Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Действие происходит в парадной столовой дома № 43 по Гоголь-штрассе, центральной улицы города-государства Северная Тόнга, спустя два дня после смерти ...полностью>>
'Документ'
Данное учебное пособие разрабатывается для поддержки компьютерных лабораторных занятий и самостоятельной работы студентов по курсу «Вычислительные сис...полностью>>
'Методические указания'
Методические указания к семинарским занятиям по курсу “Экология и рациональное природопользование”. Составители: доц., к.б.н. Е.Б. Романова; доц., к.б...полностью>>
'Урок'
Как повысить интерес учащихся к чтению на английском языке? Секрет успеха – интересная книга и разнообразные задания, которые учащиеся выполняют в кла...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

С. Г. ИСАКОВ

КУЛЬТУРА РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ В ЭСТОНИИ

(1918–1940)

СТАТЬИ. ОЧЕРКИ. АРХИВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

ТАЛЛИНН

2011

Книга печатается при финансовой поддержке Эстонского капитала культуры (Eesti Kultuurkapital)

С. Г. Исаков. Культура русской эмиграции в Эстонии (1918-1940). Статьи. Очерки. Архивные публикации / Отв. ред. Т. К. Шор. – Таллинн: Aleksandra, 2011. 000 c.

Издание книги профессора Тартуского университета С. Г. Исакова приурочено к его 80-летию. Это сборник избранных статей, очерков, архивных публикаций известного ученого, написанных им за последние десять лет и посвященных истории культуры русской эмиграции в Эстонской Республике (1918-1940). В книге освещены общие проблемы русской эмиграции в Эстонии тех лет, даны биографические очерки – портреты незаслуженно забытых русских деятелей, приведены архивные документы, характеризующие положение эмигрантов в Эстонской Республике 1920–1930-х гг. с точки зрения современников.

ISBN

© С. Г. Исаков (2011)

Содержание

Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный 8

феномен 8

Источники и история изучения русской эмиграции в 21

Эстонии (1918-1940). Обзор 21

Русские в Эстонии 1920-1930-х гг. в мемуарной литературе 60

Вклад русских в становление государственности, в экономику и культуру Эстонии (1918-1940) 82

Советская литература в восприятии русских читателей 104

в Эстонии 1920-1930-х гг. 104

Русский фашизм в Эстонии 1920-1930-х гг.* 128

Биографика. 158

Портреты русских деятелей в Эстонии 158

Библиографические примечания 383

Именной указатель 386

Вместо предисловия

Книга включает избранные работы ее автора, выполненные за последние десять лет. Это статьи, биографические очерки и публикации архивных материалов о русской эмиграции в Эстонии 1918-1940 гг. Большая часть их уже была опубликована, но есть и исследования, предлагаемые читателю впервые. Почти все работы из числа перепечаток прежних изданий исправлены и дополнены, некоторые даются в новой редакции и фактически представляют собой новый текст. К тому же надо обязательно иметь в виду, что большинство этих работ появилось в изданиях, которые выходили малым тиражом в разных странах и отсутствуют в наших библиотеках, недоступны или малодоступны читателям, даже исследователям.

Книга является своеобразным продолжением более ранних работ автора этих строк1 и, до известной степени, подведением итогов исследования русских в Эстонии 1920-1930-х гг. вообще (см. обзор «Источники и история изучения русской эмиграции в Эстонии»). Но хотя в центре внимания автора по-прежнему русские в Эстонии в межвоенные десятилетия, тем не менее, ракурс исследовательской работы изменился. В прежних трудах освещались все стороны жизни русских в Эстонской Республике, при этом речь шла прежде всего о русском национальном меньшинстве в стране, а не об эмигрантах, составлявших не более одной пятой части здешней русской общины. Проделанная работа, с одной стороны, позволяет перейти к более глубоким, аналитическим обобщениям имеющегося материала (см. статью «Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный феномен»). С другой же стороны, это позволяет сосредоточиться на более основательном рассмотрении именно эмигрантов, далеко не самой многочисленной группы русского населения республики, но очень важной во многих отношениях: именно эмигранты в первую очередь определяли культурный уровень русского национального меньшинства в Эстонии, составляли своего рода местную интеллектуальную элиту (см. статью «Вклад русских в становление государственности, в экономику и культуру Эстонии (1918-1940)».

В первом разделе книги читатели также найдут ряд работ, посвященных культурным процессам в среде эмигрантов («Советская литература в восприятии русских читателей в Эстонии 1920-1930-х гг.»), отдельным политическим объединениям русских в Эстонии («Русский фашизм в Эстонии»; в соавторстве с В.А. Бойковым), мемуарной литературе о них и др.

Второй раздел книги – «Биографика». Его можно назвать и как «Литературные портреты русских деятелей в Эстонии». Появление этого раздела не случайно, также как закономерно обращение исследователей к новой научной дисциплине – биографика. Оно связано с глубокими изменениями в общественном сознании людей второй половины ХХ в., с процессом усилившейся гуманизации научного знания, с всё обострявшимся интересом ученых к личности человека, к сохранению его индивидуальности в условиях всеобщей стандартизации. На смену преимущественному вниманию к социально-экономической проблематике в исторических исследованиях всё чаще приходит интерес к отдельной человеческой личности, к ее индивидуальному жизненному опыту, к ее биографии, к «микроистории». Биографии рассматриваются как соединительное звено проблемной и событийной истории, как одна из возможностей более глубокого постижения прошлого и настоящего. Через биографии, как выясняется, можно раскрыть очень многие стороны жизни общества.

Среди шести биографических очерков, представленных в книге, пожалуй, лишь один принадлежит сравнительно широко известному лицу. Остальные же – деятели, до сих пор не привлекавшие особого внимания исследователей. Автора интересуют не только «руководящие» деятели, но и рядовые труженики, жизненный путь которых порою даже лучше раскрывает своеобразие описываемой эпохи. Впрочем, рассматриваемые в этом разделе книги фигуры не столь уж незначительные; просто они незаслуженно забыты, еще не стали объектом научного исследования.

Третий раздел книги – архивные публикации. В него включены две «Записки» деятелей русской эмиграции в Эстонии 1920-1930-х гг. из Архива Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете в США. Эти «Записки» принадлежат двум видным деятелям русской эмиграции в Эстонии М. И. Соболеву и А. К. Баиову, хорошо осведомленным о жизни в стране, но принадлежавшим к разным лагерям эмигрантской общественности. Для нас в этих «Записках» как раз особенно интересно различие в оценке положения русских эмигрантов в Эстонской Республике. «Записки» М. И. Соболева и А. К. Баиова дают ценный дополнительный материал для понимания русской эмиграции в Эстонии.

Поскольку книга составлена в значительной мере из уже ранее опубликованных текстов, то в ней оказалось немало повторов. Автор старался их свести к минимуму, но это не всегда удавалось без ущерба для понимания текста. Это особенно касается «Записок» М. И. Соболева и А. К. Баиова, где в комментариях повторяются одни и те же факты. Мы, конечно, могли бы во второй «Записке» (А. К. Баиова) вместо ряда комментариев сделать просто отсылки к примечаниям первой записки (М. И. Соболева). Но это весьма затруднило бы, замедлило бы чтение текста, и мы решили отказаться от этого.

Приносим также извинение читателям за то, что из-за технических затруднений не придерживались единой системы постраничных сносок; здесь у нас царит разнобой.

Сведения о более ранних публикациях включенных в книгу работ читатель найдет в конце – в разделе «Библиографические примечания».

Автор приносит глубокую благодарность ответственному редактору книги dr. phil. Татьяне Шор, проделавшей, действительно, огромную работу по редактированию текста книги, а также Миральде Коор, составившей именной указатель.

Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный

феномен

Писательница Тамара Петровская-Халили в своей мемуарно-очерковой книге «Рассказы о русских людях» вспоминала первый послевоенный год, который она провела в лагерях для перемещенных лиц в Западной Германии. Там ей впервые пришлось столкнуться с русскими из разных стран русского рассеяния. «Я легко узнавала, откуда они. Как бывших советских граждан, так и эмигрантов из Парижа, Югославии или Польши легко узнавать по их манере говорить, по иностранным словам, которые они вставляли в разговор, по звуку их речи и построению фраз».1 Но дело было не только в языке. Язык был лишь отражением более глубоких социо-этнических различий у русских разных стран.

Показательно также, что Т. Петровская-Халили отмечает сходство русских из Эстонии, Латвии и Литвы: они «все же чем-то были схожи друг с другом и чем-то объединяющим нас отличались от «парижан» или «югославов»».2

Представление о том, что Русское зарубежье далеко не гомогенно в плане региональном, географическом, в принципе, признается всеми, но очень слабо учитывается при рассмотрении русского эмигрантского общества 1920-1930-х гг. в целом.3 Чаще всего это сообщество предстает как некое единое целое. Если и заходит речь о его расслоении, то, в основном, имеется в виду идеологическая политическая дифференциация. Между тем региональные различия в русской диаспоре уже в 1930-е гг. были очень значительны. Они находили отражение во всех сферах жизни русских за рубежом, в их самосознании, менталитете.

Данная статья – это попытка рассмотреть русских в независимой Эстонской Республике 1918-1940 гг. как особый социально–исторический и культурный феномен.

Сразу же сформулируем основные положения статьи. В 1920-1930-е гг. в Эстонской Республике шел постепенный процесс формирования особой этнокультурной общности «эстонские русские» со своей субкультурой. Эта этнокультурная группа отлична как от русских в Советском Союзе, так и от русских, скажем, во Франции или в Америке. В то же время у нее много общего с русскими в Латвии, в какой-то мере в Литве и Финляндии, поэтому с известной долей условности можно говорить и еще об одной этнокультурной общности – русские стран Балтии. Ее мы здесь касаться не будем – это должно стать предметом специального исследования.

Процесс формирования особой этнокультурной группы «эстонские русские» интенсивно шел в 1930-е гг., но он не был завершен из-за событий лета 1940 г., советской аннексии Эстонии. В силу этого еще только формирующаяся общность была далека от таких признанных ныне классическими этнокультурных общностей, как шведы в Финляндии или французы в Канаде. Но, по моему глубокому убеждению, процесс шел именно в этом направлении, и это отличало русских в Эстонии от русских в других странах Европы.

Теперь, когда сформулирован главный тезис работы, можно приступить к более подробному изложению темы.

Указанная этнокультурная общность складывалась постепенно. На начальном этапе, в 1918-1920 гг., о ней не могло быть и речи. Был пестрый конгломерат бывших военных, северо-западников, беженцев из Петрограда, еще не считавших себя эмигрантами, русских, проживавших в Эстонии и до 1917 г., крестьян Печорского края и Занаровья, присоединенных к Эстонской Республике только после Тартуского мирного договора с Советской Россией в феврале 1920 г., старообрядцев Причудья, живущих здесь с ХVIII века, и т. д. Пестроту этого конгломерата усиливали также идеологические различия, очень обострившиеся в годы революции и гражданской войны, когда восторжествовал принцип: «Тот, кто сегодня поёт не с нами, тот против нас». Сохранялись и старые, идущие от предреволюционной поры классовые социальные противоречия.

Различия между «коренными» русскими, гражданами Эстонской Республики, и эмигрантами, как правило, апатридами-нансенистами, весьма ограниченными в своих политических правах, сохранялись и далее. Они проявлялись еще и в начале 1930-х гг. Тем не менее шел, быть может, не очень быстрый, но непрерывный, постоянный процесс сближения разных прослоек русской общины, стирания граней между ними. На первый план выступала этническая, языковая и культурная общность русских: все они говорили по-русски, чувствовали себя носителями русской культуры. Все они встали перед проблемой сохранения своего национального идентитета, сохранения себя как русских. Лишь немногие из них «обэстонивались». Это было первое, что всех сближало.

При этом очень важно, что русские осознавали себя именно как национальное меньшинство, а не как общество эмигрантов. Это как раз то, очень существенное, что отличало в плане социально-психологическом и этно-психологическом, в плане менталитета русских в Эстонской Республике от эмигрантов в других странах. Эмигранты, как правило, не воспринимают себя как национальное меньшинство. Точно также власти того государства, где они проживают, не считают их таковыми. Это другой тип самосознания. Правда, он был свойственен и части русских в Эстонии, но все же характерен не для большинства.

Никому бы в голову не пришла, например, во Франции или в Югославии идея культурной автономии русских, создания государственной системы культурного самоуправления русского национального меньшинства. В Эстонии эта идея нашла законодательное воплощение; другое дело, что русские так и не воспользовались предоставившимися им возможностями в этом направлении. Но свою субкультуру они все же попытались создать. Для эмигрантов вряд ли представала в таком виде сама проблема национальной культуры. Эмигранты во Франции или в Чехословакии, конечно, считали себя хранителями, выразителями общерусской национальной культуры, уничтожаемой в Советском Союзе. Однако понятие особой субкультуры, обслуживающей только русских во Франции, для них было, скорее всего, нонсенсом. Для русских в Эстонии оно было реальностью.

С другой стороны, сближало и то, что практически все русские были бедны, старые социальные, классовые перегородки теряли свою силу. Идеологические расхождения сохранялись и даже порою проявлялись в резкой форме (в качестве примера можно привести неудачи в создании единого избирательного блока русских при выборах в эстонский парламент), но все-таки и они в целом не усиливались, а слабели. К тому же в среде русских возобладало негативное отношение ко всем видам политики, равнодушие к идеологическим установкам, поэтому проблемы идеологии – монархической, евразийской, младоросской, фашистской, коммунистической – вызывали интерес, находили отклик лишь в сравнительно узком кругу русских.

Русских сближала система образования на родном языке: в отличие от ряда стран Запада русские в Эстонии не отдавали детей в школы титульной нации; как раз наоборот – в первые годы независимости эстонцы предпочитали отдавать своих детей в русские гимназии, так что властям даже пришлось прибегнуть к административным мерам, дабы прекратить это, с их точки зрения, «безобразие». В Эстонской Республике сохранялась единая система русского образования: функционировало около ста русских начальных школ, финансируемых государством, несколько русских гимназий, работали Русские высшие политехнические курсы. Такой законченной системы русского образования – за исключением стран Балтии – больше нигде в Русском зарубежье не было.

Русских сближала деятельность на удивление многочисленных культурно-просветительных, благотворительных, профессиональных, спортивных, религиозных обществ – по подсчетам Т. К. Шор4 их было зарегистрировано 541 – цифра колоссальная! Общества объединяли русских именно по этнокультурному, а не политическому принципу. Всё это стимулировало постоянно идущий процесс формирования принципиально новой этнокультурной общности – «русские в Эстонии». Этот процесс находил выражение и в многочисленных общенациональных мероприятиях – прежде всего в ежегодных Днях русского просвещения, общереспубликанских русских певческих праздниках, русских выставках, фольклорных и театральных фестивалях, праздновании юбилея Пушкина и т.д., и т.п.

Это был, конечно, стихийный процесс, который вначале не очень осознавался русскими в Эстонии, занятыми заботами о хлебе насущном. Но уже с конца 1920-х,5 в особенности же в 1930-е годы наиболее дальновидные и склонные к анализу местные русские деятели всё чаще начинают задумываться над своим положением, над вопросом: «Кто мы такие?». К этому времени им было уже ясно, что русские в Эстонии отличаются от русских в СССР (их все-таки здесь знали лучше, чем в Париже или Брюсселе), и от русских, например, во Франции.

Созданию особой этнокультурной общности «эстонские русские» способствовало множество факторов. На некоторые из них я уже указал. Необходимо обратить внимание еще на отдельные, очень существенные моменты.

Это прежде всего специфический состав русской общины в Эстонской Республике, очень отличный по своей структуре от русского населения в других странах. Собственно эмигранты (эмигранты в точном смысле этого слова) составляли не более пятой части русского населения Эстонской Республики. Большинство русских, проживавших в Эстонии, принадлежало к так называемому «старожильческому» русскому населению, обитавшему здесь еще до революции.

Эмигрантские общины в странах Европы и Америки были очень неполными по своей демографической, половой, социальной структуре. В них чаще всего преобладали бывшие военные. Так, в Югославии в начале 1920-х годов 69 % русских составляли мужчины, главным образом в возрасте от 18 до 40 лет.6 Это, в свою очередь, крайне отрицательно сказывалось на общей демографической ситуации, приводило к постоянному и быстрому сокращению числа русских, чему, правда, способствовал и процесс ассимиляции. Русская община Эстонии как раз была «нормальной», полной. В ней было широко представлено крестьянство (около 70 % русского населения), практически отсутствовавшее в других странах (за исключением Латвии). У эстонских русских был «нормальный» возрастной состав, обычное соотношение полов (в 1922 г. 44 590 мужчин и 46 519 женщин7). Рождаемость была относительно высокой, по крайней мере, выше, чем у эстонцев. Благодаря этому, несмотря на постоянный отток русского населения в другие страны, число русских в Эстонии не уменьшалось, правда, особенно и не увеличивалось.

Русские в Эстонии были расселены довольно компактно. Большая часть русского населения проживала на восточных окраинах республики – в Печорском крае, Принаровье, Причудье. Там в ряде волостей было сплошное русское население, была русская многослойная национальная среда со своими школами, церквами, монастырями, памятниками древнерусской старины и архитектуры (Печерский монастырь, Старый Изборск, Ивангородская крепость и др.). Да и в больших городах был солидный процент русских (в Нарве, например, около трети населения).

На эмигрантов из других стран эти русские очаги в Эстонии производили впечатление чудом уцелевших осколков старой Руси. Не случайно И. А.Лаговский, посетивший Эстонию в 1930 г., назвал свой очерк о ней «Почти на родине»,8 а писатель В. Оболенский заметил, что он ощущал себя здесь «просто в России», добавляя, что здесь больше подлинной Руси, чем в Стране Советов.9 Эту же мысль позже высказала и Зинаида Шаховская, вспоминая свою поездку в Эстонию в начале 1930-х гг.: «Три дня провела в Печорах – в России – не скрою, почувствовала себя там больше на родине, чем в Москве в 1956 году».10

Среди факторов, способствовавших формированию особого сообщества, – наличие в здешней русской диаспоре весьма многочисленной сильной прослойки интеллигенции, состоящей прежде всего из эмигрантов, причем это были по преимуществу беженцы из столицы империи – Петербурга–Петрограда, которые пришли сюда вместе с отступающей белой Северо-западной армией Н. Н. Юденича. Образовательный, культурный уровень этой прослойки был высок. Она составляла своего рода местную русскую интеллигентную элиту.

Нельзя не отметить и сравнительно благоприятный для русских внутренний климат в Эстонской Республике. Почти все, кто имел возможность сравнивать положение русских в Эстонии с их положением в других странах русского рассеяния, отмечали, что здесь было лучше11. Права национальных меньшинств на свой язык и на образование на родном языке гарантировалось конституцией, был закон о культурной автономии. Правда, эти законодательные акты формально не относились к эмигрантам, не имевшим эстонского гражданства, но число апатридов-нансенистов всё время сокращалось и в 30-е годы было уже невелико (в 1934 г. их оставалось менее 8 000 из 92 000 русских). Эстонские власти толерантно относились к русским и не препятствовали их культурной деятельности (с политической деятельностью дело обстояло сложнее…).

Всё старшее и среднее поколение эстонцев хорошо знало русский язык; в силу этого не возникало особых языковых проблем в общении большинства русских с большинством эстонцев. Т. Петровская-Халили имела основание писать: в городах Эстонии «русский не чувствовал себя чужим, нежелательным иностранцем, отщепенцем».12 Среди этнических эстонцев (особенно оптантов) было немалое число лиц, считавших себя людьми русской культуры. Из их среды вышел ряд видных русских общественных деятелей (русский национальный секретарь А. Янсон), писателей (Ю. Иваск, Б. Тагго, Е. Роос-Базилевская и др.), ученых (Л. Пуусепп). Факты русофобии среди эстонцев имели место (странно было бы, если б их не было!), но их все-таки не сравнить с русофобией, например, в Польше или в Румынии. Только с начала 1930-х гг., главным же образом после 1934 г., после утверждения авторитарного режима и ограничения демократических свобод в Эстонии, начал проводиться курс властей на «эстонизацию» русских. Ни к чему хорошему ни для эстонцев, ни для русских это не привело, но это уже предмет другого разговора.

Что же все-таки еще отличало «эстонских русских» от русских других стран российского рассеяния и что позволяет говорить о русских в Эстонии как особом феномене?

Вообще специфику отдельных центров русской диаспоры в самом общем плане определяет два главных фактора: состав русского населения и своеобразие окружения, местной обстановки. В данном случае это было эстонское окружение, эстонская обстановка. Кстати, это как раз тот момент, который отделяет русских в Эстонии от русских в Латвии. Русские, жившие на территории Эстонской Республики, не могли в той или иной мере не испытывать влияния эстонского окружения в самом широком смысле этого слова. Надо было знакомиться с эстонским языком, с эстонским менталитетом, образом жизни, в какой-то степени с эстонской культурой. Происходил процесс интеграции русских в эстонское общество, шел он естественным путем.13 Русские кое в чем использовали эстонский опыт даже в области культуры – сошлемся на русские певческие праздники, явно восходящие к эстонской культурной традиции.14 Вообще же имел место взаимный обмен культурными ценностями. Русские внесли определенный вклад в становление эстонской государственности (активное участие русских юристов в создание системы эстонского законодательства), финансового и банковского дела, в создание сланцедобывающей и сланцеперерабатывающей промышленности, особенно в создание эстонского балета, в развитие эстонского оперного искусства. Всё это эстонская специфика местной русской общины.

Для русской диаспоры в Эстонии был характерен и широкий феномен пограничья – географического (между Россией и Западом), политического (проживание в стране-«лимитрофе») и культурного.15 Собственно, этот феномен был свойственен и значительной части Русского зарубежья, но он особенно не осознавался, не акцептировался: акцент делался на других моментах. Русские в Эстонии эту свою «пограничность» ощущали весьма остро.

Специфика русской общины в Эстонии определила и особенности вклада местных русских в сокровищницу культуры Русского зарубежья. У эстонских русских мы не найдем высших художественных достижений мирового масштаба или великих открытий в области науки и техники, подобных тем, что были сделаны выходцами из России во Франции или США. Маленькая «периферийная» Эстония просто не могла предоставить таких возможностей людям русской науки и искусства. Достижения эстонских русских относятся к другой области – к сфере народной культуры.16

Уже по-своему уникальным явлением в жизни Русского зарубежья была культурно-просветительная работа русских в Эстонии, в частности, деятельность Союза русских просветительных и благотворительных обществ, объединявшего свыше 90 организаций.17 Одна из его инициатив имела самый широкий – во всей русской диаспоре – резонанс: русские из Эстонии были зачинателями проведения Дней русской культуры, ставших своего рода национальным праздником в зарубежье18. Решение о проведении Дней русского просвещения в Эстонии было принято в 1923 г., первые празднества состоялись в 1924 г. Их почин был поддержан на Совещании по борьбе с денационализацией в Праге в 1925 г. На нем было принято предложение об устройстве ежегодного праздника «День русской культуры» повсюду, где проживают выходцы из России. После этого во всей русской диаспоре и стали отмечаться и проводились вплоть до Второй мировой войны Дни русской культуры, значение которых для сохранения «русскости» в диаспоре очень велико. Правда, к сожалению, «первооткрывательская» роль русских из Эстонии в деле их проведения сейчас всё чаще забывается исследователями.

Важную роль в духовной жизни русских в Эстонии играла православная церковь. Православие, с которым было связано большинство русских в Эстонской Республике, помимо всего прочего помогало им сохранять свой национальный идентитет. Это, впрочем, относится не только к балтийскому региону, но вообще почти ко всем разбросанным по миру русским общинам.

Различие было в другом. Православная церковь за рубежом раздиралась внутренними противоречиями. Часть православного духовенства и вместе с ними часть прихожан вошла в состав Русской зарубежной церкви во главе с митрополитом Антонием (Храповицким) и с центром в Сремских Карловцах (Югославия). Она поддерживала монархизм и призывала вернуться к самодержавным порядкам. Западноевропейская епархия во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и с центром в Париже стояла на более либеральных и в плане политическом – более нейтральных позициях. Особое положение занимала американская церковь во главе с митрополитом Платоном (Рождественским). Были отдельные епархии, которые подчинялись московскому патриархату. Всё это (в особенности вопрос о подчинении московскому патриархату) вызывало острые конфликты, крайне отрицательно сказывавшиеся на положении церкви.



Похожие документы:

  1. Книги «Русские в Эстонии. История культуры» тесно связа- на с весьма актуальной проблемой мультикультурности эстонско- го общества в прошлом и настоящем. Она обычно не учитывается в общих обзорах истории культуры Эстонии. Чаше всего в подоб- ных обзорах рассматривается лишь эстонская национальная культура

    Документ
    ... Эстонским Капиталом культуры (Eesti Kultuurkapital) С. Г. Исаков. Путь длиною в тысячу лет. Русские в Эстонии: История культуры. Ч. ... , социалистическом, и в правом, монархическом, лагерях русской эмиграции, а также и разочарование в западной демокра- ...
  2. Т. I (до 1940 г.) Словни к Составитель – проф. С. Г. Исаков Абельс

    Документ
    ... –1930-е гг. жил в Эстонии. I Исаков Иван Степанович (1894–1967) ... жил в Эстонии. Автор воспоминаний «Русские в Эстонии». II ... Позже видный деятель р. эмиграции в послевоенной Германии. ... , текстолог, литературовед, историк культуры; акад. Род в Нарве ...
  3. Полная и подробная хронология 1933-1939 гг

    Документ
    ... ранее малоизвестные представители русской эмиграции Н.П.Дмитриев и ... , работающего в Эстонии. Центральное правительство ... о развитии еврейской культуры (Б. Кацнельсон). Подробно ... Жданов, И.С.Исаков, Н.Г.Кузнецов, Г.И.Левченко). Русский язык вводится ...
  4. Олег платонов государственная измена

    Документ
    ... с русскими». ГЛАВА 9 ЦРУ и русская эмиграция. — А. Уайт. «Русская политика ... национальной культурыРусская культура»). Подобные ... в Латвии и 12,4 — в Эстонии. Русская женщина второй половины 80-х годов ... только 6 (Бабурин, Исаков, Павлов, Константинов, ...
  5. Кто добил Россию? Мифы и правда о Гражданской войне. От

    Документ
    ... высших сферах политики и русской эмиграции, и никто никогда его ... Литвой, Латвией, Польшей, Эстонией и Грузией, а флот ... Бахметьевский архив русской, восточно-европейской истории и культуры. Фактически ... повести «Купол святого Исакия Далматского» он даёт ...

Другие похожие документы..