов, оказывающих влияние на конфликт. Такими внешними факторами могут быть стремле­ние сторон завершить переговоры к определенному сроку (вре­менной фактор), воздействие на переговоры законодательных процедур, необходимость специальных усилий по обеспечению присутствия на переговорах нужных лиц и др.

  • Определение цели воздействия на конфликт. Цель перего­воров, как правило, — это достижение соглашения. Целью может быть также обмен информацией, выявление спорных воп­росов и интересов сторон, установление альтернативных путей решения проблемы, разработка рекомендаций.

  • Выбор структуры встречи: собрания, группы или комитеты.

  • Установление конкретных шагов в процессе воздействия
    на конфликт.

  • Формирование состава участников переговоров. Выбор
    участников переговоров зависит от формы представительства
    на переговорах. Например, участниками переговоров могут быть
    выбранные представители сторон или в них могут принимать
    участие все заинтересованные лица.

  • Распределение других ролей на переговорах. Подразуме­вается не только установление непосредственных участников
    переговоров, но и их инициаторов, ответственных за проведе­
    ние собраний, экспертов и т. п.

Уважение и приветливость - валюта переговоров.

Основными компонентами программы конструктивного воз­действия на конфликт являются:

A. Принятие процедур переговоров.

B. Обмен информацией.

C. Выработка вариантов возможного решения проблемы.

D. Достижение соглашения.

Осуществление программы предусматривает поэтапную ре­ализацию всех ее компонентов.

A. Принятие процедуры переговоров. Общая процедура пе­реговоров должна быть представлена и одобрена на первой встре­че конфликтующих сторон. Она включает: констатацию пробле­мы; цели программы; предлагаемые этапы процесса; методику
принятия решений; планируемое время для урегулирования кон­
фликта; правила поведения сторон на переговорах.

B. Обмен информацией. Данный компонент программы воз­
действия на конфликт означает непосредственный обмен ин­формацией между сторонами, участвующими в конфликте, от­носительно позиций друг друга по проблеме. Информация мо­жет включать обзор истории возникновения и развития конф­ликта, указание на наиболее важные спорные вопросы и инте­ресы сторон и др.

C. Выработка вариантов возможных решений проблемы.
Целью данного этапа является нахождение возможно большего
числа альтернатив для урегулирования конфликта.

Знакомство со всеми этими процедурами и техниками работы, сложившимися в современной конфликтологии, как минимум. может облегчить пребывание в зонах конфликтов и содействовать умелому общению со сторонами, участвующими в них.

Раздел 6 «Геополитические аспекты межкультурных коммуникаций в условиях глобализации».

Различия национально-государственных интересов, культурно-исторических оснований цивилизаций, существующих на Земле, процессов самоидентификации этносов, наций и народов исключают однозначное истолкование содержания, тенденций и последствий глобализации в мировой политике.

Наличие спектра мнений неизбежно по любому вопросу, генерируемому глобализационными механизмами и структурами международной жизни

Несомненным является, однако, 1)возрастание динамичности геополитических глобальных и региональных тенденций; 2)усиление в них роли информационно-манипуляционного компонента; 3)массовидный характер внешних проявлений глубинных сдвигов в политической жизни, опирающийся на стереотипы религиозно-национальной идентификации; 4)сложный баланс интеграционных тенденций в технологических, финансовых, экономико-производственных структурах с одновременным расширением поля проявлений различных вариантов диверсификации. Примером последних может служить позиция современного иранского руководства, внешнеполитический курс индийского правительства, сохраняющий преемственность вопреки сменам партий и лидеров у власти в этой стране, установки на самостоятельную линию экономического и технологического развития Бразилии, Аргентины и некоторых других стран Латинской Америки. В том же ключе диверсификации следует рассматривать интерес к технологическому и военно-техническому сотрудничеству с Россией, проявляемый рядом государств мира, энергетическое партнерство России с Китаем, Японией и некоторыми другими государствами Европы и Азии.

Геополитические направления современной международной жизни обеспечивают как традиционные участники международной жизни, имеющие межконтинентальные (и уже потому глобальные) геополитические позиции, так и сравнительно новые акторы.

К числу первых принадлежат, без сомнения, НАТО и тесно связанные с этой организацией государства ЕС (в том числе – ряд стран, принадлежавших в свое время к СЭВ и Варшавскому договору). Их расширение изменяет существовавшую в послевоенный период конфигурацию взаимоотношений, сложившуюся в Европе к концу 1980-ых гг., вносит дополнительные элементы нестабильности в систему международных отношений на континенте, провоцирует недоверие к долгосрочным целям руководства этих организаций, - равно как и к текущим особенностям политики «молодых» участников данных структур. Прямой выход НАТО к территории России с неизбежностью влечет за собой дополнительные меры укрепления обороноспособности нашей страны и Белоруссии. Что, в свою очередь, способствует дополнительной мотивации очередных военно-стратегических мероприятий Северо-Атлантического договора.

Расширение Европейского Союза означает серьезную экономическую, финансовую, организационную и технологическую переориентацию ряда государств, сокращающую исторически наработанный потенциал их перспективного сотрудничества с Россией и с необходимостью требующий диверсификации отношений России с этими странами. Однако параметры и возможности подобной диверсификации в значительной мере задаются на будущее уже не двусторонними их связями с Россией, а их согласованными позициями с новыми для них союзниками.

Подготовка России к вступлению в ВТО может частично способствовать усреднению условий экономического сотрудничества нашей страны с рядом государств Европы. В то же время, эта подготовка не может идти лишь по пути одностороннего взятия на себя Россией обязательств перед ВТО и принятия условий этой организации, - как и дополнительных требований, периодически выдвигаемых ее отдельными (в том числе и европейскими) членами.

Некоторым противовесом данной тенденции является система действующих договоренностей СНГ. Она дополняется участием государств Средней Азии в организации «Исламская Конференция». Развертывание международного партнерства России в рамках АТР и ШАС в свою очередь может служить потенциальной компенсацией односторонних усилий по расширению ЕС и НАТО за счет развития российско-китайского, российско-индийского сотрудничества; реализации ряда соглашений со странами Юго-Восточной Азии.

«Лига арабских стран» является также влиятельным участником международной жизни на стыке Африканского и Азиатского континентов благодаря своему ключевому положению на рынке нефти и в системе энергетических перевозок, контролю над Суэцким каналом, роли в арабо-израильском конфликте и др.

Позиции таких «континентальных» организаций, как ОАГ, Организация африканских стран не может не накладывать свою печать на содержание и ритмы мировой политики. При этом в ОАГ имеют место тенденции противостояния давлению Госдепартамента США и американских монополий. И, вместе с тем, налицо сохранение экономической, технологической и (в известной мере) культурной зависимости от США (особенно в подготовке высших слоев элит большинства латино-американских стран).

В Африке, наряду с расширением позиций американского, японского и другого иностранного капитала, наблюдается воспроизводство некоторых культурных матриц, связанных с влиянием бывших метрополий.

Наряду с этим расширяются позиции транснационального капитала, в том числе и в регионах, еще недавно бывших сферой преобладающих геополитических интересов России (Монголия, Закавказье и др.). Деятельность традиционных партнеров и оппонентов России наполняется, таким образом, обновленным содержанием. Это относится к координации усилий стран Британского Содружества Наций, активизации усилий Франции в регионах своего бывшего колониального присутствия.

Среди геополитических аспектов межкультурной коммуникации 20 - 21 столетиях на первый план выступили процессы, связанные с радикальным изменением влияния в современном мире межгосударственных и транснациональных союзов и объединений. Расползание ядерного оружия, борьба с международным терроризмом, проблемы изменения климата и другие глобальные проблемы современности повысили «цену решения» и потребовали оптимизации подходов к решению для всех активных участников международной жизни. Определилась новая роль США в узловых регионах и зонах международной политики. Среди них особое значение имеют Азиатско-Тихоокеанский и Ближневосточный регионы, «горячие точки». К тому же у США продолжают сохраняться взятые ими после 1945 года обязательства перед Японией и специфические интересы в южной части Американского континента.

Распад СССР, Варшавского договора и СЭВ устранил с арены мировой политики альтернативного военно-политического, идеологического и, в определенной степени, экономического и научно-технического контр-агента и партнера в различных политико-дипломатических комбинациях. Таким образом, в настоящее время США оказались единственной сверхдержавой, по отношению к которой претенденты на сходные возможности влияния в мировой политике находятся в роли «догоняющих». Это повлекло за собой ремилитаризацию международных отношений – после сокращения реальных военных расходов в 1990-ые гг. в настоящее время США (на долю которых приходится 57% международных оборонных ассигнований) расходует на эти цели в 25 раз больше, чем Россия (НАТО – в 40 раз больше).

На этом фоне резко возросли позиции «американского» английского языка как средства межкультурного общения во всех регионах мира.

Логика НТР и информационной революции выдвинула на первый план его упрощенную лексику и грамматику «американского английского», которые функционально обеспечивают взаимодействие специалистов узкого профиля.

Упрощенные стереотипы американизированной массовой культуры приобрели значение самодостаточных компонентов в молодежной среде модернизирующихся стран. В результате массовый читатель, зритель и пользователь получает ограниченное и превратное представление о действительных достижениях теоретической и художественной культуры одного из великих народов Земли. Это, в свою очередь, сказывается на отрицательных последствиях стратификации самого американского общества, когда все более широкие слои представителей низшего класса, стремительно пополняемого потоками эмигрантов, оказываются все более дистанцированными от действительных носителей содержательных плодов американской культуры. Своевременное осознание данной духовной тенденции способно предотвратить неверные расчеты, качающиеся перспектив США и международной деятельности их соперников.

В этом отношении определенным уроком могут служить ошибочные оценки Н.С. Хрущевым политики Д.Ф. Кеннеди, исходившие из занижения реальных параметров возможностей американского истэблишмента и основанных на них долгосрочных целей американской внешней политики.

Резервы укрепления позиций соперников США на международной арене связаны с трансформацией их внутренних экономик, форм международного сотрудничества и конкуренции на путях максимального использования достижений фундаментальных и прикладных наук, технологий, организационных моделей, национальных и транснациональных систем образования, оптимизации культурной жизни. Все это, возможно, позволит обеспечивать странам этой группы более устойчивые позиции по отношению к США и по отношению друг к другу.

К настоящему времени, однако, определились лидирующие позиции США в создании перспективных образцов новых технологий, базирующихся на сменяющих друг друга «волнах» открытий в фундаментальных естественных науках. Параллельно происходит технологическая «доводка» образцов этого типа в ряде стран, сотрудничающих с США (прежде всего, в Японии), и создание на этой основе рыночно-приемлемых высоко конкурентных технологических линий. Как правило, они базируются на американских патентах или совместных разработках.

Сфера массовой продукции машиностроения остается прерогативой западноевропейских государств, среди которых ключевые позиции принадлежат Германии.

Оспаривание первенства по каждому из трех обозначенных направлений остальными индустриально развитыми государствами современного мира невозможно, понятно, путем простого воплощения в материальные конструкции изобретений, защищенных патентами в этих странах. Им приходится сочетать данное направление технологической политики (в нем заметно выделяется в последнее десятилетие Китай) с разработкой новых принципов технологических решений на основе фундаментальной науки и преломления ее традиций в соответствии с достижениями собственных научных школ. Примером последнего могут служить российские достижения в области ядерной энергетики, индийский опыт создания сверхмощных компьютеров и биотехнологий и др.

Как известно, в технически развитых странах периодически появляются и реализуются престижные проекты «двойного назначения»: в ядерно-энергетической, космической сферах, в строительстве новых типов подводных аппаратов, в технологических заявках на проекты освоения глубинного дна Мирового океана, в развертывании нанотехнологий, в системах обеспечения устойчивой радиосвязи и в преодолении средств ее защиты, в авиастроении и т.д.

Вокруг каждого из этих событий системы массовой информации государств-конкурентов осуществляют «игры на повышение» и «понижение» соответствующих событий, – как с целью придания им стратегического (а в перспективе даже судьбоностного) значения, так и с целью девальвации содержания и перспектив действительных достижений. Подобные кампании имеют также целью спровоцировать информированные научные, технические и организационные элиты на предоставление дополнительной информации, чтобы адекватно оценить действительные масштабы сенсационных событий и по возможности перехватить ключевые элементы ноу-хау соперничающими структурами, обеспечивающими государственные интересы, позиции военно-политических блоков и транснациональных корпораций.

Обычно подобные кампании в масс-медиа подготавливают и сопровождают борьбу национальных и транснациональных исследовательских и производственно-технологических структур за новые ассигнования и заказы в сферах, ставших предметом оживленного международного обсуждения, для давления на государственно-политические структуры, лоббирование позиций заинтересованных кругов в кулуарах власти и поддержку их интересов общественным мнением.

Вместе с тем, межкультурная коммуникация приобрела и функции амбивалентного фактора. С одной стороны, она безусловно делает более динамичным развитие всех участников этого процесса. А с другой – способствует «утечке мозгов», капиталов, научных и технологических наработок в те страны и регионы, которые в состоянии быстро извлекать из них оптимальные преимущества, создавая благоприятные организационные условия непосредственным акторам научно-технической и культурной деятельности, а также обеспечивая определенный (и достаточно высокий) уровень комфорта их повседневной жизни.

Государства, располагающие традиционными механизмами удержания национальных кадров в рамках своих границ, сталкиваются с проблемами контроля над содержанием научной информации, предопредляющей ключевые прорывы в фундаментальных направлениях естественных и прикладных наук.

В какой-то мере специфики языковых барьеров (японский, китайский, корейский, русский языки и др.) позволяют выстраивать «мембраны» динамики научно-технической информации, работающей в сторону «догоняющих».

Однако расширение сферы действия международных договоренностей о движении людей, информации, воссоединений семей, праве на получение образования на основе свободного выбора, на свободу международных научных и культурных контактов, развитии туризма и т.д. ослабляют эффективность подобных «мембран». Всякое же ужесточение национальной политики в этих вопросах становится предметом пристального внимания правозащитых организаций и разнообразных протестных выступлений, получающих широкий международный резонанс.

Тема 6.1. «Трансформация соотношений геополитических факторов в условиях глобализации».

В 20 столетии продолжалась борьба за контроль над сырьевыми и энергетическими ресурсами, источниками пополнения дешевой рабочей силы, придавшая колониальной политике 18-19 вв. новое измерение. Первая и Вторая мировые войны способствовали изменению политической карты мира в Европе, Азии, Африке, оставив нетронутой (за исключением Кубы и появлением на короткое время радикальных режимов в отдельных странах) Латинскую Америку.

Тогда же обнаружилась зависимость стабильности новых государственных образований и их союзов от источников поступления новой военной и производственной технологии, оргтехники и средств связи. Такими источниками, с одной стороны, стал после 1945 года Советский Союз и некоторые государства Восточной Европы. А с другой – США, научно и технологически продвинутые страны Европы и Япония, возродившиеся после войны. К ним присоединились затем государства Юго-Восточной Азии, наладившие на импортных технологиях производство массовых видов коммуникационной и бытовой техники.

В результате возникли новые формы прямой зависимости от поставок наукоемкой продукции значительного числа стран мира, «обреченных» выделять целевыми назначениями значительные доли своего национального продукта и государственного бюджета на техническое обеспечение государственной безопасности и включение в современные формы международного коммуникационного процесса, а также на импортные закупки других технологий – военных и знаково-престижных.

В более выгодном положении оказались государства, располагающие значительными природными ресурсами и способные эффективно обеспечить организацию их эксплуатации. Для них «подсадка» на технологическую «иглу» не сопровождалась изнурительными или непосильными обязательствами оплаты технологических наукоемких новаций. Однако с крахом Советского Союза сузился диапазон источников их поступления и возможности идеологическо-стратегической мотивации их приобретений на льготных условиях.

В то же время конкурентные устремления Японии и некоторых стран Юго-Восточной Азии обеспечили расширение рынка сбыта их коммуникационных и глобализирующих технологий за счет реформирующегося континентального Китая, России и некоторых стран СНГ; происходит поточное проникновение их бытовой коммуникационной техники на рынки Европы и США. При этом качественная коммуникационная техника (военная, космическая и правительственная связь) по-прежнему создается в США, в Японии, в транснациональных корпорациях с участием Западной Европы. Она дорого стоит; ее поставки сопровождаются, как правило, межправительственными договоренностями о нерапространении образцов и другими ограничениями (профилактика и ремонт специалистами «от производителя», поставка запчастей, обслуживание и т.д).

Налицо укрепление новых форм глобальных взаимозависимостей от производителей данных систем и специалистов, осуществляющих ее техническую модернизацию. Для государств, озабоченных проведением политики суверенитета, первостепенной задачей становится гарантия информационной безопасности при пользовании современными государственными коммуникационными средствами, приобретенными из-за рубежа.

Технологическая зависимость от производителей коммуникаций дополняется, как правило, зависимостью по культурно-идеологическим и нравственно-ценностным параметрам.

Покупатели техники из-за рубежа должны затратить определенное время на ее освоение. Страны-производители проходят этот этап более плавно и, соответственно, обеспечивают у себя амортизацию эффектов культурного, эстетического, нравственно-религиозного шока, постепенно ориентируя заблаговременно подготовленных потребителей относительно реальных возможностей каждого из вводимых новшеств. Это касается бесчисленных вариантов экспозиционной техники, воспроизводства вербальной и зрительной информации в домашних условиях, на мобильных телефонах, смартфонах и т.д.

Массовое производство компакт-дисков на все мыслимые и немыслимые вкусы заполняет обеспечивает влиятельные позиции крупномасштабным производителям. Параллельно развертывается блокирование потоков контрафактной продукции, приобретшее характер автоматизированного отключения Интернет-каналов и бесчисленных юридических исков по всему миру (как свидетельствует деятельность юридической службы Microsoft).

Попытки избежать диффамации и судебного преследования заставляют пользователей либо взять на себя дополнительные финансовые обязательства по отношению к транснациональным источникам компьютеризированной информации и программного обеспечения, либо создавать собственные национальные и региональные информационные системы с заведомо ограниченным набором услуг, каналов информации и возможностей диапазона, предоставляемого мировым уровнем информационной революции. Это – путь сползания на периферию мирового информационного процесса. И, как следствие, неизбежного технологического отставания и ограничения свободы выбора «пользователей».

Старый афоризм «Кто владеет информацией, тот владеет всем» перестает быть инструментом обладателей высоких постов в политической и социальной иерархии; он становится орудием манипулирования массовым сознанием со стороны корпораций изобретателей и производителей технических информационных новинок, а также организаторов программ деятельности масс-медиа (включая и мощных студии видео- и теле- записи).

Противостоянием этой глобальной тенденции манипулирования сознанием выступает стихия Интернет, предлагающая диверсифицирующие установки, самостоятельные мнения, оценки и (время от времени) содержательные творческие находки во всех сферах мировых информационных процессов.

Однако они «тонут» в сознательно организуемых потоках «спама», блокируются запуском все новых поколений компьютерных вирусов и в силу этого не могут служить устойчивым альтернативным противостоянием организованным манипуляционным программам, исходящим от транснациональных мультимедийных корпораций.

В результате в условиях современной глобализации значительно ограничиваются образовательная, культуропроизводящая и культуротранслирующая функция современных межкультурных коммуникаций, базирующихся на непрерывно модернизирующейся информационной технике. Эти функции доступны для систематического пользования специализированным, высокопрофессиональным объединениям ученых и деятелей культуры; лицам и группам, проявляющим изначально высокую резистентность к манипуляционным образам и приемам массовой культуры, избирательность к продукции масс-медиа по высоким критериям, предполагающим наличие семейной и образовательно-элитной традиции.

В ходе современных геополитических процессов радикально трансформировалась роль научного, образовательного и культурно-информационного потенциала государств, который стал важнейшим (если не решающим) фактором в обеспечении экономических, технологических и военно-политических возможностей как отдельных стран, так и их союзов, он форсируя перераспределение активных зон мировой политики и определяя состав наиболее перспективных и долгосрочных участников геополитических комбинаций 21 столетия.

Соответственно, в условиях информационного общества национальные СМК стали главным инструментом создания благоприятных имиджей современного состояния; краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных перспектив внешнеполитической деятельности своих стран, оптимально реализующих потенциалы собственных культурных, образовательных и научны «заготовок».

В то же время современные средства сбора и анализа достоверной информации позволяют с достаточной степенью обоснованности отделять действительное положение дел от реализации разнообразных имитационных программ.

Дезинформация и использование приемов социально-психологического и информационного манипулирования девальвируют значение действительных успехов государств в названной области, либо обдуманно преувеличивают их.

Но, вместе с тем, на первый план в оценке действительных успехов их внутренней политики с силой неумолимой обязательности выступают такие показатели, как средняя продолжительность жизни, детская смертность, реальная опасность эпидемических заболеваний (включая туберкулез, СПИД, грипп и др.), возможности достойной жизни с выходом на пенсию, условия жизни инвалидов и престарелых в специализированных социальных и медицинских учреждениях, уровень стрессогенных заболеваний, суицидов и др.

Попытки фальсифицировать показатели перечисленных типов («закрытая» статистика) отличают страны с тоталитаристскими тенденциями и достаточно быстро влекут за собой критическое внимание специализированных международных и правозащитных неправительственных организаций. Решение же перечисленных проблем предполагает высокий уровень геополитической прозрачности, функционирование непрерывных национальных и международных мониторингов (при условии гибкого взаимодополнения потоков информации и перепроверки ее на основе новейших научных методик), создание и эффективное функционирование социальный и медико-профилактических инфраструктур, хирургического и медикаментозно-терапевтического лечения, с предотвращением возможных негативных последствий новых медицинских методик.

Отмеченные процессы сопровождаются мобилизационными идеологическими компаниями, с использованием значительных финансовых средств для привлечения на работу в определенные страны ученых и деятелей культуры. При этом романтическая мотивация успешного участия в перспективных проектах меняется. Возникают попытки сочетать привлекательность известности, статуса, близости к правительству и т.д. с созданием более или менее комфортных условий жизни мигрантам – носителям информации, реальной или потенциально высокой квалификации (а также членам их семей). Широко развертываются программы социально-культурной адаптации второго и особенно третьего поколений семей мигрантов на новой родине.

Как следствие, возрастает значение идеологического аспекта коммуникационных систем, ставших влиятельнейшим актором в изменении баланса интеллектуально-культурного потенциала в пользу мировых финансово-экономических центров и в ущерб национальным интересам тех стран, которые не оказывают достаточно эффективного противодействия по всему спектру позиций тенденциям ослабления потенциала своего образования, науки и культуры.

Геополитическая стратегия в рассматриваемой области предполагает привлечение государственных и корпоративных средств для финансирования текущей и долгосрочной реализации научных, культурных и образовательных проектов в их оптимальных ситуационных сочетаниях и в пропорциях, соразмерных вкладам геополитических конкурентов.

На первый план выступают не «догоняющие» технологии и воспроизводство уже апробированных организационных, образовательных и культурных моделей, а реализация обоснованных проектов эшелонированного и устойчивого «опережения».

Если для США и транснациональных корпораций наиболее продвинутого уровня достаточно сохранения лидирующих позиций в информационно-технологических достижениях и организации их использования, то для межнациональных и национальных структур, озабоченных обретением большего «люфта» независимости в своей деятельности от этих лидеров задача состоит в успешной реализации альтернативных эффективных научно-технических, образовательных и организационных проектов на собственном национальном и – при определенных условиях – транснациональном уровнях.

Данное направление долгосрочной политики предполагает, понятно, создание собственных фундаментальных научных «заделов», их креативное прикладное использование, выявление источников экономии расходов на производственные проекты при обеспечении качества их эффективности и предотвращения увеличения «утечки мозгов», связанной с возможным сокращением льгот исследователям и разработчикам, с ограничением международных профессиональных контактов и т.д. В условиях информационного общества приоритеты фундаментальных научных и технологических исследований, организационных и образовательных проектов стали, в случае их эффективной реализации, надежной гарантией выгодного и финансово-устойчивого размещения и использования капиталов. Нарастание этой тенденции обеспечивает устойчивое расширенное воспроизводство инновационной научно-технологической образовательной и культурной политики. Административные ресурсы являются здесь лишь стартовым условием предотвращения нецелевого использования капитала и человеческих ресурсов – решающего источника в реализации программ опережающей модернизации.

В мире современных глобальных взаимосвязей и острейшей конкуренции по всем направлениям долгосрочные геополитические проекты реализуются на базе устойчивого экономического развития.

При этом подготовка к их реализации и процесс развертывания требует определенного времени. Так, предлагаемая Советом по внешней оборонной политике «Стратегия глобального проникновения для России» (директор политических программ А. Федоров) минимальным сроком своей реализации называет 13-15 лет, а время ее развертывания – порядка 5-7 лет. Установка на достижение прагматических целей обостряет отношения с конкурентами при ее реализации. В то же время, на базе достижения прагматических целей в нынешних условиях возможно обретение надежных союзников, имеющих параллельные или взаимно дополняющие интересы и готовых последовательно добиваться их осуществления, сверяясь с курсом партнеров, но избегая при этом однозначной зависимости от их экономических, технологических, военных и других возможностей.

Расширение воздействия на мировую экономику по одному или нескольким параметрам (энергетическому, технологическому, кадровому, финансовому) является исходным условием соучастия в глобальных геополитических комбинациях. Ряд лет для России существовала благоприятная конъюнктура цен на нефть и газ. По прогнозам экспертов она могла бы обеспечить базовую предпосылку ускоренной модернизации и развития опережающих технологий в наукоемких областях, - в том числе, и связанных с задачами стратегической безопасности страны. Правда, при условии последовательной политической воли. Консолидация основного спектра политических сил вокруг президентского центра является гарантией устойчивой внешней политики с точки зрения ее внутренней политической базы.

Имеет значение существование глубоких противоречий среди конкурентов той или иной страны (или группы стран, объединенных в те или иные формы сотрудничества) относительно стратегии ограничения влияния такого конкурента или конкурентов. Поощрение этих противоречий было и остается одним из приоритетов эффективной политико-дипломатической деятельности.

Необходимо учитывать загруженность конкурентов локальными или региональными обязательствами. Если для Запада в настоящее время такими проблемами являются Ирак и Афганистан, то для России – снятие препятствий для вступление в ВТО, выдвигаемых бывшими странами советского блока и бывшими союзными республиками.

Одновременно возможны серьезные трения между странами НАТО относительно стратегии и тактики повышения уровня деятельности этой организации, обретающей в настоящее время глобальный характер.

Многочисленные «связки» между позициями партнеров также определяют одну из особенностей геополитического пространства. Так, по мнению наблюдателей, существует возможность поисков взаимных уступок США и России при выработке договоренностей относительно статуса Косово, судьбы ядерной программы Ирана, ратификации договора об ограничении вооруженных сил на севере Европы и размещении США элементов ПРО в Польше и Чехии.

Хотя положения документов по этим вопросам, устраивающие каждую из сторон-участниц, нельзя согласовать в короткие сроки, курс на учет взаимозависимостей в ходе обсуждения и удовлетворительного решения названных проблем является одним из вариантов, отвечающим тенденциям взаимозависимости геополитических позиций основных участников этих процессов.

Признание значение таких взаимозависимостей служит очередной демонстрацией несостоятельности стратегии однополярного мира и необходимости срочного отказа от дальнейших попыток ее реализации.

Использование совпадения интересов (например, Бразилии, Венесуэлы, Аргентины и России в диверсификации энергетического сотрудничества, развитии совместных проектов в космической и военной сферах) создает новые возможности динамизации политико-дипломатических процессов по выделенным азимутам.

В результате обеспечивается полноценное участие России в ключевых структурах геополитических балансов (включая «восьмерку», Совещание представителей заинтересованных сторон по Ближнему Востоку, ШОС. АТР и др.). А задача ее конкурентов усложняется в силу необходимости блокировать возможное усиление ее позиции по всем направлениям ее внешнеполитической активности.

Разумеется, «старый друг лучше новых двух»

Отсюда – значение полнопрофильного сотрудничества с теми партнерами на постсоветском пространстве, которые являются по ряду позиций заинтересованными в поддержке со стороны России в силу своего геополитического положения и включенности в традиционные формы кооперации, частично сохранившейся еще от советских времен и имеющей ряд производственных и кадровых, а также транспортных предпосылок.

Приходится учитывать нарастающий интерес к традиционным российским партнерам этого типа со стороны Китая, Кореи, Ирана, США и некоторых других стран.

Одновременно не стоит упускать из виду, что в Центральноазиатском регионе существует объективная возможность радикального изменения балансов сил в пользу мусульманского экстремизма (в случае прихода к власти мусульманских экстремистов и возвращения талибов в Кабул и другие города Афганистана). Такой поворот событий, с учетом наличия у Пакистана ядерного оружия, не устраивает ни одно из перечисленных выше государств, также как и Россию. Имеющую, в отличие от них, давно наработанные позиции с ближайшими соседями Афганистана и Пакистана – объектов повышенного внимания радикальных исламистов. С другой стороны, риск этого типа может служить платформой сближения позиций России с Китаем и другими заинтересованными странами по вопросам противодействия исламскому государственному экстремизму, - не только по линии двухстороннего сотрудничества, но и в рамках ШОС.

Накопленные финансовые средства являются основой создания и укрепления транснациональных корпораций. Последние имеют разнообразные инфраструктуры (средства массовой информации, сбытовые компании, распорядительные сети и т.д.). компании аккумулируют средства из разных источников, но, как правило, группируются вокруг какого-нибудь центра геополитической силы (что не исключает, впрочем, их игр одновременно на нескольких геополитических полях).

В свою очередь, каждый из этих центров расширяет свое участие в этих компаниях. Например, путем обеспечения их национального базирования, слияния уже имеющихся образований, использования системы «оф-шоров» и временных структур. И, наконец, возможно долевое участие межнациональных компаний в многосторонних проектах. Особенно – крупномасштабных, либо пока не имеющих однозначной перспективы достижения отдаленных целей (вроде влияния на климат).

Во всех перечисленных случаях происходит выход национального капитала за государственные границы, маневренное преодоление ограничений национальных и многонациональных (ЕС) законодательств, осуществление мощных PR-компаний в мировых СМИ. Возникают и активно функционируют мировые медиа-империи с неясно обозначенными интересами конкретных собственников и привязкой к определенным государственным интересам в конкретных тактических ситуациях. Однако при стратегических поворотах, масштабных геополитических изменениях вклад в них медиа-империй нельзя переоценивать. Они же, в свою очередь, чтобы продолжать эффективную политику, заинтересованы в заниженном рейтинге, имитации противостояния интересов и позиций. Лишь вдумчивый анализ многолетней стратегии этих структур может определить их действительное место в соответствии с реальной долей участия государственных и транснациональных финансовых, военных и иных структур, включая и деятельность спецслужб на рынке массовой информации.

Тема 6.2. «Кросскультурные факторы и механизмы обеспечения геополитических позиций в условиях глобализации».

На поверхности кросскультурные основы геополитических процессов представляются обусловленными этнокультурным своеобразием участников международных процессов, наличием традиций использования нескольких языков в этнонациональных отношениях, особенностями культуры, сочетающей в едином комплексе несколько взаимосвязанных пластов и уровней.

Наиболее красноречивым примером феноменов подобного рода могут служить предпосылки межкультурного общения, выработанные в ходе истории России, Соединенных Штатов Америки, Китая, Индии, стран Латинской Америки. Во всех упомянутых случаях налицо достаточно сложная конфигурация соседских отношений (как пограничных, так и субконтинентальных и континентальных), интенсивное общение разных национальных групп внутри каждой страны и с ближайшими соседями, наличие своеобразных культур, вносящих неотъемлемый вклад в сокровищницу ценностей человечества.

Имеют значение и традиции колонизации сопредельных и отдаленных территорий. У России и США это опыт движения, соответственно, на Восток и на Запад; а также – на север и юг, до достижения определенного оптимума, обеспеченного как особенностями географии, так и достижением регионов, в которых представлены интересы геополитических соперников. Освоение здесь занятых территорий включало активную миграцию от центра к периферии, реализацию многоплановых и долгосрочных экономических и военно-стратегических проектов, - как на вновь приобретенных территориях, так и (при наличии соответствующих договоренностей) на землях союзников. Здесь можно упомянуть КВЖД, Порт-Артур (в начале ХХ в. и после 1945 г. у России и Советского Союза); аналогичные базы за пределами национальной территории в США и т.п.

Классические колониальные державы с заморскими территориями, отделенными от метрополии значительными расстояниями, столкнулись с необходимостью подготовки колониальной администрации, владеющей местными языками и опирающейся на верхушечные страты местного населения, приобщающиеся к языку метрополии и базовым элементам ее культуры. Таков опыт Великобритании, Франции, Испании, Португалии, а также кайзеровской Германии 1890-ых – 1918 гг. Сходные задачи пыталась решить Япония на протяжении первой половины ХХ века (до своего поражения во Второй мировой войне).

Крах мировой колониальной системы после в середине ХХ века сопровождался, как известно, неоднозначными процессами. С одной стороны, сменились правящие элиты, успевшие интегрировать в себя многих выходцев из племенной аристократии, военных коллаборационистов и компрадорской буржуазии. С другой стороны, возникли трудности управления политической и экономической жизнью, социальной динамикой, национально-религиозными процессами и конфликтами. «Смена караула» не могла пройти безболезненно, особенно в условиях, когда она сопровождалась попытками радикальной смены геополитической и социально-политической ориентации.

Советский Союз и его союзники по Варшавскому договору и Совету экономической взаимопомощи предприняли, со своей стороны, ряд усилий для радикализации обстановки в ряде бывших колоний с целью обеспечения последовательности провозглашенной в них антиколониальной политики. На практике она выражалась в разрыве ранее существовавших хозяйственных, технических и культурных связей со странами – бывшими метрополиями; а также частичной (по необходимости) компенсацией их советскими и просоветскими партнерами. Тем самым создавались предпосылки для известной диверсификации связей ряда бывших колоний за счет отношений с новыми друзьями.

Вооруженная борьба в Индокитае, в некоторых странах Африки и на Кубе против колониальной администрации и доминирования США способствовала формированию устойчивых военно-технических связей соответствующих стран с Советским Союзом и подготовке в них заметных групп в сфере административного управления и культуры, связанных с советским блоком.

Аналогичная ситуация в 1970-ые – 80-ые гг. сложилась в Афганистане, Южном Йемене, в Эфиопии и Сомали и в некоторых других государствах Африки, где противостоявшие друг другу вооруженные группировки опирались на помощь извне и регулярно получали ее. С распадом Советского Союза военно-технические связи этих стран с Россией и другими членами СНГ резко сократились.

В арабском мире (например, в Египте, Алжире, Сирии, Ираке, Южном Йемене и др.) на протяжении второй половины 1950-ых - 1980-ых гг. особое место принадлежало Советскому Союзу, - прежде всего, в сфере военно-технического сотрудничества и в подготовке специалистов в области образования и здравоохранения. Параллельно развивались связи с организациями палестинцев.

С одной стороны, советские специалисты достаточно уверенно пользовались английским и французским языками в этой работе. С другой стороны, происходило обучение на русском языке будущих специалистов из развивающихся государств. Эта работа (хотя и в меньшем объеме) происходит и в настоящее время.

Вместе с тем, бывшие колониальные державы сумели удержать и расширить свои позиции в культурной жизни многих из своих бывших колоний после периода острого кризиса в отношениях между ними. В немалой степени это связано с долговременными целями, которые ставит перед собой французская администрация и Британский Совет в популяризации французского и английского языков и культурных традиций своих стран.

Наша страна имеет свой опыт аналогичного «культурного продвижения». Факультет преподавания русского языка как иностранного МГУ им. М.В. Ломоносова, кафедры русского языка Российского университета Дружбы народов и МГИМО (У) не только учат русскому языку и приобщают к русской культуре. Они создали многочисленные специализированные пособия по различным аспектам овладения русским языком в общекультурных и прагматических целях, которые используются во всех вузах России, где обучаются иностранные студенты, а также в центрах русской культуры за рубежом.

Российские общества культурного сотрудничества с зарубежными странами объединяют наших соотечественников, русских эмигрантов предыдущих волн и представителей местных культур, испытывающих интерес к прошлому, настоящему и будущему нашей страны. Соответственно, в орбите их деятельности – не только русскоговорящие, но и все те, кто интересуется русской культурой по переводным изданиям, пытаясь при этом постичь и освоить ее базовые смыслы и ценности. Последние опираются на гигантское наследие., оставленное несколькими поколениями российских художников и ученых, общественных деятелей, музыкантов, артистов балета, театра и кино. Их достижения – один из источников сохранения духовного влияния России на нынешнее и последующие поколения населения зарубежных стран. Это наследие полиэтнично по своим корням, разнообразно по питающим его языковым и национальным истокам. Оно отражает и воплощает все многообразие культурных исканий и находок многонациональной России, и в этом качестве привлекает внимание людей с самыми различными этнокультурными, национально-историческими и реигиозно-конфессиональными традициями.

Кросскультурные возможности России в партнерстве нашей страны с другими цивилизациями поистине неисчерпаемы. Они остаются важнейшим резервом успешной реализации разнообразных проектов международного сотрудничества.

За последние полвека произошла также резкая активизация деятельности американских правительственных и неправительственных организаций, Корпуса мира и других общественных и религиозных структур США в популяризации американского образа жизни, бытовой и «высокой» культуры, американского английского и т.д.

В большинстве бывших колониальных стран к настоящему времени заметно укрепились структуры влияния США, Англии, Франции. Расширяются позиции испанской и португальской культур в латино-американском мире. Германия (вместе с Голландией) ищет возможности расширить свое технологическое и культурно-языковое влияние в ЮАР, Намибии и в районах, примыкающих к этим странам, где до сих пор сохраняются следы немецкого присутствия, оставленные столетие тому назад. Учитывая расширившиеся двусторонние связи с Турцией за последние десятилетия, Германия также участвует в развитии инфраструктуры отдыха на средиземноморском побережье Турции, где обычно наплыв немецких курортников (как правило, среднего достатка).

Параллельно еще со времен правления Мустафы Кемаля Ататюрка сохраняются консолидирующие усилия Турции в деле духовного сплочения тюркских народов на основе языковой, исторической и культурной общности. Регулярно проводятся международные симпозиумы. Фестивали, издается научная и публицистическая литература, финансируются образовательные проекты и т.д. Эта деятельность, понятно, затрагивает и турецкие общины, существующие во многих государствах Европы, в том числе и в Германии.

К центрам геополитической активности в наши дни можно отнести и сотрудничество угро-финских народов. В 2007 году в г. Саранске (Мордовия) с участием высших руководителей России, Финляндии и Венгрии состоялся Фестиваль угро-финских народов, на котором представляли свои культурные традиции многочисленные организации данной этнокультурной группы России и зарубежных стран. Культурно-языковое многоцветье и исторические традиции России содержат возможности проведения мероприятий подобного рода по всем азимутам и практически Вов всех регионах страны. Дело лишь в политической целесообразности выбора места и времени их проведения, подбора соответствующих участников и осуществления долгосрочных программ кросскультурного международного сотрудничества. Не многие страны мира (к ним, между прочим, относятся и США) располагают столь значительным и многообразным поликультурным и полиязыковым потенциалом.

Среди акторов современных геополитических процессов присутствуют, во-первых, их традиционные участники – лидеры геополитической активности эпохи научно-технической и информационной революции, сохраняющие вынужденные историческими обстоятельствами и стратегическими расчетами лояльные отношения с США. В их числе:

  • Япония, получившая во второй половине 40-ых – начале 60-ых гг. стартовые преимущества восстановления и развития своего экономического и научно-технологического потенциала благодаря американскому «ядерному зонтику» и предельно скромным в пропорциональном отношении к объему национального дохода расходам на собственные силы самообороны;

  • страны НАТО, политика которых диверсифицированными средствами обеспечивает стратегическое присутствие США в регионах, примыкающих к Европе, и продвижение западноевропейского и американского присутствия на восток и на юг, на территории бывших союзных республик (в том числе и государств СНГ) и смежных с ними стран (включая и бывшие республики Югославии). Расширение активности военно-политического блока НАТО сопровождается диффузией американизации по всем азимутам и параллельными тенденциями противостояния этим процессам национальных партий, групп и патриотических течений правого и левого толков в европейских странах;

  • страны АТР (такие, как Тайвань, Республика Корея, Сингапур, Малайзия), осваивающие с помощью США и Японии ряд наукоемких производств и сочетающие следование в форватере внешней политики США с реализацией своих целей амбициозной экономической конкуренции и упрочением собственных позиций в регионе и ряде других районов мира.

Во-вторых, группа государств, быстро технологически, экономически и организационно модернизирующихся (Россия, КНР, Индия, Бразилия и некоторые другие), заинтересованных в ускоренном освоении новейших научных и технолого-коммуникационных достижений, оперативной реализации их возможностей на собственной почве (в том числе, и в решении продовольственной проблемы).

В отличие от названных выше военно-политических союзников США, координация внешней политики между этими государствами носит характер достаточно общих политико-дипломатических установок на многостороннее сотрудничество при сохранении приоритетности собственных геополитических программ (декларируемых или реализуемых – другое дело).

В-третьих, влиятельная в энергетико-сырьевом и финансовом отношении группа стран (Саудовская Аравия, ОАЭ, Иран, ЮАР и, потенциально, Ирак – в случае восстановления контроля над страной его национального правительства), располагающая значительными возможностями воздействия на политику соседей на Ближнем Востоке и в мусульманском мире; их политику отличает периодически проявляющаяся непредсказуемость конкретных действий.

В-четвертых, межгосударственно консолидированная система религиозно-этнико-национальных общин, располагающих значительными источниками самостоятельного финансирования (или тщательно замаскированного под самостоятельное). Их деятельность отличается многофакторностью проявлений, которая сказывается на процессах межсоциальной и межнациональной напряженности в ряде стран и государств, в «горячих точках» и очагах международной напряженности. С организационной точки зрения этот актор глобальной политики отличается способностью быстрого абсорбирования многих новейших организационно-пропагандистских и коммуникационных средств. В этом качестве он, с одной стороны выдвигает большое число инициативных и способных людей, ищущих свое «место под солнцем» стран и регионов с более высоким уровнем жизни. А с другой – составляет один из источников этнического и национального экстремизма, подпитывающего системные связи и комбинации международного терроризма. Оснащенность последнего с идеологической, технической и военной точек зрения превращает этот фактор в тайное оружие борьбы глобальных конкурентов на международной арене.

При оценке акторов межкультурной коммуникации следует различать тех, кто стремится реализовать определенные геополитические позиции – и тех, кто имитирует серьезность подобных намерений.

С одной стороны, претендентов на полноправное лидерство, обеспеченное всесторонними возможностями потенциала собственного государства, а с другой стороны, их союзников, согласных на престижные роли соучастников. Тех, кто имеет возможности учитывать комплекс последствий геополитических претензий. – и тех, кто заявляет о них, будучи привлечен лишь кажущимися очевидными преимуществами подобных претензий. Наряду с этим имеет место и активное противодействие геополитическим планам и тенденциям политики конкретных стран в разнообразных формах (от дипломатической демонстрации равнодушия до решительных действий, чреватых даже ракетно-ядерной катастрофой).

Спектр формул и мотиваций геополитических целей, рейтинги их приоритетов, анализ действительных трудностей и определение эффективных путей реализации геополитических программ в немалой степени зависит от информационно-культурных и пропагандистских подходов и стереотипов.

Миражи политтехнологий, черно-белых идеологических имиджей и образов, рожденных намеренной дезинформацией со стороны противодействующих акторов, являются источником многоплановых дезориентаций.

И в этом качестве они опасны как для жертв дезинформации, так и для ее носителей (сравнительно быстро впадающих в эйфорию и теряющих ориентиры различения несбыточных химер, принципиально возможного и реально достижимого).

Современные коммуникационно-технические и виртуально-имитационные возможности спецслужб, массмедиа, политических партий, движений и организаций сочетают обеспечение функций дезинформации и «полуправды» в формировании массовидных акторов геополитических процессов с достижением реальных изменений в балансе ранее сложившихся сил. Об этом свидетельствует (наряду с пропагандистскими усилиями, подготовившими в своем секторе распад советского блока), «оранжевые революции», распад Югославии и напряженность отношений между ее бывшими республиками в настоящее время. Здесь сказалась и роль националистических и шовинистических стереотипов в активизации массового сознания при подготовке крупномасштабных политических действий. В этих стереотипах, как правило, дремлют всевозможные геополитические грезы. Шовинисты и националисты поддерживают до поры до времени их латентность, имитируют периодическое затухание и обеспечивают активизацию. Они систематически всесторонне, многоступенчато и эшелонированно работают с этими стереотипами, создают обновленные имиджи геополитического пространства, с включением своих в проекты своих среднесрочных и долгосрочных целей. Внимание к их деятельности - существенная сторона межкультурной коммуникации во внешней политике.

Поэтому совершенствование информационно-аналитической работы предполагает расширение кругозора, пополнение общего и профессионального образования специалистов-международников. Условия работы в ситуации динамично изменяющегося глобального мира требуют превращения образования в непрерывное. Лишь реализуя эту задачу, можно обеспечить должный уровень организации межкультурного общения как предпосылки толерантного восприятия актуальных геополитических проблем: глазами «сторонников», «нейтралов», «противников»; а также акторов, намеренно резервирующих конфигурации своей политики («выжидающих»). Их взаимодействие определяет подвижность рамок толерантности в сфере геополитики и направление их трансформаций в различных системах межкультурной коммуникации.

Тема 6.3. «Факторы изменения характера геополитических процессов под влиянием межкультурных коммуникаций». Среди факторов, имеющих в качестве геополитических последствий принудительные изменения межнациональных и межкультурных балансов, выделяются: 1)войны; 2)конфронтационные противостояния, истощающие государственные ресурсы и социально-психологические потенциалы социумов; 3)политика геноцида в отношении этнических и национальных групп, представляющих реальную либо идеолого-психологически смоделированную опасность; 4)вынужденная миграция и дискриминации в области фундаментальных прав человека, безработицы и т.д.

Социальные болезни – СПИД, наркомания, алкоголизм, медицинские последствия половой распущенности и поощрения абортов, неблагоприятные условия для складывания молодых семей являются результатами экзистенциального неблагополучия повседневной жизни населения. Они способствуют негативному образу стран, отмеченных высоким уровнем этих бедствий, отрицательно сказывается на устойчивом воспроизводстве высококвалифицированных специалистов, на кадровом и организационном потенциале систем образования и науки, способствуя миграции мобильных групп населения, имеющих значительные социальные претензии.

С определенного уровня перечисленные проблемы приобретают геополитический характер, ведут к «обезлюживанию» ряда территорий и необходимости прибегать к услугам инонациональных и инокультурных иммигрантов. Их потоки создают, как известно, множество социальных, административно-правовых, межнациональных, - а в перспективе – и геополитических проблем. Работа с последними предполагает взвешенный и всесторонний научный анализ и организацию межкультурной коммуникации (и шире – внешнеполитической деятельности) в соответствии с комплексным изучением перечисленных факторов.

Политика «железных занавесов» осталась лишь на периферийных участках международного сообщества.

Соответственно, возникает задача выстраивания эффективной системы национально содержательных и перспективных приоритетов деятельности государственных органов в условиях информационной прозрачности и высокой степени динамики людей, капиталов, технологических и научных наработок общегражданского и специализированного государственного назначения. Как показывает практика последних десятилетий в России, использование административного ресурса в данных направлениях может быть эффективным лишь в сочетании с установками на ускоренную упреждающую модернизацию в разработке и переводе «на поток» новых технологий, организации и гибком управлении системой фундаментальных и прикладных научных исследований; в эффективном динамичном решении демографических, социокультурных и других проблем, от которых зависит сбалансированное взаимодействие этнонациональных, конфессиональных, профессиональных и социально стратифицированных компонентов.

Параллельно средства межнациональной коммуникации призваны регулировать существующие региональные и локальные тенденции конфронтации внутри стран, осуществляющих долгосрочные геополитические программы и развертывать выгодные для них национально-психологические и информационные структуры образования по периметру их границ и в центрах зон потенциального геополитического соперничества. Поэтому конфигурация геополитических процессов в 21 веке будет отличаться, по всей видимости, как нарастающей и неравномерной динамикой, так и появлением областей эшелонированного противостояния новых и долгосрочных геополитических тенденций. Отсюда возрастает роль межкультурных коммуникаций в обеспечении сотрудничества государств, входящих в региональные и глобальные организации международного взаимодействия. Возникает потребность в эффективных механизмах наднациональных коммуникаций этих организаций.

Международный терроризм в современных условиях разработал и осуществляет налаженную систему межкультурных и межнациональных связей, включающих нелегальные, полузакрытые и вызывающе демонстративные формы деятельности.

Благодаря этим особенностям международный терроризм приобрел значение влиятельного инструмента геополитики, поддерживающего опосредованные связи с государственными и транснациональными акторами. Он систематически и, как правило, замаскированно и опосредованно, используется ими для поддержания внутриполитической и внешнеполитической напряженности, создания нестабильности в ряде районов и геополитических центров.

Среди проявлений террористической деятельности в наши дни следует выделить кибертерроризм, использование террористическими организациями новых технологий. Кибер-преступления во второй половине 1990-ых гг. вышли за рамки ставшего банальным «пиратского» использования интеллектуальной собственности и в значительной мере направлены на извлечение и использование критически важной информации для крупнейших субъектов международного сообщества.

Выработка согласованный мер кибербезопасности (как и информационной безопасности) становится все более острой проблемой, - прежде всего, для технологически продвинутых стран (включая и Россию).

Среди предложений, направленных на обеспечение эффективных средств контроля над международной террористической деятельностью, есть и идея известного английского писателя Ф. Форсайта «создать союз демократических государств». Союз этот может включать США, Россию, Китай, Индию, Бразилию, ряд стран-членов ЕС, - всего около 30 государств. Конкретная программа действий такой организации – бойкот «крестным отцам» международного экстремизма. Это значит полное прекращение деловых, торговых и иных отношений со странами и группировками, поощряющими и финансирующими разнообразные формы террористической деятельности.

По мнению писателя, такой путь может быть эффективным и не требует крупных затрат на вооруженные операции. Разумеется, это не исключает ни подготовки будущих механизмов управления на базе ООН, ни институализации «восьмерки», ни возможного расширения ее за счет новых экономических гигантов – Китая, Индии и Бразилии.

В свою очередь, тупиковый характер военных способов решения конкретных локальных и региональных конфликтов описан, в том числе, лауреатом Нобелевской премии Джозефом Стиглицем в его книге «Война ценой 3 триллиона долларов», написанной вместе с Линдой Билмс (См.: Stiglitz, Joseph and Bilmes, Linda. The Three Trillion Dollar War: The True Cost of the Iraq Conflict. London: Allen Lane, 2008).

Решение о начале войны, пишут эти авторы, - «…требует взвешенности, осмысленности и осторожности. При вынесении его нужно принимать во внимание максимальное число сопутствующих факторов. Это решение – если отбросить в сторону трескотню прессы, победные реляции и браваду властей, а также националистические сентенции – сводится к тому, что мужчины и женщины жестоко убивают и калечат других, ничем не отличающихся от них самих мужчин и женщин. А издержки, приносимые войной, множатся в течение многих лет после того, как в ней сделан последний выстрел».События последних лет в Ираке, Афганистане и в других «горячих точках» планеты убедительно подтверждают эту мысль.

Международное сотрудничество в борьбе с подрывной деятельностью международного терроризма является в условиях глобализации специализированным и долгосрочным направлением геополитики.

Раздел 7. «Дипломатическая специфика межкультурных аспектов коммуникации

в условиях глобализации».

Тема 7.1. «Трансформация классической модели дипломатии под влиянием глобализационных процессов».

Классическая дипломатия, зародившаяся в эпоху Возрождения на основе становления государственного суверенитета и преследовавшая цель сохранить равновесие сил между участниками международных отношений, в наши дни оказалась перед лицом новой реальности. С течением времени государственный суверенитет утратил свой первоначально абсолютный характер, а произошедший крах биполярной системы разрушил, возможно, навсегда, существовавший в течение веков баланс сил. Исчезновение угрозы глобального ядерного столкновения противостоящих блоков не привело к ликвидации региональных вооруженных конфликтов. Более того, эти конфликты постоянно вспыхивают то в одной, то в другой части земного шара, причем зачастую они носят межэтнический и межконфессиональный характер.

Дипломат, прежде всего,

носитель иренологии – науки о мире


Как и прежде, наиболее эффективным способом мирного решения конфликтов было и продолжает оставаться искусство дипломатов, ведущих переговоры и выступающих посредниками между конфликтующими сторонами. В то же время неизбежную трансформацию переживают сегодня и сами институты традиционной дипломатии.

Вызовом традиционной дипломатии стала глобальная электронная революция в средствах сообщения, позволившая принимать и получать необходимую информацию как международного, так и внутреннего характера в режиме реального времени. Появление новых технологий остро поставило вопрос о принципиально новой, отвечающей современным требованиям системе подготовки дипломатов, призванных трудиться в условиях информационной революции. Большинство исследователей сходятся в том, что будущее дипломатической службы во многом зависит от того, насколько дипломатия приспособится к требованиям технологической революции в средствах массовой коммуникации.

Благодаря современным технологиям активное участие зарубежных представительств в выработке политического курса и его проведении в жизнь может осуществляться посредством ежедневного, а временами и ежечасного постоянного обмена между центром и посольством, которое раньше только получало инструкции сверху и посылало в центр свои отчеты и рекомендации. Электронные средства делают возможной моментальную связь с правительством и его немедленную реакцию на события, тоже становящиеся сразу достоянием общественного мнения как в собственной стране, так и за ее рубежами. При этом быстрота реакции на события приобретает значение, не меньшее, чем сами события.

Еще одной чертой нашего времени стало постепенное исчезновение границ между внутренней политикой государства и его внешнеполитическим курсом. Данное развитие привело к беспрецедентно бурному росту числа акторов мировой политики. Одно из первых мест в их рядах занимают сегодня неправительственные организации, чей голос все активнее слышен при решении актуальных вопросов современной мировой политики.

Наша эпоха отмечена и тем, что глобализующаяся экономика коренным образом модифицировала содержание отношений между правительством и частным бизнесом. Коммерческие фирмы, транснациональные корпорации, отдельные предприниматели зачастую предпочитают иметь самостоятельный выход на мировой рынок. Это вынудило министерства иностранных дел, зарубежные представительства работать над созданием новых схем дипломатического сопровождения национального бизнеса. Институты, прежне занимавшиеся почти исключительно вопросами большой политики, теперь активно участвуют в продвижении интересов отечественного бизнеса на мировом рынке.

Бурно развивающиеся сегодня процессы регионализации также требуют от современной дипломатической службы новых подходов в планировании внешней политики. Власти субнациональных образований все активнее стремятся к выходу на международную арену, причем зачастую это делается в обход центральных внешнеполитических ведомств. В связи с этим ведомства отлаживают сложные механизмы координации деятельности регионов. Следует отметить, что многие субъекты Российской Федерации располагают значительным потенциалом для активной работы с соотечественниками за рубежом, пропагандируют свой язык, культуру и национальные традиции. Их деятельность способствует созданию благоприятного инвестиционного климата в регионах, ведет к интенсификации контактов и развитию туристического бизнеса. Приграничные регионы активно взаимодействуют с приграничными регионами соседних стран, нарабатывают навыки переговорного искусства в общении с представителями других культур и религий.

Все большее значение приобретает на современном этапе многосторонняя дипломатия, ибо только на ее основе можно решать сложнейшие, приобретающие глобальный характер проблемы международных отношений.

На наших глазах происходит существенное усложнение организационной структуры многосторонней дипломатии. Международные организации (универсальные, региональные, субрегиональные), создаваемые государствами на основе многосторонних договоров и в соответствии с нормами международного права, становятся высшей формой многосторонней дипломатии. Каждая из них принимает свой устав, определяет бюджет, учреждает штаб-квартиру и секретариат. Служба в этих организациях называется международной гражданской службой и подчиняется специальному нормативному регулированию.

Отметим, что новой формой многосторонней дипломатии стал созыв конференций, участниками которых выступают сами международные организации. Речь идет, в частности, о собраниях в Страсбурге форума, в котором принимают деятельное участие представители Совета Европы, НАТО, ЗЕС. Это позволяет им координировать таким образом свои действия в административных и финансовых вопросах.

Многосторонняя дипломатия требует от участников строгого соблюдения правил процедуры, ясного понимания взаимозависимости между различными многосторонними структурами, умения строить выгодные для себя политические коалиции и мобилизовать их деятельность для достижения поставленных целей. Бесспорно, что особое значение в рамках многосторонней дипломатии приобретает переговорный процесс.

К лицу, действующему на уровне многосторонней дипломатии, стали предъявляться новые более жесткие требования. Такому дипломату надо обладать качествами, приближающими его к политическому деятелю, то есть надо проявить незаурядные ораторские качества, владеть искусством убеждения, освоить искусство публичного общения и пиара. Такой дипломат должен быть в состоянии грамотно редактировать различные проекты, проявить способность изобрести такую формулировку соответствующего документа, которая поможет при голосовании собрать наибольшее количество голосов. При этом надо быть хорошим переговорщиком, обладать большим запасом терпения, настойчивости и вместе с тем гибкости. В то же время, если дипломат является членом делегации своей страны, ему потребуется умение наладить плодотворное сотрудничество со всеми членами этой делегации, учитывая интересы различных групп и ведомств, имеющих отношение к дискутируемым вопросам.

Современная дипломатия находит свое выражение и в участившихся саммитах. Саммиты, встречи высоких руководителей, являют собой своего рода возвращение к той «классической» дипломатии, когда послами становились, в основном, люди, наделенные властью внутри страны, имеющие непосредственную возможность влиять на ее политический курс. Частоте нынешних саммитов, бесспорно, способствует и развитие современных средств связи, позволяющих главам государств и правительств проводить неоднократные оперативные встречи и совещания. Правда, в этих обстоятельствах задачи профессиональной дипломатической службы приобретают более сложный характер, ибо главы государств склонны временами принимать неожиданные решения, которые требуют немедленного осмысления и развития. Не секрет, что временами внешнеполитическому ведомству приходится дипломатично корректировать спонтанные, не прошедшие предварительной отработки заявления лидеров, сделанные ими в ходе саммита.

В настоящее время дипломатические службы всех стран испытывают потребность в контактах и взаимодействии со все большим числом неправительственных организаций. Настойчиво утверждает себя тенденция, направленная на формирование научных сообществ или сети экспертных групп, работающих на транснациональной основе. В сфере дипломатической деятельности складывается тот особый комплекс взаимоотношений, который возникает благодаря взаимодействию государственных и негосударственных акторов. Не случайно появился термин «дипломатия-катализатор», то есть дипломатия, способствующая подобному взаимодействию.

Исключительная сложность и многогранность тематики многосторонних переговоров по проблемам защиты окружающей среды, опасностей генной инженерии или устойчивого развития настоятельно требует включения в переговорный процесс представителей науки, промышленности, бизнеса и авторитетных неправительственных организаций. В результате взаимодействия государственных и негосударственных акторов мировой политики происходит своеобразный симбиоз в сфере дипломатической деятельности. Дипломатия перестает быть лишь традиционным ведением государственной политики. Такая «дипломатия-катализатор» представляет собой целый комплекс взаимоотношений с участием как представителей официальноых государственных структур, так и негосударственных акторов.

В этих условиях участники дипломатического процесса должны проявить способность к гибкому реагированию и выработке таких качеств, как умение быстро адаптироваться к ситуации и, не забывая о своих собственных интересах, привлекать на свою сторону оппонентов. Возрастающая роль неправительственных организаций в областях, ранее считавшихся «заповедной территорией» официальной дипломатии, ведет к изменениям многих традиционных подходов и требует неординарного творческого государственного мышления. Совокупность всех названных процессов позволяет говорить о так называемой «сетевой» дипломатии, то есть дипломатии многоформатной, максимально гибкой, с изменяющейся в зависимости от обстоятельств геометрией.

Сетевая дипломатия неизбежно ведет к девальвации громоздких и негибких альянсов старого образца — с фиксированными обязательствами даже в случае уже несуществующих угроз. Неадекватность «старых альянсов» требованиям времени наглядно проявляется в том, что мобилизовать их членов на поголовное участие в тех или иных односторонне задуманных военных акциях становится все труднее. Подлинную многосторонность обеспечивает совместный анализ и совместное принятие решений и уже на этой основе — общую ответственность.

Тема 7.2. «Дипломатия межкультурного диалога».

Совершенно очевидно, что межэтнические и межконфессиональные конфликты, угроза терроризма, попытки оправдать распространение оружия массового уничтожения требуют совместного поиска выхода из создавшейся кризисной ситуации в целях обеспечения безопасности. Важно осознать, что понимание безопасности и того, каким путем можно ее обеспечить, в настоящее время требует новых творческих подходов.

Послы не имеют в своем распоряжении

и боевых кораблей,

ни тяжелой пехоты, ни крепостей,

их оружие – слова и

благоприятные возможности. Демосфен.


Безопасность более не является лишь синонимом военной защищенности того или иного государства. В условиях глобализации безопасность преодолевает границы стран и регионов и обретает глобальный и взаимозависимый характер. На первый план в обеспечении безопасного существования выходят проблемы окружающей среды, доступа к ресурсам, борьбы с терроризмом, миграции, контроля над нелегальными финансовыми потоками. В то же время бурное формирование мультикультурных обществ требует повышения уровня толерантности в контактах с представителями других культур и вероисповеданий.

Лучшая дипломатия отличается от худшей

не только результатом,

но и уплаченной за него ценой.

Даниэль Варэ


Очевидно, что трансформируется и понятие силы государства. Его сила, а следовательно, и влияние на мировой арене измеряется, в частности, не только военной и экономической мощью, но и в параметрах так называемой «мягкой силы» (soft power), то есть способности государства воздействовать на мировое общественное мнение глубиной и привлекательностью национальной культуры, умением убеждать в своей правоте и завоевывать симпатии в самых разных слоях общественности зарубежных стран. Дипломатию со всей определенностью можно отнести к одному из факторов «мягкой силы». И именно проблемы межцивилизационной, межкультурной и межконфессиональной коммуникации выходят на первый план в дипломатической деятельности последних десятилетий.

Культура и есть осознание

единства в разнообразии


Дипломаты в первую очередь призванны быть профессиональными проводниками этой коммуникации. Следует отдавать себе отчет в том, что наиболее сложным в данном случае становится общение между представителями разных цивилизационных ареалов. Естественно, что от дипломатов, действующих на этом направлении, требуется не только знакомство с культурой своих партнеров, но и владение целым набором практических умений и навыков.

В то же время можно утверждать, что дипломатия как институт по определению являет собой инструмент межкультурного диалога, поскольку исторически цель дипломатии – установление контактов с «другими» и попытка решить мирными способами возникающие между «нами» и «ними» противоречия. Сам факт, что дипломаты разных стран составляют своего рода международное сообщество, где на протяжении карьеры устанавливаются позволяющие лучше узнать друг друга необходимые контакты, способствует этому диалогу. Возникает своего рода профессиональная культура, дающая возможность дипломатам разных стран говорить на одном языке, объективно оценивать ситуацию с разных точек зрения, находить точки соприкосновения. Это отличает дипломата от политика, вынужденного, прежде всего, оглядываться на реакцию общественного мнения своей страны.

Вместе с тем, нельзя забывать и о том, что принадлежность к своей национальной культуре остается важной чертой дипломатического работника, его характера, манеры поведения, привычек и стиля жизни. Итак, профессиональная дипломатия и есть инструмент межкультурной коммуникации. Дополнить эту формулу можно утверждением, что межкультурная коммуникация и есть дипломатия. Дипломатия в широком смысле этого слова, то есть та дипломатия, которая вершится за рамками государственных и межгосударственных дипломатических институтов.

В дипломатической практике необходимо учитывать все эти факторы. Это касается, прежде всего, подготовки и проведения переговоров.

Переговоры – тончайшая ткань дипломатии.

Их нити проходят через точки соприкосновения

и полюса отталкивания, вызывая циркуляцию

едва уловимых токов между собеседниками,

а по существу государствами.


Многие западные теории переговоров исходили из сравнения переговорного процесса с торгом. Их целью предполагалось рациональное принятие решений, направленных на максимизацию результата. В последние годы в подготовке и ведении переговоров проблемы межкультурной коммуникации выходят на первый план. При этом вряд ли целесообразно строить дипломатические переговоры на принципах обычного торга, ведущегося между покупателями и продавцами.

Изучайте историю и язык других стран,

старайтесь приспособить свою

переговорную стратегию к культуре партнера


Как уже отмечалось, наиболее сложным моментом в переговорах является общение между представителями разных цивилизационных ареалов. Ведь представители двух близких культур, общаясь, обращаются к сходному опыту и к сходным основным понятиям и ценностям. Как отмечает известный исследователь дипломатии Р.Коэн, переговоры с представителем культуры, делающей акцент на межличностные взаимоотношения и на цикличность времени, могут показаться слишком неконкретными дипломату, привыкшему к эффективности и скорейшему достижению положительного результата6.

Дипломаты, как правило, очень чувствительны к постановке вопросов, затрагивающих суверенитет их государства. Однако в какой-то стране могут, прежде всего, обращать внимание на ущемление их суверенитета в области экономики, а в другой стране приоритет отдается проблемам невмешательства во внутренние дела.

Готовясь к дипломатическим контактам, следует помнить, что представители другой страны могут быть весьма ранимы в том, что касается интерпретации некоторых исторических событий, с их точки зрения затрагивающей национальную гордость. Не секрет, что для западноевропейских и североамериканских дипломатов проблема прав человека, так как она воспринимается культурой Запада, стала аксиомой, в то время как во многих других странах подобный подход не находит понимания. Следовательно, в дипломатии гораздо сложнее найти точки соприкосновения с партнером, обладающим иным жизненным опытом и разделяющим иные ценности.

Переговорный процесс выступает в качестве непременной характеристики превентивной дипломатии, позволяющей предотвращать перерастание конфликта в его вооруженную стадию. Переговоры необходимы и в случае, если вооруженных столкновений не удалось предотвратить и требуется достижение соглашения о прекращении военных действий и поиске мирных способов решения проблем. Задействованный в переговорном процессе дипломат, должен хорошо разбираться в национальных законодательствах, знать особенности существующих политических режимов и ориентироваться в механизме принятия решений в странах-партнерах.

Надо помнить, что зачастую конфликтные ситуации возникают на почве непонимания ценностей другой культуры, норм поведения ее представителей. Причем именно подобное непонимание в первую очередь вызывает бурю отрицательных эмоций. Поэтому знание языка, обычаев и культуры своих партнеров по переговорам, норм дипломатического протокола страны становятся для дипломата залогом его успешной работы. Нельзя также забывать, что непременным условием успешного межкультурного диалога является знание и понимание дипломатом своей собственной культуры.

Задача дипломатии – в море существующего

разнообразия осуществлять

вечный поиск того, что объединяет


Не секрет, что в обыденном сознании господствуют стереотипы: японцы загадочны, латиноамериканцы импульсивны, французы высокомерны и т.д. (причем стереотипы в отношении других национальных культур разнятся от страны к стране). Очевидно также, что стереотипы в известной степени складываются на основе определенных объективных черт. И все же от дипломата требуется выйти за рамки стереотипа и гораздо более глубоко ознакомиться с национальной культурой партнеров по переговорам. Особенно важно предварительно составить себе портрет собеседника, поскольку его поведение будет зависеть и от его воспитания, образования, политических взглядов и идейных (в том числе религиозных) убеждений. В целом поведение партнеров по переговорам является следствием комплекса факторов, включающих личностные характеристики, культурные ценности, социальный контекст. К этому можно добавить возраст, характер, уровень компетенций, институциональный статус.

Подготовка к переговорам включает в себя: четкое понимание того, что может оскорбить партнера. Надо постараться также понять, как стоящий в повестке переговоров вопрос решается в культурном ареале партнера и можно ли подобные подходы использовать для поисков выхода из конкретной конфликтной ситуации. В то же время вряд ли дипломат добьется уважения, если, он, в свою очередь, не продемонстрирует лучшие качества культуры своей собственной страны. Подлинный диалог может произойти только при условии, что стороны будут видеть друг в друге достойных партнеров.

Кто говорит «переговоры», тот,

по крайней мере отчасти,

говорит «соглашение» (Жюль Камбон)


В подготовке переговоров, чреватых высоко конфликтным потенциалом, очень важно наладить межличностные контакты с переговорщиками другой стороны. Как правило, предварительно каждая сторона выясняет, что она считает оскорбительным в поведении своего оппонента, переговорщики стремятся осознать основу культурных посылов оппонента. Установлению доверия в немалой степени способствуют предварительные попытки сконструировать модель поэтапного решения проблемы в рамках культуры оппонента.

Причем, следует помнить, что поведение переговорщика является следствием целого комплекса факторов. Ведь поведение дипломата зависит не только от культурных и религиозных ценностных ориентаций. Его личностные характеристики определяются социальным происхождением, возрастом, уровнем компетентности, институциональным статусом.

Исследователи западной модели переговорного процесса отмечают, что дипломаты этих стран обычно не связывают существо вопроса с личными взаимоотношениями, уделяя первостепенное внимание сути вопроса. В то время как их партнеры из других регионов мира стараются, чаще всего, устанавливать личные контакты и неспешно укреплять взаимное доверие. Вопросы сохранения лица и репутации, как правило, тоже больше всего заботят дипломатов незападных стран. Эти дипломаты, в отличие от своих западных партнеров, в начале переговоров стараются избегать конфронтации и кризисов. Подобное поведение может дать определенное преимущество. Ведь их оппоненты, напротив, рискуют начать переговоры с заявления позиции, что равнозначно обнаружению интересов. Этим может воспользоваться противная сторона, потребовав односторонних уступок.

Следует также помнить, что западные переговорщики делают упор на индуктивном методе убеждения, опираясь в первую очередь на конкретные факты, а представители других культур предпочитают дедуктивный метод, сводящийся к первоочередной выработке общих принципов, которые впоследствии будут применены к трактовке фактов. Например, американцы стремятся строить основной этап переговоров как торг, скорейшее достижение компромиссов и нахождение взаимоприемлемых решений. Дипломаты из других стран считают ниже своего достоинства торговаться по мелким вопросам и стараются затянуть основной этап переговоров. Поскольку американцы в этом случае рискуют потерять много времени, они или вынуждены идти на слишком большие уступки или же, как это чаще всего бывает, использовать силовые приемы давления на оппонента. Иногда дипломаты незападных стран (может быть, за исключением Японии) не отдают себе отчета в хитросплетениях механизма сдержек и противовесов в принятии решений. Это ведет к переоценке возможности централизованного решения (президентом, главой правительства, министром иностранных дел и т.д.).

В ряде стран доверие строится постепенно. Например, в арабских, азиатских странах, в Латинской Америке, профессиональному взаимодействию должно предшествовать построение личных взаимоотношений. Часто это предполагает неспешное общение, разговоры на посторонние темы, обеды в ресторанах. К сути дела переходят лишь после того, как партнер стал испытывать к вам личную симпатию и доверие.

Когда западники ожидают прямого ответа, их партнеры из других стран зачастую ограничиваются любезным выражениям согласия, которое не несет в себе конкретного содержания. Они могут также занять достаточно неопределенную позицию, не давая ясного ответа на поставленные вопросы. Западная приверженность немедленному заключению соглашения может быть воспринята как выражение недоверия. В результате возникает непонимание. Например, американцы и японцы часто по-разному представляют себе цель переговоров. Американцы видят цель переговоров в том, чтобы заключить обязывающее соглашение, предполагающее четко согласованные права и обязанности сторон. Японцы рассматривают переговоры как построение доверительных отношений между сторонами. Письменное соглашение для них – лишь итоговая форма этих отношений. В случае ухудшения отношений японцы считают целесообразным пересмотреть достигнутое ранее соглашение, американцы же усматривают в этом отказ от взятых на себя обязательств.

Дипломат должен принимать во внимание и другие факторы. В одних культурах, например, немецкой, ценится пунктуальность, итальянцы позволяют себе приходить на переговоры на четверть, а то и на полчаса позже условленного времени. Некоторые исследователи полагают, что «американцы склонны воспринимать процесс переговоров как процесс соперничества предложений и контрпредложений, а японцы скорее рассматривают переговоры как возможность поделиться информа­цией»7. Считается также, что американцы наименее формальны, в то время как в некоторых других странах именно формальной стороне дела придается большое значение. Опытный дипломат Ю. В. Дубинин, рассматривая национальные особенности ведения переговоров, отмечает, что французы весьма чувствительны к протокольной стороне взаимоотношений (одежда, знаки уважения, рассадка за столом, стиль высказываний, вежливость); итальянцы изобретательны в поисках компромиссов и умеют смелее многих идти непроторенными путями; англичане хладнокровно прагматичны; немцы придают большое значение юридической стороне дела8.

Важно не забывать и о том, что в контексте переговоров между представителями разных культур определенную роль играют и невербальные коммуникации. Это и язык жестов, и выражение лица, и тактильный контакт. Каждая сторона может по-своему интерпретировать подобные посылы.

Будущим участникам переговоров, нацеленных на достижение соглашений с партнерами, можно дать следующие рекомендации:

  • познакомиться с историей и культурой сторон, участвующих в переговорах

  • приспособить свою переговорную стратегию к культуре партнера

  • уважать стремление партнера сохранить лицо

  • наладить личные отношения с дипломатами другой стороны еще до начала переговоров

  • начинать переговоры с выявления общих принципов

  • всегда проявлять терпение и самообладание и толерантность

Мораль, ценности, этика,

универсальные принципы –

все это стало содержанием внешней политики


В 2001 году под эгидой ООН состоялась очередная Всемирная конференция по борьбе против расизма, расовой дискриминации, ксенофобии и нетерпимости, в ходе которой государства-члены ООН смогли выработать перспективную программу действий, направленную на утверждение идеалов национального, этнического, культурного и языкового равноправия. В последние годы тема взаимодействия культур и цивилизаций постоянно оказывается в фокусе международного внимания.

Многие государства мира выступают с инициативами, быть может, не всегда схожими по содержанию, но близкими по целям и духу, поскольку эти инициативы направлены на продвижение к межцивилизационному партнерству. Сначала Иран предложил создать форум «Диалог цивилизаций», и ООН поддержала эту идею. Следующий шаг сделали Испания и Турция, выступив за формирование «Альянса цивилизаций». Содействие диалогу религий, культур, цивилизаций стало одной из ключевых задач российской политики. Россия как страна с глубокими традициями исламо-христианского сосуществования, в которой воплотился симбиоз двух великих цивилизаций, выступает за то, чтобы взаимодействие религий и культур носило интерактивный характер. И приобретая самые разнообразные формы, служило как интересам нашей страны, так и всего мирового сообщества.

Российская дипломатия активно поддержала инициативы по развитию диалога между культурами, видя в них механизм мобилизации коллективной воли международного сообщества для укрепления межцивилизационного согласия, достижения гармонии в отношениях между культурами и обществами. В частности, в последние годы российское руководство стремится к налаживанию более тесных связей с Организацией Исламская Конференция, где Россия недавно официально получила статус наблюдателя.

В этом контексте все большее значение в дипломатии обретает фактор религии и соответственно духовно-нравственных основ общечеловеческой солидарности. Духовные ценности всех мировых религий напоминают о необходимости достижения межцивилизационного согласия, заставляют бороться с проявлениями ксенофобии и расизма, с метастазами неонацистской идеологии.

Следовательно, межкультурная коммуникация неизбежно подразумевает и «диалог» религий. За последние годы был накоплен большой опыт в деле общения представителей различных конфессий. Внимание к этим проблемам вылилось в целый ряд различных инициатив. В частности, состоявшийся в Москве в 2006 году Всемирный саммит религиозных лидеров единодушно высказался в пользу системного диалога религиозного сообщества с ООН.

Россия предложила также создать под эгидой ООН Консультативный совет религий для обмена мнениями между представителями разных вероисповеданий. С этим предложением российская делегация выступила в Нью-Йорке на «Диалоге высокого уровня по межрелигиозному и межкультурному взаимопониманию и сотрудничеству на благо мира». В ходе Диалога было особо подчеркнуто, что универсальная природа ООН настоятельно диктует необходимость учитывать духовные традиции и разнообразие мировых культур и религий.

Следует отметить, что Русская Православная Церковь всячески стремится содействовать возникновению таких цивилизационных стандартов, которые могут сбалансировать различные культурные, религиозные традиции и либеральное западное развитие. Ее представители неоднократно отмечали, что именно на этих цивилизационных стандартах и будет основан многополярный, многокультурный и свободный мир.

Совершенно очевидно, что межрелигиозный диалог теснейшим образом связан с общими проблемами межкультурной коммуникации. Представители Министерства иностранных дел России заявили, что деятельность ООН на межрелигиозном направлении помогла бы не только укрепить фундамент межрелигиозного мира, но и послужить дальнейшему практическому развитию конструктивного взаимодействия между цивилизациями.

При этом следует помнить, что проблемы межкультурной коммуникации могут достаточно неожиданно и остро проявиться и внутри монокультурного сообщества. В частности, в последнее время в ряде европейских стран настоятельно встает вопрос о том, как избежать противостояния религиозного и светского начал. Ведь как клерикализация культуры, так и радикализация ее секулярного посыла представляют опасность для здорового развития общества.

В условиях обострения межрелигиозных и межэтнических конфликтов возрастает роль превентивной дипломатии. Превентивная дипломатия, предполагающая профилактику военных конфликтов и международных кризисных ситуаций, обладает набором средств, который постоянно обогащается: это осуществление мер, направленных на установление и укрепление доверия, сбор информации, раннее предупреждение, основанное на своевременном и точном знании фактов, превентивное развертывание и операции сил ООН в кризисных районах, создание демилитаризованных зон.

Человек совершенного ума

словами улаживает такие дела,

которые невозможно осуществить

с помощью сотни храбрых войск.

Дастур ал-Мулук


Превентивная дипломатия направлена прежде всего на то, чтобы содействовать разрешению противоречий до того, как они могут перерасти в вооруженный конфликт. Задача дипломатов состоит в том, чтобы вникнуть в причины возникновения конфликтных отношений между сторонами и найти пути устранения этих причин. Успех превентивной дипломатии возможен лишь при создании климата доверия.

Официальным структурам иногда сложно добиться создания такого климата. С установлением необходимых предварительных контактов легче справиться так называемой дипломатии «второго направления» (second track diplomacy), когда наряду с профессиональными дипломатами в разрешении конфликтных ситуаций участвуют независимые эксперты, представители неправительственных организаций. Их деятельность и направлена на то, чтобы создать климат доверия и обеспечить благоприятную почву для начала официальных переговоров.

Важно найти ответ на вопрос, что все эти новые факторы мировой политики могут означать для профессионального дипломата? Думается, что практика дипломатической деятельности предъявит повышенные требования к профессии дипломата. Ведь в XXI веке от профессионального дипломата будут востребованы качества менеджера, координатора и интегратора дипломатии-катализатора. Он будет призван во имя государственного интереса выявлять возможности использования неправительственных ресурсов. С другой стороны, он должен отслеживать, когда и каким образом правительственные дипломатические ресурсы могут быть предоставлены в распоряжение других акторов, занимающихся международной деятельностью. При этом особо будет цениться умение "играть в команде", готовность продвигать позитивную повестку дня по всему спектру международных проблем, способность сохранять лучшие черты своей культуры, бережно относясь ко многообразию культур и традиций мира.

Тема 7.3. «Публичная дипломатия как привилегированный канал межкультурной коммуникации».

Чтобы быть убедительными,

надо чтобы вам верили.

Чтобы вам верили,

надо говорить правду.


Термин «публичная дипломатия», появившийся в середине 20 века, означал возросшее значение общественного мнения в решении внешнеполитических вопросов. Однако еще кардинал Ришелье говорил, что одним из самых важных источников силы страны является ее репутация за рубежом. С течением времени восприятие политики одного государства общественным мнением других стран стало играть все большую роль. Сегодня обращение непосредственно к общественности той или иной страны через головы правительств – рутинный прием публичной дипломатии. Пропаганда, благодаря новым технологиям, превратилась в ключевое средство внешней политики. Распространение телевидения побудило государственных деятелей не упускать случая появиться на экране. Нередким стали и общественные дискуссии с участием дипломатов.

Задачи дипломатии, имеющей дело со все более широким спектром различных политических сил и влиятельными средствами массовой информации, постепенно усложнялись. Ведь добиться, чтобы вас понимали ваши зарубежные партнеры, в том числе, коллеги-дипломаты, не достаточно. Вашу политику должна с пониманием воспринимать общественность, тем или иным образом влияющая ныне на внешнеполитический курс своей страны. Ведь неслучайно в инструкциях послам зачастую прямо указывается на то, что их задача – провоцировать дискуссии по наиболее актуальным вопросам в общественном мнении страны пребывания.

Традиционная дипломатия представляла в прошлом и представляет сейчас особый канал общения между правительствами. Публичная дипломатия, прежде всего, обращена к широкой аудитории. Фактически, публичная дипломатия – это открытый канал коммуникации между народами одной страны и народами других стран. В условиях, когда создание образа страны в глазах мирового общественного мнения становится важнейшим направлением внешнеполитического курса, именно публичная дипломатия выступает в качестве главного канала реализации этой цели.

Более того, в рамках публичной дипломатии (притом, что ее проводником наряду с государственными ведомствами становятся неправительственные организации и частные лица) вполне допустимо существование различных точек зрения, в том числе, и отличных от официальной позиции правительства. Тем самым задачи дипломатии, имеющей дело с все более широким спектром различных политических сил, усложнились. Дипломаты «вышли из тени» и стали активно выступать и дискутировать в средствах массовой информации, в студенческих аудиториях, перед законодательными собраниями.

В единообразном и скучном красноречии неопытных ораторов везде видна боязливая правильность, не потому, чтоб ум их был слишком осторожен или разборчив, но понеже они не имеют столько вкуса, чтобы делать смелые уклонения и заблуждать с приятностью.

М.М. Сперанский


Как уже отмечалось, сегодня имидж государства все более определяется параметрами «мягкой силы», то есть способности мирными средствами, прежде всего своей культурной политикой, добиться признания и уважения мирового сообщества. Таким образом, дипломаты призваны овладеть ораторским искусством и умением целенаправленно способствовать формированию общественного мнения за рубежом, исходя из интересов своего государства.

Очевидно, что публичная дипломатия включает в себя широкий спектр действий, направленных на строительство долгосрочных отношений, защиту целей национальной внешней политики и лучшего понимания зарубежной общественностью ценностей и институтов собственного государства. В основном, конечно, публичная дипломатия нацелена на массовую аудиторию. Причем каждый раз - на определенную аудиторию, на определенные социальные слои. Следовательно, дипломат должен научиться использовать соответствующие этой аудитории язык и образы.

Публичная дипломатия, поддерживая

межкультурный диалог на международной арене,

обеспечивает постоянную связь

между вашей страной и другими странами,

даже когда межправительственные отношения обостряются


Публичная дипломатия, таким образом, создает сложную, многогранную, долгосрочную совокупность связанных с вашей страной ассоциаций, тем самым препятствуя утверждению упрощенного стереотипного восприятия образа вашей страны за рубежом. Публичная дипломатия, конечно, не должна быть ни пропагандой, ни рекламной деятельностью в худшем смысле этого слова. Хотя ряд приемов маркетинговой политики ей может быть присущ. Цели публичной дипломатии достигаются прежде всего путем изучения настроений иностранного общественного мнения, информирования его и, в частности, воздействия на так называемых stakeholders, то есть тех, кто это мнение формирует. Это могут быть политики, журналисты, аналитики, бизнесмены, артисты и т.д. В свою очередь информация о своей стране, которую распространяют дипломаты, непременно должна носить объективный и правдивый характер.

При этом нельзя забывать, что публичная дипломатия в основном нацелена на открытый диалог, сопоставление позиций, создание благоприятного климата для развития международного взаимообмена. В частности, ее действия направлены на расширение диалога между гражданами своей страны и зарубежными партнерами с помощью активизации международного обмена, создания специальных информационных программ и пропаганды своей культуры. Внешнеполитические ведомства многих стран мира давно уже учредили отделы по проблемам публичной дипломатии, соответствующие группы создаются в посольствах, в ряде стран они действуют в рамках отделов по связям с общественностью (public relations).

Новая модель дипломатии требует более гибкой организации помещений посольств, главной задачей которых становится создание условий для широких контактов с населением. Ряд дипслужб идет по пути организации так называемых «постов присутствия», расположенных в крупных региональных центрах. Там размещаются читальные залы, видео-аудитории, проходят круглые столы и встречи по интересам. Большое внимание уделяется вопросам образования и здравоохранения.

Значительно облегчает процедуру контактов с посольствами и консульствами знакомство с их интернет-сайтами. Это средство информации предоставляет возможность немедленно получить сведения о состоянии двусторонних отношений, узнать подробности о стране, принимающей посольство, разобраться в формальностях, требующихся для получения визы. Бесспорно, что новые технологии, хотя и не являются первопричиной происходящих в дипломатической системе изменений, значительно меняют характер работы дипломатов, обеспечивают качественно новый уровень дипломатической деятельности и предоставляют дипломатам новые широкие возможности.

Борьба с терроризмом ставит перед публичной дипломатией непростые задачи. Цель дипломатов – не допустить, чтобы усилия по искоренению идеологии экстремизма переросли в столкновения цивилизационного плана. Соответственно дипломатам следует с большой осторожностью подходить к интерпретации событий, имеющих религиозную или этническую окраску. Открытый диалог предполагает также умение выявить и убедительно опровергнуть дезинформацию, которая зачастую кочует по различным средствам массовой информации.

Одна из важнейших задач публичной дипломатии - работа с соотечественниками за рубежом. Это направление является хорошим ресурсом для пропаганды языка, культуры, деловой активности страны. В частности, большую роль в контактах с соотечественниками играет Русская православная церковь. В то же время публичная дипломатия сегодня обращена не только к загранице, но и к иностранцам-мигрантам в своей стране. Ведь возрастание миграционных потоков неизбежно приводит к возрастанию удельного веса мигрантов в принимающей их стране. В последнее время министерства иностранных дел сосредоточены на принятии многоцелевых программ работы и с этой категорией населения своей страны. Можно утверждать, что подобная деятельность также относится к сфере публичной дипломатии и требует от дипломатов умения наладить контакты с представителями разных культур и религий.

Новые угрозы и вызовы влекут за собой тревожную тенденцию милитаризации политики, что противоречит наметившемуся мировому порядку, в котором престиж страны измеряется не только количественными показателями: Валовым Внутренним Продуктом, мощным военным потенциалом, значительным внешнеторговым оборотом. Конечно, страна, располагающая высокими показателями в этих сферах, может оказывать силовое давление на других акторов мировой политики или сулить им высокие дивиденды от экономического взаимодействия.

Имидж страны проистекает

из ее культурного, политического и экономического разнообразия


Однако все более очевидным становится, что именно «мягкая сила» страны способна внести наибольший вклад в решение межцивилизационных трений. Ее составляющие – культура, шкала духовных общечеловеческих ценностей, уровень развития науки и образования и, конечно, миролюбивая внешняя политика. Трудно отрицать, что именно эти параметры привлекательны в глазах общественного мнения и именно они позволяют завоевать союзников в широких слоях населения других стран. Есть надежда, что не оставляющая места для национального эгоизма и цивилизационной исключительности "сетевая дипломатия", обеспечивающая меняющуюся геометрию союзов и гибкие формы участия в двусторонних и многосторонних структурах, сможет воспрепятствовать чреватому вооруженными конфликтами опасному развитию.

Как уже отмечалось, все большую роль в мировой дипломатии играют неправительственные организации. Однако нельзя закрывать глаза на то, что любая непрофессиональная дипломатия часто вторгается в деликатный и в значительной степени закрытый мир внешней политики, зачастую не обладая для этого достаточной компетенцией. Публичность как таковая может поставить под угрозу конфиденциальный характер переговоров, который по-прежнему остается главным условием дипломатического процесса, требующего гибкости и взвешенности подхода. Поэтому, как и прежде, политический результат той или иной акции на мировой арене во многом зависит от усилий прежде всего профессиональных дипломатов, владеющих традиционным дипломатическим искусством и располагающих методами реализации внешнеполитического курса.

Публичная дипломатия должна быть направлена на диалог, сопоставление позиций, создание благоприятного климата для развития международного обмена. Диалог, как известно, предполагает открытость, толерантность, взаимное уважение и готовность внимательно выслушать и стремление понять позицию партнера. Диалог не терпит шантажа, силового давления, оскорбительных оценок. Он сосредоточен на поиске взаимопонимания и установлении доверия между сторонами.

Важнейшим направлением диалога является гуманитарное. Оно неразрывно связано с повседневной и кропотливой дипломатической работой, направленной на избавление людей от страданий, бедности и попрания свободы личности. Постепенно государства начинают осознавать, что помимо властного фактора и диктата прагматических представлений, существуют нуждающиеся в защите общечеловеческие ценности.

В образовавшемся в постбиполярном мире идейном вакууме роль «этического измерения» деятельности политиков и дипломатов и других акторов международных отношений приобретает особое значение. Наряду со светскими инициативами, движения конфессионального характера становятся все более значимым фактором современной международной жизни. Это католические, протестантские, православные, мусульманские, буддистские организации, которые активно участвуют в попытках предотвращения и разрешения вооруженных конфликтов или, по крайней мере, пытаются облегчить страдания населения, втянутого в военные действия. Члены этих организаций зачастую становятся участниками миротворческих миссий или же действуют самостоятельно. Проблемы мира, справедливости, консенсуса стоят на повестке дня различных международных конференций, в которых принимают заинтересованное участие члены религиозных объединений.

О значении духовного религиозного опыта в решении проблем современного мира детально сказано в «Основах социальной концепции» Русской православной церкви. Церковь решительно осудила войну как «проявление скрытого духовного недуга человечества – братоубийственной ненависти». Осознавая эмоциональную напряженность религиозного сознания, Церковь стремится к тому, чтобы ни один конфликт не был религиозно окрашен.

Патриарх Алексий II предупреждает об особой опасности разговоров о неизбежном глобальном столкновении мусульман и христиан. В этом конфликте заинтересованы лишь крайне узкие круги радикалов и те силы, которые надеются выиграть от этого конфликта. Русская православная церковь, обладающая многовековым опытом сотрудничества между православными, мусульманами и приверженцами других религий, вносит большой и неоценимый вклад в предотвращение подобных столкновений, в проповедь терпимости, в воспитание уважения к высшей ценности – человеческой жизни.

Учитывая возросшую роль фактора религии в мировой политике, современный дипломат должен обладать глубокими знаниями в области истории и современного состояния различных религий. Ведь последующее развитие во все большей степени зависит от того, произойдет ли дальнейшее обострение межрелигиозных конфликтов, грозящих перерасти в вооруженные столкновения, или же религиозные идеалы станут предпосылкой мирного решения споров в духе справедливости и терпимости.

Значительное внимание следует уделить изучению позитивного опыта России как многоконфессиональной страны. Ведь претензии на цивилизационную исключительность и превосходство отравляют атмосферу современных международных отношений. И именно российская дипломатия, дипломатия государства многонационального и многоконфессионального, имеет возможность стать эффективным проводником диалога между различными народами и культурами, основанного на общих для всех универсальных ценностях и нравственных императивах.

Тема 7.4. «Подготовка дипломатических кадров в условиях межкультурной коммуникации».

Совершенно очевидно, что задачи межкультурной коммуникации становятся одной из центральных задач современной дипломатии. Это как никогда прежде требует повышения уровня подготовки дипломатов. Причем речь идет об углубленной подготовке в области гуманитарных наук, прежде всего, культурологи и религиоведения.

Настоящее – это не столько плод прошлого,

сколько обещание будущего.

Для этого не так уж важно упражнять память,

как развивать воображение



Следует отметить, что российская школа дипломатии всегда отличалась хорошей страноведческой и языковой подготовкой. Однако сегодня требования к дипломату возрастают. Известный исследователь современной дипломатии Б. Хокинг утверждает, что к дипломату неизбежно предъявят более высокие требования, ибо он, будучи избавлен от необходимости заниматься рутинной деятельностью по сбору информации, должен стать опытным менеджером, координатором и аналитиком. Весьма значимой будет его роль посредника между официальной и неправительственной дипломатией, его способность выявить необходимые ресурсы для достижения поставленных целей.

С другой стороны, дипломат нового поколения должен рассчитать, когда и каким образом правительственные дипломатические ресурсы могут быть предоставлены неправительственным акторам. Как уже отмечалось, непрофессиональная дипломатия не всегда способна с должной осторожностью вторгаться в деликатный и в значительной степени закрытый мир внешней политики, зачастую не обладая для этого достаточной компетенцией. Публичность ради публичности грозит нарушить конфиденциальный характер переговоров, который по-прежнему остается главным условием дипломатического процесса, требующего гибкости и взвешенности подхода.

Как и прежде, политический результат той или иной акции на мировой арене продолжает во многом зависеть от усилий профессиональных дипломатов, владеющих традиционным дипломатическим искусством и располагающих отточенным инструментарием реализации внешнеполитического курса.

Надо учитывать, что дипломатические акции осуществляются в стремительно меняющейся среде, которая нередко лишена стабильных параметров. Дополнительная сложность связана с тем, что в ней задействовано невероятно большое число акторов. На характер дипломатических действий оказывают влияние мощные группы интересов. Весь этот процесс нельзя назвать линеарным, иными словами – дипломаты, не владеющие достаточной информацией, вынуждены иногда «на марше» корректировать свои действия и исправлять допущенные ошибки.

В то же время и информированность о том или ином событии не всегда достаточна. Необходимо превратить «сырую» информацию в знание. Это позволит более точно планировать свои акции. Сбор информации – лишь первый этап на этом пути. Возникающие в связи с этим трудности обусловлены, прежде всего, необходимостью решить вопрос: какая часть из огромной массы информационного материала представляет интерес hinc et nunc (здесь и сейчас) или будет востребована в дальнейшем. Ведь информация, циркулирующая в дипломатических кругах: сообщения на конференциях и круглых столах, материалы брифингов, презентаций, бесед, процедурных встреч, – все это неструктурированные данные. Необходима система, способная превратить неструктурированную информацию в полезное знание.

Таким образом, следующим шагом становится объективный анализ «просеянной» информации. Это позволит сформулировать гипотезы возможного развития ситуации. Гипотезы - в ходе поступления новых данных относительно задействованных групп интересов и давления, реальных возможностей и препятствий - постепенно можно трансформировать в сценарии дальнейших действий. В итоге можно приступить к выработке рекомендаций. Таким образом, информация превращается в знание, а изначально объективный материал оказывается преобразованным в некое авторитетное мнение дипломата.

Получая импульсы от знания,

дипломатия регистрирует, запоминает их

и затем трансформирует в новые методы,

приемы и навыки ведения международных дел


Дипломат должен быть хорошим аналитиком, обладать достаточной подготовкой для ведения дискуссий. Особо востребованы навыки психологического тренинга, умение проявлять толерантность в общении с представителями чуждых дипломату культур. При этом дипломат сознает, что в этом общении он сам приобретает новые знания, обогащает свое собственное сознание и мироощущение.

Повторим, что в эпоху Интернета дипломат – не просто передатчик информации, его задача – эту информацию квалифицированно отобрать, оценить и интерпретировать. Дипломат обязательно должен быть стратегически нацеленным обработчиком общественного мнения. Иными словами, он не может ограничиться ролью пассивного наблюдателя, ему необходимо умение самостоятельно формировать необходимый поток информации. Следовательно, в сложной обстановке современного мира востребованы самостоятельные и инициативные действия дипломата. Профессионально ориентированные образовательные структуры призваны формировать такого рода дипломатов, готовых к работе в неординарных ситуациях.

В условиях информационной революции дипломаты сталкиваются с необходимостью овладеть новыми технологиями, чтобы полностью использовать открывшиеся возможности. Министерства иностранных дел прилагают немалые усилия, изыскивая новые и гибкие способы использования электронных средств информации. К этому также подталкивают и финансовые проблемы, с которыми сегодня сталкиваются внешнеполитические ведомства, ибо информационные технологии помогают сберечь время и деньги. Вполне вероятно, что будущие посольства из мини-министерств (какими они фактически стали в крупных странах) превратятся в более гибкие структуры с небольшим числом сотрудников.

Институты, профессионально занимающиеся обучением дипломатических кадров, взяли на вооружение появившуюся в недрах бизнеса концепцию «менеджмента знаний» (knowledge management). Само слово «знания» (knowledge) подразумевает в данном контексте комплекс знаний в области информации в органическом сочетании с опытом и интуицией. «Менеджмент знаний» позволяет дипломату адекватным образом реагировать на непредвиденные события, ибо современная дипломатия действуют в крайне нестабильной и быстро меняющейся среде.

В современном мире широко практикуется студенческий обмен. Будущим дипломатам чрезвычайно полезно оказаться в другой среде, изнутри познакомиться с жизнью других народов, приобрести навыки поведения в том или ином обществе. Дружеские контакты, установившиеся в период обучения за рубежом, впоследствии могут стать хорошей основой для работы дипломата в этой стране, когда его сокурсники заняли важные позиции, дающие дипломату возможность более эффективной работы по налаживанию необходимых связей в стране пребывания.

Следует внимательно отнестись и к подготовке региональных кадров для работы на внешнем направлении. Их опыт на местах, особенно в регионах многоэтнических и многоконфессиональных, может оказаться весьма востребованным и ценным. В частности, многие российские регионы проводят активную политику в отношении соотечественников за рубежом, создают там культурные центры, разворачивают деятельность по привлечении инвестиций.

Немалые проблемы возникают в области кадрового обеспечения. Зачастую наиболее подготовленные и талантливые молодые люди, выдержав сложные конкурсные испытания, на проведение которых министерства иностранных дел затрачивают время и средства, немедленно становятся объектом внимания следивших за результатами конкурса крупных коммерческих компаний. Предложения гораздо более высокооплачиваемой карьеры временами не остаются без ответа.

Кадровый вопрос усугубляется так называемой гендерной проблемой. Пожалуй, в современном мире роль женщин в дипломатии приобретает все большее значение. В условиях конфликтности современной мировой политики очевидна востребованность таких черт женского характера, как гибкость, неагрессивность, неприятие военной силы в достижении целей. Именно эти качества делают возможным благоприятное развитие переговорного процесса и, следовательно, весьма пригодятся в общении представителей различных культурных ареалов.

Принятая в 2000 г. Советом Безопасности ООН резолюция 1325 «О роли женщин, мире и безопасности» подтвердила важную роль женщин в предупреждении и разрешении конфликтов и в миростроительстве. В резолюции содержался призыв к равноправному участию и полному вовлечению женщин в поддержание мира и безопасности, подчеркивалась необходимость повысить уровень их вовлеченности в процесс принятия решений, касающихся предупреждения и разрешения конфликтов.

В свою очередь постоянно возрастающее число работающих женщин и женщин-дипломатов заставляет кадровые службы задуматься об обеспечении занятости жены или мужа дипломатического сотрудника во время работы за рубежом, об обеспечении представительств необходимыми структурами для воспитания и образования детей. Это, в свою очередь, требует разработки и принятия новых нормативных актов, регулирующих эти ситуации.

Суммируя сказанное, надо отметить, что современное образование предполагает прежде всего компетентностный подход. То есть приобретение будущим специалистом-международником знаний, умений и навыков, необходимых для дальнейшей работы в государственных внешнеполитических службах, в международных организациях, в НПО, в международных отделах бизнес-корпораций, в средствах массовой информации. Следовательно, его базовая подготовка – это знания, основанные на междисциплинарном подходе. Такой подход, синтезируя научные достижения в области истории, политологии, культурологии, экономических наук, юриспруденции, психологии, лингвистики, регионалистики, теории коммуникаций, позволяет дать будущему дипломату возможность свободно ориентироваться в сложнейших хитросплетениях современной мировой политики.

Умения и навыки приобретаются в ходе постоянных тренингов. В области подготовки специалистов по кросс-культурной коммуникации это, прежде всего, прогнозирование, учитывая возможную многовариантность, путей разрешения конфликтов, овладение приемами подготовки и ведения переговоров, планирование миротворческих операций, умение разрабатывать проекты, позволяющие пропагандировать объективный имидж своей страны как политическими, так и неполитическими методами. При этом совершенно необходимо осознание важности принципов толерантного поведения в контактах с представителями различных мировоззренческих систем и культур и расположенность воспринимать другую культуру как возможность духовного обогащения собственной личности

Заключение

Любое учебное пособие отражает относительно стабильные позиции и определившиеся ко времени его создания тенденции динамики тех объектов, описанию которых оно посвящено. Как показано выше, динамика межкультурной коммуникации в условиях глобализации отличается большой степенью неравномерности участия в ней различных национальных и транснациональных сил и структур, «рысканьем по азимутам» многих участников этого процесса. Локальные и глобальные финансово-экономические, военные, политические, а также технологические кризисы, которые предстоит пережить в ближайшие годы мировому сообществу, также окажут свое воздействие на направленность, темпы, характер конфликтности и сотрудничества в сфере межкультурных коммуникаций.

Было бы опрометчиво (а для специалиста-международника – и просто опасно) описывать предстоящие процессы в этой сфере на основе простого проецирования в будущее состояний и даже устойчивых тенденций, определившихся к сегодняшнему дню.

Приходится выделять проблемы, с которыми мировое сообщество встретится в ближайшем будущем.

- Во-первых, нарастающий на планете дефицит невозобновляемых природных ресурсов (как известно, Россия принадлежит к числу стран-экспортеров, - в отличие от других членов «восьмерки» и претендентов на участие в разработке политики этой структуры). Напомним, что к числу невозобновляемых природных ресурсов относятся не только природный газ, нефть, запасы металлов и минералов, но и питьевая вода. Отметим: озеро Байкал содержит около 20% запасов питьевой воды на Земле.

Развитие международного сотрудничества по данному направлению предполагает использование эффективных технолого-экономических механизмов, опирающихся на международно-признанную правовую базу, призванную обеспечить своевременное и эффективное решение тех социальных задач, которые обозначились перед нашей страной за последние десятилетия.

Морская конвенция ООН 1982 года к настоящему времени обеспечила мирный раздел континентального шельфа прибрежных государств. Его площадь, как известно, составляет около 30 млн. кв. км; из них около 7 млн. отошло к России. Специальная комиссия ООН обсуждает возможность сохранения существующего порядка при одновременном продлении линии раздела вглубь океана на расстояние до 350 миль. Как считают ученые Института океанологии РАН, предстоит и раздел как склонов Мирового океана, так и их подножий. На этих геологически сложных просторах сосредоточены не только биоресурсы, но и гигантские запасы минералов и углеводородного сырья.

Достижение договоренности по этим вопросам потребует комплексных политико-дипломатических усилий России по обеспечению своих национальных интересов и параллельно разработке новейших технологий на базе передовых научных идей.

- Во-вторых, достижения фундаментальных наук и вытекающие из них прикладные возможности и последствия создают риски неконтролируемого развития технологий и их применения в целях, смертельно опасных для существования человечества. Прежде всего, конечно, речь идет об опасностях распространения оружия массового поражения в его разнообразных формах и модификациях. Совершенствование механизмов международного контроля и неотвратимость международных санкций за нарушение его требований является одним из условий сохранения динамического равновесия в этой сфере (полной, понятно, государственных секретов, многочисленных уловок и недоговоренностей среди активных участников и потенциальных кандидатов в «ядерный клуб»). Эффекты опережающего технологического прорыва с их неожиданными последствиями могут оказать заметное влияние на ослабление как имеющегося ядерного потенциала, так и на обретение его «новичками». Другим последствием эффекта бесконтрольного технологического развития может стать в ближайшие десятилетия нарастание экологической нестабильности и окончательное разрушение механизмов воспроизводства устойчивых отношений между природой и человеческим сообществом.

Как следствие, имеют место тенденции изменения климата («глобальное потепление»), антропогенное загрязнение воздуха и питьевой воды выше допустимого уровня, необратимые генетические изменения в живой природе под влиянием генной инженерии (включая влияние на геном человека кумулятивных последствий употребления в пищу генномодифицированной продукции), лавинообразное нарастание использования высокочастотных токов и его до конца не изученные последствия для живых организмов и т.д.

Сотрудничество всех субъектов международных отношений в изучении современных и будущих последствий перечисленных тенденций предполагает более высокую, чем сегодня, открытость в обмене актуальной информацией, в разработке на ее основе регулятивных норм и стандартов, в принятии их участниками подобных соглашений, в организации и соблюдении национального и международного контроля при функционировании механизмов их взаимодополнения. Здесь – огромный фронт научно-технического, правового и гуманитарного сотрудничества. Понятно, что реальная практика такого сотрудничества может оказаться невыгодной тем странам и группам государств, которые пытаются обеспечить форсированное обретение новых технологий и конкурентоспособность на их основе ценой пренебрежения требованиями экологии, становящимися все более жесткими в современных условиях. Механизма отрезвляющего воздействия на «эгоистов» этого типа еще предстоит разработать и постепенно ввести в практику международной жизни.

- В-третьих, заметны стабильные тенденции информационных технологий, расширяющих свое воздействие на сферу международной политики. Они связаны, в том числе, с возможностями прямого и косвенного «считывания» фундаментальных «ноу-хау» больших и малых государств. Как следствие, растет потребность обеспечения информационной безопасности на всех уровнях – от отдела офиса до транснациональных корпораций и национальных структур. Однако в результате происходит лавинообразное согласование бесчисленных знаков, шифров и паролей.

Несомненно, что данная тенденция находится в явном противоречии с требованиями открытости обмена идеями и информацией, признанными международным сообществом в качестве одной из норм совместной жизни его участников. Оптимумы «дозированности» в этой сфере не носят однозначно устойчивого характера, подлежат своевременным корректировкам в целях обеспечения условий для опережающей модернизации, столь важной для России в предстоящее десятилетие.

Как следствие, потребуется не только гибкость и согласованность работы соответствующих национальных структур, отвечающих за регулирование этих процессов, но и релевантность их деятельности по отношению к возможностям своевременного освоения новейших технологических и организационных практик.

- В-четвертых, стоит прислушаться к словам академика Петра Капицы: «Средства массовой информации не менее опасны, чем средства массового уничтожения человечества».

Среди особенностей деятельности современных СМИ выделяется их способность практически беспредельно виртуализировать реальность, придавать правдоподобие искусственно создаваемым «симулякрам». На их фоне часто становятся недоступными для своевременного и адекватного постижения намерения и смыслы, соответствующие реальным возможностям и параметрам достижения конкретных целей международного политического взаимодействия.

Возникающий «шабаш релятивизмов» ослабляет творческий потенциал огромных масс людей, способствует укреплению позиций «внутренней эмиграции» и в конечном счете негативно сказывается на социально-психологической и социокультурной атмосфере межкультурной коммуникации.

- В-пятых, различия национально-государственных интересов, культурно-исторических оснований цивилизаций, существующих на Земле, и критериев самоидентификации этносов, наций и народов исключают однозначное истолкование содержания, тенденций и последствий глобализации. Движение – в сторону если не консенсуса, то, по крайней мере, сближения позиций, - возможно на основе установок, имеющих своей конечной целью «встречу культур», партнерство цивилизаций.

Для обеспечения устойчивости такого партнерства в качестве исходных предпосылок приходится выделять конфигурации совместимости культурно-ценностных установок и условия их сосуществования. Как показывает опыт истории, противоестественные альянсы на международной арене недолговечны в масштабе исторического времени и влекут за собой огромные затраты материальных сил и человеческих ресурсов. К сожалению, затраты эти продолжаются и после прекращения партнерских отношений - как ликвидация последствий неизбежно возникших дисбалансов. Глобализация способствует усилению опасности подобных альянсов и предполагает непрерывный мониторинг социокультурной динамики.

- В-шестых, в свете процесса информатизации следует обратить особое внимание на изменение роли знания, науки и образования в современном глобализирующемся мире. Их существенная роль в практике межкультурной коммуникации связана сегодня, в первую очередь, с институализацией науки, ее превращением в весомую сферу общественной жизни (по численности занятых, значимости получаемых результатов, а также по их влиянию на другие области).

Речь идет о том особом месте, которое занимают современные формы знания в выборе конкретных стратегий межкультурного взаимодействия; а также о тех «мутациях», которые прямо или косвенно влияют на формирование ценностных ориентаций современного человека.

Классическая наука – инструмент, который помогает человеку приспособиться к условиям выживания в «окружающей среде», исполненной для него разнообразными «рисками». Именно такую картину мира – «человек выживает в агрессивной внешней реальности» – рисует тот самый сциентизм, благодаря которому мы сегодня имеем возможность не только пользоваться «благами цивилизации», но и сравнительно точно прогнозировать сверхсложные процессы, происходящие в общественной жизни.

Общественные науки продолжают линию «точного знания», оптимиризуя биосоциальную приспособляемость человека. Новейшая стратегия обществознания, ориентированная на выработку конкретных путей подобной оптимизации, лежит, таким образом, в русле фундаментальных общенаучных поисков.

С другой стороны, знание не сводится исключительно к знанию научному. Помимо науки, с древнейших времен известны такие формы знания, как мифология, искусство, религия, философия и т.п.

В последнее время, как показывают множественные исследования отечественных и зарубежных авторов, среди познавательных (и в целом поведенческих) метастратегий заметно возрос удельный вес мифологии. Это связано не только с ростом объема и влияния СМК – «естественной среды обитания» мифа; но и увеличением пропорции «мифичности» внутри иных форм знания. Особенно заметно данное явление на примере религиозных процессов, очень часто подменяемых и вытесняемых в своих гносеологических аспектах мифом как более древней и простой формой знания и самоорганизации социума.

Весьма интересно взаимодействие мифа и науки, позволившее создать такие современные их «гибриды», как «гуманитарные технологии», различные «психотехники» и PR–технологии, а также оккультизм.

Продуктом «метиссажа» мифа и искусства становится «дизайнеризация», в корне меняющая стиль жизни современного человека. В общественной практике сегодня можно говорить не только о своеобразной социальной и психологической инженерии (в России не менее успешной, чем на Западе, - только осуществляемой здесь сегодня в иных, чем на Западе, целях). Речь может идти также и о «дизайне» генной инженерии, вполне серьезно предлагающей состоятельным покупателям, например, «дизайн-проекты» их возможного потомства…

Мифологизация современной культуры стремительно сокращает «пропасть» между «Западом» и «Востоком», уравнивая символизм новейшей «западной» цивилизации – и архаику «отсталых» (с точки зрения прогрессистских теорий) народов Азии, Африки и Латинской Америки. При этом самобытные культурные организмы способны воспроизводить себя на сравнительно новой для них технологической базе. Так например, «западные» технологии с успехом применяются (и развиваются) арабами, корейцами и т.д., - что, однако, не уничтожает собственную «культурную матрицу» этих народов.

Наличие феномена «азиатского чуда», в свою очередь, иллюстрирует возможность альтернативного подхода к «классической» теории локальных цивилизаций Данилевского – Хантингтона: если возможно перекрестное «встраивание» отдельных фрагментов различных цивилизаций друг в друга, так ли они «локальны»? А если их локальность, в свою очередь, – только одна из сторон медали, тогда имеет смысл более серьезно говорить и о второй ее стороне. Это значит, что основание глобализации - наличие действительно общего культурного кода, общего языка, имеющего различные проявления в силу различий исторического, географического и т.д. контекстов.

Соответственно, «культурный «генокод»» всякой социокультурной целостности, прочитанный как миф, следует дополнять расшифровкой ее «логосного кода». Это означает, что необходимо тщательно изучать самосознание конкретных культур. То есть – разбираться в тех фундаментальных понятиях, которые составляют аксиоматику осмысления в данной культуре базовых отношений человека с миром и другими людьми.

Это осмысление требует не только хорошо знать язык данной страны, ее жизненные реалии; разбираться в динамике различных сфер социокультурной практики. Необходимо также иметь навык анализа базовых терминов на языке собственной культуры, т.е. знать и понимать пласт философских исканий и соответствующих им понятий отечественной культуры.

Поэтому философия межкультурной межкультурной коммуникации составляет «естественный» противовес ее мифологизации (и даже противоядие ей – в тех случаях, когда оно необходимо), обеспечивая баланс между манипулятивностью (свойственной мифу, в том числе социальному) - и тем даром свободы. Без которого - дохнут в клетках дикие звери; а человек (как говорят специалисты) - «не живет долго и не может творчески трудиться».

Авторы настоящего пособия озаботились, в первую очередь, построением базового модуля, отражающего фундаментальные составные компоненты межкультурной коммуникации в современных условиях. Выделены аксиолого-этическая, социологическая, политологическая, этно- и национально- религиозная составляющие межкультурной коммуникации. На их основе внимание студентов и преподавателей акцентировано на генезисе и развертывании конфликтных ситуаций и регулировании последних в процессе диалога. Предлагаемый комплекс проблем отвечает базовым требованиям подготовки специалистов-международников. Его модуль может быть расширен в направлении специализированной подготовки международников-регионоведов и специалистов по профилю структурно-функциональных механизмов международного процесса («восточников» и «западников») переводчиков-лингвистов, специализирующихся на разработке и совершенствовании межкультурных коммуникаций на межличностных уровнях, международников-юристов, экономистов, журналистов, работников в сфере международного туризма и международных PR-коммуникаций, международников-управленцев и др. Так, для специалистов в сфере бизнеса возможен анализ «лучших практик» социальной ответственности бизнеса; для смпециалистов-международников в области социального проектирования – формирование экологического, образовательного, науковедческого и других дискурсов; для PR-специалистов – выявление специфики социальной рекламы и популяризации социальных техник в действии, как источников современной социальной коммуникации (в том числе, и через масс-медиа). Политологи могут сосредоточить внимание на анализе таких конкретных проблем развертывания политическолго дискурса в современной России, как например «образ России» в различных регионах страны и мира, своеобразие «русского мира» в контексте ценностей мировой культуры.

Свое место в освоении УМК могут найти преподаватели истории, в частности – истории религии; специалисты в сфере межконфессионального диалога и т.д.

Стержнем, объединяющим названные относительно самостоятельные направления может быть раскрытие ведущих тенденций публичной, культурной, научной и даже спортивной дипломатии. Внимание специалистов к использованию соответствующих образов в политике и в формировании политических имиджей собственных позиций, их сторонников и оппонентов предполагает сосредоточение на блоках лингвистико-метафорических ассоциаций, существующих и ныне складывающихся как в современном русском, так и в иностранных языках, изучаемых студентами. Отсюда – неизбежность в будущем лингвистического блока УМК, который не мог получить отражение в настоящем модуле. Отчасти этот недостаток может быть компенсирован обращением к case study дискурсивных практик в Интернете, представляющих полярно ориентированные тенденции вместе с тем, интересны и варианты различных компромиссов, сочетающих фундаментально специфичные ракурсы восприятия и интерпритации современных интеграционных процессов. Значимы также прогнозы их среднесрочных и долгосрочных особенностей воздействия на культуру и способы ее воприятия.

Авторы курса надеются, что представленный модуль будет актививзировать самостоятельную работу студентов и способствовать подключению к выделенным выше направлениям его развития преподавателей и специалистов всех звеньев учебного процесса МГИМО (У). Глобализация вошла в наш дом. Усвоить ее позитивные возможности и смягчить негативные последствия можно лишь путем последовательного межкультурного и междисциплинарного взаимодействия.

Литература

Раздел 1.

Основная литература

  1. Гусейнов А.А. Идеи универсализма и самобытности (о возможности глобального этоса) // Наука и религия. Междисциплинарный и кросскультурный подход. М.: Канон, 2006. С. 26-42.

  2. Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в 21 веке. М., 2003.

  3. Постмодернизм. Энциклопедия. Минск, 2001.

  4. Глобализация: человеческое измерение. Учебное пособие. Редколл.: А.В. Торкунов (отв.ред.), А.Ю. Мельвиль, М.М. Наринский. М., РОССПЭН, 2002.

  5. Льюис Р.Д. Деловые культуры в международном бизнесе. От столкновения к взаимопониманию.М., 1999.

Дополнительная литература

  1. Архангельская М.Д. Бизнес-этикет или игра по правилам. М.: ЭКСМО, 2004.

  2. Бибихин В.В. К онтологическому статусу языкового значения // Традиция в истории культуры. М., 1978.

  3. Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. Деятельность Росзарубежцентра в процессе реализации межкультурного обмена на современном этапе// Сборник научных трудов «Современные проблемы межкультурных коммуникаций». СПб.: изд. СПбГУКИ, 2005.

  4. Боголюбова Н.М., Николаева Ю.В. Внешняя культурная политика: сравнительный анализ концепций европейских стран // Исследования международных отношений. Сб. научных трудов. Под ред. С. Лобачева. СПб.: изд. СПбГУ, 2004.

  5. Владимирова Т.Е. Призванные в общение: Русский дискурс в межкультурной коммуникации. 2007.

  6. Взаимопонимание в диалоге культур: условия успешности. Ч. 1 / ИНО-Центр (Информация. Наука. Образование) ; Воронежский межрегион. ин-т обществ. наук. - Воронеж : Изд-во Воронежского гос. ун-та, 2004.

  7. Грушевицкая Г.Д. Основы межкультурной коммуникации. М., 2003.

  8. Гудков Д.Б. Теория и практика социальной коммуникации. М., 2003.

  9. Гумбольдт фон В. Язык и философия культуры. М., 1985.

  10. Кашкин В.Б. Введение в теорию коммуникации. Уч. Пособие. Воронеж., 2000.

  11. Лич Э. Культура и коммуникация: логика взаимосвязи символов: к использованию структурного анализа в социальной антропологии : пер. с англ. / Э. Лич ; Ин-т этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН. - М. : Восточная литература, 2001.

  12. Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992.

  13. Межкультурная коммуникация. Теория и практика. М., 2000.

  14. Михеев В.В. Homo international. Теория обющественного развития и международной безопасности в свете потребностей и интересов личности. М., Ин-т Дальнего Востока РАН, 1999.

Николаева Ю.В. Исторические корни этнических стереотипов: Россия и русские н. XIX в. в записках французских современников.// Вестник Санкт – Петербургского университета. Серия 6. Выпуск 3 (№ 22). СПб.: изд. СПбГУ, 2003.

Персикова Т.Н. Межкультурная коммуникация и корпоративная культура. М., 2000.

Персикова Т.Н. Межкультурная коммуникация и корпоративная культура. М.: Логос, 2004.

Россия и Запад. Диалог или столкновение культур. //Сб. статей под ред. В.П.Шестакова. М., 2000.

Садохин А.П. Теория и практика межкультурной коммуникации. Учебное пособие. Юнити, 2004.

  1. Сепир Э. Коммуникация// Избранные труды по языкознанию и культурологи. М., 1993.

Современные проблемы межкультурных коммуникаций. Сб. статей./Под ред. Е.П. Борзовой. СПб., 2005.

Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. М., 2000.

Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003.

Dimbleby.,Burton G. More Than Words. An Introduction to Communication.L.,N.Y. 1998.

Gurdham M. Communicating across Cultures. Boston, 1989.

Интернет-ресурс:

1. Гура В.В. Медиакультура как когнитивный фильтр для медиавирусов

/attach/17/6886.doc

2. Ищенко Е.Н.Доклад профессора Воронежского ГУ Ищенко Е.Н.

"Проблемы межкультурной коммуникации в исследовательской программе Воронежского МИОНа:

результаты и перспективы", англ.

/display_epublication?id=000199990368

3. Колесников А.С. Кросскультурное взаимодействие в современном мире и диалог.

Россия — Запад — Восток: компаративные проблемы современной философии. Сайт «Философская антропология», 2004

/ru/texts/kolesnikov/russia_01.html

4. Середкина Е.В. Конфуцианские тенденции в современных дискуссиях о «глобальной этике»

(global ethic) и правах человека в контексте проблемы межкультурных коммуникаций

/ru/texts/seredkina/east05_11.html

5. Силантьева М.В. Экзистенциальная диалектика Н. Бердяева и проблема глобализации

/Материалы Международного философского конгресса. Турция, 2003 //

«Философский пароход». «Философия лицом к мировым проблемам».

Доклады российских участников. Краснодар - М., 2004.

Раздел 2.

Основная литература

1. Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. — М.: Весь Мир, 2004.

2. Бек У. Что такое глобализация? — М.: Прогресс-Традиция, 2001.

3. Гидденс Э. Ускользающий мир. Как глобализация меняет нашу жизнь. — М.: Весь мир, 2004.

4. Глобализация: человеческие измерения / под ред.. — М.: РОССПЭН, 2003.

  1. Кастельс М. Информационная эпоха: Экономика, общество, культура. — М.: ГУ ВШЭ, 2000.

  2. Многоликая глобализация / Под. ред. П. Бергера и С. Хантингтона; пер. с англ. В.В. Сапова под ред. М.М. Лебедевой. — М.: Аспект Пресс, 2004.

Дополнительная литература

1. Бауман З. Индивидуализированное общество. — М.: Логос, 2002.

2. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. — М.: Прогресс-Традиция, 2000.

3. Бенхабиб С. Притязания культуры: Равенство и разнообразие в глобальную эру. — М.: Логос, 2003.

4. Валлерстайн И. Конец знакомого мира. — М.: Логос, 2003.

5. Глобальные трансформации: Политика, экономика, культура. — М.: Праксис, 2004.

6. «Глобализация», «культура», «цивилизация»: Материалы постоянно действующего междисциплинарного семинара. — М.: ИМЭМО, 2003.

  1. Глобализация и моделирование социальной динамики. — М.: 2001.

  2. Зарубина Н.Н. Деньги в социальной коммуникации // Социс, 2006, № 6.

  3. Интернет в общественной жизни. — М.: Идея-Пресс, 2006.

  4. Кравченко С.А., Красиков С.А. Социология риска: Полипарадигмальный подход. — М.: Анкил, 2004.

  5. Култыгин В.П., Клементьев Д.С. Глобализация социальных процессов в Европе: Социологическое измерение. — М.: МАКС Пресс, 2003.

  6. Культурное разнообразие, развитие и глобализация. — М.: И-т культурологи, 2003.

  7. Мальковская И.А. Глобализация как социальная трансформация: Тематические матрицы. — М.: Изд-во РУДН, 2002.

  8. Маркович Д.Ж. Социология и глобализация. — Изд-во МНЭПУ, 2002.

  9. Панарин А.С. Глобальное политическое прогнозирование. — М.: Алгоритм-Книга, 2002.

  10. Пределы глобализации: Культура в контексте глобальных процессов. — М.: ИМЭМО, 2002.

  11. Преодолевая барьеры: Диалог между цивилизациями. — М.: Логос, 2002.

  12. Ритцер Дж. Современные социологические теории. Изд. 5. М. и т.д., 2002.

  13. Уткин А.И. Глобализация: процесс и осмысление. — М.: Логос, 2001.

  14. Уэбстер Ф. Теории информационного общества. — М.: Аспект-Пресс, 2004. — Глава 4 «Информация, теструктуризация и глобализация»; Глава 5 «Информациональный капитализм: Мануэль Кастельс».

  15. Штиглиц Дж. Глобализация: тревожные тенденции. — М.: Мысль, 2003.

Раздел 3.

Основная литература

    1. Грушевицкая Т.Г., Попков В.Д., Садохин А.П. Основы межкультурной коммуникации: Учебник для вузов – М.:ЮНИТИ-ДАНА, 2002.

    2. Гудков Д.Б. Теория и практика межкультурной коммуникации. – М.: Гнозис, 2003.

    3. Чумаков А.Н. Метафизика глобализации: Культурно-цивилизационный контекст. – М.: Канон+, РООИ Реабилитация, 2006.

Дополнительная литература

1. Елисеев С.М. Проблемы развития политических коммуникаций в условиях демократизации и глобализации общества: Сборник статей. – СПб., МИЭП, 2006.

2. Глобалистика: Международный энциклопедический словарь / Гл. ред. и сост. Мазур И.И., Чумаков А.Н. – М. – СПб. – Н.-Й.: Елима, Питер, 2006.

Раздел 4.

Основная литература
1. Васильев Л.С. История религий Востока. – 2-е изд. – М.: 1988.
2. Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Социология религий: классические подходы. М., 1994.
3. Общественные общероссийские чтения «Основ социальной концепции Русской Православной Церкви» / Информационный бюллетень, -2001 - №1.
  1. Религия и дипломатия. Материалы научной конференции 27-28 апреля 2002. – М., ДА МИД РФ, 2002.
  2. Религии народов современной России. Словарь. – М.: 1999.

7. Религия и конфликт. Под ред. А. Малашенко и С. Филатова. М., 2007.

Дополнительная литература

  1. Глаголев. В.С. Вера как ценность в международной политической деятельности // Вера как ценность. Материалы Всероссийской научной конференции 25-27 июня 2002 г. – Великий Новгород, 2002. С. 97-102.

  2. Глаголев В.С. Особенности этнической психологии/ в кн.: Самарин А.Н. Основы социальной психологии. Учебное пособие. – М.: МГИМО, 1999. с. 116-145.

  3. Духовные основы мирового сообщества и международных отношений. Учебное пособие. – М.: МГИМО –Университет, 2000.

  4. Ерасов Б.С. Цивилизации. Универсалии и самобытность. – М.: Наука, 2002.

  5. Исламизм и экстремизм на Ближнем Востоке (сб. ст.). М., 2000.

  6. Лекции по религиоведению /Отв. ред. И.Н. Яблоков. – М.: Изд-во МГУ; М.: ЧеРо, 1998.

  7. Лебедева Н.М., Лунёва О.В., Стефаненко Т.Г., Мартынова М.Ю. Межкультурный диалог. Тренинг этнокультурной компетентности. – М.: Изд-во РУДН, 2003.

  8. Максимов Ю. Христиане и мусульмане: Диалог о диалогах //Альфа и Омега. – М., 2001. - №2 (28). – С. 372-376.

  9. Малашенко А.В. Исламская альтернатива и исламский проект (Московский Центр Карнеги). М.: Весь мир, 2006.

  10. Мирский Г. Исламский фундаментализм и международный терроризм // Центр. Азия и Кавказ. 2001. - №6. – С. 30-42.

  11. Мнацаканян М.О. Нации: психология, самосознание, национализм (интегральная теория). – М.: изд-во «Анкил», 1999

  12. Носенко В. Борьба с международным терроризмом и мусульманский мир // Мировая экономика и международные отношения. 2007. №3. Март С.29-36

  13. Российская цивилизация. Энциклопедический словарь. – М.: Республика, 2001.

  14. Солженицын А.И. Двести лет вместе. В 2-х тт. – М., Русский путь. Т. 1 – 2001; т. 2 – 2002.

  15. Социально-политические измерения христианства. Избранные теологические тексты XX века. Пер. с нем., анг. – М.: Наука, 1994.

  16. Сюкияйнен Л. Ислам против ислама: Об исламской альтернативе экстремизму и терроризму // Центр. Азия и Кавказ. 2002. - № 3. – С. 86-97.

  17. Торкунов А.В. Вместе бороться с угрозой исламского экстремизма // Россия и совр. Мир. М., 2000. - № 4. – С. 103-105.

  18. Умнов Ю.А. Вызов с юга. Ислам и национализм на границах России и СНГ. ИМЭМО РАН. М., 2005

  19. Уолтер Рассел Мид. Божья страна? // Россия в глобальной политике. Т.4. №5. Сентябрь –октябрь 2006. С.30-52.

  20. Этнологический словарь. Народы современной России. – М.: Академический проект, 2003.

  21. Declaration toward a Global Ethic. Parliament of the World s Religions. 4 September, 1993. – Chicago. USA.

Интернет-ресурс

1. Декларация принципов толерантности. Утверждена резолюцией 5.61. Генеральной конференции ЮНЕСКО от 16 ноября 1995 /tolerance/document

2. Глаголев В.С. Этносоциальное и конфессиональное в политических культурах // Философия мировой политики. Актуальные проблемы. – М., 2000. /kf/personal.htm

3. Шестопал А.В.Глобальный кризис и основы культурной и цивилизационной идентичности.

//Культурное наследие как основа национальной идентичности. М., ГАСК, /kf/personal.htm

Раздел 5.

Оосновная литература:

  1. Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.

  2. Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта // Социологические исследования. 1994, № 5.

  3. Дмитриев А.В. Конфликтология. М., 2002

  4. Козер Л. Функции социального конфликта. СПб, 2001

  5. Конфликты в современной России. М., 2000

  6. Лебедева М.М. Политическое урегулирование конфликтов: Подходы, решения, технологии. М., 1997.

  7. Степанов Е.И. Конфликтология переходного периода: методологические, теоретические, технологические проблемы. М., 1996.

  8. Тернер Дж. Теория конфликта. - Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985.

Дополнительная литература:

  1. Большаков А.Г., Несмелова М.Ю. Конфликтология организаций. М., 2001.

  2. Вюстенберг И. Управление стрессом в конфликтных ситуациях. - Социальный конфликт, 1996, № 1

  3. Здравомыслов А.Г. Межнациональные конфликты в постсоветском пространстве. М., 1996.

  4. Корнелиус Х., Фейр Ш. Выиграть может каждый. Как разрешать конфликты. М., 1992.

  5. Корэн Л., Гудмен П. Искусство торговаться, или все о переговорах. М., 1995.

  6. Кэмпбелл Д.Т. Реалистическая теория группового конфликта.- Психологические механизмы регуляции социального поведения. М., 1997.

  7. Ликсон И. Конфликт. Семь шагов к миру. СПб, 1997.

  8. Липсет С.М. Консенсус и конфликт. Очерки по политической социологии: Реферат. М., 1987.

  9. Нелиссен Д. Посредничество.- Социальный конфликт, 1996, № 2

  10. Панарин А.С. Искушение глобализмом. М., 2002.

  11. Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М., 2002.

  12. Сикевич З.В. Этносоциология: национальные отношения и межнациональные конфликты. СПб., 1994.

  13. Социальные конфликты в процессах глобализации и регионализации. М., 2005.

  14. Фишер Р., Браун С. Путь к единению, или от переговоров к тесным взаимоотношениям. М., 1992

  15. Фишер Р., Этель Д. Подготовка к переговорам. М., 1996.

  16. Юри У. Преодолевая «нет», или переговоры с трудными людьми. М., 1993.

Раздел 6.

Основная литература

И. Иванов. Внешняя политика России в эпоху глобализации. М.: «Олма-пресс», - 2002.

Информационные вызовы национальной и международной безопасности / под общ. ред. А.В. Федорова, В.Н. Цыгичко. - М. : ПИР-Центр, 2001. - 327 с. - (Библиотека ПИР-Центра).

Коллинз Р. Современные технологии и геополитика / Война и геополитика. Новосибирск, 2003.

Лавров С. Настоящее и будущее глобальной политики: взгляд из Москвы // Россия в глобальной политике. 2007. Т.5. №2. С.8-20.

Лавров С. Подъем Азии и восточный вектор внешней политики России // Россия в глобальной политике. 2006. Т.4. №2. С.129-143.

Мир и Россия на пороге XXI века : вторые Горчаковские чтения, МГИМО МИД России (23- 24 мая 2000 г.) / редсовет: А.В. Торкунов (председатель), М.В. Ильин, Ю.М. Колосов, Н.Н. Ливенцев, А.Ю. Мельвиль, А.К. Сорокин, И.Г. Тюлин, О.Г. Ульциферов ; МГИМО(У) МИД РФ. - М. : РОССПЭН, 2001.

Современные международные отношения и мировая политика : учебник для вузов / отв. ред. А.В. Торкунов ; МГИМО(У) МИД России. - М. : Просвещение, 2004.

Тюлин И.Г. Новые тенденции в российских исследованиях международных отношений / Современные международные отношения и мировая политика (отв. ред. А.В. Торкунов, МГИМО (У) МИД России – М.: Просвещение, 2004).

Дополнительная литература
  1. Баталов Э.Я. Мировое развитие и мировой порядок: анализ современных американских концепций. Москва, РОССПЭН, 2005.

  2. Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., Международные отношения. 2005.

  3. Внешнеполитическая информация и современная дипломатия : сборник лекций и статей каф. массовой коммуникации и связей с общественностью ДА МИД РФ / отв. ред. и сост. Ю.Б. Кашлев ; ред. Г.Н. Вачнадзе ; Дипломат. акад. МИД РФ. - М. : Бизнес-Пресс, 2001.

  4. Волковский Н.Л. История информационных войн. В 2 ч. Ч. 1 / Н. Л. Волковский. - СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2002.

  5. Воронов К. Глобальная интерсистема: эволюция, структура, перспективы // Мировая экономика и международные отношения. М., 2007. №1. Январь. С.18-27.

  6. Время мира: альманах современных исследований по теоретической истории, макросоциологии, анализу мировых систем и цивилизаций. Вып. 3 : Война и геополитика / науч. ред. Н.С. Розов ; Новосибирский гос. ун-т. - Новосибирск, 2003.

  7. Глобальное информационное общество и проблемы информационной безопасности : материалы "круглого стола", Москва, Ин-т Европы РАН, 21 марта 2001 г. / Ин-т Европы РАН ; под общ. ред. В.Г. Машлыкина. - М. : Экслибрис-Пресс, 2001.

  8. Глобальное управление. Серия статей // Россия в глобальной политике. Т.3. №1. Январь-февраль 2005. С.8-55.

  9. Денисов Ю.К. Информация, мировое развитие и ООН. М., Дипломатическая академия МИД России, 1994.

  10. Десять лет внешней политики России. Материалы Первого Конвента Российской ассоциации международных исследований. Под ред. А.В. Торкунова; Российская ассоциаций международных исследований; МГИМО (У) – М. РОССПЭН. 2003.

  11. Жуков С.В., Эльянов А.Я. Развивающиеся страны: ассиметрия глобализации // Восток (Oriens). 2006. №6. С.64-82; 2007. №1. С.101-120.

  12. Кашлев Ю.Б. Информация, массовая коммуникация и международные отношения / Ю. Б. Кашлев, И. Н. Панарин, Э. А. Галумов ; Дипломат. акад. МИД России. - М., 2005.

  13. Кеннет Нил Кукьер. Кто будет контролировать Интернет? // Россия в глобальной политике. Т.4. №1. Январь-февраль. 2006. С.39-49.

  14. Классика геополитики, XX век : сборник / сост. К. Королев. - М. : АСТ, 2003.

  15. Кьеза Дж. Война империй: Восток – Запад. Раздел сфер влияния. Пер. с итал. М., ЭКСМО, 2006.

  16. Лисичкин В.А. Третья мировая (информационно-психологическая) война / В. А. Лисичкин, Л. А. Шелепин. - М. : ЭКСМО, 2003.

  17. Мировая политика, международная безопасность и транснациональные процессы в 21 веке: уроки, вызовы и выбор России. М., 2003.

  18. Модестов С.А. Информационное противоборство как фактор геополитической конкуренции / С. А. Модестов ; Моск. обществ. науч. фонд. - М., 1999.

  19. Муази. Д. Конфликт эмоций. Страсть, унижение, надежда и новый мировой порядок // Россия в глобальной политике. Т.5. №1. Январь-февраль 2007. С.8-13.

  20. Политические технологии и PR против международного терроризма : материалы "круглого стола", Москва, Ин-т Европы РАН, 28 ноября 2001 г. / Ин-т Европы РАН ; общ. ред. В.Г. Машлыкина. - М., 2002.

  21. Примаков Е.М. Минное поле политики. М., Молодая гвардия. 2006.

  22. Сборник научных трудов кафедры управления и информатики. Вып. 2 / Дипломат. акад. МИД России ; отв. ред. Г.Л. Макаренко. - М., 2002.

  23. Соколенко В.Г. Глобальное управление: эпоха выживания homo sаpiens. М.: Научная книга, 2000.

  24. Технологический прогресс и современные международные отношения : учебник для вузов / под общ. ред. А.В. Крутских ; МГИМО(У) МИД России. - М. : Просвещение, 2004.

  25. Философия мировой политики. Актуальные проблемы. / Под ред. Г.К. Ашина, А.В. Шестопала. – М., 2000.

  26. Чернов А.А. Становление глобального информационного общества : проблемы и перспективы / А. А. Чернов ; Дипломат. акад. МИД России. - М. : Дашков и К, 2003.

  27. Эриксен Т.Х. Тирания момента : время в эпоху информации / Т. Х. Эриксен ; пер. с норв. Е.С. Рачинской и др. - М. : Весь Мир, 2003.

  28. Buckler S. Politics on the Internet : a student guide / S. Buckler, D. Dolowitz. - London : Routledge, 2005.

  29. Foreign and Security Policy in the Information Age / Centre for Foreign Policy Studies Dalhousie University ; ed. F.P. Harvey, A.L. Griffiths. - Halifax, 1999.

  30. Franda M. Launching Into Cyberspace : Internet development and politics in five world regions / M. Franda. - London : Lynne Rienner, 2002.

  31. Languages in a Globalising World / ed. J. Maurais, M.A. Morris. - Cambridge : Cambridge University Press, 2003.

  32. Tehranian M. Global Communication and World Politics : Domination, Development, and Discourse / M. Tehranian. - Boulder ; London : Lynne Rienner, 1999.

Раздел 7.

Обязательная литература

  1. Лавров С.В. Мир не стал безопаснее//Независимая газета, 25.12.2006.

  2. Торкунов А.В. (под ред.) Дипломатическая служба. М., 2003.

  3. Зонова Т.В. Современная модель дипломатии. Истоки становления и перспективы развития. М., 2003

  4. Кононенко В.А. Создать образ России? // «Россия в глобальной политике». №2, март-апрель 2006

  5. Материалы Всемирного саммита религиозных лидеров. Москва 2006

  6. Кофи Анан. ООН: год диалога цивилизаций. М., 2003

  7. Дубинин Ю.В. Мастерство переговоров. М., 2007

  8. Зонова Т.В. Конфликты или консенсус: дипломатия как средство достижения мира // Общественные науки и современность. 2003 №1.

  9. Фельдман Д.М. Конфликты в мировой политике. М., 1997.

  10. Лебедева М.М. Политическое урегулирование конфликтов: Подходы, реше­ния, технологии. М., 1997.

  11. Shaun Riordan. Dialogue-based Public Diplomacy: A New Foreign Policy Paradigm? Clingendael, 2004.

  1. Дополнительная

  2. Зонова Т.В. (под редакцией). Дипломатия иностранных государств. М., 2004.

  3. Зонова Т.В. Дипломатия Ватикана. М., 2000

  4. Мнацаканян М.О. Этносоциология нации, национальная психология и меж­национальные конфликты. М, 1998.

  5. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Политические исследования 1994. № 1.

  6. Фаркушин М.Х., Юртаев А.Н. От культуры конфронтации к культуре диа­лога // Политические исследования. 1992. № 3.

  7. Озеров О. Дипломатия в эпоху информационных технологий. // Международная жизнь. 1997, № 4.

  8. Рубан Л.С. Развитие конфликта-консенсуса в полиэтничных регионах. М., 1998.

Интернет-ресурсы

www.americandiplomacy.org

www.diplomacy.edu/

1 White L.A. The Concept and Components of Culture (in part) // Britannica CD. – Version 97. – Encyclopaedia Britannica, Inc., 1997.

2 Проблематика указанных изданий была освещена нами в следующей публикации: Самарин А.Н. Социальные конфликты в меняющемся обществе.// Социологические исследования, №2, 1997.

3 Подробнее эта тема раскрывается в монографии В.П.Терина «»Массовая коммуникация», М., 2002.

4 Признаки манипуляции сознанием.//Википедия.

5 Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. М.2000. (Плюс - многочисленные переиздания последующих лет).

6 St. Cohen. Foundation For a Future Peace. IPF. 2002.

7 Р. Левицкий, Д. Сондерс, Б. Барри, Д. Минтон «Самое главное о переговорах». М.:Форум, 2006. С.54

8 Ю. Дубинин. Мастерство переговоров. М.: МГИМО, 2006.

1

Смотреть полностью


Похожие документы:

  1. Учебное пособие Москва 2008 Ковригина Е. В. К 568

    Документ
    ... Учебное пособие Москва 2008 Ковригина Е.В. К 568 Создание и редактирование электронных таблиц в среде : Учебное пособие. – Москва: 2008. — 85 с. Настоящее учебное пособие ... учреждения и т.п.). Учебное пособие ориентировано на самостоятельную подготовку ...
  2. Учебное пособие Москва 2008 Литвинова А. В. Л 641 Создание и редактирование текстов в среде (по для создания и редактирования текстов): Учебное пособие. Москва 2008. 59 с. Isbn

    Документ
    ... ПО для создания и редактирования текстов) Учебное пособие Москва 2008 Литвинова А.В. Л 641 Создание и редактирование ... и редактирования текстов): Учебное пособие. – Москва 2008. — 59 с. ISBN Настоящее учебное пособие – практическое руководство по ...
  3. Учебное пособие Москва 2008 Пьяных Е. Г. П 968 Проектирование баз данных в среде (по для управления базами данных): Учебное пособие. Москва: 2008. 62 c

    Документ
    ... (ПО для управления базами данных) Учебное пособие Москва 2008 Пьяных Е.Г. П 968 Проектирование баз данных ... для управления базами данных): Учебное пособие. — Москва: 2008. — 62 c. Настоящее учебное пособие включает в себя теоретический и практический ...
  4. Учебное пособие Москва 2008 Ковригина Е. В., Литвинова А. В. К 568

    Документ
    ... создания и редактирования мультимедийных презентаций) Учебное пособие Москва 2008 Ковригина Е.В., Литвинова А.В. К ... редактирования мультимедийных презентаций): Учебное пособие. — Москва, 2008. — 61 с. Настоящее учебное пособие включает в себя ...
  5. Учебное пособие Москва 2008 Беккерман Е. Н. Жексенаев А. Г. Ковригина Е. В. Литвинова А. В. Машковцев И. В. Мищук Б. Р. Немчанинова Ю. П. Пьяных Е. Г. Н 508

    Обзор
    ... KdeEdu и Gcompris (Обзор образовательных пакетов) Учебное пособие Москва 2008 Беккерман Е.Н. Жексенаев А.Г. Ковригина Е.В. Литвинова А. В. ... ) / Под ред. Немчаниновой Ю.П. — Москва, 2008. — 103с. Настоящее учебное пособие включает в себя краткий обзор ...

Другие похожие документы..