Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Развитие детского и юношеского спорта, воспитание нового поколения петербуржцев и спортсменов — важная городская социальная задача, требующая аккумули...полностью>>
'Документ'
Государственная регистрация права, возникшего до введения в действие Федерального закона «О государственной регистрации прав на недвижимое имущество и...полностью>>
'Документ'
С целью укрепления международных, культурных связей, воспитания нравственных качеств у подрастающего поколения, приобщения обучающихся к культурным и ...полностью>>
'Документ'
НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА ПО ВЗАИМОДЕЙСТВИЮ С МУНИЦИПАЛЬНЫМИ ОБРАЗОВАНИЯМИ И ОРГАНИЗАЦИОННОЙ РАБОТЕ УПРАВЛЕНИЯ ПО ДЕЛОПРОИЗВОДСТВУ, КАДРАМ И МУНИЦИПАЛЬНОЙ СЛУЖ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

С. Г. ИСАКОВ

КУЛЬТУРА РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ В ЭСТОНИИ

(1918–1940)

СТАТЬИ. ОЧЕРКИ. АРХИВНЫЕ ПУБЛИКАЦИИ

ТАЛЛИНН

2011

Книга печатается при финансовой поддержке Эстонского капитала культуры (Eesti Kultuurkapital)

С. Г. Исаков. Культура русской эмиграции в Эстонии (1918-1940). Статьи. Очерки. Архивные публикации / Отв. ред. Т. К. Шор. – Таллинн: Aleksandra, 2011. 000 c.

Издание книги профессора Тартуского университета С. Г. Исакова приурочено к его 80-летию. Это сборник избранных статей, очерков, архивных публикаций известного ученого, написанных им за последние десять лет и посвященных истории культуры русской эмиграции в Эстонской Республике (1918-1940). В книге освещены общие проблемы русской эмиграции в Эстонии тех лет, даны биографические очерки – портреты незаслуженно забытых русских деятелей, приведены архивные документы, характеризующие положение эмигрантов в Эстонской Республике 1920–1930-х гг. с точки зрения современников.

ISBN

© С. Г. Исаков (2011)

Содержание

Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный 8

феномен 8

Источники и история изучения русской эмиграции в 21

Эстонии (1918-1940). Обзор 21

Русские в Эстонии 1920-1930-х гг. в мемуарной литературе 60

Вклад русских в становление государственности, в экономику и культуру Эстонии (1918-1940) 82

Советская литература в восприятии русских читателей 104

в Эстонии 1920-1930-х гг. 104

Русский фашизм в Эстонии 1920-1930-х гг.* 128

Биографика. 158

Портреты русских деятелей в Эстонии 158

Библиографические примечания 383

Именной указатель 386

Вместо предисловия

Книга включает избранные работы ее автора, выполненные за последние десять лет. Это статьи, биографические очерки и публикации архивных материалов о русской эмиграции в Эстонии 1918-1940 гг. Большая часть их уже была опубликована, но есть и исследования, предлагаемые читателю впервые. Почти все работы из числа перепечаток прежних изданий исправлены и дополнены, некоторые даются в новой редакции и фактически представляют собой новый текст. К тому же надо обязательно иметь в виду, что большинство этих работ появилось в изданиях, которые выходили малым тиражом в разных странах и отсутствуют в наших библиотеках, недоступны или малодоступны читателям, даже исследователям.

Книга является своеобразным продолжением более ранних работ автора этих строк1 и, до известной степени, подведением итогов исследования русских в Эстонии 1920-1930-х гг. вообще (см. обзор «Источники и история изучения русской эмиграции в Эстонии»). Но хотя в центре внимания автора по-прежнему русские в Эстонии в межвоенные десятилетия, тем не менее, ракурс исследовательской работы изменился. В прежних трудах освещались все стороны жизни русских в Эстонской Республике, при этом речь шла прежде всего о русском национальном меньшинстве в стране, а не об эмигрантах, составлявших не более одной пятой части здешней русской общины. Проделанная работа, с одной стороны, позволяет перейти к более глубоким, аналитическим обобщениям имеющегося материала (см. статью «Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный феномен»). С другой же стороны, это позволяет сосредоточиться на более основательном рассмотрении именно эмигрантов, далеко не самой многочисленной группы русского населения республики, но очень важной во многих отношениях: именно эмигранты в первую очередь определяли культурный уровень русского национального меньшинства в Эстонии, составляли своего рода местную интеллектуальную элиту (см. статью «Вклад русских в становление государственности, в экономику и культуру Эстонии (1918-1940)».

В первом разделе книги читатели также найдут ряд работ, посвященных культурным процессам в среде эмигрантов («Советская литература в восприятии русских читателей в Эстонии 1920-1930-х гг.»), отдельным политическим объединениям русских в Эстонии («Русский фашизм в Эстонии»; в соавторстве с В.А. Бойковым), мемуарной литературе о них и др.

Второй раздел книги – «Биографика». Его можно назвать и как «Литературные портреты русских деятелей в Эстонии». Появление этого раздела не случайно, также как закономерно обращение исследователей к новой научной дисциплине – биографика. Оно связано с глубокими изменениями в общественном сознании людей второй половины ХХ в., с процессом усилившейся гуманизации научного знания, с всё обострявшимся интересом ученых к личности человека, к сохранению его индивидуальности в условиях всеобщей стандартизации. На смену преимущественному вниманию к социально-экономической проблематике в исторических исследованиях всё чаще приходит интерес к отдельной человеческой личности, к ее индивидуальному жизненному опыту, к ее биографии, к «микроистории». Биографии рассматриваются как соединительное звено проблемной и событийной истории, как одна из возможностей более глубокого постижения прошлого и настоящего. Через биографии, как выясняется, можно раскрыть очень многие стороны жизни общества.

Среди шести биографических очерков, представленных в книге, пожалуй, лишь один принадлежит сравнительно широко известному лицу. Остальные же – деятели, до сих пор не привлекавшие особого внимания исследователей. Автора интересуют не только «руководящие» деятели, но и рядовые труженики, жизненный путь которых порою даже лучше раскрывает своеобразие описываемой эпохи. Впрочем, рассматриваемые в этом разделе книги фигуры не столь уж незначительные; просто они незаслуженно забыты, еще не стали объектом научного исследования.

Третий раздел книги – архивные публикации. В него включены две «Записки» деятелей русской эмиграции в Эстонии 1920-1930-х гг. из Архива Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете в США. Эти «Записки» принадлежат двум видным деятелям русской эмиграции в Эстонии М. И. Соболеву и А. К. Баиову, хорошо осведомленным о жизни в стране, но принадлежавшим к разным лагерям эмигрантской общественности. Для нас в этих «Записках» как раз особенно интересно различие в оценке положения русских эмигрантов в Эстонской Республике. «Записки» М. И. Соболева и А. К. Баиова дают ценный дополнительный материал для понимания русской эмиграции в Эстонии.

Поскольку книга составлена в значительной мере из уже ранее опубликованных текстов, то в ней оказалось немало повторов. Автор старался их свести к минимуму, но это не всегда удавалось без ущерба для понимания текста. Это особенно касается «Записок» М. И. Соболева и А. К. Баиова, где в комментариях повторяются одни и те же факты. Мы, конечно, могли бы во второй «Записке» (А. К. Баиова) вместо ряда комментариев сделать просто отсылки к примечаниям первой записки (М. И. Соболева). Но это весьма затруднило бы, замедлило бы чтение текста, и мы решили отказаться от этого.

Приносим также извинение читателям за то, что из-за технических затруднений не придерживались единой системы постраничных сносок; здесь у нас царит разнобой.

Сведения о более ранних публикациях включенных в книгу работ читатель найдет в конце – в разделе «Библиографические примечания».

Автор приносит глубокую благодарность ответственному редактору книги dr. phil. Татьяне Шор, проделавшей, действительно, огромную работу по редактированию текста книги, а также Миральде Коор, составившей именной указатель.

Русские в Эстонии (1918-1940) как этнокультурный

феномен

Писательница Тамара Петровская-Халили в своей мемуарно-очерковой книге «Рассказы о русских людях» вспоминала первый послевоенный год, который она провела в лагерях для перемещенных лиц в Западной Германии. Там ей впервые пришлось столкнуться с русскими из разных стран русского рассеяния. «Я легко узнавала, откуда они. Как бывших советских граждан, так и эмигрантов из Парижа, Югославии или Польши легко узнавать по их манере говорить, по иностранным словам, которые они вставляли в разговор, по звуку их речи и построению фраз».1 Но дело было не только в языке. Язык был лишь отражением более глубоких социо-этнических различий у русских разных стран.

Показательно также, что Т. Петровская-Халили отмечает сходство русских из Эстонии, Латвии и Литвы: они «все же чем-то были схожи друг с другом и чем-то объединяющим нас отличались от «парижан» или «югославов»».2

Представление о том, что Русское зарубежье далеко не гомогенно в плане региональном, географическом, в принципе, признается всеми, но очень слабо учитывается при рассмотрении русского эмигрантского общества 1920-1930-х гг. в целом.3 Чаще всего это сообщество предстает как некое единое целое. Если и заходит речь о его расслоении, то, в основном, имеется в виду идеологическая политическая дифференциация. Между тем региональные различия в русской диаспоре уже в 1930-е гг. были очень значительны. Они находили отражение во всех сферах жизни русских за рубежом, в их самосознании, менталитете.

Данная статья – это попытка рассмотреть русских в независимой Эстонской Республике 1918-1940 гг. как особый социально–исторический и культурный феномен.

Сразу же сформулируем основные положения статьи. В 1920-1930-е гг. в Эстонской Республике шел постепенный процесс формирования особой этнокультурной общности «эстонские русские» со своей субкультурой. Эта этнокультурная группа отлична как от русских в Советском Союзе, так и от русских, скажем, во Франции или в Америке. В то же время у нее много общего с русскими в Латвии, в какой-то мере в Литве и Финляндии, поэтому с известной долей условности можно говорить и еще об одной этнокультурной общности – русские стран Балтии. Ее мы здесь касаться не будем – это должно стать предметом специального исследования.

Процесс формирования особой этнокультурной группы «эстонские русские» интенсивно шел в 1930-е гг., но он не был завершен из-за событий лета 1940 г., советской аннексии Эстонии. В силу этого еще только формирующаяся общность была далека от таких признанных ныне классическими этнокультурных общностей, как шведы в Финляндии или французы в Канаде. Но, по моему глубокому убеждению, процесс шел именно в этом направлении, и это отличало русских в Эстонии от русских в других странах Европы.

Теперь, когда сформулирован главный тезис работы, можно приступить к более подробному изложению темы.

Указанная этнокультурная общность складывалась постепенно. На начальном этапе, в 1918-1920 гг., о ней не могло быть и речи. Был пестрый конгломерат бывших военных, северо-западников, беженцев из Петрограда, еще не считавших себя эмигрантами, русских, проживавших в Эстонии и до 1917 г., крестьян Печорского края и Занаровья, присоединенных к Эстонской Республике только после Тартуского мирного договора с Советской Россией в феврале 1920 г., старообрядцев Причудья, живущих здесь с ХVIII века, и т. д. Пестроту этого конгломерата усиливали также идеологические различия, очень обострившиеся в годы революции и гражданской войны, когда восторжествовал принцип: «Тот, кто сегодня поёт не с нами, тот против нас». Сохранялись и старые, идущие от предреволюционной поры классовые социальные противоречия.

Различия между «коренными» русскими, гражданами Эстонской Республики, и эмигрантами, как правило, апатридами-нансенистами, весьма ограниченными в своих политических правах, сохранялись и далее. Они проявлялись еще и в начале 1930-х гг. Тем не менее шел, быть может, не очень быстрый, но непрерывный, постоянный процесс сближения разных прослоек русской общины, стирания граней между ними. На первый план выступала этническая, языковая и культурная общность русских: все они говорили по-русски, чувствовали себя носителями русской культуры. Все они встали перед проблемой сохранения своего национального идентитета, сохранения себя как русских. Лишь немногие из них «обэстонивались». Это было первое, что всех сближало.

При этом очень важно, что русские осознавали себя именно как национальное меньшинство, а не как общество эмигрантов. Это как раз то, очень существенное, что отличало в плане социально-психологическом и этно-психологическом, в плане менталитета русских в Эстонской Республике от эмигрантов в других странах. Эмигранты, как правило, не воспринимают себя как национальное меньшинство. Точно также власти того государства, где они проживают, не считают их таковыми. Это другой тип самосознания. Правда, он был свойственен и части русских в Эстонии, но все же характерен не для большинства.

Никому бы в голову не пришла, например, во Франции или в Югославии идея культурной автономии русских, создания государственной системы культурного самоуправления русского национального меньшинства. В Эстонии эта идея нашла законодательное воплощение; другое дело, что русские так и не воспользовались предоставившимися им возможностями в этом направлении. Но свою субкультуру они все же попытались создать. Для эмигрантов вряд ли представала в таком виде сама проблема национальной культуры. Эмигранты во Франции или в Чехословакии, конечно, считали себя хранителями, выразителями общерусской национальной культуры, уничтожаемой в Советском Союзе. Однако понятие особой субкультуры, обслуживающей только русских во Франции, для них было, скорее всего, нонсенсом. Для русских в Эстонии оно было реальностью.

С другой стороны, сближало и то, что практически все русские были бедны, старые социальные, классовые перегородки теряли свою силу. Идеологические расхождения сохранялись и даже порою проявлялись в резкой форме (в качестве примера можно привести неудачи в создании единого избирательного блока русских при выборах в эстонский парламент), но все-таки и они в целом не усиливались, а слабели. К тому же в среде русских возобладало негативное отношение ко всем видам политики, равнодушие к идеологическим установкам, поэтому проблемы идеологии – монархической, евразийской, младоросской, фашистской, коммунистической – вызывали интерес, находили отклик лишь в сравнительно узком кругу русских.

Русских сближала система образования на родном языке: в отличие от ряда стран Запада русские в Эстонии не отдавали детей в школы титульной нации; как раз наоборот – в первые годы независимости эстонцы предпочитали отдавать своих детей в русские гимназии, так что властям даже пришлось прибегнуть к административным мерам, дабы прекратить это, с их точки зрения, «безобразие». В Эстонской Республике сохранялась единая система русского образования: функционировало около ста русских начальных школ, финансируемых государством, несколько русских гимназий, работали Русские высшие политехнические курсы. Такой законченной системы русского образования – за исключением стран Балтии – больше нигде в Русском зарубежье не было.

Русских сближала деятельность на удивление многочисленных культурно-просветительных, благотворительных, профессиональных, спортивных, религиозных обществ – по подсчетам Т. К. Шор4 их было зарегистрировано 541 – цифра колоссальная! Общества объединяли русских именно по этнокультурному, а не политическому принципу. Всё это стимулировало постоянно идущий процесс формирования принципиально новой этнокультурной общности – «русские в Эстонии». Этот процесс находил выражение и в многочисленных общенациональных мероприятиях – прежде всего в ежегодных Днях русского просвещения, общереспубликанских русских певческих праздниках, русских выставках, фольклорных и театральных фестивалях, праздновании юбилея Пушкина и т.д., и т.п.

Это был, конечно, стихийный процесс, который вначале не очень осознавался русскими в Эстонии, занятыми заботами о хлебе насущном. Но уже с конца 1920-х,5 в особенности же в 1930-е годы наиболее дальновидные и склонные к анализу местные русские деятели всё чаще начинают задумываться над своим положением, над вопросом: «Кто мы такие?». К этому времени им было уже ясно, что русские в Эстонии отличаются от русских в СССР (их все-таки здесь знали лучше, чем в Париже или Брюсселе), и от русских, например, во Франции.

Созданию особой этнокультурной общности «эстонские русские» способствовало множество факторов. На некоторые из них я уже указал. Необходимо обратить внимание еще на отдельные, очень существенные моменты.

Это прежде всего специфический состав русской общины в Эстонской Республике, очень отличный по своей структуре от русского населения в других странах. Собственно эмигранты (эмигранты в точном смысле этого слова) составляли не более пятой части русского населения Эстонской Республики. Большинство русских, проживавших в Эстонии, принадлежало к так называемому «старожильческому» русскому населению, обитавшему здесь еще до революции.

Эмигрантские общины в странах Европы и Америки были очень неполными по своей демографической, половой, социальной структуре. В них чаще всего преобладали бывшие военные. Так, в Югославии в начале 1920-х годов 69 % русских составляли мужчины, главным образом в возрасте от 18 до 40 лет.6 Это, в свою очередь, крайне отрицательно сказывалось на общей демографической ситуации, приводило к постоянному и быстрому сокращению числа русских, чему, правда, способствовал и процесс ассимиляции. Русская община Эстонии как раз была «нормальной», полной. В ней было широко представлено крестьянство (около 70 % русского населения), практически отсутствовавшее в других странах (за исключением Латвии). У эстонских русских был «нормальный» возрастной состав, обычное соотношение полов (в 1922 г. 44 590 мужчин и 46 519 женщин7). Рождаемость была относительно высокой, по крайней мере, выше, чем у эстонцев. Благодаря этому, несмотря на постоянный отток русского населения в другие страны, число русских в Эстонии не уменьшалось, правда, особенно и не увеличивалось.

Русские в Эстонии были расселены довольно компактно. Большая часть русского населения проживала на восточных окраинах республики – в Печорском крае, Принаровье, Причудье. Там в ряде волостей было сплошное русское население, была русская многослойная национальная среда со своими школами, церквами, монастырями, памятниками древнерусской старины и архитектуры (Печерский монастырь, Старый Изборск, Ивангородская крепость и др.). Да и в больших городах был солидный процент русских (в Нарве, например, около трети населения).

На эмигрантов из других стран эти русские очаги в Эстонии производили впечатление чудом уцелевших осколков старой Руси. Не случайно И. А.Лаговский, посетивший Эстонию в 1930 г., назвал свой очерк о ней «Почти на родине»,8 а писатель В. Оболенский заметил, что он ощущал себя здесь «просто в России», добавляя, что здесь больше подлинной Руси, чем в Стране Советов.9 Эту же мысль позже высказала и Зинаида Шаховская, вспоминая свою поездку в Эстонию в начале 1930-х гг.: «Три дня провела в Печорах – в России – не скрою, почувствовала себя там больше на родине, чем в Москве в 1956 году».10

Среди факторов, способствовавших формированию особого сообщества, – наличие в здешней русской диаспоре весьма многочисленной сильной прослойки интеллигенции, состоящей прежде всего из эмигрантов, причем это были по преимуществу беженцы из столицы империи – Петербурга–Петрограда, которые пришли сюда вместе с отступающей белой Северо-западной армией Н. Н. Юденича. Образовательный, культурный уровень этой прослойки был высок. Она составляла своего рода местную русскую интеллигентную элиту.

Нельзя не отметить и сравнительно благоприятный для русских внутренний климат в Эстонской Республике. Почти все, кто имел возможность сравнивать положение русских в Эстонии с их положением в других странах русского рассеяния, отмечали, что здесь было лучше11. Права национальных меньшинств на свой язык и на образование на родном языке гарантировалось конституцией, был закон о культурной автономии. Правда, эти законодательные акты формально не относились к эмигрантам, не имевшим эстонского гражданства, но число апатридов-нансенистов всё время сокращалось и в 30-е годы было уже невелико (в 1934 г. их оставалось менее 8 000 из 92 000 русских). Эстонские власти толерантно относились к русским и не препятствовали их культурной деятельности (с политической деятельностью дело обстояло сложнее…).

Всё старшее и среднее поколение эстонцев хорошо знало русский язык; в силу этого не возникало особых языковых проблем в общении большинства русских с большинством эстонцев. Т. Петровская-Халили имела основание писать: в городах Эстонии «русский не чувствовал себя чужим, нежелательным иностранцем, отщепенцем».12 Среди этнических эстонцев (особенно оптантов) было немалое число лиц, считавших себя людьми русской культуры. Из их среды вышел ряд видных русских общественных деятелей (русский национальный секретарь А. Янсон), писателей (Ю. Иваск, Б. Тагго, Е. Роос-Базилевская и др.), ученых (Л. Пуусепп). Факты русофобии среди эстонцев имели место (странно было бы, если б их не было!), но их все-таки не сравнить с русофобией, например, в Польше или в Румынии. Только с начала 1930-х гг., главным же образом после 1934 г., после утверждения авторитарного режима и ограничения демократических свобод в Эстонии, начал проводиться курс властей на «эстонизацию» русских. Ни к чему хорошему ни для эстонцев, ни для русских это не привело, но это уже предмет другого разговора.

Что же все-таки еще отличало «эстонских русских» от русских других стран российского рассеяния и что позволяет говорить о русских в Эстонии как особом феномене?

Вообще специфику отдельных центров русской диаспоры в самом общем плане определяет два главных фактора: состав русского населения и своеобразие окружения, местной обстановки. В данном случае это было эстонское окружение, эстонская обстановка. Кстати, это как раз тот момент, который отделяет русских в Эстонии от русских в Латвии. Русские, жившие на территории Эстонской Республики, не могли в той или иной мере не испытывать влияния эстонского окружения в самом широком смысле этого слова. Надо было знакомиться с эстонским языком, с эстонским менталитетом, образом жизни, в какой-то степени с эстонской культурой. Происходил процесс интеграции русских в эстонское общество, шел он естественным путем.13 Русские кое в чем использовали эстонский опыт даже в области культуры – сошлемся на русские певческие праздники, явно восходящие к эстонской культурной традиции.14 Вообще же имел место взаимный обмен культурными ценностями. Русские внесли определенный вклад в становление эстонской государственности (активное участие русских юристов в создание системы эстонского законодательства), финансового и банковского дела, в создание сланцедобывающей и сланцеперерабатывающей промышленности, особенно в создание эстонского балета, в развитие эстонского оперного искусства. Всё это эстонская специфика местной русской общины.

Для русской диаспоры в Эстонии был характерен и широкий феномен пограничья – географического (между Россией и Западом), политического (проживание в стране-«лимитрофе») и культурного.15 Собственно, этот феномен был свойственен и значительной части Русского зарубежья, но он особенно не осознавался, не акцептировался: акцент делался на других моментах. Русские в Эстонии эту свою «пограничность» ощущали весьма остро.

Специфика русской общины в Эстонии определила и особенности вклада местных русских в сокровищницу культуры Русского зарубежья. У эстонских русских мы не найдем высших художественных достижений мирового масштаба или великих открытий в области науки и техники, подобных тем, что были сделаны выходцами из России во Франции или США. Маленькая «периферийная» Эстония просто не могла предоставить таких возможностей людям русской науки и искусства. Достижения эстонских русских относятся к другой области – к сфере народной культуры.16

Уже по-своему уникальным явлением в жизни Русского зарубежья была культурно-просветительная работа русских в Эстонии, в частности, деятельность Союза русских просветительных и благотворительных обществ, объединявшего свыше 90 организаций.17 Одна из его инициатив имела самый широкий – во всей русской диаспоре – резонанс: русские из Эстонии были зачинателями проведения Дней русской культуры, ставших своего рода национальным праздником в зарубежье18. Решение о проведении Дней русского просвещения в Эстонии было принято в 1923 г., первые празднества состоялись в 1924 г. Их почин был поддержан на Совещании по борьбе с денационализацией в Праге в 1925 г. На нем было принято предложение об устройстве ежегодного праздника «День русской культуры» повсюду, где проживают выходцы из России. После этого во всей русской диаспоре и стали отмечаться и проводились вплоть до Второй мировой войны Дни русской культуры, значение которых для сохранения «русскости» в диаспоре очень велико. Правда, к сожалению, «первооткрывательская» роль русских из Эстонии в деле их проведения сейчас всё чаще забывается исследователями.

Важную роль в духовной жизни русских в Эстонии играла православная церковь. Православие, с которым было связано большинство русских в Эстонской Республике, помимо всего прочего помогало им сохранять свой национальный идентитет. Это, впрочем, относится не только к балтийскому региону, но вообще почти ко всем разбросанным по миру русским общинам.

Различие было в другом. Православная церковь за рубежом раздиралась внутренними противоречиями. Часть православного духовенства и вместе с ними часть прихожан вошла в состав Русской зарубежной церкви во главе с митрополитом Антонием (Храповицким) и с центром в Сремских Карловцах (Югославия). Она поддерживала монархизм и призывала вернуться к самодержавным порядкам. Западноевропейская епархия во главе с митрополитом Евлогием (Георгиевским) и с центром в Париже стояла на более либеральных и в плане политическом – более нейтральных позициях. Особое положение занимала американская церковь во главе с митрополитом Платоном (Рождественским). Были отдельные епархии, которые подчинялись московскому патриархату. Всё это (в особенности вопрос о подчинении московскому патриархату) вызывало острые конфликты, крайне отрицательно сказывавшиеся на положении церкви.

Русские в Эстонии не участвовали в этих конфликтах. Они входили в состав автономной Эстонской апостольской православной церкви (ЭАПЦ), в плане юрисдикции подчинявшейся константинопольскому патриарху. В ЭАПЦ во главе с митрополитом Александром (Паулусом) большинство составляли православные эстонцы. Было бы ошибочным утверждать, что в ЭАПЦ не было противоречий и порою весьма острых конфликтов между русской и эстонской частью верующих. Особенно болезнен был конфликт вокруг перехода на новый стиль. Но, по крайней мере, суть, характер конфликтов был совершенно иным, чем в православных приходах других регионов.

Своеобразную объединяющую роль в жизни православных Эстонской Республики играли монастыри – Печерский мужской и Пюхтицкий женский. Приезжие паломники поражались многотысячным крестным ходам здесь по храмовым и великим праздникам. Аналогичную роль в Финляндии играл Валаамский монастырь на Ладожском озере, привлекавший богомольцев и из стран Балтии.

Очень разностороннюю деятельность развернуло РСХД (Русское студенческое христианское движение). Это – общеевропейское объединение, но одним из центров его была Эстония. Только здесь оно расширило свою деятельность, приступив в 1930-е гг. к созданию деревенских ячеек движения.19

В конце 1930-х гг. появляются уже основательные декларации своей «особости», своих специфических задач. Весной 1939 г. в обращении редколлегии сборника «Витязь» к читателям говорилось: «Мы, русское меньшинство в Эстонии, состоим в кровном и культурном родстве с русскими людьми всего мира, но у нас есть свои особенности, свои умонастроения, свои интересы, которые важны только для нас и которые, может быть, непонятны даже русским за пределами Эстонии... История соединила нашу судьбу с судьбою эстонского народа и государства. Эта связь с землей и эта воля истории создают нам особое положение и налагают особые обязательства. Вот почему мы не можем довольствоваться тем, что дает нам заграница».20 Эта декларация – внешнее проявление того, что к концу 1930-х годов процесс формирования особой этнокультурной общности «эстонские русские» уже шел полным ходом. Одновременно шло и становление особой субкультуры русских в Эстонии.

Поскольку конечный вывод был сформулирован мною в начале статьи, то и нет необходимости в каком-то подведении итогов. В заключение я просто назову еще некоторые проблемы, которые характеризуют русских из Эстонии 1920-1930-х гг. Создание своих политических партий (Русский национальный союз) и парламентская деятельность русских, что было, правда, и в Латвии, но не было в других странах российского рассеяния. Некоторые особенности русского книгоиздательского дела в Эстонии, отличающие его от других стран (пик активности падает на 1935-1939 гг.).

Нельзя не отметить своеобразия русской литературы в Эстонии. Парижане все время жаловались на отсутствие родной национальной, в особенности языковой среды. Русские литераторы в Эстонии на это жаловаться не могли: они каждодневно слышали живой разговорный народный язык, а не только интеллигентную речь собрата по перу. Отсюда некоторые особенности языка местных авторов. Прочитав рассказ печорского поэта Бориса Семёнова, Зинаида Шаховская заметила: «Никто из молодых поэтов, живущих на Западе, не смог бы написать таким языком».21

Надо заметить, что в Эстонии мы сталкиваемся с уникальным для Русского зарубежья явлением – с живым интересом к фольклору. Местные деятели занимались собиранием русского народно-поэтического творчества на восточных окраинах республики, населенных русскими. На театральных подмостках ставились инсценировки народных праздников – «Щемерицкой свадьбы», «Городищенского гулянья» и др., имевшие успех у публики. В Печорский край приезжали для собирания и исследования русского фольклора и этнографических материалов ученые из заграницы, причем не только из числа русских эмигрантов. Три года подряд сюда на лето приезжала Эльза Малер из Швейцарии, написавшая позже солидный труд о фольклоре русских в Эстонии.

Тот факт, что большинство русского населения Эстонии проживало в деревне, имел далеко идущие последствия в разных сферах жизни и деятельности местных русских, как крестьян, так и интеллигенции. В среде интеллигенции возрождается интерес к старой русской демократической идеологии: образованный человек должен помочь народу (под ним, прежде всего, понималось крестьянство), поднимать его культурный уровень, утверждать в людях любовь к родной культуре и литературе и т.д. Многие представители русской интеллигентной молодежи прямо считали своим долгом «идти в народ». «У нас был народ, тот самый народ, которого можно и нужно было просвещать и без жертвенного служения которому русский интеллигент не мыслит полноценного существования»,22 – вспоминала Т. Петровская-Халили. Она сама в молодости была примером такого служения народу, завершившемуся, правда, жестоким разочарованием в подобном «народолюбии».

И это далеко не полный перечень вопросов, которые следовало бы еще затронуть при разработке темы данной работы.

Всей разносторонней деятельности русских в Эстонии был положен конец летом 1940 г., когда Эстонская Республика была аннексирована Советским Союзом. Практически все русские общества, организации, органы печати были закрыты, их активные деятели репрессированы, погибли в сталинских застенках и лагерях. Вся сформировавшаяся структура русской культуры в Эстонии была уничтожена. Начался совершенно новый период в жизни русских в Эстонии.

Источники и история изучения русской эмиграции в

Эстонии (1918-1940). Обзор

Прежде чем перейти к рассмотрению источниковедческой базы изучения русского населения Эстонии 1920-1930-х гг., надо обязательно указать на его специфические черты, очень отличающие здешнюю русскую общину от того, что характерно для других стран Русского зарубежья (за исключением государств Балтии). Как мы уже отмечали, бόльшую часть русских, проживавших в Эстонии в 1918-1940 гг., составляло старожильческое русское население, обосновавшееся здесь еще до 1918 г., когда Эстония была частью Российской империи. Собственно же эмигранты были в Эстонской Республике (ЭР) в меньшинстве. По переписи 1922 г. в ЭР насчитывалось 91 100 русских (8,2 % населения республики). Из них 18 100 не имело эстонского гражданства,1 это и были в большинстве своем эмигранты. Но они являлись наиболее активной частью русской общины Эстонии, прежде всего из них состояла русская интеллигентная элита и в значительной мере она определяла характер русской культуры в стране. Само собой разумеется, в общественной, культурной и особенно политической жизни ЭР участвовало также старожильческое русское население. Постепенно сформировалась единая структура русского населения Эстонии, включавшая и «коренных» русских, и эмигрантов. Она фактически представляла своего рода русское национальное меньшинство в ЭР, если рассматривать его с внутриэстонской точки зрения, или же отдельную диаспору, с точки зрения Русского зарубежья. В нашем обзоре речь и пойдет об этой единой структуре русского населения Эстонии 1918-1940 гг., которая, без сомнения, являлась частью широкого Русского зарубежья, но состояла не только из эмигрантов.

Перейдем теперь к непосредственному рассмотрению источниковедческой базы изучения русских в Эстонии 1920-1930-х гг., какой она предстает исследователям сегодня.

Архивные источники по истории русской эмиграции в Эстонии в целом плохо сохранились. В архивах ЭР наших дней их мало. Это прежде всего следствие событий 1940/41 года – аннексии Эстонии Советским Союзом, установления советской власти, массовых репрессий белоэмигрантов, осуществленных органами НКВД. Некоторые материалы были вывезены из Эстонии эмигрантами (чаще всего немецкого происхождения), уехавшими в 1939-1940 гг. в Германию. По-видимому, часть материалов личных архивов, как и архивов эмигрантских организаций, была уничтожена самими их владельцами еще до аннексии летом 1940 г. и в первые недели после установления советской власти. Конфискованные НКВД при арестах материалы также большей частью пропали. Разбираться в личных архивах отдельных эмигрантов сотрудникам НКВД было некогда, тем более, что материалов для обвинительного заключения, как правило, и так хватало. По завершении следствия имеющиеся документы уничтожались.

По иному обстояло дело с архивами русских эмигрантских организаций и местных русских учреждений. После их закрытия, последовавшего сразу же вслед за установлением летом 1940 г. новой власти, архивы русских обществ и организаций были конфискованы и поначалу сохранялись. Они остались в оккупированном немцами Таллинне, были переданы оккупационными властями в Таллиннский городской архив и там погибли в ночь с 9 на 10 марта 1944 г. в результате пожара, вызванного мощной бомбардировкой города советской авиацией.

Сохранились списки уничтоженных при бомбардировке архивалий.2 Погибли архивы трех главных русских организаций в ЭР 1920-1930-х гг.: Русского национального союза (136 ед. хр.), Союза русских просветительных и благотворительных обществ в Эстонии (108 ед. хр.) и Центрального русского учительского союза (47 ед. хр.). Были уничтожены архивы еще целого ряда русских организаций – Русского клуба, считавшегося центром местных русских монархистов, Русского Дома, Таллиннского русского учительского союза, общества «Витязь» (главной русской молодежной организации в столице республики), Общества помощи бывшим русским военнослужащим, Общества помощи больным эмигрантам и др. Погиб небольшой архив Русского частного политехнического института – единственного русскоязычного высшего учебного заведения в ЭР тех лет. Особенно жаль личного архива центральной фигуры в лагере русских эмигрантов-монархистов в Эстонии, руководителя эстонского отдела РОВС´а генерал-лейтенанта А. К. Баиова (сам он скончался до событий лета 1940 г. – еще в 1935 г.).

Что же на сегодняшний день сохранилось в государственных архивохранилищах ЭР?

Исповедующие православие русские входили в состав Эстонской апостольской православной церкви (ЭАПЦ). Главным источником сведений о православных приходах в ЭР является архив Синода ЭАПЦ, находящийся в Историческом архиве Эстонии (далее – ИАЭ) в Тарту (ф. 1655). В этом фонде сосредоточены и документы Нарвской русской епархии, Нарвского епархиального совета, дела о деятельности русских православных приходов в Печорском крае, Пюхтицкого и Печорского монастырей, метрические книги госпиталей Северо-Западной армии за 1918-1920 гг. В ИАЭ хранятся фонды некоторых православных приходов, в том числе и русских. Документы за 1918-1940 гг. содержатся в фондах Олешницкой, Лохусууской (Логозской), Нинаской, Тартуской Успенской и других православных церквей Эстонии, но в большинстве своем – это метрические книги с 1918 по 1926 год.. С содержанием всех этих фондов можно познакомиться на сайте ИАЭ (www.eha.ee), а также через общую электронную поисковую систему эстонских архивов (http://ais.ra.ee). Сведения биографического характера о православных священниках Эстонии собраны в личном фонде Давида Паппа, принятом на хранение в 2008 г. (ф. 5410).

Из архивов центральных эмигрантских организаций до нас дошли отдельные разрозненные документы Комитета русских эмигрантов в Эстонии (Государственный архив Эстонии в Таллинне, далее – ГАЭ, ф. 2944, 11 ед. хр.3). Несколько лучше сохранились документы русских студенческих организаций, фонды которых находятся в ИАЭ в Тарту. Здесь особую ценность представляет архив Общества русских студентов при Тартуском университете, одного из самых значительных русских объединений в ЭР, сыгравшего немаловажную роль в сохранении и развитии русской культуры в стране (ф. 1783, 191 ед. хр.4). Из других фондов ИАЭ отметим документы Союза русских студентов Эстонии (ф. 1784, 29 ед. хр.), Объединения русских студенческих организаций в Эстонии (ф. 1636, 6 ед. хр.), корпорации «Аэтерна» (ф. 1749, 91 ед. хр.), Христианского союза русских студентов (ф. 1659. 10 ед. хр.), а также архивы некоторых, преимущественно тартуских организаций (Русское благотворительное общество в Тарту, русские общественные собрания в Тарту и Пярну).5

В ГАЭ и в Таллиннском городском архиве (далее ТГА) сохранились фонды русских гимназий и школ в Таллинне и других городах Эстонии.

Документы, касающиеся легальных русских обществ и организаций самого разного типа (политические, военные, культурно-просветительные, религиозные, молодежные, профессиональные и пр.), можно найти в ГАЭ в обширном фонде Министерства внутренних дел (ф. 14). На каждую официально зарегистрированную организацию заводилось особое «дело», откуда можно получить самые общие сведения о ней: когда она была зарегистрирована, устав, изменения в уставе, закрытие организации, если оно имело места, и пр. К сожалению, сведений о реальной повседневной деятельности обществ мы, как правило, в этих «делах» не находим.

Теперь об архивалиях, посвященных отдельным лицам. Другими словами: где мы можем найти биографические сведения об отдельных эмигрантах, оказавшихся в 1920–1930-е гг. в Эстонии, об их деятельности.

Как показала в специальном исследовании Т. К. Шор, отдельных личных фондов эмигрантов в государственных архивах очень мало. К ним можно отнести в ИАЭ фонд ученого и писателя, по национальности коми Каллистрата Жакова (ф. 1433, 7 ед. хр.); в Отделе рукописей и редких книг Библиотеки Тартуского университета – известного русского библиографа и библиофила Удо Иваска (ф. 33, 198 ед. хр.) и профессора-юриста Юрия Филиппова (ф. 44, 6 ед. хр.); в Эстонском литературном музее в Тарту – поэта Игоря Северянина (ф. 216. 70 ед. хр.),6 кстати, там же находится ценная личная библиотека Игоря Северянина. Часть личного архива даровитого писателя и художника из среды русской эмиграции К.К. Гершельмана, сохраненный его потомками, передан в рукописный отдел Тартуской университетской библиотеки автором этих строк.7 К приведенному выше списку можно еще добавить частный архив мемуаристки Т. П. Милютиной (1911–2004), находящийся в фондах Русского музея Эстонии в Таллинне.

Сведения о жизни и деятельности русских эмигрантов в Эстонии приходится искать в других архивных источниках.

Самую элементарную информацию о многих из них можно найти в ГАЭ в фондах Министерства внутренних дел и Полиции (Полицейского ведомства, ф. 1). В фонде МВД находятся личные дела лиц, получающих эстонское гражданство (надо иметь в виду, что бόльшая часть русских эмигрантов, осевших в Эстонии, в конце концов получила эстонское гражданство). В фонде Полиции находятся регистрационные карточки иностранцев (к которым относились и русские эмигранты-нансенисты), их прошения о проживании в Эстонии, о разрешении на работу, списки лиц, пересекших эстонскую границу – приехавших сюда или, наоборот, покидающих Эстонию, и т.д. Из этих документов можно получить некоторые биографические сведения об отдельных эмигрантах, в частности о том, когда они оказались в Эстонии, где проживали и род их занятий. Кстати, весьма хорошо документированы как раз эмигранты-нансенисты. На каждого, кто получал нансеновский паспорт, заводилось специальное «дело» с фотографией и общими биографическими данными. Сохранилось 7069 подобных личных дел, причем при продлении срока действия старый паспорт с отметками о передвижении оставался в деле. Но все же эти архивалии дают мало данных о деятельности интересующих нас лиц. Отметим еще, что фотографии, адреса и некоторые биографические сведения об эмигрантах, проживающих в Таллине и Нымме, за период с 1919 по 1940 год имеются в специальной коллекции ТГА (ф. 186. 119 ед. хр.).

Если известно место работы или учебы эмигранта, то можно обратиться к фондам соответствующих предприятий, учреждений, учебных заведений. Так, в обширном фонде Тартуского университета в ИАЭ (ф. 2100) находятся большие по объему, основательные личные дела преподавателей и студентов, в которых содержатся ценные и достоверные данные об их жизненном пути, в том числе автобиографии, библиографии работ преподавателей, фотографии и метрические документы студентов и т.д. В университете работало 12 русских преподавателей8 и учился 821 русский студент.9 Данные об учащихся русских школ и гимназий и их преподавателях можно найти в фондах русских учебных заведений.10

Кое-какие материалы о деятелях искусства есть в Музее театра и музыки в Таллинне. Там имеются подборки материалов о русских театральных и музыкальных обществах, о русской музыкальной жизни в Нарве, где около трети населения составляли русские, а также подборки материалов о руководителе оркестров русских народных инструментов Георгии Медведеве и пианисте Владимире Падва. Копия альбома Степана Рацевича о театральной жизни Нарвы 1920-1930-х гг. хранится в ИАЭ в составе коллекции документов о культуре.11

Наибольшие трудности возникают с выявлением материалов о политических деятелях, особенно тех, кто был связан с нелегальными объединениями. Напомним, что большая часть организаций монархистов, да и младороссов, сторонников Национально-трудового союза нового поколения, местных фашистов действовала нелегально. Их архивы, если они и были, не сохранились. Русскими деятелями, правда, интересовалась эстонская Политическая полиция, выполнявшая в ЭР функцию органа госбезопасности. В 1920-е гг. она весьма активно работала в двух направлениях: прежде всего против коммунистов, но также и против русских монархистов, поскольку они выступали за восстановление «единой и неделимой Российской империи», в которой не было места для независимой Эстонской Республики. Проводились обыски в организациях монархистов, аресты и высылки их членов. Отдельные документы Политической полиции, касающиеся монархистов 1920-х гг. и борьбы с ними, находятся в ГАЭ.12 Но в целом документы Политической полиции также сохранились плохо, очень выборочно.

Как это ни парадоксально, больше всего сведений о русских политических и общественных деятелях в Эстонии можно найти в фондах бывшего архива КГБ. Дело в том, что в 1940/41 году, в первый год советской власти в Эстонии, почти все русские политические, общественные, да и многие культурные деятели были арестованы органами НКВД. Сохранились с почти исчерпывающей полнотой их следственные дела, в которых содержатся протоколы их допросов и их признания. Эти документы хранились в последние десятилетия существования СССР в архивах КГБ, большей частью в Таллинне, но в некоторых случаях в Ленинграде (следствие по делу наиболее видных белоэмигрантских деятелей велось именно там ленинградскими сотрудниками НКВД) и в Пскове. Основной массив документов КГБ был вывезен перед восстановлением независимости Эстонской Республики в 1991 г. в Россию, но следственные дела арестованных в 1940/41 году деятелей, видимо, были сочтены уже не относящимися к разряду особо секретных и оставлены в Эстонии. В настоящее время они находятся в Таллинне в Филиале Государственного архива Эстонии и доступны исследователям.

Показания репрессированных дают исследователям множество ценных сведений о всех сторонах жизни и деятельности русских в Эстонии 1920–1930-х гг., причем таких, каких невозможно найти в других источниках, в частности, о белогвардейских организациях и их работе. Русские эмигранты были очень откровенны на следствии; к тому же они, люди совершенно иного социально-психологического склада и воспитания, незнакомые с НКВД и его методами работы, не считали свою деятельность преступной. Следователи всячески поощряли эту наивную откровенность подследственных и предоставляли им все возможности для «чистосердечных признаний». Наш исследовательский опыт показал, что при известной осторожности эти документы можно использовать, из них можно извлечь много ценных сведений.13 Они легли в основу как ряда источниковедческих публикаций (о них ниже), так и многих исследований.

Если материалы следственных дел арестованных, хранящиеся в Таллинне, более или менее изучены исследователями (хотя, без сомнения, там можно обнаружить еще много нового, интересного), то документы, находящиеся в архивах России, еще мало использовались учеными.

Это же можно сказать и о находящемся в Таллинне Частном архиве русских в Эстонии Александра Дормидонтова, весьма пестром по своему составу, но представляющем безусловный интерес для науки.14 То же можно сказать по поводу частного архива Владимира Верзунова, собирающего материалы о деятелях морского флота и русских военнослужащих.

Отдельные документы о русской эмиграции в Эстонии можно найти и в архивохранилищах других стран: помимо России также в США, Чехии, Англии и др.

Некоторые материалы о русских в ЭР 1918-1940 гг. имеются в фондах пражского Русского заграничного исторического архива (РЗИА), ныне хранящихся в Москве, главным образом в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ). Там, в частности, находится личный фонд Р. С. Ляхницкого, документы нескольких русских кооперативных организаций в Эстонии и пр.15 Нельзя, однако, не отметить, что в фондах РЗИА материалов об Эстонии оказалось немного.

Некоторые архивные материалы, имеющие отношение к русской эмиграции в Эстонии, остались в Праге.16 Например, в фонде А. Л. Бема, хранящемся в Литературном архиве Музея национальной письменности, есть документы о Б.К.Семенове, видном общественном и политическом деятеле в ЭР, литераторе.

Материалы о русских писателях, проживавших в Эстонии, есть и в других архивах Москвы и Петербурга. Так, в Москве в Российском государственном архиве литературы и искусства хранится фонд Игоря Северянина (ф. 1152; другая часть его, как мы уже указывали, находится в Эстонском литературном музее в Тарту). В С.-Петербурге в Отделе рукописей Института русской литературы РАН (Пушкинского Дома) имеется фонд крупнейшего русского прозаика В. Е. Гущика (Ф. 820), погибшего в сталинском лагере.

Довольно много материалов о русских в Эстонии мы находим в обширнейшем архиве Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском университете в США. Там находится ценный архив белой Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича, воинские чины которой составляли основной костяк русского эмигрантского общества в Эстонии. В Гуверовском институте хранятся также автобиографии ряда русских ученых, членов Русской академической группы в Эстонии, записки А. К. Баиова и М. И. Соболева о русских эмигрантах в ЭР17, материалы о положении православной церкви в ЭР и пр.

За последние 15 лет часть архивных материалов была опубликована в разных изданиях.18 В печати появились публикации архивных документов об отдельных русских политических объединениях (в частности, о фашистских группах в ЭР19) и эмигрантских организациях (в том числе о Союзе северо-западников20), сообщения о хранящихся в архивах мемуарах,21 как и тексты некоторых воспоминаний, и т. п.

Пожалуй, больше всего публикаций архивных материалов и воспоминаний, как и исследовательских работ по истории русских в странах Балтии, появилось на страницах издающихся с 1996 г. сборников «Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике». Их выпускают поочередно исследователи Эстонии, Латвии и Литвы. Первые три тома (1996-1997) вышли в Таллинне (составитель и ответственный редактор проф. И. З. Белобровцева), тома IV-VI (1999-2000), VIII (2004) и Х (2005) – в Риге (Ю. И. Абызов, сыгравший важную роль в налаживании издания «Балтийского архива»), а тома VII (2002) и IX (2005) – в Вильнюсе (П.М. Лавринец). Последний изданный к настоящему времени выпуск сборника – XI (2006) – вновь вышел в Таллинне (С. Н. Доценко). Публикации в сборниках чаще всего освещают историю культуры русских в странах Балтии, хотя целый ряд публикаций касается общественной и политической их жизни. При этом большая часть публикуемых работ посвящена именно 1920-1930-м гг., русской эмиграции в Прибалтике. Публикации очень разнообразны по тематике и жанрам. Наряду с работами исследовательского типа, изданиями архивных документов, мемуаров, дневников, эпистолярного наследия русских деятелей, в «Балтийском архиве» можно найти рецензии, библиографические материалы.

Немаловажным компонентом источниковедения по интересующей нас теме является мемуаристика, но мы не будем здесь ее рассматривать, поскольку мемуарной литературе о русских в Эстонии 1918-1940 гг. в нашей книге посвящена отдельная статья. Отсылаем читателей к ней.

Очень важным источником сведений о жизни русских в ЭР являются материалы местной русскоязычной периодической печати, прежде всего газет, на страницах которых освещались все стороны жизни русского населения. Здесь печатались аналитические и юбилейные статьи об обществах, приводились сведения о русских политических, общественных и культурных деятелях, их некрологи и т. д. В ЭР выходило большое число газет (особенно в первые годы ее существования) – всего примерно сто, правда, многие из них были «однодневками», издавались очень короткий срок.22 Большинство исследователей русской диаспоры в Эстонии 1918-1940 гг. широко использует газетные материалы в своих работах.

К сожалению, у нас фактически нет указателей содержания русских периодических изданий, что крайне затрудняет работу с ними, отнимает у исследователей много времени, которое они вынуждены вновь и вновь тратить на их постраничный просмотр в поисках нужных материалов. Вышедший в 1998 г. в Москве опыт био-библиографии Ольги Фигурновой23 содержит такое множество фактических ошибок, неточностей и пропусков, что пользоваться этой книгою опасно.24

Наиболее часто исследователи обращаются к ежедневным газетам, выходившим в Ревеле (Таллинне): «Свободная Россия» («Свобода России», «За свободу России»; 1919-1920), «Последние известия» (1920-1927), «Вести дня» (1926-1940), «Наша газета» (1927-1928). Из еженедельников важен «Таллинский русский голос» (1932-1934), а из не таллиннских газет – «Старый нарвский листок» (1925-1940). Впрочем, обращение к тому или иному периодическому изданию обусловлено обычно темой исследования. Естественно, что исследователь эмигрантов-монархистов в Эстонии обратится к монархистским органам печати – это «Ревельское время», «Ревельское слово», «Час», «Наш час» (1925-1927), а исследователь эсеров – к их прессе, т. е. к газетам «Народное дело», «За народное дело», 1920-1921, и т. д.

До сих пор почти не использовались публикации о русских в Эстонии в печати других стран, в особенности в рижской «Сегодня», имевшей широкое распространение в ЭР. Они пока в полном объеме и не выявлены.

Еще одним важным источником при изучении русской общины в Эстонии 1918-1940 гг. являются всевозможные справочные издания. Такого типа издания стали появляться еще в 1920-1930-е гг., хотя их было немного. К справочным изданиям тех лет можно отнести сборник, выпущенный к 10-летию Общества русских студентов при Тартуском университете, включавший краткую историю объединения и перечень его членов.25 Заслуживает внимания юбилейное издание к 10-летию Русской академической группы в Эстонии (объединение русских ученых в ЭР) с весьма подробным обзором ее деятельности за этот период, со списком ее членов и с перечнем их научных трудов.26 Большую ценность представляет книга, выпущенная к 10-летию Таллиннской русской городской гимназии. В ней можно найти список 643 ее абитуриентов, причем указывается, как далее сложилась их судьба.27 В книгу включены и материалы о внеклассной деятельности гимназистов, в частности о замечательном литературном кружке при гимназии.

Затем в советский период в течение полувека новых справочных изданий, содержащих сведения об эмигрантах в Эстонии, не появлялось. Положение коренным образом меняется с конца 1980-х – начала 1990-х гг. И в Эстонии, и в России один за другим выходят всевозможные справочники – это биографические и энциклопедические словари, списки репрессированных, хроники литературной жизни и прочие издания, содержащие в числе прочего и сведения о русских деятелях в Эстонии 1920-1930-х гг.

Начнем их обзор с эстоноязычных справочников. За последние двадцать лет были выпущены в свет специализированные биографические словари о деятелях музыки,28 изобразительного искусства и архитектуры,29 театра,30 эстонской школы (педагогах),31 писателях,32 спортсменах33 и ученых.34 К этой же типологической группе можно отнести и полный перечень студентов Тартуского университета за 1918-1944 гг. с краткими биографическими справками о них,35 включающий сведения о более чем 20 000 студентов.

Если в биографическом словаре эстонской школы русские педагоги вообще не представлены, то в остальных справочниках можно найти заметки о некоторых, чаще всего наиболее известных русских деятелях, проживавших и трудившихся в Эстонии. Особой системы в отборе имен русских деятелей не видно,36 но все-таки сдвиги к лучшему заметны. Укажем в этой связи еще на вышедшую в 2000 г. в качестве дополнительного 14-го тома «Эстонской энциклопедии» книгу «Эстонские биографии».37 В ней можно обнаружить имена отдельных русских деятелей, в том числе и таких, которых не было в основных томах «Эстонской энциклопедии». На базе этого издания был подготовлен и в 2002 г. вышел из печати русскоязычный «Эстонский биографический словарь».38 В нем, в основном, вкратце охарактеризованы деятели титульной нации, но все же читатель может найти справки и о ряде местных русских деятелей, их список был расширен сравнительно с эстонским изданием.39 Однако в эти издания, естественно, вошли только самые крупные русские деятели, да и справки о них предельно кратки.

Из эстоноязычных справочников для реконструкции биографий русских деятелей 1920-1930-х гг. в Эстонии особую ценность представляют списки репрессированных в годы советской власти лиц с краткими сведениями о них.40 В них указываются даты жизни и смерти осужденных, если они известны, местожительство в момент ареста, дата ареста, по какой статье осужден, в каком лагере отбывал наказание или где был расстрелян. Хотя исследователи уже обратили внимание на недостатки указанного трехтомного труда, тем не менее этот справочник остается важным источником сведений о многих русских деятелях в ЭР.

На русском языке выходили выборочные списки репрессированных с более подробными справками о них и с публикацией материалов из фондов НКВД (протоколы их допросов, показания).41

Появлялись также списки русских эмигрантов в Эстонии из числа военных с биографическими данными об их службе. Здесь надо отметить работы В. В. Вер-зунова (посвящены русским военным морякам42), Р. А. Абисогомяна (посвящены генералам Российской армии43) и в особенности книгу В. А. Бойкова.44

Наибольшее число персоналий представлено в словнике профессора Тартуского университета С. Г. Исакова, вышедшем уже тремя изданиями.45 В первом издании насчитывалось примерно 1500 персоналий, во втором – 1900 и в третьем – 2400. Правда, следует учесть, что в книгу включены и русские деятели, связанные с Эстонией до 1918 г. В ней представлены лица, жившие и работавшие в ЭР, либо бывавшие здесь и оставившие след в общественной и культурной жизни страны, в науке, литературе и искусстве. Русские государственные, политические и военные деятели вводились в словник лишь в том случае, если они одновременно так или иначе участвовали в культурной и общественной жизни русских в Эстонии. Приводятся следующие сведения об отдельных деятелях: фамилия, имя, отчество, годы жизни, краткое определение рода его деятельности и как он связан с Эстонией. Вообще словник был задуман как подготовительное звено на пути к созданию биографического словаря русских деятелей в Эстонии, но он стал выполнять функцию справочника.

В поисках данных о русских деятелях в Эстонии исследователи обращаются и к справочникам, вышедшим в свет в России. Материалы о них есть в биографических словарях военных, прежде всего северо-западников,46 деятелей искусства,47 литераторов,48 а также в многотомном справочнике некрологов Российского Зарубежья.49

К числу важнейших справочников по Русскому Зарубежью обычно относят и разного рода хроники жизни русских в отдельных странах (чаще всего культурные хроники).50 Хроники культурной, научной и общественной жизни русских в ЭР 1918-1940 гг. пока нет, но есть сравнительно недавно вышедшая в свет хроника русской литературной жизни в Эстонии тех лет, составленная коллективом авторов (С. Исаков, Т. Шор, Р. Абисогомян, Е. Шувалова, Г.Пономарева; научный руководитель – проф. С. Г. Исаков).51 К сожалению, по независящим от авторов причинам в публикации не указываются источники приводимых сведений. Другая беда: ни одна библиотека Эстонии не выписывает «Литературоведческий журнал», поэтому данная публикация практически недоступна читателям ЭР. Справочник надо бы выпустить отдельным изданием, дополнив его библиографическими данными об источниках всех приводимых сведений.

Весьма распространена в справочной литературе о Русском Зарубежье и такая ее разновидность как некрополи. Приходится констатировать, что настоящих, научно подготовленных некрополей по местам захоронения русских в Эстонии нет. На это, правда, претендует составленное Владимиром Илляшевичем описание таллинского Александро-Невского кладбища, центрального места захоронения русских деятелей в столице Эстонии.52 Действительно, в этой работе можно найти много сведений о захороненных на кладбище лицах, среди которых есть и русские политические, церковные, общественные и культурные деятели 1920-1930-х гг. К сожалению, в описаниях нередки фактические ошибки и поэтому приводимые Вл. Илляшевичем данные о захороненных нуждаются в проверке. В приложении к книге приводится впервые публикуемый труд местного старожила-краеведа И. Столейкова «Очерк истории храмов и кладбищ Таллина» (1953).

Функцию своеобразного справочника по Нарве выполняет коллективный труд сотрудников Нарвского музея, охватывающий все стороны жизни города и его прошлого, включая характеристику населения, системы образования, архитектуры, культуры, издательской деятельности, общественных организаций и пр.53 Приводимые в книге данные касаются и периода первой ЭР, 1918-1940 гг.; в этом отношении особенно полезен последний раздел с биографическими справками о нарвских деятелях прошлого.

Некоторые официальные акты и материалы, касающиеся национальных меньшинств и их культурной жизни, опубликованы в подготовленном Анни Мацулевич эстоноязычном сборнике документов из фондов ГАЭ.54 Подборка их не отличается репрезентативностью.

Поскольку значительную часть старожильческого русского населения Эстонии 1920–1930-х гг. составляли старообрядцы, с конца XVII в. поселившиеся в эстонском Причудье, на западном берегу Чудского озера, то в ряде случаев возникает потребность обращаться к справочникам, посвященным местным староверам и их языку.55

Обратимся теперь к исследовательской литературе, к истории изучения русских в Эстонии 1918-1940 гг.56

До конца 1980-х гг. история русского населения в период первой ЭР была практически не исследована. На то были свои причины. Русским 1920-1930-х гг. было не до изучения своего недавнего прошлого, которое к тому же и не осознавалось как объект исторического исследования, было слишком «горячим», злободневным. В советский период, охватывающий полвека, изучение истории русской общины в Эстонии находилось под запретом или полузапретом. Власть предержащие очень подозрительно относились к русской диаспоре в первой ЭР. Это было вызвано прежде всего тем, что наиболее активную ее часть составляли «белоэмигранты» и те местные русские, которые отнюдь не разделяли идей коммунизма. Не случайно весь цвет русского образованного общества Эстонии 1918-1940 гг. был репрессирован в сталинскую эпоху и почти полностью уничтожен, о чем нельзя было говорить и писать.

После смерти И. Сталина, начиная с хрущовской «оттепели», в уже несколько более либеральной обстановке, стало возможным изучение жизни и творчества Игоря Северянина, самого крупного русского поэта в первой ЭР, тем более, что он приветствовал установление советской власти в Эстонии.57 Правда, большая часть работ о нем появилось уже в период перестройки.58 Л. Тормис в монографии, посвященной истории эстонского национального балета, указала на роль русских балетных студий 1920-1930-х гг. в его становлении.59 В монографии этнографа Е. В. Рихтер содержались данные о жизни и быте старообрядцев в Эстонии, в том числе и в предвоенные годы.60 Публикации же о политической и общественной деятельности русских в Эстонии 1918-1940 гг. по-прежнему оставались под запретом.

За рубежом, на Западе, до середины 1980-х гг. также незаметно интереса к теме «Русские в Эстонии». В общих трудах о русской эмиграции можно было встретить кое-какие данные о русских в Эстонии (см., напр., известный труд П.Е.Ковалевского «Зарубежная Россия», 1971-1973), однако это были обрывочные и зачастую случайные сведения, не дающие почти никакого представления о русской диаспоре в ЭР.

Только в 1988 г. появляется книга на английском языке профессора Иллинойского университета в США Темиры Пахмус (эмигрантки из Эстонии), посвященная русской литературе в странах Балтии в период между двумя мировыми войнами.61 В этой книге много ошибок и странных пропусков,62 но, при всем том, в ней впервые были даны обзор русской литературы в Эстонии 1920-1930-х гг., характеристика крупнейших местных русских авторов, приведены в переводе на английский язык образцы их творчества. Т. Пахмус первой попыталась определить место русских авторов из Эстонии, Латвии и Финляндии в истории русской эмигрантской литературы, постаралась показать, что их творчество отнюдь не было второразрядным провинциальным ответвлением этой литературы.63

С конца 1980-х гг. у русских, проживающих в Эстонии, пробуждается интерес к своему культурному прошлому, начинаются поиски своих национальных корней, культурных традиций, преемственная связь с которыми была искусственно прервана в советский период. Нет основания утверждать, что это было массовым явлением, но оно все же характерно для части местной русской интеллигенции. Возрастает число публикаций произведений русских писателей, живших и работавших в Эстонии 1920-1930-х гг. В 1989 г. в журнале «Радуга» по инициативе выпускника Тартуского университета, рано скончавшегося литературоведа Рейна Крууса появляется цикл публикаций в серии «Антология русской поэзии 20-30 годов», в которой помимо статей о жизни и творчестве отдельных авторов приводились и образцы их произведений.64

Более разностороннее изучение всех основных аспектов жизни русской диаспоры 1918-1940 гг., как мы уже отмечали, начинается в 1990-е гг. в уже независимой ЭР. Надо отметить преимущественный интерес к исследованию культуры, литературы, искусства русских. Авторы работ чаще всего филологи по своей научной специализации; впрочем, многие из них теперь обращаются к культурологии. Такое положение сохраняется вплоть до наших дней. Профессиональных русских ученых-историков в Эстонии очень мало и они чаще всего не у дел – не входят в штат финансируемых государством научных институтов. Эстонские же историки к проблематике, связанной с русским национальным меньшинством, за малым исключением особого интереса не проявляют. Всем этим объясняется сравнительно слабая изученность социальной и политической истории русских в ЭР 1920-1930-х гг.

Но это, конечно, не значит, что работ по этой тематике не появлялось. Первую общую этногеографическую, демографическую и социальную характеристику русского населения ЭР 1918-1940 гг. дал политолог и социолог Рейн Руутсоо в своей появившейся сначала на немецком, а затем и на эстонском языке статье о формировании русского национального меньшинства в Эстонии.65 В работе содержатся самые общие данные о культурной деятельности русских в Эстонии, об их политических организациях, о системе образования, о православной церкви и даже о национальном идентитете русских. В процессе формирования русской диаспоры Р. Руутсоо выделяет три периода: 1920-1922 гг. – «период фрустрации и возмущения, потеря почвы под ногами»; 1923 – первая половина 30-х годов – «период адаптации, налаживании структур разных организаций, школьной сети и т. д.»; вторая половина 30-х гг. – «период возникновения определенного симбиоза русского национального меньшинства и эстонского государства, <…> период формирования прибалтийских русских».66 Не со всеми положениями статьи Р. Руутсоо можно согласиться, но в целом это была полезная работа.

Интенсификации научно-исследовательской работы в интересующей нас области способствовало основание в марте 1993 г. (на заключительном заседании научной конференции «Русские в Эстонии 1918-1940») Русского исследовательского центра (РИЦ), который должен был объединить исследователей русской общины в ЭР.67 Основной целью его деятельности стало систематическое изучение русских в Эстонии, их истории, культуры. Хотя центр работает на общественных началах, не имеет постоянной финансовой поддержки от государства, тем не менее, за прошедшие годы он провел три больших научных конференции, материалы двух из них опубликованы.68 С 2001 г. начали выходить «Труды Русского исследовательского центра в Эстонии». Вышло уже 5 выпусков «Трудов». В этих изданиях большинство работ посвящено русским 1918-1940 гг.69

Исследовательские работы публиковались не только в изданиях РИЦ´а и в «Балтийском архиве», но и во многих других сборниках, на страницах местных русских журналов. Все три издававшихся в 1990-е – 2000-е гг. в Эстонии журнала на русском языке – «Вышгород» (с 1994 г.), «Радуга» (1986-2006), «Таллинн» (1978-1991; после перерыва издание журнала было возобновлено в 1995 г.) – охотно предоставляли свои страницы публикациям, посвященным прошлому русских в Эстонии, их культуре и литературе. Отдельные работы были опубликованы и за рубежом – в России, Финляндии, США, Польше, Чехии и в других странах. К сожалению, нет библиографии печатных трудов о русских в Эстонии.

Первой попыткой подытожить результаты исследований русской общины в ЭР 1920-1930-х гг. была книга С. Г. Исакова (председателя правления и научного руководителя РИЦ) «Русские в Эстонии, 1918-1940. Историко-культурные очерки» (Тарту, 1996). В книге были собраны статьи, уже опубликованные до этого в периодической печати и во всевозможных сборниках. Но вместе с тем, как отмечалось и в критике,70 эти работы в совокупности давали читателю представление об интенсивной и богатой общественной, культурной и литературной жизни русских в Эстонии. Фактически это был первый обзор разносторонней культурной деятельности русских 1920–1930-х гг. В книгу, помимо работ более общего характера, были также включены исследования некоторых русских периодических изданий, жизни и творчества отдельных русских писателей и певцов. В ней был и специальный раздел «Портреты (История в лицах)» с краткими биографиями 21 русского деятеля, среди которых были ученые, художники, композиторы, музыканты, литераторы, общественные и культурные деятели.

Однако подлинным итогом начального периода изучения русских в Эстонии явилась вышедшая в 2001 г. (на обороте титульного листа ошибочно указан 2000 г.) коллективная монография «Русское национальное меньшинство в Эстонской Республике (1918-1940)». Она была подготовлена коллективом авторов из Тартуского университета, Исторического архива Эстонии и других высших учебных заведений и научных учреждений ЭР в рамках проекта Эстонского научного фонда. В ней впервые в исследовательской литературе раскрывались все аспекты жизни русских в Эстонии 1918-1940 гг.: их политическая, общественная и культурная жизнь, система образования, книгоиздательство, периодика, литература, театр, музыка, балет, изобразительное искусство, архитектура. Профессор С. Г. Исаков был руководителем проекта и научным редактором монографии. Им же написаны «Введение», разделы (главы) «Книгоиздательское дело», «Периодическая печать», «Литература», «Музыка», а также «Заключение». Историку И. Раясалу принадлежит основная часть раздела «Русские в Эстонии 1918-1940. Общий обзор». Раздел «Политическая жизнь» написан В. Бойковым совместно с С. Исаковым и И. Раясалу. Г. Пономарева – автор подразделов о православной церкви и старообрядчестве в общем обзоре, главы «Культурная жизнь» и части раздела «Система русского образования». Т. Шор принадлежит глава «Общественная жизнь», а такгже подразделы о культурной автономии, высшем образовании и балете. Авторы глав «Театр» – Н. Синдецкая, «Изобразительное искусство» – Ю. Хайн, «Архитектура» – Л. Генс. Примечательно, что среди авторов были и русские, и эстонские исследователи. Книга была положительно оценена в критике71 и до сих пор остается наиболее основательным сводным исследованием русских в Эстонии 1920-1930-х гг.

После выхода в свет этой монографии за последние годы появилось немало новых работ, посвященных самым разным вопросам жизни и деятельности русских в Эстонии. Среди них есть книги (в том числе монографии), но преобладают публикации в журналах и сборниках. Далее мы постараемся охарактеризовать основные направления исследовательской работы в этой области, при этом объектом рассмотрения будут и более ранние – до 2001 г. – публикации.

Прежде всего, остановимся на сравнительно новой сфере научных знаний – биографике, приобретающей всё бόльшую значимость. Симптоматично, что при создании РИЦ и при выработке программы его будущей деятельности первым встал на повестку дня как раз вопрос о необходимости подготовки «Биографического словаря русских деятелей в Эстонии». В 1993-1994 гг. на страницах газеты «Эстония» печатался большой цикл статей о русских деятелях под общим названием «История в лицах» (основные авторы – В. А. Бойков и С. Г. Исаков). В 2005 г. в Тарту вышел специальный сборник «Биографика. I. Русские деятели в Эстонии ХХ века». Он включал преимущественно работы о русских культурных и политических деятелях 1920-1930-х гг.72 Статьи о них появлялись и на страницах других изданий.73 Заметим, что и большинство статей о русских ученых, живших и работавших в ЭР, относится не столько к истории науки, сколько к сфере биографики.74 Ряд биографий – нарвитян из рода Надпорожских, дирижера и композитора К. Г. Вережникова, краеведа А. И. Макаровского, актрисы Стеллы Арбениной, эзотерика и литератора Н. П. Рудниковой, общественного деятеля и поэта Б. К. Семенова, певицы Милицы Корьюс – можно найти в книге профессора С. Г. Исакова «Очерки истории русской культуры в Эстонии» (Таллинн: Aleksandra, 2005).75 Эти публикации одновременно относятся и к области биографики, и к соответствующим научным дисциплинам – культурологии, истории общественной жизни, литературы, искусства.

Работ, посвященных общественной и особенно политической жизни русских в ЭР 1918-1940 гг., в целом немного,76 причем преобладают статьи об отдельных русских обществах. Особенно хорошо освещена история Русского студенческого христианского движения (РСХД), одним из центров которого в 1930-е гг. была Эстония. РСХД посвящена книга Б. В. Плюханова77 и ряд отдельных журнальных публикаций.78 Появились исследования и других русских религиозных объединений в Эстонии тех лет.79

Изучением культурно-просветительных организаций, в которых принимали участие эмигранты, и объединений бывших военнослужащих Российской армии в Эстонии занимается профессиональный историк, профессор Эстоно-американского бизнес-колледжа (ныне Академии) в Таллинне Виктор Алексеевич Бойков. В его книгу «Два десятилетия русской культуры в Эстонии (1918-1940)» (Таллинн, 2005) вошли: обзорная работа «Русские культурные и просветительные общества в Эстонии (1918-1940)» и статьи «Русское просветительное общество в Тарту», «Культурно-просветительные организации Нарвы в 1920-1930-е гг.». В. А. Бойков также автор статей о РОВС´е в Эстонии и об обществе «Белый крест».80 Представляет также интерес статья Р. Абисогомяна о Союзе русских увечных воинов-эмигрантов.81

С. Г. Исакову принадлежат статьи об эстонских евразийцах, о Союзе русских просветительных и благотворительных обществ в Эстонии – центральной «зонтичной» организации русских в ЭР, о Русской академической группе в Эстонии.82 Он же был автором работы об общественной и политической жизни русских в эстонской «глубинке» – в сланцевом бассейне.83 Такого рода «региональные» исследования еще редки в нашей исследовательской литературе.

Что же касается собственно изучения политической деятельности русских в ЭР 1920-1930-х гг., то этому посвящено мало работ. Несколько публикаций А. Меймре характеризуют деятельность монархистов в Эстонии в 1920-е гг.84 Есть работы и о главе монархистов в Эстонии, руководителе РОВС´а А. К. Баиове.85 Появлялись публикации о русских фашистских группах в Эстонии.86

У нас до сих пор нет четкого представления об идеологической дифференциации русских в Эстонии в рассматриваемый период. Мы пока что плохо знаем политическую жизнь русских, слабо осведомлены о русских политических партиях в Эстонии, как и о ряде действовавших здесь нелегально или полулегально русских эмигрантских объединениях (кирилловцы, младороссы и др.). До сих пор нет специальных трудов о, пожалуй, главной организации русских 1920-1930-х гг. в ЭР – Русском национальном союзе, о деятельности русских депутатов в эстонском парламенте (Рийгикогу).

Недостаточно освещена и судьба православной церкви в ЭР, в которую входило большинство русского населения 1920-1930-х гг.87 В сводных трудах по истории православия в Эстонии, правда, этот период в общих чертах охарактеризован.88 Есть обзоры истории некоторых приходов.89 Но все же сложная внутренняя борьба, частые конфликты эстонского руководства церкви с духовенством и прихожанами русской национальности еще нуждаются в основательном изучении. Этому посвящено лишь несколько работ.90

Часть русского населения ЭР, как мы уже указывали, составляли старообрядцы. В последние годы их изучение активизировалось, появилось много публикаций о прошлом эстонских староверов, в которых в той или иной степени затрагивался и период 1918-1940 гг.91 Особого упоминания заслуживают работы, посвященные иконописи причудских староверов.92

Здесь мы, собственно, уже перешли к трудам о духовной культуре русских в Эстонии. Культура (в широком смысле этого слова) местных русских 1920-1930-х гг., пожалуй, наиболее изученная сфера их жизнедеятельности, ей посвящено наибольшее количество опубликованных работ, правда, не все ее области исследованы с одинаковой полнотой.

В печати появились как общие обзоры культурной жизни русских в Эстонии 1918-1940 гг.,93 так и более подробные описания отдельных ее периодов,94 последующей судьбы эстонских русских.95 Безусловный интерес представляют исследования, в которых рассматриваются более общие теоретические проблемы культурного наследия русских: русская культура Эстонии как феномен пограничья96 или русские Эстонии как социально-исторический и культурный феномен.97 К этому же разделу относятся работы, посвященные коммуникации русских Эстонии с Советской Россией,98 их культурной интеграции,99 их месту в мультикультурном эстонском обществе100 и т. д.

Русские Эстонии 1918-1940 гг. внесли, с одной стороны, немаловажный вклад в сокровищницу культуры Русского Зарубежья вообще: были зачинателями проведения (с 1924 г.) Дней русской культуры, получивших распространение во всех странах русского рассеяния, создали единую систему русских обществ, организовали общереспубликанские певческие праздники и пр. С другой же стороны, они внесли заметный вклад и в становление эстонской государственности, в развитие экономики и культуры ЭР, в частности в создание и развитие сланцедобывающей и сланцеперерабатывающей промышленности, в формирование эстонского балета и т. д. Всему этому посвящены специальные исследования.101

Сравнительно хорошо изучена русская периодическая печать в Эстонии 1920-1930-х гг. В докторской диссертации Аурики Меймре, вышедшей отдельным изданием, есть специальный раздел «Система русской периодики в Эстонии в 1918-1940 гг.», в которой дается обзор развития русской журналистики и характеризуются отдельные газеты и журналы.102 Среди приложений к диссертации – ценная роспись «”Потенциальные издания” 1918-1940 гг. (Издания, не увидевшие света)». А. Меймре принадлежит и несколько статей, посвященных отдельным вопросам истории русской журналистики в ЭР.103

В изданной в Москве «Литературной энциклопедии Русского Зарубежья, 1918-1940», в томе, знакомящем читателей с периодикой и литературными центрами эмиграции, помещены статьи с краткой характеристикой всех основных русских газет и журналов в Эстонии 1920-1930-х гг. (авторы статей – С. Г. Исаков, Г. М. Пономарева).104 Специальные работы посвящены газете «Свободная Россия» («Свобода России», «За свободу России») и эсеровским изданиям,105 а также двуязычной – русско-эстонской – газете «Petserlane-Печерянин»106 и «Нашей газете».107 Имеется отдельное исследование нарвских русских газет 1920-1930-х гг.108 (Нарва, наряду с Таллинном, была одним из центров русской журналистики, как и центром общественной и культурной жизни русских в Эстонии).

Впрочем, и в области истории русской журналистики есть свои белые пятна. Не до конца ясна общественно-политическая позиция ряда газет. Нет специального исследования главной русской газеты 1920-1927 гг. – «Последние известия». Нет анализа изменений в журналистике после переворота 1934 г. и установления в стране авторитарного режима. Нет и биографических портретов крупнейших русских журналистов, работавших в Эстонии (за исключением П. Пильского109).

В исследовательской литературе слабо представлены работы о русском образовании в Эстонии, о русских учебных заведениях, молодежных (скаутских) организациях110.

Собственно, это же можно сказать и о публикациях, посвященных различным видам русского искусства в Эстонии 1920-1930-х гг. Их немного.

Среди изданий о русской музыке надо прежде всего отметить монографию об одном из крупнейших теноров первой трети ХХ в. Дмитрии Смирнове, биография которого оказалась тесно связанной с Эстонией: он многократно выступал на эстонской сцене, в 1932 г. получил эстонское гражданство и во второй половине 1930-х гг. некоторое время проживал в Таллинне.111 Опубликованы также статьи о прекрасной русской певице родом из Тарту Зинаиде Юрьевской, рано и загадочно ушедшей из жизни,112 и о гастролях Ф. И. Шаляпина в Таллине в 1920 г. (первые выступления певца за рубежом после революции).113

Из публикаций о русских художниках Эстонии, конечно, в первую очередь, надо назвать альбом с репродукциями их работ и с биографическими справками о них.114 В альбоме представлены работы 25 художников, почти все они жили и трудились в Эстонии в 1920-1930-е гг. Книгу открывает краткий обзор русского изобразительного искусства в Эстонии тех лет, принадлежащий искусствоведу Май Левин. В альбом не попал интересный мастер, художник и поэт К. К. Гершельман, выставка картин которого состоялась в 2004 г. в Таллине. К. К. Гершельману посвящено несколько статей той же М. Левин.115

Отдельные работы посвящены русскому театру в Эстонии 1920-1930-х гг.116, русскому балету.117

Хотя – прежде всего благодаря обзорным главам в книге «Русское национальное меньшинство в Эстонской Республике (1918-1940)» – мы имеем представление о русском искусстве в Эстонии 1920-1930-х гг., но в этой области еще многое заслуживает специальных исследований.

Без сомнения, один из наиболее изученных разделов наследия русских эмигрантов в Эстонии – это литература, творчество местных русских писателей. В ЭР в 1920-1930-е гг. работало, по меньшей мере, тридцать русских авторов, заслуживающих внимания историков литературы (число пишущих и печатающихся было, естественно, значительно больше). Из них лишь Игорь Северянин был известен широкому кругу читателей. Многие талантливые молодые авторы так и не дождались выхода в свет отдельных изданий своих сочинений, ограничившись публикациями в газетах и – реже – в журналах и альманахах.

За последние двадцать лет появился ряд изданий произведений авторов из Эстонии. Правда, по-прежнему доминирует Игорь Северянин. Мы не будем перечислять все многочисленные издания его произведений. Отметим лишь наиболее важные. Вышло 5-томное собрание его сочинений,118 в которое были включены в свое время не опубликованные сборники его стихов «Литавры солнца. Стихи 1922-1934 гг.» и «Очаровательные разочарования» (стихи 1930-х гг.), а также сборник прозы Игоря Северянина «Уснувшие вёсны» и его «Теория версификации (Стилистика поэтики)». В 2004 г. увидело свет, по существу, первое научное издание стихотворений Игоря Северянина с основательными комментариями, включавшее два сборника стихов эмигрантского периода («Соловей», 1923; «Классические розы», 1931).119 Ценны первоиздания эпистолярного наследия поэта.120 Пожалуй, лишь теперь творчество, да и личность Игоря Северянина 1920-1930-х гг. в полной мере раскрылись перед читателем.

С изданиями сочинений других русских авторов из Эстонии положение не столь благополучное. Самым важным событием в этой области был выход в свет антологии русской литературы Эстонии 1918-1940 гг.121 В антологию было включено около 240 произведений 23 авторов, большинство которых неизвестно современным читателям – любителям литературы. Антология открывается обзором «О русской литературе в Эстонии 1918–1940 гг.». Публикации произведений предваряются биографическими справками об авторах. В комментариях указываются первопубликация произведения (если она известна) и источник, по которому произведение печатается в антологии. Дан также реальный и словарный комментарий к текстам.

Произведения некоторых авторов выходили отдельными изданиями. Первым был издан любопытный прозаик В. А. Никифоров-Волгин, творчество которого посвящено судьбе православия, православного духовенства и верующих в старой и в Советской России. В. А. Никифоров-Волгин был, быть может, единственным из писателей Русского зарубежья, который сосредоточился именно на этой тематике.122 В 1992 г. в Москве вышла книга его избранных сочинений,123 которая явилась основой ряда новых изданий, зачастую пиратских.124

Недавно вышел том «Избранного» уже упоминавшегося выше писателя, художника, автора философских эссе К. К. Гершельмана,125 разносторонне талантливого человека из эмигрантов, чей жизненный путь завершился в Германии. При жизни К. К. Гершельман печатался очень мало, отдельным изданием его произведения не выходили. В названной книге собраны его стихи, миниатюры, рассказы, пьесы, эссе, литературно-критические и историко-литературные статьи, среди которых немало ранее не публиковавшихся. Они печатаются в книге по автографам, хранившимся у его сына и дочери. Книга иллюстрирована рисунками и репродукциями картин автора.

Наконец, в 2008 г. появилась книга одной из лучших русских поэтесс в Эстонии 1920-1930-х гг. Марии Карамзиной,126 как и В. А. Никифоров-Волгин, павшей жертвой сталинских репрессий. Это была удивительная по уму и обаянию женщина, незаурядная и цельная натура, одаренная поэтесса, которой восхищался такой строгий в суждениях человек, как И. А. Бунин. В книгу вошли единственный вышедший при жизни поэтессы сборник ее стихов «Ковчег» (1939), давно уже ставший библиографической редкостью, стихотворения, не вошедшие в этот сборник, ее очень интересное эпистолярное наследие (переписка с И. А. Буниным, с В. Ф. Ходасевичем и др.), некоторые воспоминания о М. В.Карамзиной.

Мы вправе ждать новых изданий книг старых авторов. В первую очередь следовало бы издать однотомник крупнейшего русского прозаика в Эстонии 1920-1930-х гг. В. Е. Гущика, автора пяти объемистых сборников рассказов, о творчестве которого высоко отзывались А. И. Куприн, И. С. Шмелев, Н. К. Рерих и др. Он погиб в сталинском лагере. Из поэтов надо бы выпустить книги Ю. П. Иваска,127 после Второй мировой войны оказавшегося в новой эмиграции в США, где он выдвинулся в число лучших поэтов послевоенной волны в Русском зарубежье. Без сомнения, интерес читателей мог бы вызвать и том «Избранного» Б. К. Семенова (о нем ниже).

Довольно много произведений русских авторов, проживавших в Эстонии 1920-1930-х гг., публиковалось на страницах периодики последних двух десятилетий. Среди них и первопубликации, и перепечатки произведений – забытых или же опубликованных в свое время в изданиях, ныне ставших недоступными читателю. Мы не будем приводить полного списка этих публикаций. Скажем лишь несколько слов о тех, которые значительно обогатили наше представление об их авторах, в сущности очень интересных, но относящихся к категории малоизвестных.

К их числу относится Борис Семенов, литератор и одновременно видный русский общественный и культурный деятель 1910-1930-х гг., также погибший в застенках НКВД.128 В эстонский период своей жизни он редко публиковал свои художественные произведения. Большая часть литературного наследия Б. К. Семе-нова стала известна лишь недавно,129 перед нами открылся самобытный мастер слова, идущий своим путем.

Борису Вильде посвящена обширная литература на многих языках, но это чаще всего работы о нем как герое французского Сопротивления, которое обязано русскому поэту с эстонской фамилией даже своим названием. Значительно меньше известно об эстонском и германском периодах жизни Б. Вильде. Интересный материал об этом можно найти в письмах Б. Вильде к матери.130

Здесь мы, собственно, подошли к новой и весьма многочисленной группе публикаций, связанных с анализом, осмыслением литературного процесса, творчества отдельных писателей, литературных контактов и пр. – в общем, к тому, что относится к области литературоведения. Публикаций о русской литературе и о русских авторах в Эстонии 1920-1930-х гг., действительно, много, и они разнообразны по тематике и проблематике. Это, вероятно, объясняется в числе прочего и тем, что среди исследователей прошлого русских в Эстонии, как мы уже отмечали, много филологов.

Общие обзоры истории русской литературы Эстонии уже были выше отмечены: это раздел «Литература» в коллективной монографии «Русское национальное меньшинство в Эстонской Республике (1918-1940)» и вступительная статья к антологии «Русская эмиграция и русские писатели Эстонии 1918-1940 гг.». Но в печати появлялись и обзоры литературной жизни отдельных периодов,131 в том числе исследование конца русской литературы в Эстонии как части литературы Русского зарубежья.132 Имеются работы о русских литературных объединениях133 и органах печати.134 Заслуживают внимания и публикации, в которых рассматриваются более общие теоретические проблемы, встающие перед исследователями при изучении творчества русских писателей из Эстонии. Здесь особенно актуальна проблема отражения русско-эстонской бикультурности и билингвизма в литературе,135 в некоторых случаях и русско – эстонско – прибалтийско-немецкой мультикультурности. Интерес представляет изучение русской литературы Эстонии 1920-1930-х гг. как особого «регионального» феномена.136 Нечто схожее мы отмечали уже выше в связи с рассмотрением проблем русской культуры в ЭР.

Много публикаций посвящено жизни и творчеству отдельных русских писателей, живших и работавших в Эстонии в 1918-1940 гг.

Продолжается исследование биографии и творческого пути Игоря Северянина. Новые работы о нем (в том числе монографии, отдельные издания) появляются не только в Эстонии и в России,137 но и в странах Западной Европы.138 Вышедшие в Эстонии книги Мих. Петрова, правда, рассчитаны на читателя – любителя «клубнички», сенсаций и «эксцессов», но все же в них можно найти и новые материалы о жизни поэта и его ближайшего окружения.139 Объектом анализа стали и критические отзывы русской эмигрантской критики о творчестве Игоря Северянина.140 Большую научную ценность представляет словарь литературного окружения Игоря Северянина (составитель – Д. С. Прокофьев),141 охватывающий как дореволюционный, так и послереволюционный период.

Появились исследовательского типа работы и о ряде других русских литераторов, живших и трудившихся в ЭР рассматриваемого периода, причем не только о наиболее известных, включенных в выше охарактеризованную антологию «Русская эмиграция и русские писатели Эстонии 1918-1940 гг.», но и о тех, которые там не представлены и которых обычно относят к второразрядным.

Отдельные статьи посвящены, с одной стороны, таким авторам, как В. Е. Гу-щик,142 Ю. П. Иваск,143 Б. А. Нарциссов,144 Н. П. Рудникова,145 Б. Х. Тагго-Новосадов,146 И. К. Борман,147 с другой же стороны, Г. Н. Сосунову,148 И. А. Ше-феру149 и даже автору бульварных романов Н. И. Франк.150 В указанной выше докторской диссертации А. Меймре можно найти подразделы, рассказывающие о В. М. Белове, П. М. Пильском, А. В. Чернявском. В. И. Крыжановской-Рочестер.151 Все эти публикации в совокупности дают представление о пестрой, но, вместе с тем, по-своему яркой картине русской литературной жизни в ЭР 1920-1930-х гг., о ее своеобразии на фоне литературы Русского зарубежья в целом.

В исследовательской литературе рассматривалось также кратковременное пребывание в Эстонии русских литераторов-эмигрантов (для многих из них Эстония была «транзитной» страной, откуда начинался их путь за рубеж),152 как и приезды сюда советских писателей, нашедшие отражение в их творчестве (Б. Пильняк153). Имели место и другие контакты с литературой Советской России: произведения советских авторов, в первую очередь М. Зощенко, входили в круг чтения местных русских, происходил сложный процесс рецепции эмигрантами русской советской литературы. Появились первые работы, посвященные этой интересной проблеме.154

Немало любопытных публикаций, так или иначе связанных с русскими в Эстонии 1918-1940 гг., надо отнести к разряду Varia. В этом разделе представлены самого разного рода работы, как, например, статья А. Меймре «Образ русского эмигранта в эстонской литературе 1920-1930-х гг.».155

Из исследовательских работ этого разряда хотелось бы отметить статьи Ю.П.Мальцева о русских изобретателях в ЭР156 и братских захоронениях белой Северо-западной армии на территории Эстонии.157 Ю.П. Мальцев – организатор и председатель Общества охраны памятников русской культуры в Эстонии (создано в 1988 г.); он много лет занимается поисками захоронений северо-западников и приведением их в порядок.

Своеобразным итогом всей проделанной работы по изучению русского населения Эстонии 1920-1930-х гг. может служить раздел «Период независимой Эстонской Республики (1918-1940)» в новой, вышедшей в конце 2008 г. книге профессора С. Г. Исакова «Путь длиною в тысячу лет. Русские в Эстонии. История культуры. Часть I», где в сжатой конспективной форме рассмотрено прошлое русских в Эстонии, начиная с конца Х века и кончая 1940 годом,158 когда начался совершенно новый период в истории страны.

За прошедшие 20 лет была проделана большая работа по изучению русских и их культуры в Эстонии за период между двумя мировыми войнами ХХ века. При этом надо учесть, что их исследованием занималась численно небольшая группа ученых (В. Бойков, И. Белобровцева, А. Меймре, Г. Пономарева, Т. Шор, Ю.Мальцев, Р. Абисогомян и некоторые другие), чаще всего не получавших финансовой поддержки от государства, если не считать нескольких грантов.

Как мы видели, сделано не так уж мало. Но все-таки остается еще много нерешенных проблем, которыми следует заняться в будущем. На некоторые из них мы уже указывали выше. До сих пор нет серьезных работ о юридическом статусе русских в период первой ЭР, о политике властей в отношении русской диаспоры, о ее эволюции. Хотя в общих чертах мы представляем себе, почему русские не воспользовались законом о культурной автономии 1925 г., но научное исследование проблемы «Русские Эстонии и вопрос о культурной автономии» не может считаться завершенным. Нет специальных исследований экономического положения русских в рассматриваемый период. Нет полной библиографии содержания русских изданий в ЭР 1918-1940 гг. Надо продолжить издание сочинений местных русских авторов. Творческая деятельность большинства русских художников, певцов, музыкантов, ряда писателей еще не изучена. Надо довести до конца работу над «Биографическим словарем русских деятелей в Эстонии», создать хронику общественной, культурной и научной жизни русских в ЭР. Вот далеко не полный перечень того, что предстоит еще сделать.

Русские в Эстонии 1920-1930-х гг. в мемуарной литературе

Мемуарная литература, посвященная русским в Эстонии 1918-1940 гг., весьма многочисленна; она отображает почти все наиболее существенные стороны жизни русских в Эстонской Республике тех лет. Среди ее образцов есть выдающиеся в художественном отношении воспоминания, достойные занять почетное место в русской мемуарной литературе последних десятилетий. К сожалению, эта литература еще даже в полной мере не выявлена, нет ее библиографии. Она до сих пор не была предметом специальных исследований.

В рамках данной, сравнительно небольшой по размеру статьи мы не имеем возможности даже упомянуть все мемуары, посвященные русским в Эстонии 1920-1930-х гг. В ней будут вкратце охарактеризованы лишь наиболее важные мемуары, интересные, как с познавательной, фактографической, так и с художественной стороны. Главную же свою задачу автор видит в том, чтобы наметить основные тенденции развития мемуарной литературы о русских в первой Эстонской Республике (1918-1940).

Мемуары сравнительно редко пишутся по свежим следам произошедших событий. Обычно нужен какой-то интервал между временем, когда описываемое событие имело место, и временем написания воспоминаний. Однако бывают и исключения – чаще всего тогда, когда только что произошедшее остается злободневным, остро воспринимается, продолжает вызывать ожесточенные споры, полемику, живое обсуждение в обществе. Так было в начале 1920-х гг. в Русском зарубежье с темой только что прошедшей Гражданской войны. В эмиграции шла оживленнейшая и по-своему драматическая полемика по вопросу, почему белые проиграли войну и что делать дальше.

Гражданская война 1918-1920 гг. непосредственно затронула Эстонию и проживавших в ней русских. В Эстонии формировалась белая Северо-западная армия генерала Н. Н. Юденича, отсюда она начала в 1919 г. наступление на Петроград, сюда же она отступила и здесь же была разоружена.1 Именно на территории Эстонии находилось белое Северо-западное правительство, весьма левое по своему идеологическому облику.2 Большинство русских эмигрантов в Эстонии составляли бывшие северо-западники и отошедшие вместе с Северо-западной армией беженцы.

Мемуары, посвященные Гражданской войне на северо-западе России, составляют как бы предысторию темы нашей статьи. Они стали появляться почти сразу же после описываемых событий. Их авторами были офицеры и генералы, реже рядовые и унтер-офицеры Северо-западной армии, министры Северо-западного правительства, журналисты, освещавшие ход военных действий под Петроградом3. Это прежде всего воспоминания командующего Северо-западной армией генерал-лейтенанта А.П. Родзянко,4 редактора газеты «Свободная Россия» (фактически органа Северо-западного правительства) Г. Л. Кирдецова,5 видного политического деятеля Н. Н. Иванова,6 журналиста К. А. Башкирова,7 министра Северо-западного правительства В. Л. Горна8 и др. Вслед за тем появилось еще множество воспоминаний о Северо-западной армии. Недавно в серии «Белое движение в России» (т. 10) вышла в свет своего рода сводная антология этой мемуарной литературы, включающая большинство воспоминаний о Гражданской войне на северо-западе России (всего 34 произведения или отрывков из них).9 Почти одновременно вышел и седьмой номер альманаха «Белая гвардия», полностью посвященный белому движению на северо-западе, где также был опубликован ряд мемуаров.10 Публикация воспоминаний северо-западников продолжается и в наши дни.11

Правда, в этих воспоминаниях преимущественно идет речь о боевых действиях Белой армии на территории России и мало говорится о повседневной жизни русских в Эстонии. Эти мемуары, как правило, носят сугубо документальный характер, они, в первую очередь, дают богатый материал для истории Гражданской войны, белого движения. При этом заметно разнятся воспоминания рядовых участников боевых действий, младшего офицерского состава – и мемуары генералов и старших офицеров. Первые правдиво рисуют повседневные окопные будни с фронтовой неразберихой, с непонятными действиями начальства, с отсутствием элементарно необходимого – одежды и обуви, с дезертирством солдат, с расстрелом пленных красных и т. д., и т. п. Эти воспоминания обычно очень критичны по своему тону, в них доминирует «окопная правда». Укажем здесь хоты бы на мемуары А. Гершельмана.12 Генеральские же воспоминания носят иной – более широкий, «штабной» характер, они рисуют картину сложных взаимоотношений в верхах, повествуют о планах командования и пр. В них обычно много места занимает самооправдание авторов и критика вышестоящего начальства и коллег. Почти для всех мемуаров характерна антиэстонская направленность: подчеркивается возмутительное отношение эстонцев к северо-западникам. В ряде мемуаров этим обосновывается поражение белых под Петроградом. При этом мемуаристы даже не упоминают о более глубоких причинах конфликта, восходящих к непризнанию белыми независимости Эстонии. Характерно также негативное отношение северо-западников к Англии и – шире – к Антанте за то, что они не оказали достаточной помощи белым.

Для нашей статьи наибольший интерес представляют мемуары, где дается характеристика крайне запутанной политической ситуации в Эстонии тех лет, сложных отношений Северо-западной армии с эстонскими властями и военными, конфликтов внутри местного русского общества. Весь этот клубок противоречий, в котором нелегко разобраться и который связан не только с идеологическими разногласиями, но нередко также со сложными личными взаимоотношениями людей, представлен, в частности, во второй и третьей книгах воспоминаний еще одного министра Северо-западного правительства – М. С. Маргулиеса (это фактически обработка его дневников).13

В этом плане важны также небольшие по объему воспоминания русского общественного и политического деятеля, бывшего депутата Государственной Думы князя С. П. Мансырева «Пятнадцать месяцев в Ревеле», написанные в 1923 г., но опубликованные лишь в 1992 г.14 С. П. Мансырев был некоторое время председателем Временного русского совета в Эстонии и редактором газеты «Ревельское слово», хорошо знал местную обстановку, лично общался с К. Пятсом и Й. Лайдонером. В его воспоминаниях раскрыто отношение местных русских к независимой Эстонской Республике, как и отношение эстонцев к русским эмигрантам. Впрочем, обо всем этом в какой-то мере идет речь и в упомянутых выше мемуарах Г. Л. Кирдецова, Н. Н. Иванова, В. Л. Горна.

Нас особенно интересующие события: трагедия отступившей на территорию Эстонии и разоруженной Северо-западной армии, ужасы тифозной эпидемии в нарвском карантине, отправка северо-западников на лесоповал, первые месяцы трудной жизни русских беженцев в Эстонской Республике, – к сожалению, сравнительно слабо отражены в мемуаристике. Между тем, именно таким было начало житья-бытья большинства русских эмигрантов в Эстонии. Самое яркое описание трагедии северо-западников мы находим в воспоминаниях журналиста Г. И. Гроссена, обычно выступавшего под псевдонимом Нео-Сильвестр.15 Из мемуаров беженцев отметим, написанные в 1936 г., но лишь сравнительно недавно вышедшие в свет воспоминания С. Н. Сидякова.16

Итак, первый комплекс мемуаров, имеющих отношение к интересующей нас теме, посвящен событиям Гражданской войны 1918-1920 гг. Это вполне закономерно. Трудно предположить, чтобы в начале 1920-х гг. какая-то другая тематика могла бы выдвинуться на первый план. События Гражданской войны в значительной мере оставались в центре всей жизни русских за рубежом. Для них всё начиналось оттуда – с событий революции и Гражданской войны.

Написанные по свежим следам кровавой войны воспоминания в большинстве своем не блещут особыми художественными достоинствами. Это прежде всего образцы документальной прозы и именно в этом плане они и интересны.

Жизнь русских в Эстонии 1920-1930-х гг. на фоне ужасов только что прошедших революции и Гражданской войны представлялась людям той поры мирной и тихой. Она не была «экстремальной», не вызывала острых споров в обществе и в силу всего этого не привлекала особого внимания мемуаристов. В 1920-1930-е гг. воспоминаний о жизни местных русских в Эстонии практически не появлялось. В первый год советской власти (1940/41), изобиловавший непривычными для здешнего населения сталинскими репрессиями, которые обрушились на эмигрантов, как и в годы немецкой оккупации (1941-1944), людям было не до мемуаров; затем наступила советская эпоха, продолжавшаяся полвека.

В советский период тема жизни русских в Эстонии двух межвоенных десятилетий фактически была поначалу запретной, а после смерти Сталина полузапретной. Как известно, всё, что имело отношение к белой эмиграции, в те времена в печать не допускалось. Между тем интеллектуальную жизнь русских в Эстонии 1920-1930-х гг. во многом определяли именно эмигранты. В результате вся общественная и культурная (не говоря уже о политической!) деятельность русских в Эстонской Республике воспринималась в официальных кругах как враждебная советским порядкам, противостоящая господствующей коммунистической идеологии и поэтому вредная. Конечно, можно было говорить о капиталистической эксплуатации трудящихся в буржуазной Эстонии, о классовой и революционной борьбе в ней. Но русских мемуаристов, готовых писать об этом, – за малым исключением17 – не находилось.

После смерти Сталина, особенно в годы «оттепели», стало возможным публиковать воспоминания об Игоре Северянине, поскольку он не считал себя эмигрантом и в 1940 г. приветствовал установление советской власти в Эстонии, но и тут надо было проявлять осторожность. Позже к нему добавилось еще несколько имен, о которых можно было говорить в печати (среди них Борис Вильде, герой французского Сопротивления, расстрелянный гестаповцами), однако их было немного. Имена же большинства русских политических, общественных и культурных деятелей в Эстонии 1920-1930-х гг. по-прежнему оставались под запретом.

Это, правда, не значит, что в постсталинскую эпоху, начиная с периода хрущевской оттепели, не создавалось воспоминаний, рисовавших более широкую картину жизни русских в «буржуазной» Эстонии. Нам известно несколько прекрасных образцов такого рода мемуарной литературы, написанных в тот период. Но это были произведения, которые не могли попасть в печать. Они создавались их авторами в надежде на будущее, как тогда говорили, «в стол».

После Второй мировой войны за рубежом оказалась небольшая группа местных русских, покинувших Эстонию в 1944 г., перед приходом Советской Армии, в огромном потоке эстоноземельцев, бежавших на Запад. Они в конечном итоге чаще всего оседали в США, пополнив русскую эмиграцию так называемой «второй волны» (для многих из них это была уже вторая эмиграция…). В нью-йоркской газете «Новое русское слово» и в некоторых журналах изредка печатались их небольшие по объему воспоминания, преимущественно о русской культурной и литературной жизни в Эстонии 1920-1930-х гг. Это мемуарные статьи поэтов Ю. П. Иваска и Б. А. Нарциссова, русского общественного и культурного деятеля, театрала К. Е. Аренсбургера (обычно выступавшего под псевдонимом К. Аренский)18 и некоторых других. Таких публикаций было немного. Это объясняется, с одной стороны, немногочисленностью русской эмиграции «второй волны» из Эстонии, с другой же стороны, невостребованностью в ту пору их мемуаров. Читателям в Эстонии они были недоступны, а русских американцев вряд ли интересовала эмиграция в «лимитрофной» Эстонии 1920-1930-х гг. В силу этого и некоторые уже готовые мемуарные произведения не попадали в печать (Н. Е. Андреев, о нем далее). Появление заслуживающих внимания воспоминаний русских из Эстонии, обосновавшихся на Западе, относится уже к 1980-1990-м гг., когда оживилась русская мемуаристка и на родине, в Эстонии.

Отметим, что был и один мемуарист из Эстонии в третьей волне русской эмиграции. Это известный диссидент Сергей Иванович Солдатов (1933-2003), арестованный в 1975 г. и в 1981 г. высланный за границу. Однако надо учесть, что С. И. Солдатов на основе личных воспоминаний мог рассказать лишь о периоде конца 1930-х гг.19 При этом события тех лет мемуарист описывает не столько глазами ребенка, сколько с точки зрения взрослого, умудренного жизненным опытом человека 1980-х гг.

Мемуарный «бум», который привел к появлению выдающихся образцов русскоязычной мемуаристики в Эстонии, начинается в период перестройки, во времена либерализации советских порядков во второй половине 1980-х гг. Он достигает своего расцвета в первые годы существования независимой Эстонской Республики, т. е. в 1990-е гг., когда появилась возможность публиковать воспоминания о жизни русских в Эстонии в прошлом. Более того – редакции журналов «Таллинн» и «Вышгород» (в меньшей мере «Радуги»), издательство «Александра», возглавляемое Н. Д. Мельц-Абашиной, проявляют большую заинтересованность в них, охотно печатают мемуары. Появляется небольшая – по отношению к общему, почти полумиллионному русскозычному населению Эстонии – группа русской интеллигенции, которую волнует проблема собственных корней, возврата к старым культурным традициям, насильственно прерванным в годы советской власти. Она живо интересуется прошлым русской диаспоры в Эстонии, ощущает свою причастности к нему. Именно из числа этих интеллигентов выходят благодарные читатели (можно сказать и почитатели) интересующей нас мемуарной литературы.

В высшей степени показательно, что почти все наиболее ценные и большие по объему воспоминания вышли из-под пера авторов, побывавших в сталинских тюрьмах и лагерях, в ссылке и на поселении («спецпоселенцы»). Даже удивительно, как схожи биографии многих мемуаристов, вернее мемуаристок – среди них преобладают женщины. Это свидетельствует о своеобразной «типичности» их: именно таков был жизненный путь большинства старой русской интеллигенции в Эстонии. Воспоминания Т. Б. Кашневой, Т. П. Милютиной, К.С.Хлебниковой-Смирновой, М. С. Плюхановой, С. В. Рацевича обычно и строятся как противопоставление (иногда имплицитное, чаще – как явное, эксплицитное) прежней жизни и жизни лагерной. Прежняя долагерная жизнь тоже была трудной, часто полунищей, голодной, но это была жизнь на воле. Эти люди, русские эмигранты, особенно остро воспринимали советский авторитарный режим, тюрьмы, лагерную повседневность.

Mемуаристов сближает не только общность судьбы, но и, во многом, общий взгляд на мир и на человека, какие-то общие черты в психологическом складе личности. Это типичные представители старой русской интеллигенции, десятилетиями третируемой, осмеиваемой и ныне уже почти исчезнувшей. Эти люди были воспитаны на старой русской культуре XIX – начала ХХ в., искренне религиозны. Они с детства впитали в себя такие понятия, как порядочность, совестливость, доброта, милосердие, уважение к другим людям, уважение к культуре, толерантность, отсутствие идеологического фанатизма. Очень характерно, что они и в лагерях сумели сохранить силу духа, не озлобиться. Их воспоминания – это не только рассказ о себе, но всегда и рассказ об очень многих людях, с которыми сталкивала их судьба.

Поражает прекрасная память большинства мемуаристов. Некоторые из них оказались талантливыми рассказчиками, чья писательская одаренность лишь теперь смогла проявиться. Не случайно их произведения удостаивались литературных премий: книге Т. П. Милютиной «Люди моей жизни» была присуждена премия имени Игоря Северянина, «Моим воспоминаниям» К. С. Хлеб-никовой-Смирновой – парижская премия имени В. И. Даля, «невыдуманной повести» Т. Б. Кашневой «Земная коротка наша память…» – Литературная премия Культурного капитала Эстонии.

Вообще лучшие образцы русско-эстонской мемуарной литературы интересны и ценны в двух отношениях: с точки зрения документалистики (обилие фактического материала, часто, так сказать, впервые вводимого в читательский оборот) и с точки зрения художественной – как порою превосходные образцы художественной прозы. Последнее особенно относится к книге Т. Б. Кашневой «Земная коротка наша память…».

Большинство рассматриваемых далее мемуаров достоверно, в них нет сознательной фальсификации прошлого, подчинения мемуарного материала каким-либо идеологическим догмам. Конечно, эпоха не могла не оказывать влияния на авторов, особенно на воспоминания, создававшиеся еще в советское время (мемуары С. В.Рацевича); к счастью, это почти никогда не приводило к откровенному искажению прошлого. Фактические ошибки иногда встречаются в интересующих нас воспоминаниях, но они практически неизбежны в мемуарной литературе. Неточности как плоды авторской фантазии, если и попадаются, то в разумных пределах (исключение – мемуарные или полумемуарные сочинения Ю. Д. Шумакова: его фантазии – это своего рода феномен, заслуживающий специального изучения).

Обратимся к более подробному рассмотрению отдельных мемуаров с точки зрения темы нашей статьи: как в них отразилась жизнь русских в Эстонии в 1920-1930-е гг. Надо отметить, что этому посвящена обычно лишь часть воспоминаний русских авторов. Много места в них занимает лагерная тема, на которой мы особо останавливаться не будем, хотя она неразрывно связана с интересующей нас тематикой и проблематикой.

Начнем с уже называвшейся выше книги Татьяны Борисовны Кашневой «Земная коротка наша память…», написанной в 1965-1974 гг.20 и изданной в 1993 г. (2-ое изд. – Таллинн: Александра, 2008). Она не случайно имеет подзаголовок «Невыдуманная повесть». Это художественное произведение высокой пробы, оригинальное по композиции: в книге всё время чередуются жуткие картины ссылки, быта спецпоселенцев в Приуралье с воспоминаниями автора о прежней жизни в Эстонии, о поездках во Францию, Нидерланды, Германию, Бельгию, о жизни совершенно иной. При этом в книге нет последовательного рассказа о прошлом: Т. Б. Кашнева каждый раз повествует о том, что ей сейчас вспомнилось. Такие импрессионистически выстроенные отрывки придают особое очарование рассказу, заставляют читателя как бы сопереживать вместе с автором. В этих отрывках мемуаристка не затрагивает сложных политических проблем, идеологических споров эмиграции. Её, в 1930-е годы молодую женщину, это тогда мало интересовало. В своих воспоминаниях она обращается прежде всего к повседневной, личной, семейной жизни русских эмигрантов, но Т. Б. Кашнева умеет передать духовную атмосферу этой жизни, мироощущение людей той поры, психологический склад их личности. «Всё это теперь вспоминается, как глава из прочитанной когда-то, полузабытой книги», – пишет Т. Б. Кашнева.21 И эта полузабытая книга» хватает читателя за душу… Воспоминания недавно скончавшейся Т. Б. Кашневой (в год смерти – 2009 – ей исполнилось сто лет!) принадлежат к лучшим образцам русской мемуарной литературы.

Книга Тамары Павловны Милютиной (1911-2004) «Люди моей жизни» (1997) богата фактическим материалом. Она, собственно говоря, относится к новому жанру «гибридных» мемуаров: помимо «чистых» воспоминаний включает письма, документы, сведения из печатных источников и т. д.22 Они как бы дополняют мемуарный материал. Т. П. Милютина подробно рассказывает о своих предках и родственниках, о деятелях русской эмиграции в Париже, с которыми она встречалась во время трехлетнего пребывания в этом городе (Н. А. Бердяев, В.Н.Ильин, В. В. Зеньковский, Е. Ю. Кузьмина-Караваева – Мать Мария, Б.В.Вильде и др.). Для нас особенно ценно уникальное описание русской культурной и общественной жизни в Тарту 1920-1930-х гг., местного русского общества и его представителей, деятельности Русского студенческого христианского движения (Т. П. Милютина была замужем за руководителем движения в Прибалтике И. А. Лаговским и сама принимала в нем активное участие). Воспоминания включают и подробный рассказ о судьбе многих деятелей русской культуры в Эстонии.

Воспоминания Ксении Сергеевны Хлебниковой-Смирновой (1914-2004)23 интересны описаниями населенного русскими Печорского края (ныне Печорский район Псковской области Российской Федерации, в 1920-1930-е гг. входивший в состав Эстонской Республики), где прошло детство мемуаристки и где она училась в Печорской русско-эстонской гимназии. Интерес представляет и рассказ о деятельности кружков РСХД в Таллинне. Очень любопытны размышления К. С. Хлебниковой-Смирновой о своеобразном раздвоении личности, которое испытывала русская молодежь в первый год советской власти в Эстонии. Для этой молодежи, чаще всего никогда не видевшей России, приход русских в лице Красной Армии иногда представлялся радостным восстановлением утерянных связей с родиной, но этому противоречили страшные сталинские репрессии, идущие оттуда же. Жертвами этих репрессий становились лучшие представители местной русской интеллигенции. Выхода из этих противоречий не было видно, оставалось только надеяться, что всё «образуется». К. С. Хлебникова-Смирнова, как и многие местные русские, с началом войны в 1941 г. эвакуировалась в советский тыл, в Россию, где её ожидали арест и тюрьма. Там уже пришел конец раздвоенности… Воспоминания К. С. Хлебниковой-Смирновой характеризует внешне объективная манера повествования, они написаны просто, но эта простота естественна и по-своему привлекательна.

Богаты фактами воспоминания Марии Сергеевны Плюхановой «Мне кажется, что мы не расставались…».24 В них дана широкая панорама русского общества в Ревеле (Таллинне) в 1920-1930-е гг., яркие меткие характеристики его представителей, большей частью эмигрантов, «Общества помощи больным беженцам», которое возглавляла мать мемуаристки, РСХД и его деятелей. Очень интересны главы, посвященные первому году советской власти в Эстонии и в особенности годам немецкой оккупации, которая, по воспоминаниям М. С. Плюхановой, для местных русских мало чем отличалась от советской: те же репрессии, те же лагеря. Надо заметить, что жизнь русских в оккупированной немцами Эстонии очень слабо отражена в мемуарной литературе.25

Поражает объективность М. С. Плюхановой как мемуаристки, над ней не тяготеют никакие внешние идеологические установки. Она всегда полагается лишь на свои собственные наблюдения и впечатления, отложившиеся в ее памяти. Так, например, она хорошо отзывается о Йоханнесе Лауристине, эстонском коммунисте, возглавлявшем в 1940/41 годах Совнарком Эстонской ССР. Добавим еще, что М. С. Плюханова – великолепный рассказчик.

Вышедшие первоначально тиражом в 25 экземпляров, но, к счастью, не так давно переизданные воспоминания нарвской учительницы Веры Михайловны Кругловой (1914-2000)26 содержат исключительно подробный основательный рассказ о населенном русскими городе Нарве и курортном поселке Усть-Нарва (Нарва-Йыэсуу) 1920-1930-х гг. с экскурсами, с одной стороны, в еще более далекое прошлое, а с другой, в сегодняшний день. Описываются практически все стороны жизни нарвитян и усть-наровцев: сами эти населенные пункты, их улицы, дома, магазины, театральные залы, кино, развлечения, культурная жизнь и т. д. Таких подробных описаний мы, пожалуй, не находим больше ни в одних других мемуарах. Отдельные главы посвящены Игорю Северянину, театралу и врачу А. И. Круглову (супругу автора мемуаров), Нарвской русской гимназии 1928-1933 гг. Это взгляд интеллигентной старой русской нарвитянки на свой родной и любимый город и на его спутник – дачный поселок Усть-Нарва.

Безусловный интерес представляют воспоминания Кирилла Муруметса «Годы. Люди. События…». Их автор – инженер по специальности, позже директор большого сланцеперерабатывающего комбината в Кивиыли, причем директор необычный – К. Муруметс писал стихи, выпустил сборник стихотворений «Слово и камень». Одна треть книги мемуаров К. Муруметса – это рассказ об одном из малых «провинциальных» гнезд русской культуры в Эстонии 1920-1930-х гг. – рабочем поселке Кивиыли, о труде русских шахтеров и инженеров, об их роли в создании и развитии сланцеперерабатывающей промышленности Эстонии, об интеллектуальной и культурной жизни Кивиыли, о здешних русских деятелях (среди них замечательная поэтесса М. В. Карамзина). «В небольшом и довольно тихом Кивиыли образовалось сообщество любителей русской культуры. Оторванные от своей Родины, они сумели сохранить высокий духовный потенциал, честь и человеческое достоинство, – пишет К. Муруметс. – Их трудами и заботами интеллектуальная и культурная жизнь в поселке находилась на очень высоком качественном уровне».27

Особо надо остановиться на больших по объему, поистине монументальных, охватывающих огромный промежуток времени воспоминаниях С. В. Рацевича «Глазами журналиста и актера». Их автор – Степан (Стефан) Владимирович Рацевич (1903-1987) был журналистом, актером, видным русским общественным и культурным деятелем в Эстонии 1920-1930-х гг. Он работал репортером и редактором ряда нарвских газет, эпизодически играл на сцене Нарвского русского театра, являлся одним из инициаторов создания и секретарем местного культурно-просветительного общества «Святогор», ряд лет стоявшего в центре всей русской культурной жизни Нарвы. В 1929-1940 гг. С. В. Рацевич работал инструктором Союза русских просветительных и благотворительных обществ в Эстонии по Принаровью и Причудью, он прекрасно знал эти населенные, в основном, русскими крестьянами регионы Эстонской Республики. Позже С. В. Рацевич дважды подвергался репрессиям, побывал в сталинских лагерях.

Всё это в совокупности дало ему богатый материал для воспоминаний, которые С. В. Рацевич начал писать в 1960-е гг., после реабилитации и возвращения в родную Нарву. Работа над первым томом, посвященным жизни в Эстонии до ареста, до 1940 г., он завершил в 1966 г. Последующие – лагерные – тома были закончены позже. По-видимому, С.В. Рацевич все же питал некоторые надежды на возможность публикации своих воспоминаний уже в те годы, при советской власти. Кое-какие черты самоцензуры видны в тексте, но, к счастью, они маргинальны, да их и немного. Отрывки из воспоминаний С. В. Рацевича стали появляться в печати уже посмертно, в 1990-е гг.28 Лишь недавно усилиями сына мемуариста, наконец–то, воспоминания С. В. Рацевича вышли отдельным изданием в трех объемистых выпусках.29

Для нас наибольший интерес имеет первый и самый большой по объему том первой части его воспоминаний, посвященный, в основном, 1920-1930-м гг. Здесь мы находим описание довоенной Нарвы, нарвской русской общественной и культурной жизни, здешнего русского театра, нарвских газет, обществ, кружков, русских деятелей культуры и искусства, бывавших в Нарве. Единственным в своем роде является основательный рассказ о почти всех русских деревнях Причудья и Принаровья с характеристикой местных культурно-просветительных обществ и местных общественных и культурных деятелей. Это очень ценное уникальное описание. В какой-то мере С. В. Рацевич останавливается и на социальных проблемах русского крестьянства в Эстонии.

Собственно, и лагерные тома воспоминаний С. В. Рацевича представляют интерес для темы «Эстония 1920-1930-х гг.». В тюрьмах и лагерях он встречался и общался со многими репрессированными русскими и эстонскими деятелями, в частности, С. В.Рацевич был одним из последних, кто видел крупнейшего эстонского государственного и политического деятеля ХХ века Яана Тыниссона, арестованного и бесследно пропавшего в 1941 г.

Обо всем виденном С. В. Рацевич, опытный журналист, пишет со знанием дела. К тому же, всё-таки не доверяя своей памяти, мемуарист в работе над воспоминаниями обращался и к газетным публикациям прежних лет, как и к другим печатным источникам 1920-1930-х гг. Это помогло ему избежать обычных для мемуаристов ошибок, особенно ошибок в хронологии.

Большой период времени охватывают и интересные мемуары ученого-историка, преподавателя русской истории в знаменитом Кембриджском университете Н. Е. Андреева «То, что вспоминается. Из семейных воспоминаний». Николай Ефремович Андреев (1908-1982) в 1919-1927 гг. жил в Эстонии, окончил Таллиннскую русскую городскую гимназию, вслед за тем учился в Праге и там начал свою научную деятельность в Археологическом институте им. Н.П.Кондакова (значительная часть его мемуаров и посвящена Праге, пражскому периоду жизни). Он часто бывал в Эстонии и в последующие годы, в частности в 1937-1938 гг. изучал древности Печорского края. В мемуарах Н. Е. Андреева мы находим еще одну полноценную картину русского общества и русской культурной жизни в столице Эстонской Республики 1920-х гг., а также описание Печор, Печорского края, его достопримечательностей.

Воспоминания Н. Е. Андреева были продиктованы мемуаристом и записаны на диктофон в Англии в 1978-1982 гг. После смерти ученого эти записи были расшифрованы его вдовой и изданы в двух томах в Таллинне в 1996 г.30 К сожалению, воспоминания не лучшим образом подготовлены к печати, плохо отредактированы: не исправлены явные ошибки, вполне естественные, если вспомнить, что мемуарист диктовал свои воспоминания о давно прошедших годах, полагаясь лишь на свою хорошую память; полностью отсутствуют комментарии.

Из вышедших в Эстонии за последние полтора десятка лет отдельными изданиями мемуаров воспоминания Всеволода Губина31 менее интересны и не столь богаты фактами, как выше охарактеризованные. Все же и в них можно найти представляющие интерес отрывки.

В воспоминаниях В. В. Губина обращает на себя внимание своеобразный социально-психологический феномен их автора, очень отличающийся от того, что мы видели в мемуарах Т. Б. Кашневой, Т. П. Милютиной или М. С. Плюхановой. В нем нашла отражение смена взглядов мемуариста на происходившее, описываемое. В восприятии прошлого в мемуарах В. В. Губина парадоксальным образом сочетаются элементы советского менталитета, советской официальной идеологии со старыми «досоветскими» воззрениями, характерными для русских эмигрантов в Эстонии. Получился весьма пестрый конгломерат разного типа жизненных ориентаций, жизненных установок. За этим стоит биография их автора да и вся обстановка Советской Эстонии, в которой оказались русские «старожилы». Всеволод Владимирович Губин – сын русского эмигранта, осевшего в Эстонии, позже, в 1940 г., арестованного органами НКВД и умершего в ссылке в Сибири. В годы Второй мировой войны старший брат мемуариста Марк воевал в рядах Красной Армии, имел боевые награды, а младший брат Святослав полудобровольно-полупринудительно оказался в немецкой армии и погиб на фронте. Сам мемуарист в 1941 г. был эвакуирован вместе с заводом в советский тыл, с большими трудностями приспосабливался к советскому образу жизни, но в общем, как будто, усвоил его основные принципы, однако все равно в январе 1953 г. был арестован и отправлен в ссылку в Красноярский край. Впрочем, вскоре последовала смерть И. Сталина, и В. В. Губин был освобожден, смог вернуться на родину. Такова была судьба части эстонских русских.

Из других мемуарных произведений, в которых 1930-е гг. – это период детства и отрочества их авторов и поэтому он занимает в них сравнительно скромное место, безусловный интерес представляют воспоминания митрополита Таллиннского и всея Эстонии Корнилия (в миру Вячеслава Якобса).32 Это рассказ о судьбе русского мальчика из Эстонии, о его пути к вере, к православию, об окружающей его церковной среде. Вместе с тем из рассказа о. Корнилия постепенно раскрывается перед читателем удивительно привлекательный образ автора – священнослужителя, свято придерживавшегося христианских принципов жизни.

Совсем в ином роде воспоминания заслуженного мастера спорта, выдающегося баскетболиста мирового класса, яркого спортсмена и тренера Иоанна Лысова.33 Они были записаны с его слов журналистом П. Кивине на эстонском языке. Воспоминания И. Лысова это рассказ о пути русского юноши из Эстонии в большой спорт, о его умении, оставаясь по натуре русским, интегрироваться в эстонское общество, стать там «своим». Во всех отношениях мемуары И. Лысова – единственные в своем роде.

Помимо мемуаров, вышедших отдельными книгами, довольно много небольших по объему, но интересных воспоминаний публиковалось на страницах местных газет, журналов, всевозможных сборников.

Автором многочисленных мемуарных очерков и статей был поэт и переводчик Юрий Дмитриевич Шумаков (1914-1997). Его мемуарные произведения чаще всего посвящены Игорю Северянину (они начали появляться еще в советский период),34 но также и другим деятелям русской культуры, литературы, искусства, бывавшим в Эстонии.35 В публикациях Ю. Д. Шумакова сложным образом сочетаются Dichtung und Wahrheit, отделить одно от другого крайне затруднительно, порою и невозможно.36

Совершенно иное сочетание мемуарно-документального и художественного мы находим в повестях, рассказах и очерках писателя Вадима Николаевича Макшеева, сына русского эмигранта из Эстонии, из Кивиыли, видного деятеля местного русского скаутского движения, погибшего в сталинских застенках. Вся семья Макшеевых в 1941 г. была депортирована в Сибирь. В. Н. Макшеев не вернулся в Эстонию, остался жить в Сибири, в Томске, стал литератором. В своих произведениях он часто обращается к судьбе репрессированных русских из Эстонии, к судьбе своих родителей, к их жизни, как в эстонских краях, так и в местах заключения и ссылки.37 В этих произведениях В. Н. Макшеева очень много мемуарного, некоторые из них, по существу, и являются своего рода воспоминаниями, очень достоверными, пронизанными тонким лиризмом, чувством грусти и скрытого возмущения: сколько искалеченных человеческих судеб, сколько страшных трагедий, сколько незаслуженных страданий!38

С отдельными мемуарными очерками выступали и авторы названных выше книг – К. Хлебникова-Смирнова39 и Т. Кашнева.40 Достойны внимания воспоминания о школьных и гимназических годах в Нарве Е. Тальберг,41 о Ревельской гимназии – Е. Фоминых,42 об Обществе русских студентов при Тартуском университете – В. Шмидт43 и др.

Весьма активны проживающие в Эстонии бывшие печеряне. Появились воспоминания Л. М. Гордеева о Печорском русском обществе просвещения, о Печорской смешанной гимназии и ее педагогах,44 А Селюгина – о печорских скаутах.45 Долгие годы русские «старожилы», оставшиеся в Печорском уезде, отошедшем в 1944 г. к Российской Федерации, не обращались к прошлому края в тот период, когда он входил в состав Эстонской Республики. В последнее время положение изменилось. Интерес к своему недавнему прошлому стали проявлять и краеведы нынешних Печор. Ими подготовлено два сборника «Не прервется связь времен. Материалы Общества краеведов при Печорской районной библиотеке» (вып. I. Печоры, 2004; вып. 2. Печоры, 2007), в которые включено и несколько воспоминаний.46

Приходится сожалеть, что нет аналогичных «региональных» сборников, посвященных русскому Причудью и Принаровью.

Выше мы уже указывали, что появление заслуживающих внимания мемуаров русских эмигрантов из Эстонии, обосновавшихся после Второй мировой войны прежде всего в США, относится уже к 1980-1990-м гг. Здесь значительный интерес представляют две книги. Это, во-первых, «Повесть о стихах» упоминавшегося выше Юрия Павловича Иваска (1907-1986),47 крупного поэта и литературоведа, эмигрировавшего из Эстонии на Запад в 1944 г. и позже ставшего профессором русской литературы в американских университетах.48 Это и повесть, и мемуары одновременно. Жанр повести позволяет Ю. П. Иваску не отказываться от «присочиненного», придуманного, но в основе произведения всё же лежат реальные события и реальные лица – русские в Эстонии, местные литераторы, деятели культуры. Более всего Ю. П. Иваск пишет о себе, в то же время о многом в своей биографии он сознательно умалчивает. Так, например, он умалчивает о своем участии в просоветском кружке молодежи в Таллинне, за что был выслан в Печоры. Не упоминает Иваск и о своей вынужденной службе в немецкой армии, но зато ярко и подробно рассказывает об увлечении литературой, о круге чтения, об общении с писателями и т. д. Значителен мемуарный элемент и в известной поэме Ю.П. Иваска «Играющий человек» («Homo ludens»).49

Вторая заслуживающая самого пристального внимания мемуарная книга – «Рассказы о русских людях…» Тамары Петровны Петровской-Халили (1913-2001).50 Автор её – эмигрантка из Эстонии, в свое время закончившая Таллиннский педагогиум и работавшая в 1936-1941 гг. учительницей в сельских школах русского Печорского края. Первый раздел книги «В Эстонии» открывается своеобразным введением, где речь идет о русских в Эстонской Республике вообще, об их истории и всех сторонах их жизни. В одиннадцати же очерках или мемуарных рассказах (они составляют подраздел «Картинки из жизни русских в Эстонии. Рассказы деревенской учительницы») описывается жизнь печорских крестьян, здешней детворы, местная школа, педагоги. Мемуаристка, в ту пору молодая девушка, приехала в деревню сеять «разумное, доброе, вечное», просветить народ – всё на деле оказалось не столь простым. Очень любопытно описание первого года советской власти в крае, массовых репрессий, неожиданно проявившейся неприязни народа к интеллигенции. У Т. П. Петровской-Халили нет никакой идеализации крестьянства. В следующих разделах книги идет речь о пути русских из Эстонии в новую эмиграцию на Запад. В подразделе «Мы – из Прибалтики», пожалуй, впервые в эмигрантской литературе сделана попытка выявить своеобразие, специфику русских из Эстонии, их особую «русскость», отличающую их от своих сородичей из других стран.

Известны и некоторые другие воспоминания русских американцев, касающиеся Эстонии. Можно отметить страницы, посвященные Печорскому краю и замечательному здешнему краеведу А. И. Макаровскому, в воспоминаниях художника из Риги Е. Е. Климова,51 после Второй мировой войны поселившегося в Канаде. Он был автором прекрасного альбома рисунков «По Печорскому краю» (1937) и признавался, что, побывав здесь, он на всю жизнь полюбил этот край.

Особую небольшую группу русскоязычных мемуаров, описывающих Эстонию 1920-1930-х гг., составляют воспоминания евреев. Немногочисленная еврейская община в Эстонии была довольно тесно связана с русской, поэтому в воспоминаниях ее представителей – по крайней мере, в тех, которые написаны по-русски, – немало места уделено положению местных русских. У них, в сущности, чаще всего была одна судьба. Правда, это касается прежде всего мирного времени, в годы Гражданской войны ситуация порою бывала и иной – остроконфликтной52.

Из вышедших в последние годы мемуаров этого рода, в первую очередь, следует назвать книгу воспоминаний Инны Генс-Катанян,53 дочери Юлиуса Генса, крупного русско-еврейского библиофила, библиографа, коллекционера и искусствоведа. В ее мемуарах можно найти любопытное описание русско-еврейской общественной и культурной жизни Тарту и Таллинна 1930-х гг. и, конечно, личности и разносторонней деятельности отца мемуаристки.

Как видим, мемуарная литература о русских в Эстонии 1920-1930-х гг. уже весьма многочисленна и разнообразна, охватывает почти все стороны их жизни. Правда, надо признать, что политическая деятельность русских в Эстонии после Гражданской войны слабо отражена в мемуарах. На то были свои причины. Почти все потенциальные авторы мемуаров, русские политические деятели в Эстонской Республике 1918-1940 гг. были расстреляны или погибли в сталинских лагерях, так и не успев приступить к воспоминаниям. Заметим, что их показания на следствии часто являлись своеобразными воспоминаниями. Так, один из крупнейших русских общественных и культурных деятелей в Эстонии А. А. Булатов в тюремной камере написал настоящую историю русских в Эстонской Республике 1920-1930-х гг. с подробной характеристикой основных русских обществ и организаций, отдельных лиц. Откровенность русских подследственных из Эстонии, изумлявшая поначалу чекистов, объясняется не стремлением облегчить чистосердечными признаниями свою участь. Они были людьми иного социально-психологического склада, наивно считавшими, что в их деятельности не было ничего противозаконного, преступного. Впрочем, в случае с А. А. Булатовым мы, возможно, имеем дело с сознательным стремлением старого русского интеллигента сохранить для потомства историю жизни русской общины в Эстонии, которую невозможно будет позже восстановить по другим источникам.54

Явно недостаточно охвачена мемуарной литературой жизнь старообрядческого Причудья 1918-1940 гг. и некоторых русских культурных очагов в «провинции» (Пярну, Хаапсалу и др.). Впрочем, надо учесть, что далеко не все мемуары выявлены и опубликованы.

В целом же уже опубликованные мемуары русских из Эстонии представляют большой интерес и для исследователей, и для более широкого круга читателей.

Нельзя не заметить, что на фоне многочисленных и разнообразных воспоминаний, посвященных русским в Эстонии 1920-1930-х гг., крайне бедным в плане мемуаристики предстает следующий период в истории здешних русских – советский. Он охватывает полстолетия, но мемуаров, ему специально посвященных, очень мало. Приходится обращаться к рассмотренным выше воспоминаниям «старожилов» 1920-1930-х гг., которые в своих мемуарных произведениях, помимо лагерной темы, иногда касались и послевоенной жизни русских в Эстонии.

Вклад русских в становление государственности, в экономику и культуру Эстонии (1918-1940)

Русские составляли значительную часть населения независимой Эстонской Республики (ЭР) 1920-1930-х гг. По переписи 1934 г. их было 92 656 человек (8,2 % от общего числа жителей Эстонии). Среди них преобладали «коренные» русские, старожильческое русское население, проживавшее здесь и до 1918 г. Собственно эмигрантов было 15 000 – 18 000, но русская интеллигентная элита состояла преимущественно именно из них. Это была наиболее образованная, высококультурная часть русской диаспоры в Эстонии, принимавшая активное участие в ее общественной и культурной жизни, несмотря на то, что положение русских эмигрантов было нелегким.1

Русские внесли заметный вклад в становление эстонской государственности, в развитие экономики и культуры Эстонии. К сожалению, их роль в этом процессе незаслуженно забыта, она еще никогда не была предметом специального исследования и, в сущности, не изучена. Настоящая статья представляет собой первую попытку определить ее хотя бы в самых общих чертах.

Сразу же оговоримся, что мы не будем касаться сложного вопроса о том, какую роль объективно сыграли белый Северный корпус и Северо-западная армия, союзники эстонцев в борьбе с большевиками, в окончательном утверждении независимости ЭР. Нам она представляется весьма значительной, но этот вопрос заслуживает особого исследования. Обратимся к отдельным группам и отдельным представителям русской эмиграции в Эстонии.

Среди русских эмигрантов да и среди «коренных» русских в Эстонии было немало представителей технической интеллигенции, инженеров, опытных администраторов, юристов, ученых, литераторов, деятелей искусства. В первые годы существования ЭР ее властные структуры довольно широко привлекали русских специалистов к делу строительства государственной системы молодой республики, начинавшегося, по существу, с нуля (у эстонцев до 1918 г. не было своей государственности). В коренных преобразованиях нуждалась и экономика ЭР, после 1917 г. оторванная от общероссийской. Многие области национальной культуры и искусства находились еще в зачаточном состоянии. Своих специалистов – представителей титульной нации не хватало. Это заставляло власти обращаться к опыту и знаниям русских специалистов. Позже, когда появились свои, от услуг русских довольно быстро отказались, но об этом пойдет речь далее.

Широкому привлечению русских специалистов к процессу формирования новой государственной и экономической системы ЭР, как будто, должны были мешать широко распространенные в эстонском обществе конца 1910-х – начала 1920-х гг. антирусские настроения, вызванные в числе прочего тем, что и «красные», и «белые» первоначально выступали против эстонской государственности, не признавали независимости Эстонии. Однако прагматизм молодых эстонских государственных деятелей брал здесь вверх. К тому же были и факторы, способствовавшие привлечению русских. Нельзя забывать о том, что Эстония до 1918 г. была частью Российской империи. Абсолютное большинство эстонской интеллигенции, эстонских специалистов в области техники, науки, военного дела получило образование в университетах, технических вузах, военных учебных заведениях России, свободно владело русским языком. Им было легко общаться, находить общий язык с русскими специалистами, которые к тому же хорошо знали ту основу, ту почву, на которой вырастала новая эстонская государственность, новая система экономики страны. Высокий профессиональный уровень русских специалистов сомнению не подлежал. В то же время их труд можно было оплачивать более чем скромно – не в пример специалистам с Запада…

Пожалуй, ранее всего нашли применение своим знаниям и опыту русские юристы высшей квалификации, оказавшиеся в Эстонии. Среди них были и ученые–правоведы, профессора и преподаватели петербургских высших учебных заведений, и опытные практики, судебные чиновники с многолетним стажем работы, и лица, успешно сочетавшие научную и преподавательскую деятельность с практической, администраторской.

ЭР хотя и была провозглашена в феврале 1918 г., но реально стала функционировать, причем в трудных условиях продолжавшихся военных действий, только с конца 1918 – начала 1919 г. Перед властями ЭР сразу же стали сложнейшие правовые проблемы, в особенности опасность правового вакуума. Создать за короткий срок новый свод законов, в том числе гражданских и судебных, было невозможно. Старое же, еще царского времени российское законодательство, конечно, уже не соответствовало новым порядкам в стране. В этих условиях эстонские власти приняли, видимо, единственное верное решение: сохранить в силе многие законоположения Российской империи, но незамедлительно приступить к их кодификации. С этой целью при Министерстве юстиции в 1919 г. был создан особый Кодификационный отдел. Многие ведущие эстонские юристы, ставшие теперь государственными деятелями, были выпускниками юридического факультета Петербургского университета.2 Вполне естественно, что они стали приглашать в комиссии Кодификационного отдела русских правоведов, эмигрировавших в Эстонию.

Осенью 1919 г. сотрудником отдела по разряду судопроизводства стал Ф. И. Корсаков, выпускник Петербургского университета, специалист по государственному и международному праву, преподававший в высших учебных заведениях столицы и одновременно служивший сначала в одном из департаментов Правительствующего Сената, а затем товарищем (т.е. заместителем) председателя Петроградского окружного суда.3 Ф. И. Корсаков выполнил ряд важных поручений эстонских властей по кодификации законодательных актов, относящихся к сфере финансов (бюджетное законодательство) и собственно юстиции (свод законов государственного права). Система государственного контроля ЭР в значительной мере была создана усилиями Ф. И. Корсакова.4

В декабре 1919 г. советником Кодификационного отдела Министерства юстиции ЭР стал профессор И. М. Тютрюмов, крупный специалист по административному и процессуальному праву, автор объемистых трудов по юриспруденции, преподававший до революции в Петербургском университете и в других столичных высших учебных заведениях и в то же время работавший прокурором II департамента Правительствующего Сената.5 1 января 1920 г. Тютрюмов был назначен председателем Комиссии по составлению проекта Гражданского уложения.6 В состав комиссии входили почти исключительно русские юристы: С. Кальманович, Ю. Филиппов, В. Срезневский, Д. Лерхе, С. Шиллинг, Ф. Корсаков, В. Павловский, затем также А. Черниловский-Сокол, А. Горцев (вместо В. Павловского) и С. Шидловский.7 Известно, что бывший директор Департамента земледелия Министерства внутренних дел России, позже товарищ председателя Государственной Думы С. Шидловский занимался также составлением земельного кодекса ЭР.8

В выработке законодательства ЭР (в частности, организации прокурорского надзора в Эстонии) участвовал в начале 1920-х гг. бывший прокурор Псковского окружного суда А. Л. Грин.

Профессор финансового права в Петербургском университете, ярославском Демидовском лицее и в столичном Училище правоведения Э. Н. Берендтс в середине 1920-х гг. принимал участие в законодательном оформлении системы государственных финансов ЭР, в разработке закона о Государственном банке ЭР.9 Надо заметить, что к этому времени в высшей номенклатуре эстонской юриспруденции русских уже почти не оставалось…

Но русские эмигранты участвовали не только в создании эстонского законодательства, но и в организации, в налаживании работы отдельных министерств и других государственных учреждений ЭР, особенно Министерства финансов. В самом конце 1910-х – начале 1920-х гг. короткое время советником-консультантом Министерства финансов был ученый-финансист и государственный деятель Н. Н. Покровский, бывший в 1906-1914 гг. товарищем министра финансов Российской империи и позже, в 1916-1917 гг., министром иностранных дел России.10 В первой половине 1920-х гг. консультантом Министерства финансов ЭР работал известный ученый-финансист проф. А. Н. Зак – до революции директор Центрального банка обществ взаимного кредита в Петрограде, автор солидных научных трудов по проблемам финансов, позже работавший во Франции, член Гаагской академии международного права. Он принимал участие в составлении ежегодных государственных бюджетов, в окончательном формировании системы финансов ЭР. Известен его доклад «Государственный бюджет 1922 г. и задачи финансовой реформы Эстии».11 В середине 1920-х гг. советником Министерства финансов ЭР был П. Н. Яхонтов, до революции директор Крестьянского земельного банка.12 Он и в Эстонии, в основном, занимался банковским делом, принимал участие в организации Земельного банка. Бывший управляющий Ревельской казенной палаты, крупный знаток податного дела Н. П. Бильбасов был приглашен эстонскими властями на службу в Главное податное управление ЭР, в составе которого он оставался до самых последних дней своей жизни (Н. П. Биль-басов умер в 1925 г.). Он был одним из организаторов податной инспекции в республике. Выше мы уже отметили законодательную деятельность проф. Э. Н. Берендтса в сфере финансов.

В 1920-1927 гг. в почтовом ведомстве ЭР работал А. Я. Хреновский, известный и как деятель церкви (был членом Нарвского епархиального совета, объединявшего русские православные приходы).13. Он принимал ближайшее участие в организации почтового дела в Эстонии.

В разработке системы местного транспорта эстонским коллегам помогал И. Г. Пшеницын, в 1919-1921 гг. старший инженер Министерства путей сообщения ЭР, позже профессор Латвийского университета в Риге.14

В 1919-1934 гг. начальником гидрографической службы ЭР и руководителем гидрографических экспедиций на Чудском и Псковском озерах и Финском заливе был В. Е. Мурашев-Петров.15

Автор этих строк далек от мысли, что именно русские специалисты сыграли решающую роль в создании государственной системы ЭР. Но, без сомнения, работая вместе с эстонскими коллегами, они способствовали становлению этой структуры. К сожалению, вопрос о роли русских специалистов в данном процессе до сих пор в исследовательской литературе даже не ставился.

Русские эмигранты внесли значительный вклад и в развитие высшего образования в Эстонии 1920-1930-х гг.

Это прежде всего касается главного, с богатыми традициями высшего учебного заведения ЭР – Тартуского университета, пришедшего на смену дореволюционному Дерптскому-Юрьевскому императорскому университету. Эстонский Тартуский университет начал функционировать с осени 1919 г. (официальное открытие его состоялось 1 декабря 1919 г.). Специалистов эстонской национальности не хватало, и поэтому к преподавательской деятельности поначалу широко привлекались немецкие и русские ученые. В первом семестре 41,4 % лекционных курсов читался на эстонском языке, 5,4 % – на немецком и 53, 2 % – на русском.16 Впрочем, на русском языке преподавали не только русские профессора и доценты. Первоначально многие немцы и эстонцы, как правило, в свое время кончавшие российские высшие учебные заведения и более привычные именно к этому языку. Большая часть преподавателей-эстонцев были воспитанниками петербургских вузов. Однако с каждым годом число читавшихся на эстонском языке лекционных курсов, как и число преподавателей-эстонцев, стремительно возрастало, а количество преподавателей русской и немецкой национальности наоборот сокращалось. К концу 1920-х – началу 1930-х гг. уже абсолютное большинство предметов университетского курса читалось на эстонском языке преподавателями-эстонцами.

В 1919-1940 гг. в Тартуском университете работало 12 русских преподавателей и профессоров. Особенно много их было на юридическом факультете. В деле подготовки эстонских национальных кадров в области юриспруденции русские специалисты сыграли очень важную роль.

Вообще-то по закону русские преподаватели обязаны были через пять лет перейти к чтению лекций на эстонском языке. Однако это требование практически не было выполнено: русские профессора и доценты – за малым исключением – до конца своей преподавательской деятельности в университете читали лекции по-русски, иногда прибегая на экзаменах к помощи ассистентов, выступавших в роли переводчиков.

На юридическом факультете Тартуского университета в 1921–1939 гг. работал сначала профессором политической экономии и статистики, а позже профессором теории народного хозяйства М. А. Курчинский, один из крупнейших в мире специалистов по правовым проблемам национальных меньшинств и их культурной автономии, до сих пор должным образом не оцененный.17 Он же был дважды избран членом эстонского парламента, где представлял русское национальное меньшинство в ЭР.

На юридическом факультете Тартуского университета преподавал и ряд специалистов, о которых уже шла речь выше в связи с их участием в кодификации эстонского законодательства. С 1921 г. до кончины в 1932 г. сначала преподавателем, а позже доцентом административного права был Ф. И. Корсаков. И. М. Тютрюмов в 1920-1935 гг. занимал пост профессора гражданского права и гражданского процесса, издал солидные учебники по этим дисциплинам. Он же был одним из инициаторов создания и председателем правления Русской академической группы в Эстонии (1920-1940), объединявшей русских ученых, проживавших в ЭР.18 В кодификационной работе участвовал и Ю. Д. Филиппов, в 1922-1926 гг. и. д. профессора политической экономии. Он читал курсы по банковскому и биржевому делу. Э. Н. Берендтс был в 1919-1930 гг. профессором финансового права.

Профессором римского права в 1927-1934 гг. был крупный специалист в этой области Д. Д. Гримм, до революции профессор римского права Петербургского–Петроградского университета и некоторое время его ректор, член Государственного совета Российской империи. В Эстонии он был членом Национальной палаты ЭР.19 С 1921 г. в Тартуском университете работал А. П. Мельников, в 1928-1934 гг. штатный преподаватель криминалистики по кафедре уголовного права, создатель кабинета криминалистики.20 Интересно, что он был автором и двух любопытных детективных романов, «уголовных былей», как он их характеризовал.

Из русских преподавателей, трудившихся на других факультетах Тартуского университета, в первую очередь надо отметить математика В. Г. Алексеева. Он был как бы связующим звеном между старым русским Юрьевским императорским университетом и новым эстонским: дело в том, что В. Г. Алексеев с 1895 по 1918 г. – с небольшим перерывом – работал профессором чистой математики Юрьевского университета, ряд лет выполнял обязанности ректора. В эстонском Тартуском университете В. Г. Алексеев числился приват-доцентом. Это был удивительно разносторонний ученый: помимо математики (теория инвариантов) он увлекался философией и теорией педагогики.21

На философском факультете лектором русского языка работал Б. В. Прав-дин, поэт, друг Игоря Северянина, который в университете, помимо практических занятий, читал и многочисленные лекционные курсы по русскому языку и литературе. Он сыграл немаловажную роль в установлении более близких контактов между русской и эстонской интеллигенцией Тарту. Б. В. Правдин выучил эстонский язык и принимал участие в создании первого основательного русско-эстонского словаря.22

Высшее техническое образование в Эстонии можно было получить в Таллиннском политехникуме (основан в 1919 г., с 1936 г. – Таллиннский технический институт). В нем также работал ряд русских преподавателей. Из них самым известным был архитектор и инженер-строитель А. А. Полещук, уроженец Эстонии (Сааремаа), до революции профессор и академик Академии Художеств в Петербурге. Из других преподавателей отметим еще Р. П. Холостова и Д. П. Руз-ского, до приезда в Эстонию работавших в технических высших учебных заведениях Петрограда.

О русских преподавателях в музыкальных вузах Эстонии пойдет речь чуть позже.

Особого разговора заслуживает преподавательская деятельность русских специалистов в военных учебных заведениях ЭР.23

Проблема пополнения эстонских офицерских кадров и их профессиональной подготовки была очень актуальна в конце 1910-х – начале 1920-х гг. Командный состав молодой Эстонской армии, в основном, состоял из офицеров военного времени, окончивших российские школы прапорщиков с ускоренным курсом обучения. Из 2132 офицеров Эстонской армии периода Освободительной войны только 117 имели полноценное офицерское образование, а лиц с высшим (академическим) военным образованием насчитывалось всего лишь тринадцать.24

В целях формирования высококлассного эстонского офицерского состава уже весной 1919 г. было создано Государственное военное училище, в 1920 г. открыты Военно-техническое и Военно-морское кадетское училища, в 1921 г. – Курсы Генерального штаба, дававшие высшее военное образование. Однако эстонское командование при организации военных учебных заведений столкнулось с проблемой нехватки профессиональных преподавателей. В этих условиях решено было обратиться за помощью к русским военным специалистам, проживавшим в это время в Эстонии. После отступления Северо-западной армии на территорию ЭР их было немало. Среди них оказались профессора и преподаватели российских военных академий и училищ (генерал-лейтенант Г. М. Ванновский, генерал–майор Д. К. Лебедев, полковник П. П. Маресьев и др.). Самой крупной фигурой среди них был генерал-лейтенант А. К. Баиов, профессор и правитель дел Николаевской военной академии Генерального штаба, крупный военный историк, автор 23 книг, в их числе фундаментального, 7-томного «Курса истории русского военного искусства».25 Учениками А. К. Баиова по академии были многие виднейшие эстонские военачальники, в том числе главнокомандующий Эстонской армией генерал Й. Лайдонер.

Русские военные специалисты с 1920 г. начинают преподавать во всех эстонских военных учебных заведениях. В частности, штат преподавателей Военно-технического училища поначалу состоял почти исключительно из русских. А. К. Баиов фактически был организатором учебного процесса на Курсах Генерального штаба. Он определил характер и структуру курсов, разработал их учебные планы и программы. А. К. Баиов читал лекции по истории военного искусства, военной стратегии и военной географии соседних с Эстонией стран, Г. М. Ванновский – по тактике кавалерии и по службе Генерального штаба, Д. К. Лебедев – по тактике пехоты, военно–технической тактике, военной администрации, П. П. Маресьев – по военно–инженерному делу, генерал–майор В. Л. Драке – по артиллерии, полковник русского Генерального штаба А. В. Ку-шелевский вел практические занятия по ряду предметов, военный врач профессор С. А. Острогорский – по военной медицине, полковник В. Н. Рославлев – по военно-судебному делу и т. д. Среди преподавателей были также уже нам знакомый Ф. И. Корсаков, генерал-майор А. А. Ден и др. Им всем приходилось работать одновременно в нескольких учебных заведениях. Они готовили к изданию литографированным способом свои лекции. И всё это за ничтожную зарплату. Попытки добиться повышения зарплаты особым успехом не увенчались.

Вскоре в эстонской националистически настроенной прессе начинается критика создавшегося в военно-учебных заведениях ЭР положения: авторы публикаций считали недопустимым, что основной их преподавательский контингент составляют русские, а не представители титульной нации. По мере того, как появлялись эстонские специалисты по военному делу, они стали заменять русских преподавателей. Увольнения последних начались в 1922 г. и завершились в 1926-1927 гг., когда почти все русские специалисты вынуждены были покинуть посты преподавателей эстонских военных учебных заведений. Но твердую основу военного образования в Эстонии они успели к этому времени заложить.

А. К. Баиов с горечью писал в 1931 г.: «Русские эмигранты в Эстонии оставили огромный след. В 1920 г., когда здесь осела русская эмиграция и когда, с другой стороны, молодая Эстонская республика еще не успела наладить все отрасли своей государственной, общественной и торгово-промышленной жизни, то эстонские руководящие сферы охотно привлекали к себе на службу русских эмигрантов и весьма широко пользовались их трудами <…>.

С течением времени, использовав в полной мере знания, опыт, навыки русских, эстонцы всюду и везде постарались избавиться от них. Они всё взяли от них и затем выбросили их как выжатый лимон».26

Обратимся теперь к вопросу о вкладе русских в развитие эстонской экономики.

Прежде всего, надо отметить заслуги русских инженеров в создании и развитии сланцедобывающей и сланцеперерабатывающей промышленности Эстонии. В эстонской энергетике горючий сланец играет исключительно важную роль. В стране нет ни каменного угля, ни нефти, но зато есть богатые залежи горючего сланца. Длительное время на него не обращалось никакого внимания. Положение изменилось в связи с событиями I мировой войны, когда в стране наступил острый топливный кризис. Созванное в 1916 г. в Петрограде Особое совещание по топливу направляет в северную Эстонию геолога Н. Ф. Погребова для исследования залежей сланца и возможностей его применения в качестве топлива. Непосредственно геологоразведочные работы проводил П. Ф. Крутиков. В 1916-1917 гг. закладывается первый сланцевый карьер и начинается пробная добыча горючего сланца.27 Этим было положено начало сланцедобывающей промышленности Эстонии.

События революции и Гражданской войны временно приостановили ее становление. В независимой же ЭР горючий сланец стал основным видом «отечественного» промышленного топлива. Быстро растет добыча сланца. П. Ф. Крутиков продолжил геологоразведочные работы. Встает вопрос не только о непосредственном использовании сланца в энергетических целях, но и о термической его переработке с целью получения жидких нефтеподобных продуктов. Однако существовавшие в то время печи по термической перегонке сланца были малоэффективными. Важный вклад в развитие сланцеперерабатыва-ющей промышленности Эстонии внесли русские специалисты. Инженер М. С. Кул-жинский (в 1922-1931 гг. директор Сланцеперерабатывающего комбината в Кивиыли) и конструктор профессор П. М. Шелоумов (преподаватель Русских высших политехнических курсов в Таллинне) создают новый тип туннельной печи по перегонке сланца.28 «Проектирование таких агрегатов требовало сложных и объемных технологических, теплотехнических и других расчетов, решения многих сложных технических проблем. Блестящий талант, высокая инженерная квалификация и интуиция позволили М. С. Кулжинскому и П. М. Шелоумову решить все эти головоломные задачи и создать самые по тем временам современные и высокопроизводительные установки, дававшие лучшую по своему составу сланцевую смолу. Одновременно с созданием туннельных печей пришлось решать целый комплекс технологических и технических задач по производству продуктов переработки сланцевой смолы, что из-за отсутствия опыта было достаточно объемной и сложной задачей, но и она решалась оперативно и успешно».29

В Эстонии прежде всего усилиями русских инженеров создается несколько заводов по переработке сланца с целью получения жидкого топлива. Директором сланцеперерабатывающего завода в Силламяэ и в 1930-е гг. главой Сланцевого консорциума Эстонии был профессор-экономист Л. М. Пумпянский. Он из числа тех русских ученых и общественных деятелей, которые были высланы по указанию В. И. Ленина из Советской России в 1922 г. Л. М. Пумпянский принимал активное участие в местной русской общественной и культурной жизни, некоторое время был товарищем председателя Русского национального союза в Эстонии.30 Он был автором статьи о международном значении сланцеперерабатывающей промышленности Эстонии.31

Жидкое топливо из сланца становится немаловажным предметом эстонского экспорта. Сланцеперерабатывающая промышленность Эстонии привлекает в страну иностранный капитал.

Но был во всем этом еще один немаловажный момент. «Одаренные русские инженеры-эмигранты, ставшие во многом первопроходцами в сланцедобыче, переработке и химии сланцевых смол, стояли у истоков промышленности города <Кивиыли>. Высокообразованные, интеллигентные, яркие люди из русской эмиграции создали в небольшом поселке Кивиыли особый удивительный духовный мир, который не только сформировал окружающую его ауру, но и предопределил его судьбу на долгие годы».32

Что же касается П. М. Шелоумова, то он в 1928 г. стал техническим директором большого машиностроительного завода «Франц Крулль» в Таллинне. В 1930-е гг. завод под руководством П. М. Шелоумова наладил производство самой разнообразной сельскохозяйственной техники – всего того, что было нужно эстонскому хуторянину. П. М. Шелоумов лично участвовал в ее проектировке. Созданные на заводе «Франц Крулль» машины неоднократно получали золотые медали на эстонских и международных выставках. По инициативе П. М. Шелоумова на заводе была создана лаборатория, что в те годы было еще редкостью в Эстонии.

П. М. Шелоумов, М. С. Кулжинский, Л. М. Пумпянский были не единственными специалистами из эмигрантов, внесшими значительный вклад в развитие эстонской экономики. В 1921-1927 гг. в Эстонии трудился один из крупнейших в мире специалистов по холодильным установкам М. Т. Зароченцев, личность и деятельность которого также до сих пор не привлекали внимания наших исследователей.

Главным предметом эстонского экспорта, как известно, были свинина и другие продукты животноводства. Но с их экспортированием за рубеж всегда возникали трудности, связанные с несовершенством холодильников. Опытнейший специалист, построивший в России до революции около 50 холодильных предприятий, автор ценных пособий по холодильному делу, М. Т. Зароченцев сразу же по приезду в ЭР начинает заниматься проектированием новейших холодильников в Эстонии. Он был инициатором постройки большого государственного холодильника и ряда частных холодильных установок, сооруженных по последнему слову техники. М. Т. Зароченцевым было создано в Таллинне первое акционерное общество экспортных боен и холодильников «Külmetus» («Охлаждение»), директором–распорядителем которого он стал. Оно быстро превратилось в крупное предприятие, где за неделю можно было отправлять на убой до 1500 единиц крупного рогатого скота и до 2000 овец. Зароченцев предпринял шаги по интенсификации экспорта эстонских мясных продуктов за границу. Как отмечалось в печати, именно благодаря его энергии и знаниям английский рынок познакомился с эстонским беконом.33 М. Т. Зароченцев выписывал породистых свиней из-за границы, наладил доставку свиней на убой из России. Он явился учредителем Эстонского комитета по холодильному делу при Министерстве земледелия, много занимался усовершенствованием холодильников. Начав с холодильных установок, предназначенных для хранения свинины, он позже разработал проекты холодильников специально для рыбы, масла, птицы и др. М. Т. Зароченцев предложил новый способ быстрого охлаждения и быстрого замораживания в пульверизованном рассоле.34 Этот способ привлек внимание специалистов во всем мире.35 М. Т. Зароченцев был автором статьи, посвященной холодильному делу в Эстонии и его государственному значению.36

М. Т. Зароченцев в эстонский период своей жизни часто бывал за границей, где знакомился с новейшими образцами западной холодильной техники и в то же время предлагал свои. В 1927 г. он уехал во Францию, а в 1930-е гг. оттуда в США, где продолжил свою деятельность в области холодильных установок, еще более усовершенствовал технику быстрого замораживания, получившую известность как процесс «Z». Зароченцев стал вице-президентом «American Z. Corporation» и видным членом руководства других корпораций. Он много разъезжал по странам мира с целью внедрения в холодильную практику своих изобретений, их было запатентовано около двухсот.37

Очень активны были русские изобретатели в Эстонии. Если верить данным, представленным патентным поверенным Ренненкампфом организаторам Русской выставки в Таллинне в 1931 г., более одной трети всех запатентованных в Эстонии изобретений принадлежало русским специалистам.38 Среди местных авторов запатентованных изобретений известно 50–60 лиц с русскими именами и фамилиями.39 Из русских изобретателей отметим известного врача, медика-бактериолога Б. П. Цитовича, ставшего позже жертвой немецких оккупантов и их эстонских пособников. Некоторые изобретения Б. П. Цитовича связаны с его врачебной практикой (приборы по распознаванию ревматизма), некоторые же носили более общий характер (особый способ замораживания молока).

В заключение скажем несколько слов о вкладе русских в развитие культуры и искусства Эстонии. Прежде всего, надо отметить исключительно важную роль русских балерин, балетмейстеров и балетных студий в становлении эстонского национального балета.40

Фактически в Эстонии до 1910-х гг. не было балета как особого отдельного вида искусства. Первый коротенький балет-пантомиму «Сон в мастерской ваятеля» поставила в сезоне 1913/14 года в театре «Эстония» русская балерина Н. Смирнова. Начало же формирования балетной труппы театра «Эстония» можно отнести к сезону 1918/19 года, когда прима-балериной и руководительницей еще только создававшейся труппы была С. Смиронина-Севун. Окончательное становление балетной труппы «Эстонии» падает на сезон 1922/23 года, художественным руководителем ее в это время была известная русская балерина Викторина Кригер. Первые же выдающиеся мастера эстонского балета (Л. Лооринг, Э. Хольц, Р. Ольбрей, Р. Роод и др.) вышли из балетной студии Е. В. Литвиновой.

Вообще возглавляемые русскими частные балетные студии в городах Эстонии стали своеобразной кузницей кадров профессионального эстонского танцевального искусства. Особенно велика тут роль балетной студии Е. В. Литвиновой, существовавшей с 1918 г. до 1930-х гг. Евгения Литвинова окончила балетное училище при Мариинском театре в Петербурге и выступала на сцене этого знаменитого театра. Как танцовщица, она принадлежала к поколению, представленному именами Анны Павловой, Тамары Карсавиной, Михаила Фокина. Ее идеалом был классический русский балет.

Свой вклад в формирование эстонского балета внесли и другие балетные студии, возглавляемые русскими мастерами: Галины Чернявской и Тамары Бек в Таллинне, Надежды Таарна (урожд. Цыганковой) и Эльфриды Кочневой в Нарве, Кристины Каппер (урожд. Лебедевой) в Тарту. Ученицы студии К. Каппер положили начало балетной труппы тартуского театра «Ванемуйне».

На эстонской профессиональной сцене 1920-1930-х гг. выступали и русские танцоры. Отметим солиста театра «Эстония» Бориса Блинова, работавшего в нем много лет – с 1926 по 1960 год.

В 1920-1930-е гг. в Эстонии гастролировали многие звезды русского балета (Т. Карсавина, О. Преображенская, М. Фокин, В. Каралли, Е. Люком, Н. Легат, Т. Вечеслова, А. Мессерер, В. Чабукиани и др.). Их выступления также оставили свой след в истории эстонского балета.

Существенен и вклад русских мастеров в музыкальную культуру Эстонии 1920-1930-х гг.41

В двух высших музыкальных учебных заведениях Эстонии – Таллиннской консерватории (до 1923 г. Таллиннской высшей музыкальной школы) и Тартуской высшей музыкальной школы (в 1925-1927 гг. Тартуской консерватории) в эти годы работало много русских преподавателей. Не менее важно, что во главе этих высших учебных заведений стояли выпускники Петербургской консерватории, где получило образование большинство эстонских певцов, музыкантов, композиторов дореволюционной поры. Они же поначалу составляли большую часть преподавательского состава этих учебных заведений. В основу учебных программ Таллиннской консерватории и Тартуской высшей музыкальной школы были положены учебные планы Петербургской консерватории, методика преподавания основных музыкальных дисциплин следовала петербургской.

В Таллиннской консерватории преподавали: по классу фортепиано – А. Се-галь, З. Бакановская, С. Гейнрихс, по классу пения – Г. Назимова, А. Мальцев, С. Мамонтов, по классу духовых инструментов – А. Шутинский (флейта), А. Михай-лов (фагот), М. Прокофьев (гобой), а также З. Валк–Богдановская (арфа), которая считается первой эстонской арфисткой. Немало русских преподавателей было и в Тартуской высшей музыкальной школе (Л. Сибирцев–Кассис, Д. Бровкин, В. За-мыко, В. Гамалея и др.), из них наиболее длительный срок – Ангелина Махотина (преподавала пение в 1922-1939 гг.), всегда имевшая много учеников.

В деле развития эстонского музыкального искусства в период первой ЭР немаловажную роль сыграли частные музыкальные студии и школы, которые были в ряде городов страны. Известна фортепианная школа А. Сегаль, музыкальная студия пианистки и композитора В. Виноградовой-Бик в Таллинне. Особенно много и успешно работали вокальные студии. Заслуженную популярность приобрела школа-студия Варвары Маламы в Таллинне. Ее учениками были выдающиеся эстонские певцы и певицы М. Корьюс, В. Нелус, Г. Талеш. Следует отметить также вокальные студии Н. Бориной и Н. Зеля (Селья).

Особое место в истории эстонской музыкальной культуры занимает Сергей Мамонтов, учившийся в Московской и Петербургской консерваториях и вслед за тем работавший концертмейстером в Большом театре в Москве. В 1920 г. он эмигрировал в ЭР и в 1923 г. был приглашен концертмейстером в оперную труппу театра «Эстония». С. Мамонтов пришел в этот театр, когда оперный коллектив его только складывался, большинство певцов имело очень малый опыт выступлений в опере, уровень вокальной подготовки солистов не всегда был высок, отсутствовала настоящая режиссура, оркестр был невелик. С. Мамонтов сделал очень много для того, чтобы поднять художественный уровень эстонской оперы, сделать из оперного коллектива «Эстонии» настоящий, высококвалифицированный ансамбль, способный с успехом ставить самые трудные оперные вещи. Впоследствии это признавали многие эстонские деятели, в частности известный дирижер Р. Куль.42 Некоторое время С. Мамонтов преподавал оперный ансамбль в Таллиннской консерватории.

Значительному повышению уровня режиссуры оперных представлений театра «Эстония» способствовали русские постановщики, приглашавшиеся из-за рубежа. В сезоны 1929-1930 гг. Д. Ф. Арбенин поставил оперы «Русалка» А. С. Да-ргомыжского и «Борис Годунов» М. П. Мусоргского, в 1933 г. П. И. Мельников – «Демон» А. Г. Рубинштейна. В состав оперной труппы театра «Эстония» входили отдельные певцы и музыканты русской национальности, в частности бас Николай Суурсёэт (Пономарев), позже погибший в сталинском концлагере.

В ЭР проживало и несколько крупных русских певцов, не входивших в состав труппы «Эстонии», но принимавших участие в музыкальной жизни республики. Это были бас Мариинки И. Ф. Филиппов, замечательное сопрано З. П. Юрьевская, получившая всеевропейскую известность; правда, она ненадолго останавливалась в Эстонии (1921-1922).43 В конце 1930-х гг. в Таллинне проживал знаменитый русский тенор Дмитрий Смирнов, уже до этого очень часто – чуть ли не ежегодно, начиная с 1921 г., – выступавший с концертами в городах Эстонии и участвовавший в качестве гастролера в оперных представлениях театра «Эстония». В 1932 г. он получил эстонское гражданство.44

Кроме них в Эстонию приезжали на гастроли многие выдающиеся русские певцы и музыканты – Ф. И. Шаляпин (первые выступления великого певца за рубежом после Октябрьской революции), Л. В. Собинов, А. В. Нежданова, В. В. Барсова, М. М. Куренко, А. К. Глазунов, С. С. Прокофьев, И. Ф. Стравинский, скрипачи М. Б. Полякин и Д. Ф. Ойстрах, пианисты Н. К. Метнер и Г. Г. Гинзбург, а также эстрадные исполнители А. Н. Вертинский, Н. В. Плевицкая и многие другие. Следует заметить, что именно русские гастролеры занимали в музыкальной жизни Эстонии первенствующее положение. Концерты всех этих выдающихся мастеров привлекали внимание, как широкой публики, так и специалистов, местных знатоков музыкального искусства, и, подобно гастролям звезд русского балета, не оставались без влияния на эстонских исполнителей.

Собственно, это же можно сказать и о драматическом театре. В Эстонии гастролировали, действительно, выдающиеся мастера сцены и театральные коллективы: в 1922 г. 1-я студия МХТ при участии великого русского актера Михаила Чехова, в 1923 г. – зарубежная труппа МХТ и 3-я студия МХТ, из которой вырос Театр им. Е. Вахтангова, со знаменитым спектаклем – «Принцессой Турандот». М. Чехов вновь с огромным успехом выступал со своим ансамблем в Таллинне в 1932 г. С 1926 г. до середины 1930-х гг. в Эстонии регулярно по нескольку раз в год приезжала на длительные гастроли труппа Рижской русской драмы, одного из самых известных театров в Русском зарубежье с прекрасным составом актеров. Их спектакли неизменно посещались эстонскими актерами и режиссерами. Достижения русского театрального искусства использовались ими в своей творческой деятельности (на этот счет имеются признания эстонских авторов).45

В Эстонии в 1920-1930-е гг. проживало и работало, по меньшей мере, три десятка заслуживающих внимания русских художников.46 Они принимали участие в многочисленных художественных выставках, в том числе и в репрезентативных выставках работ мастеров кисти Эстонии за рубежом. В 1929 г. на такой репрезентативной выставке в Хельсинки и вслед за тем в Париже, в ряде городов Германии и в Копенгагене были представлены работы восьми русских художников; в 1939 г. на выставке в Риме, Будапеште, Варшаве и Кракове, правда, лишь трех – А. Кайгородова, А. Гринева и А. Егорова. Последний из названных – Андрей Егоров – вообще стал восприниматься эстонцами как «свой», эстонский художник.

Особо следует сказать несколько слов о творчестве Ольги Обольяниновой-Криммер. Она фактически была одним из первых художников по театральному костюму в Эстонии. Обычно основоположником эстонского искусства театрального костюма принято считать Наталию Мей, но ее работы относятся, в основном, к началу 1930-х гг. Между тем О. Обольянинова успешно занималась им уже в 1920-е гг.: в 1924-1929 гг. она создала костюмы для 19 оперных и ряда балетных постановок театра «Эстония».

Русские зодчие обогатили общую картину эстонской архитектуры 1920–1930-х гг., при этом они до известной степени представляли особое направление в ней, которое иногда называют петербургским.47 Самой яркой фигурой среди них был Александр Владовский, воспитанник петербургской Академии Художеств. По его проекту было построено в традициях неоклассицизма величественное здание военного госпиталя в Таллинне, ряд жилых домов в столице ЭР. Иногда А. И. Вла-довского упрекали в эклектизме, но, как справедливо пишет современный исследователь, «тем не менее в его эклектике было нечто неповторимое; будучи человеком талантливым, он сплавлял разные архитектурные формы в своеобразное, только ему присущее, целое. В Эстонской Республике А. И. Влa-довский был несомненно самым ярким представителем так называемого art-deco, так как art-deco уже по своей сущности обуславливал театрализованные эффекты, совмещение разных стилевых приемов».48 Без всякого сомнения, избранная Владовским стилевая манера делала более разнообразной, многогранной эстонскую архитектуру тех лет.

В ней успешно выступали и другие русские зодчие, такие как Б. Р. Криммер, А. А. Подчекаев, В. Г. Радлов, Н. П. Опацкий, А. А. Полещук. В 1930-е гг. появилось молодое поколение русских архитекторов (Н. Кузьмин, Б. Чернов, В. Третьякевич и др.). Их духовным вождем и учителем был в значительной степени А. И. Владовский.

Наконец, в историю эстонского спорта свою лепту внесли и русские спортсмены. Боксер Николай Степулов стал серебряным призером Олимпийских игр 1936 г. в Берлине. Успешно выступал на республиканских и международных соревнованиях разносторонний спортсмен – яхтсмен, буерист, велосипедист и конькобежец Николай Чучелов. Семейство Чучеловых вообще вошло в историю эстонского спорта: известными буеристами были братья Николая – Андрей (выступал и как яхтсмен) и Дмитрий.

Особенно примечательны успехи русских баскетболистов. В 1928 г. мужская команда русского спортивного общества «Витязь», а в 1929, 1932-1933 гг. команда общества «Русь» (Таллинн) становились чемпионами Эстонии. В 1934 и 1936 гг. женская баскетбольная команда «Руси» также выигрывала чемпионат ЭР. Ряд русских баскетболистов входил в состав сборной Эстонии (Георгий Виноградов, Валентин и Павел Клышейко, Тарас Тимченко, Евгений Гайкович), в 1930-е гг. добившейся значительных успехов. Одним из лучших эстонских баскетбольных тренеров считался Алексей Зеленой.49 Отметим, что баскетбол, пожалуй, самый популярный вид спорта в Эстонии.

Мы сознательно не упоминали тех русских по своему происхождению деятелей, которые, сменив русские фамилии на эстонские, в 1930-е гг. уже фактически стали носителями эстонского языка и культуры. Некоторые из них внесли заметный вклад в развитие эстонской культуры, науки, искусства. Отметим здесь хотя бы Юри Ярвета (до эстонизации фамилии – Юрия Кузнецова), одного из самых замечательных эстонских актеров ХХ в.; Пауля Карда (до 1936 г. Павла Кудрявцева), ученого-физика, члена-корреспондента АН ЭССР; поэта и литературоведа Алексиса Раннита (Алексея Долгошева); художника Константина Сювало (до 1936 г. Щербакова); очень популярного эстонского врача Леонхарда Мардна (Мартынова). Такие процессы неминуемы в странах русского рассеяния…

Не подлежит сомнению, что дальнейшие исследования откроют новые, нам сейчас неизвестные пласты деятельности русских специалистов в ЭР 1920-1930-х гг., которые еще более обогатят наше представление о вкладе русских в становление эстонской государственности, экономики и культуры Эстонии.

Советская литература в восприятии русских читателей

в Эстонии 1920-1930-х гг.

Представление о том, что есть две русских литературы – эмигрантская и советская – со своими принципиально различающимися, специфическими чертами, выработалось не сразу. Эмиграция как массовое явление уже было реальностью в 1919-1920 гг., но русская литература – при всей ее идеологической дифференцированности – еще рассматривалась как единая. Характерный пример. Проживавшие в Эстонии русские литераторы В. Е. Гущик и А. А. Баиов в 1921 г. предприняли попытку организовать в Ревеле (Таллинне) издание журнала «Гамаюн». С предложением о сотрудничестве они обратились к писателю- эмигранту А. И. Куприну и к проживавшему в Петрограде А. А. Блоку, а через последнего также к Андрею Белому, А. М. Ремизову, Анне Ахматовой, Михаилу Кузмину, Корнею Чуковскому и др.1 Другими словами, «Гамаюн», который должен был выходить за границей, мыслился как журнал, объединяющий авторов из Советской России и эмигрантов; еще ни о каком расколе на две литературы речи не шло.

Окончательное разделение на две литературы, по крайней мере, в русской печати Эстонии фиксируется в 1924-1925 гг. К этому времени уже стало ясно, что надежд на скорое возвращение эмигрантов на родину нет. Если в первой половине 1920-х гг. нередко трудно было установить, кто из русских писателей, пребывающих за рубежом, эмигрант, а кто не эмигрант, то к середине 1920-х гг. это уже определилось. Стало ясным и отношение советской власти и партии большевиков к Русскому зарубежью в целом, как и отношение большинства (но не всех!) эмигрантов к тому, что происходит в России, в том числе и в русской советской литературе.

Сложившаяся в двух противостоящих друг другу полюсах русской культуры и – шире – русской общественности ситуация в корне разнилась. В СССР лагерь эмиграции, эмигрантская литература со второй половины 1920-х гг. находились под почти полным запретом, разрешено было лишь «обличать», «разоблачать» их. В 1930-е гг. уже всякого рода связи с заграницей стали основанием для самых суровых репрессивных мер, даже критика эмигрантов особенно не поощрялась, эмиграция попросту замалчивалась. Если и заходила речь о Русском зарубежье, то в советской печати подчеркивалось, что эмиграция отгородилась каменной стеной от Страны Советов, в ней царит ненависть ко всему советскому (в том числе и к советской литературе, которая игнорируется, очерняется). Между двумя мирами, как и между двумя литературами, нет ничего общего, они развиваются независимо друг от друга. Само собой разумеется, в лагере советском – успехи и подъем, в лагере эмигрантском – упадок, близость конца. Отголоски подобного рода воззрений будут ощущаться еще долго.

В Русском зарубежье ситуация была иной. Здесь в значительной мере сохранялась свобода слова, положение в русской советской литературе не замалчивалось, наоборот, был заметен – по крайней мере, в одной части эмигрантского общества – интерес к творчеству русских авторов в СССР, шли споры о том, что происходит в русской советской литературе. Эти споры находили отражение в печати. На страницах газет и журналов сталкивались разные точки зрения на советскую литературу, разный взгляд на то, что важно и ценно в этой литературе. Эмигрантские оценки произведений русских советских авторов, во-первых, отличались большим разнообразием, а во-вторых, со временем менялись – в отличие от официальной советской позиции. В советской России в отношении к эмигрантской литературе господствовало единообразие, тотальное единомыслие, не допускающее разброса мнений, и которая – за редким исключением – почти не менялась в течение нескольких десятилетий (только хрущевская оттепель внесла кое-какие изменения).

Это объяснялось, конечно, идеологическим многообразием русского эмигрантского общества, так сказать, его «многопартийностью», в некоторых случаях и неоднородностью самого состава русских общин в разных странах. На интерпретацию творчества советских писателей влияли, как мы увидим далее, и возрастные различия в читательской среде.

Для правого монархического лагеря русской эмиграции характерно полное отрицание новой советской литературы, ее идеологических установок, художественной ценности. Характерно высказывание З. Гиппиус 1924 г. о том, что в Советской России «нет литературы, нет писателей, нет ничего: темный провал».2 Эту точку зрения утверждал в своих публицистических статьях и эссе середины 1920-х гг. М.П.Арцыбашев, проживавший, правда, в Варшаве, но часто публиковавшийся в таллиннских «Последних известиях», самой распространенной русской газете в Эстонии 1920-1927 гг.3 В его статьях мы находим еще один часто повторяющийся мотив: в Советской России уничтожается всё старое как отжившее свой век и идеологически враждебное новому строю. В том числе последовательно истребляется и старая классическая русская литература. Эмигранты – единственные подлинные наследники великой русской классики, хранители ее традиций4. В роли «разрушителей» прежде всего выступают футуристы во главе с В. Маяковским (в первой половине 1920-х гг. он предмет постоянных нападок белой правой прессы5), позже еще Пролеткульт и пролетарские поэты.6 Впрочем, доставалось и всем «предателям», в особенности же М. Горькому.7 М.П.Арцыбашев переносил свое неприятие советской литературы почти на всех оставшихся в СССР русских писателей, не делая между ними особой разницы: от него доставалось даже М. Волошину, Б. Пастернаку, Б. Пильняку.8 М.П. Ар-цыбашев вообще не стеснялся в выражениях по адресу советских авторов: «Гады – они гады и есть. Во всяком случае духовные ничтожества и больше ничего».9 В этом же духе в «Последних известиях» выступали Я. В. Воинов10 (очень любопытная во всех отношениях, ныне совершенно забытая фигура) и порою П. М. Пильский11, позже ведущий критик рижской газеты «Сегодня». Правда, в период работы в «Сегодня» его отношение к советской литературе стало несравнимо более толерантным. Но любопытно, что даже непримиримый враг всего советского М.П. Арцыбашев все-таки признавался, что в литературе Совдепии есть и яркие дарования: «Внимательно вчитываясь в их изуродованные подневольные писания, я, как старый русский писатель, должен свидетельствовать, что среди них имеется очень много, даже чрезвычайно много больших и красивых талантов».12

Иной была позиция левой русской эмиграции, тех, кто примыкал или был близок к эсерам и социал-демократам – меньшевикам, а позже к новым идеологическим течениям в Русском зарубежье, как и значительной части эмигрантской молодежи вообще. В целом в эмиграции левых было мало, но в их руках находились очень влиятельные органы печати. Они также критиковали советские порядки, цензуру, партийный диктат в литературе и искусстве Страны Советов, но, вместе с тем, находили, что будущее русской литературы связано именно с ее советской частью, эмигрантская же литература обречена, она уже находится в состоянии упадка. Поэтому взоры левых критиков (в частности, Марка Слонима) были обращены прежде всего к русским писателям в СССР. Именно с ними связаны новые веяния, новации в литературе. В Эстонии выразителем подобных взглядов был театральный критик и журналист Георгий Тарасов, в 1927 г. возвратившийся на родину.13 В обзоре «Русская литература», опубликованном в сборнике «День русского просвещения» 1927 года, он проводил мысль о том, что хотя эмигрантскую литературу представляют едва ли не все крупные русские мастера слова, но они идут старым, уже испытанным путем, «молодая же советская ищет и новых форм, и новых тем, намечая постепенно свое национальное лицо».14 Из наиболее интересных советских авторов Тарасов выделяет И. Бабеля, Б. Пиль-няка, Е. Замятина, П. Романова, Л. Леонова, К.Федина, Л. Сейфуллину, М. Зощен-ко. Запомним этот перечень имен.

Без сомнения, на восприятие читателями советской литературы влиял и состав русских общин в разных странах. Он весьма разнился. Если во Франции или Югославии общину составляли именно эмигранты, преимущественно бывшие военные – те, кто сражались в Белой Армии в Гражданскую войну и очень враждебно относились ко всему советскому, то, например, в Эстонии и Латвии русская община состояла прежде всего из старожильческого русского населения – из тех, кто проживал на территории этих стран до 1918 г. Эмигранты составляли всего одну пятую часть от общего числа русских в Эстонии. Правда, именно они представляли русскую интеллигентную элиту, в значительной степени определявшую характер русской культуры в крае, по крайней мере, высшего ее слоя. Эмигранты в Эстонии не могли не считаться с воззрениями «коренных» русских, которые не совпадали полностью с эмигрантскими. В частности, для старожильческого русского населения, в большинстве своем состоявшего из крестьян, не было характерно агрессивно-негативное отношение к советским порядкам и культуре, их отношение к ним было более терпимым.

Приведем один пример. До конца 1925 г. уже упоминавшаяся газета «Последние известия»15 ориентировалась, в первую очередь, на читателя-эмигранта и не печатала произведений советских писателей – только авторов из Русского зарубежья. С весны 1926 года редакция стремится сделать газету изданием, рассчитанным не только и, может быть, даже не столько на читателей-эмигрантов, сколько на читателей из «коренных» русских, не эмигрантов. По-видимому, именно с этим связано резкое возрастание числа перепечаток на страницах газеты произведений русских советских писателей – прежде всего М. Зощенко. Первые публикации его юморесок появились еще осенью 1925 г., и с лета 1926 г. до закрытия газеты в мае 1927 г. они идут сплошным потоком. За этот период на страницах «Последних известий» появилось 33 публикации из советской литературы, из них 27 из Зощенко. Кроме того печатались произведения П. Романова, И. Бабеля, Н. Никитина, Л. Леонова.

На отношение к советской литературе читателей, в том числе и критиков Русского зарубежья, влиял, без сомнения, и возрастной фактор. Старшее и среднее поколения эмигрантов чаще характеризует традиционализм и консерватизм в восприятии литературы, для них более типично негативное отношение к произведениям советских авторов, в 1920-е гг. очень часто шедших по пути авангардизма, экспериментаторства, новаций. Для младшего же поколения русских, для эмигрантской молодежи, наоборот, характерно несравнимо более толерантное отношение к советской литературе, бόльший интерес к ней, убеждение в том, что в 1920-е гг. именно в творчестве русских советских авторов были очень сильны авангардистско-экспериментальные тенденции, поиски нового, интересовавшие молодежь, близкие ей.

Это хорошо видно по деятельности русских литературных организаций 1920-1930-х гг. в Эстонии, объединявших по преимуществу местную творческую молодежь.16 Вообще почти все русские литературные объединения в Эстонии были очень плюралистичны в своих симпатиях: в 1920-е – начале 1930-х гг. они проявляли живой интерес как к советской литературе, так и к писателям Русского зарубежья, причем в эмигрантской литературе их симпатии были, скорее, на стороне писателей, шедших новыми путями, – к таким, как В. Набоков или М. Цве-таева. Здесь надо учесть, что в Эстонии, если не считать Игоря Северянина, вообще почти не было писателей старшего поколения.17 Как мы только что отметили, молодежь вообще более склонна к новациям и экспериментаторству. Это справедливо и в отношении русской молодежи в Эстонии 1920-1930-х гг. Она не принимала на веру и правую монархическую идеологию. Ее взоры всё чаще обращались к творчеству советских авторов, которые шли новыми путями.

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. успешно работал литературный кружок при нарвском обществе «Святогор». Характерно, что он начал свою деятельность в декабре 1927 г. с доклада «Философия Максима Горького», вызвавшего ожесточенные споры.18 В 1928-1930 гг. в центре внимания членов кружка – творчество советских авторов, на его заседаниях обсуждались произведения С. Есе-нина, Б. Пильняка, М. Булгакова, Е. Замятина, П. Романова, И. Эренбурга и др. Это вызвало недовольство правой эмигрантской части здешнего русского общества. В октябре 1929 г. кружку даже пришлось устроить публичный диспут на тему «Почему мы разбираем советскую литературу?».19 Но при этом в кружке рассматривались и произведения писателей-эмигрантов, заметен интерес к религиозно-философской проблематике, живо обсуждавшейся в эти годы в русской эмиграции.

С осени 1934 г. в Печорах при здешнем Союзе русской молодежи стал работать литературный кружок. «Целый ряд кружковых собраний был посвящен поэзии Сологуба, Кузмина, Белого, Ахматовой, Гумилева, Ходасевича, Маяковского, Цветаевой, Пастернака, Есенина, Клюева».20 Кстати, один из активных членов объединения, поэт и позже литературовед (во второй эмиграции – профессор русской литературы в американских университетах) Юрий Иваск в начале 1930-х гг. в Таллинне входил в нелегальный кружок молодежи по изучению СССР, за что был выслан эстонской политической полицией в Печоры. Об этом позже он старался умалчивать… Ю. Иваск был автором статей об Андрее Белом и М. Цветаевой.21

Вообще здесь мы сталкиваемся с любопытной антиномией. Как будто аксиоматичным представляется тезис о двух русских литературах – советской и эмигрантской как антагонистах, во всем противостоящих и изолированных друг от друга, развивающихся своими путями. Но в то же время в сознании молодых авторов-эмигрантов и любителей художественного слова живет представление о единой русской литературе, в которой, конечно, есть противостоящие друг другу идеологические «полюса», но они не покрывают всей системы русской литературы. Конечно, такая точка зрения могла иметь место только в литературе Русского зарубежья, но не могла быть представлена в Советском Союзе.

Мысль о единой русской словесности получила реальное воплощение в обзорах русской литературы, которые появились в местной прессе в начале 1930-х годов. Их автором был выпускник Таллиннской русской городской гимназии, молодой студент, а затем докторант Карлова университета в Праге Н. Е. Андреев, в будущем преподаватель русской истории Кембриджского и Лондонского университетов.22 Знаменательно, что в 1931 г. в издании, посвященном Дню русского просвещения в Эстонии, появилась его статья «О новой русской литературе», в которой рассматривались основные тенденции развития всей русской литературы за последние годы – и советской, и эмигрантской. Н. Е. Анд-реев не склонен был их противопоставлять, находя в лучших образцах и той, и другой некое гуманистическое начало, интерес к личности, подспудное следование традициям русской классической литературе и т. д. Для Н. Е. Андреева их развитие – это единый литературный процесс, продолжающий то, что было начато еще до революции. При этом советской литературе уделялось в статье больше внимания, чем эмигрантской: в ней обнаруживалось больше новаций, особенно заметных у членов объединения «Серапионовы братья». Обращает на себя внимание перечень авторов, в творчестве которых Н. Е. Андреев прежде всего видел проявления новаторства: «Импрессионистическая манера Бабеля или умный и тонкий неподвижный сказ Зощенко, ритмическая стилизация Пильняка или серьезная непростота Л. Леонова, сатирический фельетонизм Эренбурга или неорганизованный и пленительный пафос раннего Всеволода Иванова произвели большие сдвиги в самом подходе к материалу и в своей внешней смятенности верно и точно отразили катастрофическое наше время».23 Как мы увидим далее, этот ряд имен в значительной мере совпадает со списком советских авторов, наиболее часто публиковавшихся на страницах эмигрантских изданий 1920-1930-х гг.

Вслед за тем Н. Е. Андреев опубликовал еще два обзора – «Русская литература в 1931 году»24 и «Русская литература в 1932 году».25 В них он обратил внимание на усилившийся диктат партии большевиков в области литературы в СССР, на преследования инакомыслящих и пр., но основные его установки остались прежними: как и ранее, автор рассматривал в своих обзорах и советскую, и эмигрантскую литературу как единое целое.

В ноябре 1933 г. Н. Е. Андреев прочитал в Русском народном университете в Таллинне лекционный курс «Пути русской литературы после революции в России, 1917-1933».26. С подобными лекциями он выступал и в других городах Эстонии.

Закономерно, что известный русский общественный и культурный деятель П. А. Богданов, прочитав доклад в ревельском Литературном кружке с разбором сборника автобиографий и портретов современных советских писателей, прямо заявил: «Нет «эмигрантской» и «советской» литературы. Есть единая русская литература».27

Вряд ли подобная точка зрения могла иметь распространение в Советском Союзе. Да в начале 1930-х гг. подавляющее большинство писателей (не говоря уже о простых читателях) вообще не имело возможности познакомиться с эмигрантской литературой и, как следствие, иметь какое-то свое суждение о ней.

Иная картина наблюдается за рубежом. Правда, и там были затруднения с получением новых книг советских авторов. В некоторых странах Восточной Европы в 1920-е гг. был даже введен запрет на советские издания – власти боялись коммунистической пропаганды. Но все-таки произведения русских советских писателей попадали в Русское зарубежье и, главное, очень скоро стали появляться их перепечатки. Они публиковались в газетах, выходили отдельными изданиями. Интерес к ним был значительным, при этом он характерен и для «массового» читателя Русского зарубежья, и для многих эмигрантских писателей, хотя, конечно, восприятие теми и другими художественной литературы существенно отличалось и причины интереса к работам русских советских авторов могли быть разными.

Интерес широкого круга читателей-эмигрантов к советской литературе определялся не соображениями эстетического порядка, а прежде всего причинами, если так можно выразиться, информационно-познавательного характера: русским эмигрантам, покинувшим родину, очень хотелось знать, что же происходит в России, какая там жизнь. Русская эмигрантская пресса чаще всего рисовала эту жизнь только мрачными красками, в сугубо негативном духе, с акцентом на продолжающийся в Совдепии террор и нищету, с верой в скорое народное восстание против большевиков. Такая обрисовка жизни в СССР уже во второй половине 1920-х гг. стала казаться многим эмигрантам не вполне достоверной, преувеличенной, не отражающей то, что реально происходило в России. Именно произведения лучших советских авторов, в первую очередь, те, что изображали без прикрас быт, повседневную жизнь «обычного» человека, должны были дать читателям заслуживающее доверие представление об этом. При отборе произведений для перепечатки в эмигрантских изданиях доминировал именно этот принцип.

В подтверждение можно сослаться на уже упоминавшееся выше обсуждение вопроса о необходимости для местных русских знакомства с советской литературой в нарвском обществе «Святогор» в октябре 1929 г. Основным докладчиком был В. Ф. Бухгольц, очень религиозный человек, активист Русского студенческого христианского движения. «Он сослался на письмо своего родственника из Москвы, который отмечал, что между эмиграцией и оставшимися в России – глубокая бездна. «Если вы когда-нибудь вернетесь в Россию, то найдете всё настолько изменившимся, что не сумеете нас понять и мы окажемся совершенно чужими».

«Вот почему, – сказал В. Ф. Бухгольц, – мы должны, насколько возможно, стараться изучать быт и жизнь советской России. Но каким образом? Конечно, не по советским газетам, являющимся органом советской власти, и даже не по газетам эмигрантским, в большинстве случаев органам партийным, освещающим советскую жизнь иногда пристрастно. Выход один: необходимо читать советскую литературу”».28

Т. Кашнева позже вспоминала, что местные русские не были знакомы с положением в Советской России: «Газеты? Слухи? Что в них правда, что ложь? И только книга, книга, на обложке которой незнакомые нам доселе имена Бабеля, Платонова, Булгакова – хрупкий мостик в этот чуждый нам мир».29

Читатели из числа творческой интеллигенции, прежде всего писатели, конечно, оценивали и художественный уровень образцов советской литературы. В их восприятии литературы, помимо вкуса, очень многое зависело от общественно-политической, «идеологической» позиции писателя. Но сопоставление перепечаток произведений советских авторов, явно рассчитанных на широкого читателя, и статей эмигрантских критиков о советской литературе позволяет утверждать, что у них было немало точек соприкосновения, немало общего.

Обратимся к изданиям произведений советских авторов в русской печати Эстонии 1920-1930-х гг.

Первые перепечатки произведений авторов из Советской России появились в 1921 году в выходившем короткое время «еженедельнике литературы и искусства» «Отклики». В № 2 еженедельника мы находим публикации «Перлы совдепской поэзии (отрывки 1917-1919 гг.)» и «Из Владимира Маяковского (отрывки последней его поэмы)» (имелась в виду поэма «150 000 000»). В первой публикации приведены отдельные стихотворения В. Каменского, В. Шершеневича, И. Ясинского, В. Князева, С. Есенина. Цель публикации: показать, каков уровень поэзии советских авторов, как низко они «пали». Любопытно, что запись отрывков из поэмы В. Маяковского была сделана не с печатного текста, а со слов некоего беженца, знавшего текст поэмы наизусть. Это показывает, что поначалу советские издания с большим трудом доходили до местного читателя. Позже положение все же изменилось к лучшему.

Как бы в противовес первым публикациям, в № 3 «Откликов» были перепечатаны отдельные стихотворения Н. Гумилева, А. Ахматовой, А. Блока, отрывки из дневника Андрея Белого. Они должны были дать читателю представление о старой «добротной» русской литературе, представители которой остались в Советской России.

Впрочем, и здесь не всё так просто. В том же № 3 «Откликов» напечатан отзыв уже нам знакомого Г. Тарасова о первом номере вышедшего в Петрограде журнала «Дом искусств», в котором представлены почти исключительно старые авторы. Г. Тарасов не находит в их произведениях ничего нового, интересного, эти авторы для него – представители «отжившей культуры», «в их старых мехах лишь остатки прежнего вина, ненужного не им самим, ни жаждующим <так! – С. И.> пришельцам».30

В начале 1920-х гг. в Эстонии функционировало издательство «Библиофил» во главе с А. Оргом, которое специализировалось на выпуске в свет книг голодающих петроградских русских писателей. А. Орг, эстонский консул в Петрограде, скупил за бесценок право на издание произведений русских авторов. В течение 1921-1922 гг. «Библиофил» издал пятнадцать книг, среди них две книги А. Ремизова, А. Амфитеатрова, Федора Сологуба, по одной книге Б. Пильняка, Н. Гу-милева (сборник «Шатер» – последняя книга поэта, подготовленная им самим), Н. Евреинова, Вас. Ив. Немировича-Данченко и др.31 Издания «Библиофила» привлекли внимание критики и читателей и за пределами Эстонии. Они, собственно, и были рассчитаны на зарубежный русский книжный рынок. Вряд ли эти ценные в историко-литературном отношении издания воспринимались читателем Русского зарубежья как образцы советской литературы (за исключением, может быть, сборника рассказов Б. Пильняка «Быльё»). Скорее, они рассматривались как образцы новых произведений старых «апробированных» авторов, известных еще по своему дореволюционному творчеству.

Лишь с середины 1920-х гг., с 1925-1927 гг., резко возрастает интерес именно к советской литературе, и появляются многочисленные публикации (как правило, перепечатки) произведений советских авторов. В Эстонии это были почти исключительно публикации в газетах, ориентировавшихся на массового читателя. Отдельных изданий книг советских писателей в Эстонской Республике после 1922 г. не выходило. Русский книжный рынок в Эстонии в значительной мере заполнялся изданиями, выходившими в свет в Латвии. Латвийские же издательства печатали много книг русских советских авторов. Что же они предлагали?

В 1927-1939 гг. латвийскими издательствами было выпущено 17 книг М. Зощенко, причем по четыре книги вышло в 1927 и 1928 гг.32 В ряде случаев издания Зощенко дополнялись предисловиями и сведениями об авторе. Книга «О том, что было и чего не было. Новые рассказы» (1928) была снабжена предисловием В. Гадалина, вступительной статьей П. Пильского, статьей самого М. Зощенко «О себе, о критиках и о своей работе», а также портретом писателя. Такое было крайней редкостью в русском книгоиздательском деле за рубежом. Нельзя не отметить и большие тиражи книг М. Зощенко – вплоть до 10 000 экземпляров.

На втором месте идет Пантелеймон Романов: в 1927–1934 гг. в Латвии вышло 11 его книг, причем в 1927 г. – четыре. Далее следуют Илья Эренбург (5 книг), Леонид Леонов (5, правда, нужно учесть, что роман «Вор» вышел в трех книгах), Мих. Булгаков, Вяч. Шишков, Ник. Никандров (по три книги), Илья Ильф и Евг. Петров, Валентин Катаев, Н. Огнев, Алексей Толстой (по две книги). По одной книге вышло у Б. Пильняка, А. Грина, К. Федина и др. Из поэтов, которых вообще печаталось мало, были представлены С. Есенин и В. Маяковский.33

Все же многие русские читатели в Эстонии вынуждены были довольствоваться публикациями в газетах, где появилось немалое число перепечаток произведений советских авторов, хотя и здесь заметны свои особенности: были газеты, которые вообще не публиковали образцов советской литературы, и, наоборот, есть такие, где их было много.

Выше мы уже упоминали газету «Последние известия», на страницах которой в 1925-1927 гг. можно найти множество перепечаток произведений советских авторов. С марта 1927 по январь 1928 г. в Таллинне выходила «Наша газета». Она считалась органом всего русского населения Эстонской Республики – как «старожильческого», так и эмигрантского.34 Ни в одном другом русскоязычном периодическом издании не появилось такого большого числа произведений русских советских авторов, как в «Нашей газете». Всего на ее страницах было опубликовано 83 произведения писателей из СССР, из них 15 рассказов М.Зощенко. Из других авторов отметим П. Романова, Б. Пильняка, В. Шишкова, Всев. Иванова, И. Соколова–Микитова, М. Пришвина, М. Шагинян, К. Тренева, Алексея Толстого, В. Каверина, Л. Никулина и др. Печатались статьи о жизни и творчестве отдельных писателей. Любопытно при этом, что отношение редакции газеты к советским порядкам, к большевикам было сугубо критическим, негативным. В силу специфического отбора произведений для перепечатки одно другому не мешало.

Немало произведений русских советских авторов было напечатано в 1930-е гг. в нарвской газете «Русское слово» (1932–1935). Мы насчитали там 21 публикацию, причем некоторые из них занимали много номеров. Кроме неизменного М. Зощенко на страницах газеты широко представлены Алексей Толстой, И. Ильф и Е. Петров, а также Б. Пильняк, Е. Замятин, Вера Инбер (как прозаик, не как поэтесса), В. Катаев, Н. Никитин, В.Шишков, впервые К. Чуков-ский и др.

Надо заметить, что нарвские русские газеты вообще печатали много произведений русских советских авторов, учитывая вкусы и потребности своих читателей. Напомним, что в Нарве около одной трети населения составляли в эти годы русские. К тому же это был пограничный город – на самой границе с СССР, куда легче и в большем числе попадали издания произведений советских авторов. Наиболее длительный срок выходила газета «Старый нарвский листок» (1923-1924, 1925-1940).35 На его страницах появилось более 80 рассказов М. Зощенко. В конце 1928 – начале 1929 г. в газете были напечатаны «Дни Турбиных (Белая гвардия)» Мих. Булгакова. В другой нарвской газете, правда, выходившей несравнимо более короткий срок, – «Новый нарвский листок» (1926-1927), кроме М. Зощенко, опять же публиковались произведения П. Романова, В. Катаева, В. Шишкова.

Основной орган русской прессы в Эстонии второй половины 1920-х – 1930-х гг. – выходившая в Таллинне ежедневная газета «Вести дня» (собственно, местное приложение к рижской газете «Сегодня») – уже в силу своего объема (две страницы) публиковала сравнительно мало художественных произведений, отдавая к тому же предпочтение местным авторам. Изредка и на страницах «Вестей дня» печатались произведения всё тех же М. Зощенко, П. Романова, В. Катаева.

Попробуем теперь суммировать наши наблюдения.

Преимущественное внимание к прозе и отсутствие интереса к поэзии у широкого читателя отмечали почти все, писавшие в эти годы о литературе. Это подтверждают и появлявшиеся в печати данные библиотек о том, кого же предпочитает русский читатель.36 Некоторой популярностью у него пользовался Сергей Есенин.

Все же иным было отношение к современной русской поэзии местной пишущей братии. Для нее знаковой фигурой стал Б. Пастернак,37 чье новаторство и высокий уровень мастерства привлекали внимание здешней литературной молодежи. К тому же интеллигентная элита знала об отношении к Б. Пастернаку большинства советской критики, для которой он был скрытым оппортунистом. В печати нередко отмечалось влияние Б. Пастернака на творчество молодых эмигрантских поэтов, но рассмотрение этого вопроса выходит за рамки данной статьи.

Что касается прозы, то тут прежде всего обращает на себя внимание специфический отбор прозаических произведений для публикации и критических отзывов. Он совершенно не совпадает с официальным пантеоном русской советской литературы, определившимся в сталинскую эпоху и сохранявшимся – по крайней мере, в системе учебных заведений, в школах и вузах – вплоть до брежневских времен. Наиболее популярные в эмиграции авторы явно были вне «кардинальной линии» развития советской литературы, как она представлялась до недавнего времени. Считающийся основоположником советской литературы и социалистического реализма М. Горький был объектом острой критики в начале 1920-х гг.; позже его имя не очень часто появлялось на страницах русской печати в Эстонии, да, если и появлялось, то не в связи с его творчеством. Интерес к В. Маяковскому также незначителен. Главный «пролетарский поэт» Демьян Бедный – лишь предмет насмешек эмигрантской печати. Редко заходит речь о романтических балладах Н. Тихонова и Э. Багрицкого. Не заметно никакого интереса к таким знаковым фигурам официальной истории советской литературы, как Д. Фурманов с его романами «Чапаев» и «Мятеж», А. Серафимович с «Железным потоком», А. Фадеев с «Разгромом».

Эмиграции – и правой, и левой – были глубоко чужды основополагающие принципы советской литературы, декларируемые в партийных постановлениях и в «пролетарской» критике: хорошо всё то, что воспевает революцию и утверждает новый коммунистический порядок; тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас. Эмиграция игнорировала сверхполитизированные произведения советских авторов с романтизированными образами революции и гражданской войны. Ее внимание привлекали, в первую очередь, писатели-«бытовики», правдиво и беспристрастно рисовавшие повседневный быт простых людей Советской России. Эмигрантского читателя привлекали также произведения, раскрывавшие глубокий надлом в русском обществе, особенно в среде интеллигенции, в годы Гражданской войны и НЭП´а, сложные психологические коллизии, сопутствующие этому надлому. Другими словами, читателей-эмигрантов, в том числе и писателей, интересовала не так называемая «кардинальная линия» развития советской литературы (мы оставляем в стороне вопрос, была ли она на самом деле «кардинальной»), а некая иная линия, которая в современной исследовательской литературе всё чаще представляется главной, наиболее интересной в историко-литературном плане. В этом отношении позиция писателей и критиков-эмигрантов оказывается созвучной современным оценкам, современному подходу к истории русской литературы советского периода.

Эта линия уже в 1920-1930-е гг. воспринималась в СССР как оппозиционная – не как открыто диссидентская (таковая вообще вряд ли могла появиться в сталинскую эпоху), но как не совпадающая в той или иной мере с официальной линией партии. Конечно, и подход едва ли не большинства эмигрантских читателей к литературе тоже был в значительной степени идеологизированным, определявшимся политической позицией эмигрантов. Но все же степень политизации в Стране Советов была на много выше, чем в эмиграции, не говоря уже о свободе высказывания своих взглядов.

Обратимся к наиболее известным в Русском зарубежье советским писателям.

Без сомнения, самым популярным да и наиболее известным русским советским автором в эмиграции 1920-1930-х гг. был Мих. Зощенко. Об этом свидетельствует как число изданий его произведений, так и многочисленные признания современников.

До сих пор нет полной библиографии публикаций художественной литературы в русскоязычных органах печати Эстонии, поэтому точное число перепечаток рассказов М. Зощенко нам неизвестно. Но, по меньшей мере, оно исчисляется сотнями, и в этом отношении он далеко опережает всех других советских авторов. Конечно, популярности М. Зощенко способствовал используемый им жанр рассказа-юморески, который легко умещался на страницы газет и был очень любим широким читателем. Но все же причины его успеха не только в жанре, не только в любви читателя к юмору, к «смешному».

В предисловии к рижскому изданию «Рассказов» М. Зощенко в 1927 г. В.И. Талин (С. И. Португейс) писал: «Зощенко стал чрезвычайно популярным. Его широко и обильно перепечатывают газеты, а главное – его охотно и широко читают. Всё чаще и чаще вы можете услышать в обществе, где собралось несколько русских, вопрос: „А вы читали сегодняшний рассказ Зощенко?”. Этот, ставший очень частым, вопрос свидетельствует о том, что Зощенко вошел в литературный обиход прочно, что Зощенко стал своим и любимым <…>

Зощенко нравится, Зощенко читают с упоением, потому что Зощенко талантливо осмеивает советский быт, издевается над ним, вскрывает за всей торжественной напыщенностью советских символов, кличек, наименований, лозунгов, „линий”, „установок” и т. д. дурацкую, глупую, пошлую и лживую гримасу».38 Вместе с тем критик обратил внимание и на более глубокий смысл зощенковского смеха, его юмора.

Уже упоминавшийся Я. Воинов, правый радикал, ярый враг советских порядков и партии большевиков, видел в М. Зощенко «наблюдателя курьезов советской жизни»: «Он теперь столь же „наш”, сколь советский. Мне пришлось даже слышать, что популярность Зощенко за рубежом гораздо выше, чем в советской России. У нас его больше читают <…> Юморески Зощенко для нас едва ли не внятнее, чем для подсоветского обывателя, говорят в нашу пользу».39 Утверждение Я. Воинова о том, что Зощенко в Русском зарубежье даже более популярен, чем у советских читателей, вряд ли верно. Он был очень популярен и широко известен и в Советском Союзе, но сама постановка вопроса симптоматична.

Как отмечает Г. М. Пономарева, специально изучавшая этот вопрос, пик популярности М. Зощенко в Прибалтике относится к 1927-1933 гг.40 О нем пишут в газетах,41 его книги в библиотеках берут нарасхват.42 М. Зощенко знаком и невзыскательному деревенскому читателю, который даже относит его к классикам русской литературы вроде Пушкина или Гоголя.43 Его произведения нередко становятся предметом обсуждения в русских литературных кружках,44 звучат с эстрады.45 Действующими лицами рассказа «Недоговоренность. Проба пера» самого видного русского прозаика в Эстонии В. Е. Гущика становятся советские писатели – Пантелеймон Романов, Вячеслав Шишков и Михаил Зощенко.46 В рассказе В. Е. Гущика они с горечью говорят о том, как им трудно жить и творить в атмосфере советской жизни и партийных требований. В газетах появляются пародии на юморески М. Зощенко. Предпринимаются попытки писать «под Зощенко»,47 при этом подражания ему не скрываются, а наоборот – подчеркиваются.48

Большой популярностью и в Советской России, и в Русском зарубежье пользовался также Пантелеймон Романов, ныне почти забытый писатель, но в свое время – в 1920-е – начале 1930-х гг. – широко известный. Об его известности в Советской России свидетельствует хотя бы тот факт, что в Москве в 1928-1929 гг. вышло его «Полное собрание сочинений» в 12 томах. Особенно любимы читателями были его короткие юмористические (иногда и сатирические) «смешные рассказы», обычно рисовавшие жизнь простых людей в условиях ломки старого быта, старых этических, общественных и культурных основ, когда герой нередко оказывался в абсурдной ситуации. В ряде рассказов, посвященных теме любви, проблемам пола, П. Романов выступал и как тонкий психолог. Русские эмигрантские критики отмечали, что этот писатель, ставший «любимцем широкой читательской публики», умеет ярко изображать живых людей, как бы извлеченных им «с такой поражающей простотой и ясностью из хаоса жизни».49

Довольно много публиковался в русских изданиях Эстонии и высоко ценился здешней критикой Вячеслав Шишков. Сейчас его, в основном, знают как автора больших исторических романов «Угрюм-река» и «Емельян Пугачев». Но в 1920-е гг. В. Шишков был известен прежде всего как бытописатель жизни русского крестьянства. В. Гадалин (В. Васильев) писал о нем в 1927 г. в таллиннской «Нашей газете»: «Вместе с Зощенкой, вместе с Романовым Вячеслав Шишков является одним из любимых и популярных писателей современной литературы. Признанный бытописатель русской деревни, ее бытовых и психологических укладов, он интересен своей исключительной чуткостью, вдумчивостью и мастерством <…>

Главной и основной темой В.Шишкова является деревня во всей сложности и во всем своеобразии ее социально-бытового уклада <…> Под его пером деревня предстает во всей пестроте и светотени. Прекрасная и страшная, чистая и развращенная, дикая и трудолюбивая, мудрая и беспросветно темная – такой встает деревня в произведениях Вяч. Шишкова <…> Вера в человека, в доброе и светлое начало человеческой жизни лежит в основе всего творчества Вяч. Шишкова и определяет весь его духовный строй».50

Борис Пильняк занимает особое место в ряду русских советских писателей, привлекших самое пристальное внимание любителей литературы в Русском зарубежье вообще и в Эстонии, в частности. Он дважды бывал в Эстонии (в 1922 и 1934 гг.), это нашло отражение в его творчестве (повесть «Третья столица», 1922).51 В Эстонии в 1922 г. вышел в издательстве «Библиофил» сборник рассказов Б.Пильняка «Быльё», который сам автор называл первой в России книгой о революции. Выход в свет этой книги был отмечен местной критикой52. Ряд книг Б.Пильняка издавался в Берлине и Париже, что делало их доступными и русскому читателю в Эстонской Республике. Отметим еще, что сборник «Рассказы» (Париж, 1933; «Библиотека „Иллюстрированной России”») был напечатан в Таллинне, в типографии Б. Бейлинсона. Повести и рассказы Б. Пильняка, в которых раскрывались драматические перипетии революционных лет в России, повседневная уездная жизнь со всеми ее компликациями, неизменно рассматривались советской критикой как противостоящие официальной коммунистической идеологии и новым порядкам. Б. Пильняк, не боявшийся публично отвергать партийное вмешательство в литературу, подвергался откровенной травле в печати. Это закономерно привело его к аресту в 1937 г. и к расстрелу в 1938 г.

В русской печати Эстонии творчество Б.Пильняка неизменно оценивалось высоко, отмечалась его правдивость, достоверность. «Темы Пильняка: революция, быт – до и после, – но всегда и во всем – человек на первом плане.

Пильняк очень крупный психолог, в разрешении душевных движений человека он видит обоснование многим событиям»53.

Из литературных объединений в Советском Союзе тех лет русским критикам в Эстонии, писавшим о литературе Страны Советов, без сомнения, ближе всего была группа «Серапионовы братья» (Петроград – Ленинград, 1921-1929). Не случайно уже в 1923 г. в «Последних известиях» появилась очень основательная, представляющая более широкий интерес статья П. Пильского о «Серапионовых братьях», в которой давалась весьма подробная, написанная со знанием дела, характеристика группы, ее творческих установок.54 В группу «Серапионовы братья» входили М. Зощенко, Всев. Иванов, В. Каверин, Л. Лунц, Н. Никитин, М. Слонимский, К. Федин; одним из духовных отцов серапионовцев считался Евгений Замятин. Для писателей – «серапионовых братьев» характерны поиски новых художественных приемов, неприятие примитивности и «плакатности» в литературе, отрицание всякой «тенденциозности», в особенности политической. Группа по преимуществу объединяла так наз. «попутчиков», которых, согласно официальной точки зрения, следовало направить «на истинный путь», путь социалистического реализма.

Именно на писателей из «Серапионовых братьев» да еще на П. Романова, Б. Пильняка, М. Булгакова, Л. Леонова, В. Катаева, И. Бабеля, Л. Сейфуллину, Н. Никандрова чаще всего указывали авторы критических статей и общих обзоров русской литературы как на наиболее талантливых, интересных и влиятельных современных советских прозаиков.55

В начале 1930-х гг. перечень имен несколько расширился. В своей статье «О новой русской литературе» (1931) Н. Андреев упомянул Ю. Олешу. В его обзоре русской литературы 1932 г. появились А. Платонов, Ю. Тынянов, М. Пришвин. Любопытно, однако, что они включены в группу писателей, которые вынуждены в новых условиях замолчать; в эту же группу входили И. Бабель, Е. Замятин, М. Зо-щенко, Л. Сейфуллина и др. В том же обзоре литературы 1932 г. впервые названы А. Веселый, М. Шолохов как автор «Поднятой целины» и А. Фадеев как автор романа «Последний из удэге». Впрочем, Н. Андреев утверждает, что А. Фадеев «дружными усилиями критики значительно снизил художественный уровень своего второго тома (романа «Последний из удэге» – С.И.), переходя местами просто в схематизированную публицистику».56 Все же перечень имен писателей, в первую очередь характеризующих наиболее ценную в художественном плане часть русской советской литературы, в своей основе остался прежним.

Не наступила ли в среде русских читателей (в том числе и писателей) в Эстонии в середине 1930-х гг. переоценка советской литературы тех лет? Каковы были изменения в списке определяющих литературный процесс авторов?

Как это ни странно, у нас почти нет материалов для характеристики рецепции советской литературы русскими читателями Эстонской Республики середины и второй половины 1930-х гг. Перепечаток произведений русских советских писателей немного. В какой-то мере это связано с сокращением числа русских газет. Правда, теперь на местный книжный рынок сравнительно широко проникают советские издания. По всей вероятности, они становятся основным источником знакомства читателя с современной советской литературой. Публикаций об этой литературе и об отдельных советских писателях на страницах местной русской прессы также появляется крайне мало. В наиболее интересных в историко-литературном плане сборниках «Новь» в середине 1930-х гг. нет ни статей о литературе Страны Советов, ни рецензий на книги советских авторов. Всё это крайне затрудняет ответы на сформулированные выше вопросы.

Какое-то влияние на рецепционный процесс мог оказать переворот в марте 1934 г., который привел к утверждению в стране авторитарного режима К. Пятса и к так называемому «периоду безмолвия», когда в Эстонской Республике были ограничены демократические свободы. Но каково было это влияние, в чем оно проявилось, не ясно.

Можно предполагать, что в рассматриваемый период в Эстонии среди русских читателей имели место два противоположных по своей сути, разнонаправленных, независимых друг от друга процесса.

Один из них характерен для читателей из среды эмигрантской интеллигенции. Она теперь знакомится с произведениями современных советских авторов, уже прошедшими главлитовскую цензуру сталинской поры, соответствующую партийным требованиям. Этот новый книжный поток очень отличался от того, что было раньше, – от творчества таких авторов, как Б. Пильняк, Е. Замятин, М. Зощенко, П. Романов. Он не мог нравиться значительной части русской эмигрантской интеллигенции, был ей внутренне чужд. Это хорошо видно по письмам Марии Карамзиной, прекрасной русской поэтессы, вскоре ставшей жертвой сталинских репрессий. Прочитав номер «Огонька», посвященный Владимиру Маяковскому, М. В. Карамзина писала 17 марта 1940 г. своей подруге, тоже поэтессе В. В. Шмидт: «Всё внутри протестует, подымается на дыбы, чисто профессионально: как можно таким остолопинам писать о поэзии такие идиотские статьи, критиковать, провозглашать <…> И почему Сталин может быть авторитетом в поэтическом творчестве? Хочется любить их, но так больно, оттого что невозможно просто, без муки и злобы, любить…».57

Но, с другой стороны, шел и совершенно другой процесс. В 1930-е гг. возрастает влияние идущей из СССР коммунистической пропаганды на русское население Эстонии, в том числе и на молодое поколение эмигрантов. Основным путем знакомство с СССР становится московское радио. Советские пьесы нередко ставятся на сцене русских театров Эстонии. Показателем этого влияния стало массовое бегство русской молодежи в Страну Советов, где ее ожидали сталинские лагеря, но об этом в ту пору не знали. Всё это в совокупности, наоборот, должно было содействовать знакомству с советской литературой 1930-х гг., переоценке старых воззрений на нее. Тем, кто видел идеал в социалистическом строе СССР, современная советская литература, утверждавшая сталинский режим, как раз могла быть близка и понятна.

Эти два процесс, противостоящие друг другу, вероятнее всего, порою сталкивались, вызывали споры, не попадавшие в печать.

Но четкого ответа на вопрос, какова была рецепция советской литературы русскими читателями Эстонии середины и второй половины 1930-х гг., мы сегодня дать не в состоянии. Тут нужны дальнейшие розыскания.

Русский фашизм в Эстонии 1920-1930-х гг.*

В Эстонии в 1920-1930-е гг. проживало 92 000 русских, составлявших 8,2 % населения. Среди русских Эстонской Республики (ЭР) представлен почти весь спектр общественно-политических воззрений Русского зарубежья 1920-1930-х гг.1

К сожалению, общественная и политическая жизнь русских в ЭР 1918-1940 гг. еще слабо изучена. Это относится и к истории русского фашизма в Эстонии в рассматриваемый период. Имеющиеся публикации о местных русских фашистах ни в коей мере не претендуют на исчерпывающий анализ их деятельности, объединений, идеологии. Все же эти работы, основывающиеся на архивных источниках, составляют некую первичную источниковедческую базу для более углубленного исследования темы. В публикации В. А. Бойкова приводятся ценные материалы следственных дел НКВД, касающихся фашистских групп в Эстонии, которые были связаны с германским национал-социализмом.2 В работе И. З. Бе-лобровцевой характеризуется личность К. Н. Большакова, руководителя другого объединения фашистов в Эстонии, связанного с Всероссийской фашистской партией, с Харбином и К. В. Родзаевским.3

Нельзя не отметить, что источниковедческая база изучения русского фашизма в Эстонии скудна. Архивы фашистских организаций и отдельных фашистских деятелей не сохранились, нет и их мемуаров. Основным источником реконструкции мировоззрения русско-эстонских фашистов остаются немногочисленные газетные публикации местных авторов первой половины 1930-х гг. Главным же источником истории фашистских организаций, их состава и их чаще всего нелегальной деятельности являются следственные дела арестованных членов партии в фондах Политической полиции ЭР и в особенности в фондах НКВД. Конечно, эти источники требуют осторожного подхода. Но, как показывает наш опыт, материалы допросов и показаний все же можно использовать в исследовательской работе. Обязательно надо принимать во внимание специфику поведения на следствии бывших эмигрантов: многое в своей прежней деятельности они не считали нужным скрывать.4

В данной статье мы попытаемся на основе указанных выше источников и на фоне истории русских фашистских организаций в других странах Европы, Азии и Америки вкратце охарактеризовать фашистские объединения русского населения Эстонии, их состав, повседневную работу, мировоззренческие установки.

Объединения русских фашистов в ЭР стали создаваться лишь в 1930-е гг. Но первоначальное знакомство местных русских с фашизмом относится к значительно более раннему периоду – уже к 1920-м гг.

Начало интереса к фашизму в русской прессе ЭР датируется концом 1922 г. и связано с приходом к власти в Италии фашистов во главе с Б. Муссолини.5 Идеология итальянских фашистов и действия их вождя оцениваются в местной эмигрантской прессе сугубо положительно: Муссолини утверждает в стране на практике идею национального государства, сильную власть, порядок, успешно борется с коммунистами и т. д.6 С откровенно апологетической статьей о Муссолини выступает на страницах «Последних известий», в те годы основной русской газеты в Эстонии, известный своим правым радикализмом публицист и писатель Я. В. Воинов (Яровой): вождь итальянских фашистов – настоящий рыцарь, он «зажег факел веры в своем народе», показал миллионам людей «истинный путь», спасающий их от заблуждений парламентаризма, демократии, фальшивого прогресса, от демагогии социалистов и пр.7

С 1923 г. на страницах русской периодической печати появляются сообщения о немецком национал-социализме и о А. Гитлере. Отношение к ним правых журналистов также позитивное, но не столь апологетическое, как к итальянским фашистам.8 В одной, притом редакционной статье «Последних известий» выражалась надежда, что «развязка многолетней, затянувшейся драмы русской Октябрьской революции и придет из Германии».9 С удовлетворением наблюдали журналисты правой ориентации за усилением влияния фашистов в Испании10 и в других странах Европы. В 1925 г. появляется первое, впрочем, весьма неопределенное сообщение о русских фашистах в Китае.11 В 1927 г. в одной из газет была напечатана программа Национал-революционного союза и декларация русских фашистов в Париже12.

В правой монархической печати середины 1920-х гг. мы находим постоянные призывы к сплочению русских национальных сил в эмиграции и на родине.13 Под лозунгом «национальной России» проходил Зарубежный съезд в 1926 г. Воплощение этого сплочения национальных сил, твердой власти во главе с Вождем многие монархисты видели именно в фашизме. В правой эмигрантской прессе неоднократно будет подчеркиваться контраст между реальными «деяниями» Муссолини и бездействием Милюкова и Керенского в 1917 г., приведшем Россию к хаосу и к власти большевиков.14 Так же нередко будет повторяться мысль о том, что опыт Италии может пригодиться в будущей России (см. цикл статей П. Крив-цова об итальянском фашизме в таллиннской монархической газете «Наш час» за 1926-1927 гг.).

В 1927 г. в органе местных евразийцев газете «Рассвет» появляется статья брюссельского евразийца Н. А. Перфильева. В ней автор находит общие черты, но вместе с тем и различия в учении итальянских фашистов и евразийцев. Любопытно, что одновременно Н. А. Перфильев указывает и на черты сходства в идеологии сторонников Муссолини и русских большевиков. Однако это его не пугает: по убеждению Перфильева евразийцы в своих планах преобразования России не должны отвергать всё «советское». В идеологии итальянских фашистов для автора статьи в «Рассвете» неприемлем их «доведенный до крайности национализм», он не подходит для многонациональной России, «Великой Евразии». Заслуживают же внимания и поддержки в учении фашистов некоторые их положения в области «народоводительства», воспитания молодежи и в экономической политике (принцип подчинения экономики интересам государства), а также идея мирного сосуществования всех классов, рабочих и капиталистов.15

В середине 1920-х гг. идеология и практика фашистов в Италии и в какой-то мере в Германии становится предметом оживленных дискуссий среди эмигрантов в Эстонии. Эти дискуссии обычно связаны со спорами о будущем России, о ее национальных основах. Один из первых такого рода диспутов состоялся 28 октября 1923 г. в зале кинотеатра «Пассаж» в Таллинне, где с докладом на тему «Национальная идея в послереволюционной России» выступил писатель и известный политический деятель – монархист А. В. Чернявский, в будущем видный фашист.16 Его доклад привлек внимание широкой публики, вызвал острую дискуссию, которая была продолжена на специальном вечере в Русском клубе 9 декабря 1923 г.17

К середине и второй половине 1920-х гг. относится и появление среди правых эмигрантов в Эстонии первых сторонников фашистской идеологии. В частности, идеи фашизма были близки упоминавшимся выше Я. В. Воинову и А. В. Чернявскому; впрочем, вряд ли их можно уже назвать фашистами. Обращает на себя внимание, что утверждаемый А. В. Чернявским культ «исторической национальной власти» в будущей России во главе с Вождем18 хотя и имел фашистский аналог, но широко был представлен и у монархистов, с фашизмом не связанных.

Но так или иначе – идеи фашизма получают распространение в Эстонии, причем не только у местных русских. Это закономерно вело к созданию фашистских организационных структур в ЭР. Конец 1920-х – начало 1930-х гг. – период их «имплицитной» подготовки.

Собственно, это был процесс не региональный, а более общий, мировой. Если до 1930-х гг. в отдельных странах существовали лишь разрозненные и малочисленные русские фашистские группы, то в 1931 г. К. В. Родзаевский создает в Харбине Российскую фашистскую партию (РФП). В 1933 г. в США возникает Всероссийская фашистская организация А. А. Вонсяцкого, а в Германии – Российское освободительное национальное движение (РОНД). В 1934 г. организации К. В. Родзаевского и А. А. Вонсяцкого объединяются во Всероссийскую фашистскую партию (ВФП) и вслед за тем создается всемирная сеть очагов этой партии. Русские сторонники фашизма в Эстонии стали составной частью данного процесса.

Причины возникновения русского фашизма и его сравнительно широкого распространения в Русском Зарубежье уже выяснены в исследовательской литературе, да на них указывалось еще в вышедшей в середине 1930-х гг. «Азбуке фашизма».19 Это кризис белой идеологии, разочарование в ней эмигрантской молодежи, поиски ею новых путей, новых форм борьбы с советским режимом, потребность сохранить в эмиграции свою национальность. Опыт фашистов в Италии и Германии, за короткий срок изменивших ситуацию в стране, казалось, указывал, каким путем надо идти. Немалую роль здесь играл и психологический фактор: своеобразный комплекс неполноценности эмигрантской молодежи, жажда активных действий уже сегодня и пр.20 Всё это характерно и для русских эмигрантов в Эстонии, в особенности для их молодой поросли.

Но было еще два немаловажных, сугубо местных фактора, способствовавших созданию русских фашистских объединений в Эстонии. Это, во-первых, широкое распространение фашистской идеологии среди прибалтийских немцев и создание – с некоторым опережением сравнительно с русскими – их национал-социалистической организации. Во-вторых, это массовое, охватившее значительную часть эстонского населения движение вапсов, членов Эстонского союза участников Освободительной войны.21

Прибалтийские немцы, наряду с русскими, составляли национальное меньшинство в ЭР, небольшое (чуть более 16 000, 1,5 % населения), но влиятельное. Среди прибалтийских немцев к началу 1930-х гг. также получают распространение национал-социалистические идеи. С 1932 г. формируется нелегальная организационная структура местного национал-социалистического движения и начинает выходить пропагандирующий идеологию нацистов еженедельник «Der Aufstieg» («Подъем»). В городах Эстонии создаются национал-социалистические группы, центром же движения становится Немецкий клуб в Таллинне. Вождем прогитлеровского объединения прибалтийских немцев в Эстонии стал Виктор фон цур Мюлен, бывший штаб-ротмистр Российской императорской армии, участник Гражданской войны на северо–западном фронте, лично встречавшийся с А. Гитлером.22 Отметим, что вообще прибалтийские немцы сыграли немаловажную роль в истории национал-социализма: одним из основных его теоретиков был уроженец Ревеля (Таллинна) Альфред Розенберг.23 В 1930-е гг. уже большинство прибалтийских немцев симпатизирует национал-социалистам и в 1939-1940 гг. переселяется в Германию. Все же надо отметить, что В. цур Мюлен пытался создать особый прибалтийский вариант национал-социализма, более либеральный, чем германский, гитлеровский.24 В частности, он избегал откровенного воинствующего антисемитизма.25

Среди прибалтийских немцев было немало бывших офицеров и генералов Российской армии, а также лиц, до революции работавших в России, порою занимавших ответственные посты в государственном аппарате империи. Их положение не очень отличалось от положения русских эмигрантов, и со многими из них они поддерживали постоянные связи. Известно и о непосредственных контактах русских фашистов с прибалтийско-немецкими национал-социалистами.

Русские фашисты видели союзника во влиятельном эстонском политическом движении вапсов. Эстонский союз участников Освободительной войны был создан в 1929 г. Это было крайне правое объединение радикалов–националистов, требовавших изменения весьма демократичной эстонской конституции, уничтожения многопартийности, создания должности главы государства, своего рода вождя нации, наделенного большими полномочиями. Вапсы подвергали резкой критике существовавшие в ЭР порядки, все эстонские политические партии. Демагогические выступления вапсов имели успех.

Вопрос о том, в какой мере вапсов можно считать эстонским аналогом фашистов, до сих пор остается спорным. Советская историография прямо относила движение вапсов к фашистским. Современная эстонская историография всячески подчеркивает «самобытный» характер идеологии вапсов и, наоборот, отрицает связь ее с фашизмом и национал-социализмом, допуская лишь, что в идеях вапсов встречаются черты некоторых европейских «авторитарных течений» (пропаганда единства нации, культ вождя и пр.)26. Мы со своей стороны можем лишь отметить, что и русские фашисты, и прибалтийско-немецкие национал-социалисты поддерживали вапсов, считали их движение родственным, идеологически близким. На вапсов они возлагали большие надежды в деле претворения в жизнь фашистских идеалов.

Первые русские фашистские объединения в Эстонии возникают в 1933-1934 гг., при этом сразу же намечается как бы две изолированных друг от друга линии их становления и развития. Одна, более ранняя, связана с Германией, с немецким национал-социализмом. Другая, сформировавшаяся чуть позже, – с Всероссийской фашистской партией К. В. Родзаевского с центром в Харбине. Они действовали независимо друг от друга, по-видимому, даже не пытаясь установить контакты, хотя о существовании друг друга их деятели, без сомнения, были осведомлены (это не было тайной в маленькой ЭР, хотя обе организации действовали нелегально или полулегально). Такая ситуация отражала раздробленность русского фашизма в мире в те годы. Как известно, ориентированные на немецкий национал-социализм объединения русских фашистов не входили во ВФП.

Важную роль в создании первой русской фашистской организации в Эстонии сыграл Г. Г. Кромель, фигура весьма любопытная с красочной биографией.27 Уроженец С.-Петербургской губернии, выпускник юридического факультета Петроградского университета, участник белого движения, он начинал в 1920-е гг. как русский эмигрант в Эстонии, даже входил в состав местного отделения Монархического совета. Затем Кромель устанавливает тесные связи с прибалтийскими немцами и с германскими предпринимателями и представителями власти, выполняя ряд их поручений самого разного свойства – от хозяйственных до разведывательных. Кромель часто бывает в Германии, сближается с национал-социалистами, становится членом нацистской партии. Весной 1933 г., уже после прихода Гитлера к власти, Кромель в Берлине во внешнеполитическом бюро НСП встречается с помощником А. Розенберга Шикедансом и обсуждает с ним вопрос о развертывании национал-социалистического движения в Эстонии и Финляндии. Кромель назначается эмиссаром нацистской партии в этих странах. По совету Шикеданса он встречается с руководителем только что созданной фашистской организации в Германии – Российского освободительного национального движения (РОНД)28 А. Светозаровым (настоящая фамилия – Пельхау или Пильхау), который поручает Кромелю руководство русским национал-социалистическим движением в Эстонии и Финляндии. По возвращению в Эстонию Кромель незамедлительно обращается к ему уже знакомым профашистски настроенным русским деятелям во главе с Э. К. Шульцем и А. В. Чернявским, налаживает контакты с вапсами (в том числе с одним из их руководителей А. Сирком) и с прибалтийско-немецкими нацистами, с группой В. цур Мюлена. Впрочем, связи с вапсами и с немецкими национал-социалистами были сравнительно слабыми. Основное внимание Кромель уделил созданию русской фашистской организации в Эстонии29.

Надо заметить, что Г. Г. Кромель, как указывали современники, не был «ортодоксальным» национал-социалистом и, в частности, не принимал политики нацистов по отношению к евреям30.

При активном участии Г. Г. Кромеля в 1933 г. создается первая в Эстонии русская фашистская организация, считавшаяся как бы филиалом РОНД’а в ЭР. Она включала три группы сторонников фашизма, две из которых – Э. К. Шульца и А. В. Чернявского – по всей вероятности, существовали уже и ранее как организационно не оформленные кружкового типа объединения.

Группа Э. К. Шульца, эмигранта, бывшего капитана 1-ого ранга Российского военно-морского флота, лишь недавно ставшего адептом национал-социализма31, придерживалась сравнительно левых взглядов, ей был чужд антисемитизм. Она выступала за сближение идеологически близких Германии и Советского Союза. Это было движение так называемых «волевиков», в программу которых, по словам Э. К. Шульца, «входило изменение политики и государственного устройства в СССР путем применения программы национал-социализма Германии в рамках интернационализма, благодаря чему с изменением государственного строя в СССР была бы полная возможность сблизить Россию с Германией и, как результат, в Европе образовался бы гегемон, который диктовал бы и оказывал решительное влияние на мировую политику».32

Главной заслугой группы Э. К. Шульца была организация издания газет «Новый свет» и «Свет и крест», посредством которых осуществлялась пропаганда идей фашизма. Впрочем, этим занимался и руководитель второй группы русских фашистов Александр Чернявский или Чернявский-старший, поскольку в национал-социалистическом движении участвовал и его сын – Ростислав (Чернявский-младший).

Группа А. В. Чернявского, судя по всему, действовала совместно с группой Э. К. Шульца,33 но они различались в плане идеологическом. «Группа А. В. Чер-нявского, организовавшаяся из бывших «северо-западников», была совершенно другого рода. По своим взглядам Чернявский явно враждебно относился ко всему, что только было так или иначе связано с СССР, глубоко ненавидел марксизм и не считал возможным никакой компромисс, никакое соглашение с «большевиками», не допускал никакого обсуждения подобных вопросов. Те лица, которые к нему примыкали, были совершенно односторонних с ним взглядов, т. е. яростно ненавидели СССР».34

Надо учесть, однако, что после запрета властями в июне 1933 г. газеты «Новый свет», в которой большинство публикаций принадлежало А. В. Чер-нявскому, он был арестован и выслан на остров Кихну.35 Вследствие этого Чернявский уже не мог принимать непосредственного участия в деятельности фашистского объединения, да и вообще о его группе мы знаем очень мало, нам даже не известен ее состав.

Наиболее многочисленной и активной была третья группа, созданная летом 1933 г. и возглавлявшаяся Р. А. Чернявским. Это была группа радикальной русской молодежи, которая, в случае прихода к власти вапсов, должна была примкнуть к ним и обеспечить «защиту интересов русского населения, живущего в Эстонии».36

Разносторонняя и продолжавшаяся ряд лет деятельность этой группы довольно хорошо документирована.

Группа была создана по инициативе Г. Г. Кромеля прежде всего усилиями Ростислава Чернявского, в свою очередь привлекшего к работе по созданию новой группировки А. А. Тенсона (в будущем видного деятеля Национально–трудового союза) и Б. В. Метуса (Меттуса).37 Благодаря их активной деятельности состав группы быстро увеличился. К началу 1934 г. сформировалось руководящее ядро («центр») этого молодежного объединения, в которое входили Р. А. Чернявский (руководитель), А. А. Тенсон, Б. В. Метус, В. Ф. Булдаков, М. А. Матвеева, Ю. Леппер. Между ними были распределены обязанности. Р. А. Чернявский, возглавлявший «ядро», поддерживал связь с Г. Г. Кромелем, получал от него инструкции, разрабатывал планы деятельности объединения и передавал их членам группы. А. А. Тенсон «заведовал оружием, принадлежащим организации, руководил боевой подготовкой членов организации, т. е. изучением оружия и практическими стрельбами. Вместе с тем на Тенсона и создаваемую им <под>группу ложились обязанности по техническому руководству – постройкой радиопередаточной станции, воздушных шаров для переброски контрреволюционных листовок в СССР и другими работами».38 Б. В. Метус был казначеем группы. М .А. Матвеева руководила пропагандой, устраивала доклады на собраниях организации, читала лекции, подбирала литературу. Ю. Леппер вела картотеку, в которую заносились лица, занимавшиеся политической и общественной деятельностью в ЭР, как сочувствующие фашистам, так и их противники. Из активистов объединения надо еще отметить Н. С. Озерова, И. В. Потоцкого, В. И. Майде.

В группе старались соблюдать конспирацию, хотя и не очень строгую. Весь личный состав организации был разделен на подгруппы численностью не более пяти человек. Члены одной подгруппы не должны были знать состав и род занятий другой подгруппы. Для большей конспирации были введены клички членов объединения; так кличкой А. А. Тенсона была «Мен».39

В начальный период существования группы ее члены занимались прежде всего распространением фашистской литературы, в особенности издаваемых объединением газет, устной пропагандой идей фашизма, оказанием помощи руководству в организации собраний и докладов для более широкой аудитории. Одной из важнейших задач при этом считалось привлечение новых членов в группу.

Далее на группу была возложена еще задача сбора сведений о положении в СССР на основе советских газет. Собранные данные объединялись в недельные или двухнедельные сводки, которые передавались Г. Г. Кромелю.

Позже членам группы была дана новая установка – «переключиться на непосредственное ознакомление с СССР путем посылки туда своих людей. Посылку своих людей в СССР мыслилось организовать двояко: нелегальные переправы и использование легальных возможностей».40 Если верить показаниям арестованных членов группы, то переброска агентов организации в СССР через границу нелегальным путем не была осуществлена, хотя Б. В. Метус и Н. С. Озеров специально ездили в Печорский край с целью выяснить возможности такой операции. Зато были организованы две легальные поездки А. А. Тенсона в Москву и Ленинград в качестве туриста. Целью первой поездки летом 1934 г. было собрать данные о политических настроениях населения СССР и об отношении его к советскому правительству и коммунистической партии. При второй поездке в СССР летом 1935 г., помимо прежнего задания, А. А. Тенсону вменялось в обязанность завербовать кого-либо из советских граждан для создания в последующем фашистской группы в СССР, но из этих планов ничего не вышло. А. А. Тенсон нашел в Москве лишь одного человека, проявившего некоторый интерес к идеям фашизма. Можно не сомневаться, что и он был сексот «компетентных органов». Это чувствовал и сам А. А. Тенсон. Не случайно он возвратился из СССР с «нервным расстройством»: ему всюду мерещились агенты ГПУ…41

У группы Р. А. Чернявского с весны 1934 г. была своя конспиративная квартира в Таллинне на улице Леннуки. Там происходили собрания группы.

Группа Р. Чернявского–младшего (как, впрочем, и группа А. Чернявского-старшего) была настроена весьма радикально, целью своей деятельности считала «свержение советской власти в России и установление там фашистского строя».42 «Террор против большевиков, как один из методов свержения советской власти, членами группы <…> признавался и был включен в программу практической деятельности. Члены группы обсуждали несколько проектов по организации террористических актов над руководителями СССР, но все эти проекты были фантастическими и попыток для их выполнения группа не предпринимала».43

Если группы Э. К. Шульца и А. В. Чернявского-старшего больше занимались «теорией», дискутировали о планах и идеологической основе фашистской организации, то деятельность группы Р. А. Чернявского-младшего, наоборот, носила прежде всего практический характер: русская молодежь в ЭР, как и в других странах Российского рассеяния, жаждала активной реальной работы, «дела».

Выше мы постарались показать особенности каждой из трех групп, составивших первую организацию русских национал-социалистов в Эстонии. Но в их деятельности, конечно, было и много общего, много такого, что характеризовало их как единую организацию: общие цели, общие первостепенные задачи, наконец, при всех идейных расхождениях, все же и общая идеология.

Главной задачей организации было создание на ее основе фашистской партии, что в свою очередь требовало широкой агитационной работы, пропаганды идей национал-социализма, ознакомление с ними широкой общественности ЭР, расширения состава организации за счет привлечения новых членов.

Начало работы по созданию русской национал-социалистической организации в Эстонии Г. Г. Кромель датировал весной 1933 г.44 Для начала было решено издавать свою газету, которая знакомила бы более широкие круги читателей с национал-социализмом и обосновывала необходимость создания русской нацистской партии. 10 июня 1933 г. вышел первый и единственный номер газеты «Новый свет». Над заглавием ее красовалось изображение свастики. Редактором и издателем газеты считался Э. К. Шульц, но реально номер был подготовлен А. В. Чернявским.45

В газете содержался призыв к участникам референдума об изменении Основного закона (т. е. конституции) ЭР голосовать против предложенного эстонскими политическими партиями проекта конституции, поскольку он не ликвидировал многопартийности и не передавал всю власть в руки вождя, «хозяина». Это была вместе с тем и поддержка проекта конституции вапсов, главными пунктами которого как раз и были запрещение всех партий и установление сильной власти «вождя».

На первой странице газеты была опубликована также выдержанная в панегирическом тоне статья о руководителе русской национал-социалистической организации в Германии А. Светозарове и о деятельности боевых ее дружин.

На второй странице «Нового света» помещена программная статья «На суд!» (она не подписана, но известно, что автором ее был А. В. Чернявский). В ней утверждалось: «Нам, русским в Эстонии, необходима своя крепко организованная меньшинственная фашистская партия <…> Фашизм нарастает в мире, как стихийная волна. Это новый свет, строящий радугу над бездной классовой борьбы и партийного развала. Чем были Италия и Германия до Муссолини и Гитлера? И что они сейчас?

Все национальности в Эстонии создали и создают свои фашистские организации, свое национал-революционное движение». У эстонцев это вапсы, у немцев – группа вокруг газеты «Aufstieg», и только у русских нет подобной организации. Русский национальный союз (основная русская политическая и общественная организация в Эстонии тех лет) разрываем внутренними противоречиями и занимается пустопорожней болтовней.

«Нам нужна новая, лучшая и совершенная организация. Нам нужна централизованная и дисциплинированная партия, правая политически, т. е. в вопросах защиты веры и национальных прав, и достаточно левая по отношению к социальному вопросу <…> <Нам нужно> молодое русское национал-революционное движение трудящихся, несущее мировое оздоровление, освобождение от марксистской заразы и капиталистической кабалы».

Заканчивалась статья призывом: «Да здравствует русская меньшинственная национал-социалистическая фашистская партия!».46

Газета незамедлительно привлекла внимание Политической полиции ЭР и в тот же день, 10 июня, была закрыта по распоряжению министра юстиции и внутренних дел. Весь двухтысячный тираж газеты был конфискован; впрочем, отдельные номера, уже разосланные редакцией по городам Эстонии, могли и дойти до читателей. В постановлении министра причиной закрытия газеты объявлялось разжигание ею вражды между эстонцами и русскими, распространение ложных сведений о деятельности правительства ЭР и пропаганда идей, которые направлены против демократических порядков, безопасности и общественного строя республики.47 Издатели и редакторы газеты были арестованы, правда, уже на следующий день освобождены. Серьезно пострадал лишь А. В. Чернявский, отправленный в ссылку на остров Кихну.48

Неудача с изданием «Нового света» не остановила руководство национал-социалистической организации во главе с Г. Г. Кромелем. Сразу же вместо «Нового света» был налажен выпуск новой газеты под названием «Свет и крест».49 Но во избежание возможных «инцидентов» решено было воздержаться от публикации в газете статей, критикующих действия правительства и общественный и государственный строй ЭР.50 Однако фашистский характер газеты был в полной мере сохранен.

Первый номер «Света и креста» вышел 8 июля 1933 г. Редактором–издателем газеты числился В. Е. Виноградов, убежденный фашист, шофер по профессии. В редколлегию нового органа национал-социалистов, помимо В. Е. Виноградова, входили Э. К. Шульц, Р. А. Чернявский и проживавший в Печорах бывший студент Тартуского университета С. Д. Твердянский.51 Издание этой газеты (как и «Нового света») финансировалось Г. Г. Кромелем, по-видимому, из средств, получаемых из Берлина. В издание газеты принимали участие представители всех трех групп, составлявших национал-социалистическую организацию (А. В. Чернявский присылал материалы с острова Кихну). Они же занимались распространением газеты.

Газета «Свет и крест» продолжила начатую «Новым светом» пропаганду идей фашизма. Сотрудникам редакции приходилось полемизировать с критиками фашизма в местной печати, в частности в рижской газете «Сегодня».52 На страницах «Света и креста» продолжалось «обличение» основного соперника национал-социалистов в местной русской общине – влиятельного центристского Русского национального союза, стоявшего на либерально-демократических позициях.

Много места на страницах газеты занимали публикации в поддержку вапсов, их проекта конституции, одержавшего победу на новом референдуме 1933 г. Собственно, третий номер «Света и креста» это, по существу, агитационный листок, призывающий русских избирателей голосовать за их проект основного закона. Точно также большинство публикаций в четвертом номере «Света и креста» посвящено победе вапсовского проекта конституции на референдуме 14-16 октября 1933 г. Сотрудникам газеты приходилось отвечать и довольно многочисленным в русском обществе критикам эстонских радикалов-националистов, в сущности весьма шовинистически настроенным по отношению к русскому меньшинству в ЭР.53

Всего вышло четыре номера газеты «Свет и крест», последний номер – в ноябре 1933 г. В конце этого же года эстонские власти перешли к политике репрессий по отношению к национал-социалистам. 5 декабря 1933 г. парламент ЭР – Рийгикогу признал Национал-социалистическое движение «противогосударст-венным» и высказался за закрытие всех нацистских организаций и их органов печати.54 Это решение было направлено, в первую очередь, против немецких национал-социалистов, но оно коснулось и русских фашистов. Издание газеты «Свет и крест» прекратилось.

Знакомство с идеологией фашизма осуществлялось не только через газеты, издававшиеся местной русской национал-социалистической организацией. Среди ее членов имели распространение издания разных фашистских групп в других странах. В частности, известно, что в Эстонии получали основной орган РОНД’а «Пробуждение России», орган американских сторонников нового учения – газету «Фашизм» и др.55

В Эстонии выходили русскоязычные книги и брошюры, пропагандирующие национал-социализм, хотя их немного. Отметим брошюру В. Заутина «Гитлер и евреи (К событиям в Германии)» (Ревель, 1933). Если на страницах «Нового света» и «Света и креста» антисемитизм проявился весьма слабо, то зато в данной брошюре он занимает центральное место. В сущности, вся брошюра посвящена раскрытию опасности «мирового еврейства» и оправданию политики Гитлера в отношении евреев.

Для пропаганды фашизма и привлечения в свои ряды молодежи русская организация национал-социалистов устраивала также нелегальные собрания, доклады, лекции, открытые дискуссии в разных городах Эстонии. Особенно оживленные прения вызвал доклад С. Д. Твердянского «Основы национал-социализма», прочитанный 18 июля 1933 г. в Печорах в Русском народном доме,56 а также доклад А. Ф. Штакельберга «О новых путях русского меньшинства в Эстонии» 7 ноября 1933 г. в помещении Русской частной гимназии в Таллинне.57

С той же целью пропаганды фашистской идеологии и вербовки новых членов деятели национал-социалистического объединения стремились внедриться в состав уже существующих и успешно действовавших русских обществ – в таллиннское отделение РСХД, в студенческую корпорацию «Славия», в спортивное общество «Русь» и др. Особенное внимание они уделяли «Витязю», самому большому русскому спортивному и культурно-просветительному обществу в Таллинне. В 1934 г. Р. А. Чернявский, Б. В. Метус и А. А. Тенсон специально вступили в общество «Витязь», членом которого уже состоял Н. С. Озеров. Руководство «Витязя» в лице его председателя К. Г. Бадендика (известного правого деятеля, монархиста) скорее сочувствовало, чем препятствовало пропагандистской работе фашистов в этом обществе. Было организовано выступление в «Витязе» одного из лидеров вапсов Т. Рыука.58

Всё это должно было привлечь в ряды национал-социалистов молодежь и способствовать созданию новых ячеек нацистской организации. Наиболее успешно пополняла свои ряды самое активное из русских национал-социалистических объединений в Эстонии – группа Р. А. Чернявского. Если верить признанию Кромеля, группа, помимо таллиннского «центра», создала «отделения в Юрьеве (т.е. Тарту – С. И., В. Б.), Нарве, Печорах».59 К сожалению, о деятельности этих отделений мы ничего не знаем.

Сохранились сведения о существовании русского национал-социалистического кружка в Кивиыли, центре сланцедобывающей и сланцеперерабатывающей промышленности Эстонии, где проживало много эмигрантов. Кружок был частью русской нацистской организации в Германии во главе с П. Р. Бермондт-Аваловым, пришедшей на смену РОНД’у. Он установил контакты с местными немецкими национал-социалистами.60 Входил ли кружок в «систему» организации Г. Г. Кромеля или он был создан независимо от нее и непосредственно связан с объединением П. Р. Бермондта-Авалова, мы опять же не знаем.

Все же руководство русской национал-социалистической организации во главе с Г. Г. Кромелем не было удовлетворено ее работой, которая опиралась лишь на сравнительно небольшие нелегальные группы. Пропаганда на страницах газет также не дала должного эффекта. В связи с этим возникает план создания широкой «камуфляжной» легальной организации, с помощью которой можно было бы объединить всех сторонников национал-социализма и со временем воплотить в жизнь идею образования фашистской партии. Осенью 1933 г. инициативная группа в составе Г. Г. Кромеля, Э. К. Шульца и А. В. Чернявского вырабатывает устав Русского меньшинственного народного союза, посредством которого и предполагалось проводить всю работу.61 В уставе союза тщательно скрывался фашистский характер организуемого объединения. В нем утверждалось, что союз создается с целью защиты культурных, политических и экономических интересов русского национального меньшинства в ЭР.62 Устав был официально зарегистрирован 30 ноября 1933 г.63 После этого союз мог бы начать свою легальную деятельность, однако его учредительное собрание так и не было проведено. Изменившаяся обстановка, в особенности разгром движения вапсов в начале 1934 г., по-видимому, помешала началу деятельности союза. Впрочем, высказывалось мнение и о другой причине этого: немногочисленность сторонников нового объединения.64

Немаловажное место в работе русской национал-социалистической организации в Эстонии занимали поиски союзников и «сочувствующих». Ее деятели искали союзников прежде всего у вапсов, но также среди местных немецких нацистов, хотя контакты с ними были не очень интенсивными. Зато связям с вапсами придавалось большое значение. Э К. Шульц признавался, что был «связан по организационным вопросам с лидерами» вапсов – генералом А. Ларка, присяжным поверенным Т. Рыуком, с редактором их основного органа печати – газеты «Võitlus». Более того, Э. К. Шульц утверждал, что «мы (т. е. русские нацисты – С. И., В. Б.) являлись частью этого движения и параллельно с ними вели работу среди русского меньшинства».65

Здесь, однако, надо учесть, что отношение ярых националистов – вапсов к русским фашистам было весьма сложным. С одной стороны, они не желали афишировать свои связи с русскими,66 с другой же стороны, были очень даже заинтересованы в голосах русских на референдумах о конституции и на будущих парламентских выборах и поэтому подчеркивали, что русским нечего бояться прихода вапсов к власти.67

Из русских объединений к национал-социалистам наиболее близок был Национальный союз нового поколения (НС НП), эстонское отделение которого как раз было создано в первой половине 1930-х гг. Идеология НС НП в эти годы была очень близка к фашистской68, в значительной мере совпадал и характер их деятельности. Почти все активисты группы Р. А. Чернявского во главе с ее руководителем были одновременно и членами таллиннской группы НС НП (Р. А.Чернявский, А. А. Тенсон, Б. В. Метус, В. Е. Виноградов и др.69). В какой-то мере можно утверждать, что они действовали единым фронтом и провести разделительную черту между фашистами и «солидаристами» тут практически невозможно.

Были еще и «сочувствующие», составлявшие своеобразный резерв или группу поддержки фашистского объединения. Они рекрутировались из русских эмигрантов правого толка, часто бывших монархистов. Даже в Русском национальном союзе возникла «инициативная группа национального движения» во главе с А. Штакельбергом и И. Демкиным, недовольная линией, проводившейся либеральным руководством союза, и симпатизировавшая национал-социалистам. В конце 1933 г. эта группа попыталась захватить в свои руки руководство союзом, но на общем собрании 28 ноября 1933 г. потерпела поражение.70 В газетах эта попытка объяснялась активизацией, расширением деятельности местных фашистов, непосредственно связанных с германскими нацистскими организациями.71

Пик деятельности русского национал-социалистического объединения в Эстонии падает на первый год его существования – с весны 1933 по весну 1934 года. В этот период фашистская организация действовала фактически полулегально, даже пыталась легализоваться. Однако всему этому был положен конец в марте 1934 г., когда главой правительства ЭР К. Пятсом в стране было введено военное положение, организация вапсов была запрещена, ее активисты арестованы. Впрочем, были закрыты все политические партии и установлен авторитарный режим К. Пятса. Начался так называемый период безмолвия. Теперь фашистские группировки могли действовать только нелегально, и это было опасно. К тому же, по-видимому, стало заметно разочарование в национал-социалистических идеях, воплощаемых в жизнь Гитлером в Германии. Всё это привело к постепенному угасанию русской национал-социалистической организации в Эстонии. С 1935/1936 гг. нам мало что известно о ее деятельности.

Какова же была идеологическая платформа первой русской фашистской организации в Эстонии?

Ее мы можем в какой-то мере восстановить лишь по материалам публикаций в органах национал-социалистической печати, прежде всего в газете «Свет и крест». В идеологических установках объединения много общего с декларациями других русских фашистских организаций 1920-1930-х гг., но с большей ориентацией на германский национал-социализм, хотя отнюдь не со всеми его программными положениями местные деятели были согласны. Выше мы уже отметили, например, отсутствие ярко выраженного антисемитизма.

Как обычно, в этих установках много демагогии, не имеющей ничего общего с фашистской «практикой», например, в гитлеровской Германии. Такой откровенной демагогией является восхваление национал-социализма как учения, якобы, ставящего на первый план духовное начало в жизни, высокие идеалы, противостоящие материализму, бездуховности, свойственных марксизму.72 На этом основании выстраивалось следующее противопоставление.

Основные установки фашизма

Его противников

«Личность человека и творческая ценность его духовного «я» <…>

Религия, духовная культура, вы-

движение лучших, выравнивание на

них масс, авторитет и главенство, единоначалие, нация, государст- венность, твердая власть, специализация в управлении и труде, нравственность, ответственность, жертвенность, воодушевление, готовность к борьбе, мужество, под-

чинение частного целому, собст- венность».

«Коллективизм, применение лучших уровню масс, отсутствие авторите-

та, атеизм, социализм, интернацио- нализм, парламентаризм, демокра-

тизм, коммунизм, многовластие, ми-

нистерская чехарда, профанация и

импровизация в управлении, безот-

ветственность, демагогическая бол-

товня, трусость, массовая безнрав-

ственность, эгоизм».73

Всячески подчеркивалось, что «национал-социализм не есть только узкий «гитлеризм», т. е. германизм или итализм и так далее, нет. Это мировая концепция, это миросозерцание общечеловеческое, свойственное восприятиям всечеловека, а не какой-либо отдельной народности. Он разрешает сообразно характеру каждой великой национальной культуры проблемы общечеловеческие, трактуя как вопросы духа, религии, этики, так и социальные. Он обрушивается как на изживший себя мировой марксизм, так и капитализм в его грубых эксплуатационно-спекулятивных проявлениях. Национал-социализм – это пореволюционное учение освобожденного из плена материального марксизма духа человеческого, обнимающего все области духовного, гражданского и социально–философского мировоззрения и расширяющего роль государства как планового регулятора».74

Итак, декларируется «отказ от марксистских утопий, узкости партийных пут и несправедливости капиталистических противоречий».75 Резкой критике подвергается многопартийность современной демократии и вообще либеральные идеи, в том числе и их сторонники в русской эмиграции. Всему этому противопоставляются принцип национализма, доминирующей роли «национальной идеи», которая должна объединять народ, а также авторитаризм: идея сильной власти во главе с Вождем, установление строгой дисциплины и порядка в стране. Для претворения в жизнь этой программы необходимы активные действия, «творческая жертвенная работа».76 Всячески подчеркивается «волевое начало» как основа дисциплины и порядка, противостоящее исконному русскому анархизму и внутренним распрям в странах западной демократии.77

Надо заметить, что, подчеркивая доминирующую роль национальной идеи, русские нацисты, как итальянские и германские, в то же время не обходили и острых социальных проблем; это было важно для привлечения на свою сторону широких масс. Национал-социалисты выступали против капитализма в его принятых на Западе формах, за подчинение капитала интересам государства. В круг мировоззренческих идеалов фашизма входило и понятие социализма, хотя «национализм – самоцель, социализм – средство», «тыл, внутреннее содержание, организация».78

Выше мы уже отмечали, что идеологическая платформа русских национал-социалистов подвергалась критике в местных кругах, причем особенно часто объектом критики были известные установки А. Гитлера в «Mein Kampf», причислявшие славян к низшей расе и обосновывавшие необходимость немецких завоеваний на Востоке, в России.79 Русским идеологам национал-социализма приходилось отвечать критикам.

Автор статьи «Бисмарк большой и Бисмарк маленький», подписавшийся криптонимом «Ч.»,80 утверждал: «Новая фашистская Германия приемлется нами (русскими фашистами – С. И., В. Б.) лишь как возможный союзник в борьбе против мирового марксистского зла. Как равноправный соратник и попутчик, но не как палач и расчленитель пробуждающейся России». К тому же подчеркиваемые критиками места в «Mein Kampf» – это старые установки Гитлера, сейчас ему надо их пересмотреть; более того, автор выражал надежду, что в свете новой обстановки фюреру придется или сжечь эту книгу или отречься от нее. Это, конечно, была чистая демагогия, в которую вряд ли верил сам автор статьи. «Национальная революция в Германии естественно стремится подпереться и закрепиться на путях ускорения и поддержки такой же национальной революции в России <…>. Россию ни разделить, ни длительно покорить силою внешнего принуждения нельзя».81

В другой статье, во втором номере «Света и креста» указывалось, чтó же именно русским фашистам надо воспринять у германских нацистов: «Совершенно далекие от мысли «помогать» Гитлеру в его якобы «завоевательных» тенденциях, мы сознательно воспринимаем от него только те жизненные его программы, которые помогут нам внести свежую струю в расшатанную русскую жизнь, как в целом, так и в сфере национального меньшинства в Эстонии. От современного правителя Германии <…> нам являются полезными сильная волевая идеология, организационная сплоченность, стремление к здоровому национальному труду и индивидуальный ум отдельных личностей. Подобные волевые инстинкты воплощаются в жизнь не только Гитлером в Германии, но и Муссолини в Италии».82

Ч<ернявский> вновь вернулся к больным вопросам, связанным с «Mein Kampf», в том же, втором, номере газеты «Свет и крест», где он повторил старый тезис, что эти установки Гитлера сделаны частным лицом, партийным деятелем, а не канцлером Германии, каким он ныне является. «Гитлер и германские фашисты могут быть только попутчиками, а не хозяевами и не повелителями освобождающейся России». Далее автор статьи доказывал, что «фашизм, применительно к русским условиям, должен иметь свой особый аспект». В нем должно быть место для православия. «На русской почве нелепа идея арийской чистоты расы, ибо вся Россия и мировое задание ее – в смешении рас и культур, в универсальности, вселенности».83

Появление в 1933 г. на арене общественно-политической жизни ЭР русских фашистов вызвала немало критических откликов в местной русской прессе.84 В уже упоминавшейся статье в популярной в Прибалтике рижской газете «Сегодня» указывалось на то, что вдохновителями русского национал-социалистического движения в Эстонии «являются лица, уже неоднократно менявшие свои вехи. Они были сначала ярыми монархистами, затем стали евразийцами, одно время усиленно проповедовали фашизм, теперь пытаются хлесткими словами обосновать необходимость образования русской национал-социалистической партии. В настоящее время незначительная группа русских национал-социалистов, которая пытается основать здесь партию, никакого успеха не имеет. Дело их обречено в Эстонии на полный провал».85

Это утверждение или предсказание все же оказалось не совсем верным, хотя в конечном итоге, как мы увидим далее, оно оправдалось.

Не совсем же верным его надо признать потому, что в 1934 г. уже не в Таллинне, а в Тарту было создано новое фашистские объединение – теперь в виде отделения Всероссийской фашистской партии во главе с К. В. Родзаевским и с центром в Харбине. Сформировавшаяся весной 1934 г. ВФП незамедлительно приступило к созданию мировой сети своих «первичных организаций» – секторов, отделов, очагов, ячеек. Они были основаны в середине 1930-х гг. на Дальнем Востоке, в ряде стран Америки, в Австралии, почти во всех государствах Европы и даже в нескольких африканских странах.86

История создания эстонского очага ВФП такова.

Есть основание предполагать, что руководство ВФП прежде всего обратилось к проживавшему в эти годы в Оксфорде русскому эмигранту Сергею Большакову, сотрудничавшему в изданиях харбинских фашистов и разделявшему их взгляды, с просьбой помочь созданию ячейки ВФП в Эстонии. Дело в том, что С. Н. Большаков приехал в Англию из Эстонии, где в Тарту остались его родственники – брат Константин и сестра Екатерина. К. Н. Большаков, очень болезненный человек, откровенно бедствовавший, к этому времени уже проявлял живой интерес к фашистской идеологии. Познакомившись с программой партии, К. Н. Большаков писал брату: «Не могу сказать, что программу ВФП я принимаю безоговорочно, – есть и у них промахи, – но у них есть реальная почва под ногами»87. При этом молодой адепт фашизма был очень радикально настроен, его не пугало даже то, что воплощение в жизнь фашистских идей привело бы к отторжению от России многих ее территорий. «Пусть лучше будет Японская Сибирь, Немецкая Украина, Финский Питер и т. д. (ведь это всё «жупелы») – лишь бы жили русские – русскими, а не подданными безликого жидовского "Отечества"»,88 – писал К. Н. Большаков. Именно ему и было поручено в том же 1934 г. формирование группы ВФП в Эстонии.

К. Н. Большаков стал сначала кандидатом, а потом членом ВФП (в ней была сложная и требующая времени процедура принятия в члены партии). Он получал из Харбина фашистскую литературу, листовки, инструкции, опросные листы и другую документацию, стал под псевдонимом Константин Горский сотрудничать в основном органе ВФП – газете «Наш путь».89 Довольно быстро К. Н. Большаков создает фашистский очаг ВФП в Тарту, в него входили Г. М. Соколов, Д. С. Шу-бин, В. В. Эшшольц (Эсхольтс), братья Эраст и Виктор Сиротины, Г. Пиляцкий (Пилецкий), А. В. Алмазов, А. И. Ланге (в свою очередь входивший и в организацию вапсов) и др. Вероятно, с помощью печерян Д. С. Шубина и А. В. Ал-мазова предполагалось создание ячейки партии и в Печорах (возможно, она и была создана).90

Организация, в силу введенного властями в стране чрезвычайного положения и запрета всех политических партий и объединений, могла действовать только нелегально.

«В задачу каждого отдела по указанию из центра РФП входило в первую очередь вовлечение в русскую фашистскую партию людей из бывших военнослужащих белой эмиграции, а также русской молодежи и воспитание их в националистическом духе преданности отечеству, России и в духе ненависти к советской власти и коммунистической партии. Подготовка кадров из наиболее надежных людей и преданных союзу РФП для переброски на территорию СССР со специальными заданиями центра РФП, как-то для шпионажа, террора, диверсии и организации повстанческих отрядов на территории СССР, которые должны были выступить по сигналу из центра РФП в гор. Харбине. Это же входило и в задачу вновь организуемого Большаковым отдела в Эстонии»,91 – признавался на следствии Д. С. Шубин. Вместе с тем он добавлял, что к переброске агентов партии в СССР эстонский отдел ВФП не приступал, хотя он – по причине удаленности от Харбина – пользовался значительной самостоятельностью и возможностью проявлять инициативу. Деятельность отдела, в основном, ограничивалась пропагандой фашистской идеологии, распространением с этой целью изданий ВФП (прежде всего газеты «Наш путь», а также «Азбуки фашизма» и др.) и привлечением в организацию новых членов.

Все же сохранились сведения о том, что эстонским отделом ВФП переправлялась в СССР агитационная литература, листовки партии.92

Вообще же К. Н. Большаков в письме начальнику связи ВФП от 4 мая 1935 г. (это письмо было перехвачено эстонской Политической полицией при обыске – об этом ниже) жаловался на трудности связей с СССР: «Работать сейчас здесь очень тяжело, приходится быть очень осторожным, трудно подыскать работников через третьих лиц, что необходимо в целях возможной конспирации, особенно же трудно сообщение наше «с другой стороной» (т. е. с СССР – С. И., В. Б.). Оно налажено в двух направлениях (видимо, имелось в виду печорское и принаровское – С. И., В. Б.) пока – но, увы, сколько именно здесь было у нас уже ошибок и разочарований».93

Как это вообще характерно для русских эмигрантских организаций, в отделе со временем начались внутренние склоки и раздоры. Часть членов была недовольна деятельностью руководителя группы К. Н. Большакова, пыталась добиться смены руководства и через варшавского представителя ВФП даже обратилась с соответствующим заявлением в центр, но безрезультатно: центр доверял К. Н. Большакову94.

В 1935 г. пропагандистская деятельность объединения, получаемые из Харбина пакеты с литературой привлекли внимание Политической полиции ЭР. 16 мая 1935 г. руководитель организации К. Н. Большаков и ее активисты Г. М. Соколов и Д. С. Шубин были арестованы. У них были произведены обыски, при которых найдены многочисленные издания ВФП и других профашистских объединений. Арестованные отрицали свою принадлежность к ВФП и сам факт существования в Тарту и в Печорах фашистской организации. Обилие изданий ВФП они объясняли лишь своим интересом к идеологии фашизма. Все же полицией было предъявлено обвинение К. Н. Большакову в распространении вредной для ЭР русскоязычной фашистской литературы и в пропаганде идей Всероссийской фашистской партии. Правда, наказание за это было назначено на редкость легкое (особенно если сравнивать с теми, что налагались на обвиняемых за подобные же «преступления» в эти годы в Советском Союзе!): штраф в 200 эстонских крон или, в случае невыплаты, арест на 30 дней. К. Н. Большаков отсидел в тюрьме половину срока, а за вторую половину заплатил штраф, собранный по крупицам сестрой Екатериной…95

Аресты 1935 г. заставили руководство эстонским очагом ВФП быть максимально осторожным и ограничить свою деятельность, но все же она, судя по всему, не прекратилась. По крайней мере, в имеющихся в нашем распоряжении источниках можно найти сведения о деятельности тартуских русских фашистов в 1937 г. По-видимому, направление и характер ее оставались теми же, что и в рассмотренный нами период.

Отметим еще, что эстонский очаг ВФП был первым в странах Балтии: латвийский был организован в 1935 г. да и в центр не поступило почти никаких сведений о его деятельности; литовский отдел под названием «Русское национальное общество» был создан в 1936 г. и просуществовал до августа 1940 г.96

Идеологические установки очага ВФП в Эстонии мы особо рассматривать не будем. Они в целом совпадали с программой ВФП. Эта же программа достаточно хорошо известна.

Точных сведений о том, когда окончательно прекратилась деятельность русских фашистских организаций в Эстонии, нет. Можно предполагать, что к 1939 г., когда наметилось сближение Германии с Советским Союзом и гитлеровские власти запретили или приостановили деятельность антисоветских эмигрантских организаций,97 она уже практически угасла. К этому времени очень затруднены были и связи с Харбином, с центром ВФП.

Судьба членов фашистских объединений в ЭР сложилась по-разному. Они понимали, что очень скоро страны Балтии будут аннексированы Советским Союзом, и не строили особых иллюзий относительно того, что их в этом случае ожидает. В 1939 г. германские власти обратились с призывом к зарубежным немцам возвратиться на родину. Подавляющее большинство прибалтийских немцев в Эстонии последовало этому призыву. К ним присоединилась и часть русских эмигрантов, опасавшаяся за свою судьбу в случае аннексии Балтии Советским Союзом. В 1939-1940 гг. в Германию (точнее, в присоединенную к Райху часть западной Польши) уехал ряд местных фашистских деятелей: А. В. Чер-нявский, А. А. Тенсон (впрочем, его путь заграницу был осложнен), К. Н. Боль-шаков, Г. М. Соколов, В. В. Эшшольц и др.

Те, кто остались, были сразу же после установления советской власти в Эстонии летом 1940 г. арестованы органами НКВД, большей частью приговорены к высшей мере наказания и расстреляны, некоторые погибли в лагерях. Среди них Э. К. Шульц, Р. А. Чернявский, Б. В. Метус, Н. С. Озеров, И. В. Потоцкий, В. И. Майде, В. Ф. Булдаков, Д. С. Шубин, Э. М. Сиротин, А. В. Алмазов и др.

Наиболее причудливой оказалась судьба Г. Г. Кромеля. К моменту установления советской власти летом 1940 г. он, по неизвестной нам причине остававшийся в Эстонии, незамедлительно был арестован органами НКВД, на следствии подробно рассказал о деятельности национал-социалистической организации в ЭР, ничего особенно не скрывая. Однако по требованию немецких властей как гражданин Райха Г. Г. Кромель был выслан в марте 1941 г. в Германию. Органы НКВД решили перед высылкой завербовать его в советскую разведку. Формально вербовка состоялась, но связь с ним, возможно, из-за начавшейся войны, установлена не была.98

В заключение надо все же заметить, что русских фашистских объединений в Эстонии было немного, их личный состав – в отличие от местных немецких организаций – невелик. Большинство русских эмигрантов в ЭР негативно относилось к фашизму и не поддавалось национал-социалистической пропаганде. Особого влияния на общественно-политическую жизнь здешней русской общины фашисты не оказали. При всем том русские фашисты в Эстонии – любопытный феномен, заслуживающий изучения.

Биографика.

Портреты русских деятелей в Эстонии

Базилевские: отец и сын

Драматические события 1917-1920 гг. в России, Октябрьская революция (историки, впрочем, ныне предпочитают говорить об октябрьском перевороте) и Гражданская война привели к значительным изменениям в составе русской общины в Эстонии. Она возросла численно, но, главное, в ней появилась большая, сильная, высокообразованная прослойка интеллигенции. Среди 16 – 18 тысяч русских эмигрантов, осевших в независимой Эстонской Республике, было много бежавших из Петрограда и его окрестностей представителей столичной культурной элиты – писателей, актеров, художников, музыкантов, ученых, инженеров, педагогов и пр. Интеллектуальный и образовательный уровень российского офицерства (оно составляло значительную часть здешней эмиграции) также был в целом весьма высок.

Среди тогдашних русских в молодой Эстонской Республике мы встречаем много удивительно ярких индивидуальностей, своеобразных человеческих типов, часто с экзотической биографией. Очень интересно было бы создать документальную книгу биографических очерков – как бы своеобразную галерею портретов «героев того времени».

О двух ярких личностях из рода Базилевских нам и хотелось бы рассказать.

Основным источником нашего рассказа послужили материалы архива одного из них – Ивана Викторовича Базилевского. Архив до недавнего времени хранился в Швеции и был практически недоступен исследователям. В настоящее время он находится в Тарту. Это заслуга хранителя архива, ныне уже покойного доцента-эмеритуса Тартуского университета Льва Михайловича Васильева (племянника Ивана Викторовича), ценные разыскания которого о роде Базилевских также использованы в нашей публикации.

Дворянский род Базилевских не относился к числу древних. Он ведет свое начало от Федора Ивановича Базилевского, протоиерея и позже благочинного в Стерлитамаке Оренбургской губернии, где было смешанное русско-татарско-башкирско-казахское население. Ф.И. Базилевский получил дворянство в 1835 г.1 Он, по-видимому, был женат на татарке, дочери Шишака из рода здешней татарской знати, который вел свое начало от Золотой орды. Кстати, в облике Ивана Викторовича Базилевского, правнука Федора Ивановича, сохранились наследственные монголоидные черты: раскосые глаза, смуглый цвет кожи, щетинистые черные волосы.

Сын Федора Ивановича Иван Федорович Базилевский не пошел по стопам отца. Он стал золотопромышленником, составил себе значительное состояние, не бросая при этом казенной службы и завершив свою карьеру в чине действительного статского советника. И. Ф. Базилевский, кроме золотых приисков на Урале и в Сибири, был владельцем больших земельных угодий в разных губерниях. Некоторые из современников утверждали, что ему принадлежало примерно полмиллиона десятин земли. Всё это богатство И.Ф. Базилевский передал в наследство сыну – Виктору Ивановичу – представителю нового поколения российских предпринимателей.

Виктор Иванович Базилевский (15.VI 1840 – 9.III 1929) родился в Уфимской губернии, образование же получил в 1-ой Петербургской гимназии и в Петербургском университете.2 Вслед за тем он отправился в Германию и Швейцарию для усовершенствования в геологии и в горном деле, много путешествовал по Европе. Возвратившись на родину, В. И. Базилевский стал помощником отца, заведовал золотыми приисками на Урале и в Сибири. Молодые, да и зрелые годы Виктора Ивановича прошли в разъездах по его многочисленным «латифундиям», в кипучей разносторонней деятельности. В отличие от отца он никогда не был на государственной службе, всегда оставался частным лицом.

После смерти отца Виктор Иванович стал одним из самых богатых людей Российской империи. Кроме уже упомянутых выше золотых приисков, В. И. Ба-зилевский имел угольные шахты на Сахалине, пароходы, поместья в Смоленской и Уфимской губерниях.3 В 1880-х гг. В. И. Базилевский в Ямбургском уезде Петербургской губернии купил имение Великино, которое он более всего любил. Отсюда он отправлялся в деловые поездки по своим предприятиям, разбросанным по всей стране, здесь проживала его большая семья. Хозяин был знаменит своим «чадолюбием»: от двух браков у него было четырнадцать детей – восемь сыновей и шесть дочерей! Всем им он постарался дать хорошее образование.

«Образованный, талантливый, аристократ по рождению и родственным связям, сказочно богатый, ласкаемый вниманием высочайших особ», как характеризует его биограф, В. И. Базилевский очень отличался от привычного нам типа капиталиста-эксплуататора, для которого главное – деньги, обогащение. «Широкая, не знавшая границ благотворительность, мягкость и добродушие создали ему популярность, – продолжает биограф: – его любили во дворцах и барских хоромах, и он был желанным и дорогим гостем в бедной крестьянской избе».4

Современники отмечали, что В. И. Базилевский в Сибири постоянно оказывал поддержку ссыльно-поселенцам, особенно полякам, защищал их перед властями. К проживавшим в его владениях крестьянам он относился очень доброжелательно, строил для них школы, открывал разного рода просветительные учреждения, много помогал крестьянам, возводил дома погорельцам и проч.5

Интересен круг знакомых и друзей В. И. Базилевского. Он был другом выдающегося юриста и мемуариста, почетного члена Петербургской Академии Наук А. Ф. Кони, неоднократно гостил у него в имении. Тесная дружба связывала его и со знаменитым пианистом и композитором А. Г. Рубинштейном. Он увлекался игрой талантливейшего виолончелиста с мировой известностью А.В. Вержбиловича, который бывал частым его гостем. Виктор Иванович был душевно близок с великим русским художником И. Е. Репиным, с которым он переписывался до последних дней своей жизни. В. И. Базилевский был горячим почитателем таланта знаменитых русских актрис той поры М. Г. Савиной, В.Ф. Комиссаржевской и др., часто бывал на их спектаклях, принимал их у себя дома и вообще поддерживал с ними самые теплые отношения. Он был лично знаком с российскими императорами Александром II, которого очень уважал, и Александром III; неоднократно встречался также с крупнейшими государственными деятелями Российской империи, в частности с С. Ю. Витте. В круг хороших знакомых В. И. Базилевского входил и петербургский митрополит Исидор, человек редкого ума, один из виднейших деятелей православия XIX в.

В результате октябрьских событий 1917 года В. И. Базилевский лишился всего своего состояния. Некоторое время он жил с семьей в Великино, но в 1919 г., когда началось отступление белой Северо-западной армии из-под Петрограда, вынужден был вместе с сыном Александром эмигрировать в Эстонию. Он обосновался в Нарва-Йыэсуу у своего старого знакомого Василия Петровича Волкова. Жил Виктор Иванович здесь на более чем скромные средства, высылаемые ему родственниками и знакомыми дореволюционных лет. Тем не менее, он никогда не сетовал на свою судьбу, всегда был весел, бодр и общителен. Вплоть до дня своей кончины, почти девяностолетним старцем, он внимательно следил за политикой и литературой, выписывал русские и иностранные книги, журналы и газеты. В. И. Базилевский вел обширную переписку с родными и знакомыми, среди которых были сестра Николая II великая княгиня Ольга Александровна, принц К. П. Ольденбургский, И. Е. Репин и др.6

Особо следует отметить, что Виктор Иванович в 1920-е гг. в Нарва-Йыэсуу работал над своими воспоминаниями, а ему было, что вспомнить! «Он был живым свидетелем четырех ведшихся Россией войн, видел и знал четырех русских императоров, на его глазах совершались крупнейшие либеральные реформы царствования Александра II – отмена крепостного права, введение гласного суда, земских учреждений. Он видел кровавый закат жизни Александра II, перед ним прошли царствования императора Александра III и Николая II, неудачная русско-японская война, 1905-й год и революция 1917-18 гг.».7

К сожалению, рукопись мемуарных записок В. И. Базилевского вскоре после его смерти пропала. Друзья мемуариста позже отмечали, что Виктор Иванович в их кругу, при встречах любил обращаться к далекому прошлому, вспоминать о виденном и давно пережитом. Особенно часто он «говорил о своей случайной прикосновенности к тайне загадочного старца Федора Кузьмича, в тождестве которого с императором Александром I он не сомневался».8

На этой истории, вероятно, надо остановиться чуть подробнее.

Сразу же после смерти Александра I в народе получили широкое распространение слухи о том, что император не умер, он тайно покинул двор, вместо него был похоронен совсем другой человек. Затем эти слухи затихли, но вспыхнули с новой силой в конце 1840-х – в 1850-е гг. Теперь они были связаны с именем таинственного старца Федора Кузьмича, сосланного в Сибирь как бродяга и поселившегося в глуши близ Томска.9 Молва о нем как мудром старце, ведущем святой образ жизни и всегда готовом дать совет людям, распространилась сначала в округе, а потом и по всей стране. Кто он такой, никто не знал, но знакомые с ним люди утверждали, что он похож на Александра I.

Старец был высокого роста с красивой благородной внешностью, широкоплечий, с голубыми глазами, с мягкими вьющимися волосами, с длинной бородой, с правильными чертами лица. Одевался он подчеркнуто просто, гардероб его был незатейлив, но, как вспоминали современники, «носовые платки имел он очень тонкие, чулки менял ежедневно, чистоту соблюдал чрезвычайную, как в своей одежде, так и в своей келье. Обстановка всех его келий была одна и та же: стол, лежанка, два-три стула (самого примитивного образца) и по стенам несколько картин или гравюр религиозного содержания».10 Крайне неприхотлив был Федор Кузьмич и в еде. Он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным писанием, с географией и историей. Взрослых старец увлекал беседами на разные темы, занимательными рассказами о событиях прошлого, в особенности об Отечественной войне 1812 года и о царствовании Александра I, вдаваясь часто в такие мелкие подробности, о которых мог знать только свидетель этих событий. Обладая незаурядным даром слова, старец был и отличным психологом, умел обращаться с больными, что позволяло ему исцелять душевные недуги. Он был, выражаясь современным языком, очень «демократичен»: чины и звания для него ничего не значили, он оценивал человека по его личным качествам. В своих беседах старец подчеркивал «значение земледельческого класса в государственном строе» и «низводил великих государственных деятелей до степени обыкновенного человека».11 «Частная жизнь Федора Кузьмича отличалась особой строгостью, правильностью и воздержностью <…> У себя в келье Федор Кузьмич принимал всех приходящих к нему за советами и редко отказывал кому-нибудь в приеме. Денег он ни с кого не брал и не имел их у себя <…>. С некоторыми, в особенности с бродягами и странниками, беседовал иногда подолгу, а иных оставлял ночевать у себя».12 Нет ничего удивительного, что старец пользовался исключительно большим уважением у местных крестьян, да и не только у них. Народная молва утверждала, что Федор Кузьмич никто иной, как император Александр I, тайно покинувший двор. Забегая вперед, отметим, что это предположение разделяли и многие более образованные люди, даже некоторые солидные ученые-историки, как, например, Н. К. Шильдер, хотя, скорее всего, всё это не более, чем легенда.

В 1852 г. с Федором Кузьмичем, проживавшим в селе Краснореченское, познакомился томский купец и предприниматель Семен Феофанович Хромов, который стал его горячим почитателем. Он неоднократно предлагал старцу переехать на жительство к нему. В 1858 г. Федор Кузьмич перебирается к С.Ф. Хромову, построившему специально для него два домика-кельи: один в Томске, другой в лесу, в заимке, в четырех верстах от города. Здесь и прошли последние годы жизни Федора Кузьмича. Он скончался на 87-ом году жизни в Томске 20 января 1864 г. и там же был похоронен. Его могила стала местом паломничества почитателей старца. Там побывал и будущий император Николай II (в ту пору наследник престола) во время своей поездки по Сибири.

С. Ф. Хромов был свидетелем последних лет жизни и кончины старца. После смерти Федора Кузьмича он нашел в его кельи записки с непонятным текстом и, как будто, свидетельство о бракосочетании великого князя Александра Павловича (будущего императора Александра I) с принцессой баден-дурлахской Луизой Марией Августой (будущей императрицей Елизаветой Алексеевной). Заметим, что, если записка с таинственным текстом известна исследователям, то свидетельства о бракосочетании монарха никто не видел, и ученые считают историю с находкой этого документа вымышленной. С. Ф. Хромов оставил записки о Федоре Кузьмиче.13 Он предпринял ряд попыток встретиться с царствующими монархами, дабы рассказать им о великой тайне старца. При Александре II это ему не удалось, но с Александром III он, в самом деле, встретился. Сам факт встречи Хромова с Александром III сомнению не подлежит.14

Однако пора нам вернуться к Виктору Ивановичу Базилевскому. О встречах с С. Ф. Хромовым и о своем участии в посмертной истории старца Федора Кузьмича Базилевский-старший рассказал в 1922 г. в небольшой мемуарного типа публикации на страницах выходившей в Таллинне русскоязычной газеты «Последние известия».

«Первые сведения о кончине Александра I (т.е. старца Федора Кузьмича – С.И.) в Томске привез в Петербург, я точно помню, купец Хромов. Это было в 80-х годах прошлого века.

С Семеном Феофановичем Хромовым я познакомился в 60-ых годах в Енисейске, где я управлял делами моего отца <…> Хромов из Сибири никуда не выезжал и вел хозяйство на своей заимке около Томска.

В 1875 году я окончательно покинул Сибирь и поселился в своем имении Великино в Ямбургском уезде.

В 80-ых годах ко мне совершенно неожиданно приехал Хромов <…>. Не отдыхая, он прямо прошел ко мне в кабинет и тут поразил меня своим невероятным, странным рассказом:

– Я с бумагами к царю от покойного Александра I, который скончался уже давно у меня, на моей заимке. Я все не решался ехать, боялся – не поверят, примут за сумасшедшего. Как бы беды не вышло… Куда обратиться с бумагами?! Вот и вспомнил, что вы всех знаете в Петербурге… Укажите же, как поступить.

Хромов показал мне запечатанный конверт и большой портрет старика высокого роста, с большим лбом и длинной бородой».

Далее в публикации рассказывается о старике-страннике, назвавшемся Федором Кузьмичем, который пришел однажды к Хромову да и остался тут жить. Весь образ жизни Федора Кузьмича, «вежливая простота в обращении и что-то неуловимое, располагающее к нему каждого – всё это заставляло Хромова предполагать, что странник – человек не только интеллигентный, но и родовитый.

Кузьмичу было лет за восемьдесят. Лета и долгие скитания взяли свое. Он опасно захворал и, чувствуя близкую кончину, открылся ему, Хромову, передав, что он – Александр I, и поручив передать свои бумаги царю.

Через несколько дней предстоял праздник в гатчинской дворцовой церкви, и я направил Хромова с письмом к знакомому генерал-адъютанту, прося последнего представить Хромова великому князю Владимиру Александровичу (брату императора Александра III – С.И.). Хромов сообщил великому князю то же, что и мне, и бумаги покойного Александра I и его портрет были переданы Александру III.

Молва гласит, что в Таганроге в гроб было положено тело умершего курьера, который и наружностью, и фигурой походил на Александра I. Гроб по пути в Петербург и в Петербурге не открывался – так и опустили в могилу…

После получения бумаг, привезенных Хромовым, Александр III, как мне передавали, приказал митрополиту тайно вынуть из гроба тело курьера и тогда же было повелено поддерживать в порядке могилу старца Федора Кузьмича».15

В некрологах В. И. Базилевского приводятся несколько иные версии этого своеобразного продолжения или, вернее, завершения легенд о старце Федоре Кузьмиче,16 в основном, впрочем, повторяющие то, что рассказал на страницах «Последних известий» сам Базилевский.

Какова же была тайна старца Федора Кузьмича, мы, видимо, никогда не узнаем…

Нам осталось сказать, что Виктор Иванович Базилевский скончался в Нарва-Йыэсуу в марте 1929 г. и был похоронен на здешнем кладбище, на участке своего покровителя В. П. Волкова. Могила его сохранилась до наших дней.

Вместе с Виктором Ивановичем в Эстонии в эмиграции оказались некоторые члены его семейства, среди них младший сын Иван. Жизненный путь последнего мы можем восстановить по архивным материалам. Особую ценность представляет автобиография И. В. Базилевского на шведском языке, сохранившаяся в его архиве.

Иван Викторович Базилевский родился 17 августа 1898 г. в имении Великино. Начальное образование, как это было широко принято в дореволюционную пору в дворянских семействах, он получил дома: детей Виктора Ивановича обучали в Великино специально нанятые домашние учительницы, подготавливавшие их к занятиям в гимназии. В 1910 г. Иван сдал экзамены за второй класс гимназии и поступил в 1-ый Петербургский кадетский корпус. В нем Базилевский-младший получил весьма основательное образование, уступавшее гимназическому лишь по части латинского языка и классических древностей (их в программе кадетских корпусов не было). Среди преподававшихся в кадетском корпусе языков были французский и немецкий.17

В июне 1916 г. Иван Базилевский окончил Первый кадетский корпус в Петрограде и вступил добровольцем в действующую армию.18 Шла Первая мировая война, его зачислили в 78-ую артиллерийскую бригаду, которая вела боевые действия на Юго-западном фронте, в Буковине и Галиции. В июне 1917 г. Базилевский был произведен в бомбардиры, в августе – в младшие фейерверкеры, а в ноябре 1917 г. за боевые заслуги получил первый офицерский чин – стал прапорщиком. В начале февраля 1918 г. Базилевский-младший был демобилизован, так как в результате революционных событий последовал полный развал Российской армии. Он возвратился домой в Великино, где ему пришлось стать свидетелем всех «прелестей» новой власти, включая красный террор. В октябре 1918 г. как «классово чуждый элемент» он вместе с другими представителями духовенства, купечества и дворянства был отправлен на так называемый «трудовой фронт», где на долю призванных выпал принудительный, тяжелый и грязный физический труд.

Весной 1919 г. Белая армия перешла в наступление, в мае от красных был освобожден Ямбургский уезд. И. В. Базилевский незамедлительно вступил в Ингерманландский добровольческий отряд, сражавшийся на стороне белых, некоторое время командовал там батареей и вслед за тем был начальником команды военных разведчиков. После создания белой Северо-западной армии (первоначально – Северный корпус) он в конце июня переходит в ее состав во 2-ую батарею Отдельного гаубичного дивизиона, участвует в боях за форт «Красная горка» и в осеннем наступлении северо-западников на Петроград. Однако под Петроградом белые потерпели поражение, началось исполненное трагики отступление Северо-западной армии, завершившееся уже в Эстонии, где белые были разоружены и перенесли страшную эпидемию тифа, унесшую тысячи жизней. Правда, к Базилевскому-младшему судьба оказалась милостива. В начале ноября или декабря 1919 г. он был переведен в Ингерманландский полк (батальон), вошедший в состав Эстонской Армии. С этого момента И. В. Базилевский, служивший в 1-ой Ингерманландской батарее, считался офицером Эстонской Армии и позже, в 1923 г., получил памятную медаль участника Освободительной войны. Летом 1920 г. Ингерманландский батальон был расформирован, и 20 июня Базилевский демобилизовался. В личном деле прапорщика запаса Эстонской Армии Ивана Базилевского сохранилась его аттестационная характеристика, подписанная командиром Ингерманландской батареи:

«Прапорщик Базилевский имеет характер твердый и решительный; служебный опыт хороший; в строевом отношении быстро схватывает инициативу в свои руки, энергичен; в исполнении служебных обязанностей тверд, дисциплинирован в высшей степени и дисциплину поддерживает отлично; с солдатами обращается отлично, не придирчив к ним; честный безусловно, с казенным имуществом обращается хорошо; здоров.

Боевые приказания исполняет точно и беспрекословно; в бою не теряется, но спокойно исполняет свои обязанности; храбр».19

Начался эмигрантский период жизни И. В. Базилевского. Никакой гражданской специальности у него не было, как не было и средств для продолжения образования. Надеяться на кого-либо другого не приходилось: престарелый отец, проживавший в Нарва-Йыэсуу, сам нуждался в помощи и поддержке (кстати, Иван позже оказывал материальную помощь отцу). Полагаться приходилось лишь на самого себя. Но не случайно в роду Базилевских преобладали крепкие натуры, которых жизнь не могла сломить. После демобилизации Иван Викторович посвящает себя лесному делу. Он становится помощником землемера по лесу и работает в этой должности до 1923 г., затем некоторое время трудится таксатором, т. е. оценщиком лесных угодий, в 1925-1927 гг. – помощником старшего землемера; в 1928 г. вновь таксатором в Ляэнемаа и на Хийумаа, в западных уездах Эстонии. За эти годы Базилевский приобрел большой опыт в лесном деле. Зимой землемерные работы обычно прекращались и положение внештатных помощников землемеров становилось крайне тяжелым. Зиму Иван Викторович чаще всего проводил в Таллинне, хотя прописан был в Хаапсалу, где проживала его сестра Татьяна с семьей. В Таллинне он занялся резьбой по дереву, мастерил игрушки-сувениры, которые шли на продажу и пользовались успехом у покупателей. В них нередко находило выражение тонкое чувство юмора их создателя.

Накопив кое-какие средства, И. В. Базилевский в 1928 г. предпринимает попытку получить высшее образование – в сентябре становится студентом отделения лесоводства сельскохозяйственного факультета Тартуского университета. Поскольку он в эти годы был еще человеком без гражданства, «нансенистом» (эстонское гражданство И. В. Базилевский получил в 1929 г.), то мог поступить в университет только с особого разрешения Министерства просвещения. Разрешение было получено при условии, что он сдаст в университете экзамен за гимназический курс эстонского языка.20 Первые два семестра студент Базилевский занимался более иль менее успешно, но затем возникли материальные трудности, принудившие его осенью 1929 г. покинуть университет.

И все-таки год, проведенный в Тарту, в университетском городе, крупнейшем культурном центре Эстонии, не прошел для И. В. Базилевского бесследно. При университете было замечательное, очень деятельное Общество русских студентов, вокруг которого группировались студенты, проявлявшие живой интерес к родной культуре и литературе, стремившиеся сохранить свой национальный идентитет. Среди них были поэты, музыканты, актеры-любители. Именно в Обществе русских студентов молодой человек познакомился со своей будущей супругой – поэтессой Елизаветой Роос. Этот круг людей был внутренне очень близок Ивану Викторовичу, который сам пробовал силы в поэзии, хотя стеснялся отдавать свои стихи в печать. Кстати, И. В. Базилевский в весеннем семестре 1929 г. был избран товарищем (т. е. заместителем) председателя Общества русских студентов.

Итак, пришлось вернуться к уже знакомому лесному делу. В 1930 г. Базилевский-младший стал лесным объездчиком в лесничестве Пагари на северо-востоке Эстонии, в уезде Вирумаа; местом жительства его был лесной кордон в деревне Вяйке-Пунгерья. Летом того же 1930 г. И. В. Базилевский женился на Елизавете Альфредовне Роос, только что окончившей со степенью магистра философский факультет Тартуского университета по специальности славянская и романо-германская филология. Ее магистерская диссертация была посвящена Анне Ахматовой.21 Е. А. Роос была заметной фигурой в русской литературе Эстонии тех лет. Она входила в основные объединения русских авторов – в Юрьевский (1929-1932) и вслед за тем в Ревельский цех поэтов (1933-1935). Ее стихотворения публиковались в местной печати (прежде всего в альманахе «Новь»), в 1936 г. вышел в свет ее поэтический сборник «Домик у леса».22 Большинство стихов сборника написано в домике объездчика Ивана Базилевского в Вяйке-Пунгерья, главным образом, во время школьных каникул. Дело в том, что Роос-Базилевская работала в 1932-1933 гг. учительницей в Тарту, а в 1933-1934 гг. – в Таллинне и могла бывать с мужем только на каникулах и в праздники…

Иван Викторович также не бросал стихотворства, хотя, судя по всему, писал мало и почти не печатался, а если и публиковался, то только под псевдонимом И. Варваци.23 В архиве Базилевского сохранилась тетрадь с его стихами, в большинстве неопубликованными. Стихотворения в тетради не датированы, но, вероятнее всего, большая их часть написана в первой половине 1930-х гг.24

Хотя известное нам литературное наследие И. В. Базилевского невелико, тем не менее, он не теряется на фоне других русских авторов в Эстонии – это поэт со своим лицом. Не случайно американская исследовательница Темира Пахмус включила его в антологию русской эмигрантской литературы Прибалтики; в ней приведены два стихотворения Базилевского в переводе на английский язык25.

В поэзии И. В. Базилевского нетрудно выявить несколько линий, стилевых пластов. Одна из этих линий ведет к Н. Гумилеву (наиболее известное стихотворение Базилевского «Кочевник» с его ярко выраженным мужским героическим началом), не случайно друзья наделили Ивана Викторовича прозвищем «Гумилев». Но, пожалуй, наиболее характерна для Базилевского другая поэтическая линия – назовем ее условно «иронической». При этом объектом иронической усмешки автора становится как быт с его мелочами, без которых, однако, трудно обойтись на этом свете («Что может быть милее брюк…», «Глядишь ты мрачно в портмоне…» и др.), так и «вечные» экзистенциальные проблемы бытия человеческого, не поддающиеся решению («Угораздило раз родиться…»). И. В.Базилевский любил и словесную игру, некоторые образцы которой заставляют вспомнить опыты обэриутов (о влиянии тут речь идти не может). Есть у него и мягкие задушевные стихотворения, в особенности в пейзажной лирике («Посмотри, как ярко первыми лучами…»).

При всем том в каждую из этих поэтических линий И. В. Базилевский умел внести нечто свое, только ему присущее – некое мужское и в то же время артистическое начало. В этом он полная противоположность своей супруги, в стихах которой наоборот доминирует своеобразная простота и типично женское начало.

Жаль, что судьба Ивана Базилевского сложилась так, что оставила ему мало возможностей для поэтических занятий. На его творческом пути негативно сказалось, конечно, то, что ему пришлось жить в деревне, в эстонской глубинке, вдали от литературных центров. Но были и более важные глобальные причины, оказавшие воздействие на литературу 1930-х гг. Наступала новая трудная пора, глубоко враждебная искусству да, пожалуй, и культуре вообще. В этих условиях многие литераторы замолкают. Одна из центральных фигур русской литературной жизни Эстонии первой половины 1930-х гг., родственник четы Базилевских, поэт и прозаик П. М. Иртель во второй половине того же десятилетия фактически перестает писать. Нечто аналогичное, возможно, имело место и с И.В.Базилевским.

В 1935 г. он меняет место работы: из Пагари переводится в лесничество Пурила в уезде Харьюмаа на ту же должность лесного объездчика, иногда ему приходилось временно исполнять и обязанности лесничего. Его супруга становится учительницей немецкого языка в только что открытой прогимназии в соседнем поселке Рапла.

Летом 1940 г. последовала аннексия Эстонии Советским Союзом. Начались массовые аресты русских белоэмигрантов, в их числе были репрессированы и многие знакомые И. В. Базилевского. По всей вероятности, он не строил иллюзий: чувствовал, что та же участь ожидает и его. Еще до аннексии многие русские эмигранты, особенно те, в жилах которых текла немецкая кровь, опасаясь за свое будущее, уехали в Германию по призыву немецких властей. Среди них был и Павел Михайлович Иртель с супругой Метой, сестрой Елизаветы Роос-Базилевской, тоже поэтессой. По их стопам решили пойти и Базилевские, хотя они и не принадлежали к лицам немецкого происхождения. Не без труда им удалось получить от представителя немецких властей разрешения на выезд в Германию. 5 марта 1941 г. чета Базилевских выехала в Рейх и нашла временное пристанище в лагере для переселенцев Вернек.

Через несколько месяцев началась советско-германская война, и Базилевский был мобилизован в немецкую армию. Сначала его направили переводчиком на Украину, а позже, в 1943 г., он, как бывший житель Эстонии, был переведен командиром взвода в Эстонский легион. Начался, пожалуй, самый драматический период в его жизни. Вряд ли русский дворянин Иван Викторович Базилевский испытывал радость от того, что вынужден сражаться на стороне немцев, но он оказался в ситуации, когда практически никакого выхода из создавшегося положения не было; в подобной ситуации оказались многие русские и эстонцы.

6 августа 1944 г. И.В. Базилевский был ранен в кровопролитных боях в Синимяэ и направлен в госпиталь. 22 сентября он вместе с тремя тысячами эвакуируемых из Риги раненых оказался на пароходе – плавучем лазарете, направлявшемся в Германию. В пути корабль подвергся нападению советской авиации и был потоплен. Почти все раненые погибли. Базилевский был среди немногих, которым удалось спастись: несколько часов они провели в воде, пока их не подобрал катер. Последовал госпиталь близ Данцига. В начале 1945 г. Базилевский вышел из госпиталя и получил направление в подразделение эстонских офицеров-резервистов в Гёрлитце; вместе с ним он, уже не участвуя в боях, отступал на запад. Подразделение оказалось в советской зоне оккупации. Из опасения быть репрессированными резервистам было рекомендовано уничтожить все документы, которые могли бы стать основанием для их ареста СМЕРШ´ем. Вслед за тем в мае 1945 г. Базилевский бежал на Запад, в английскую зону оккупации, где и был интернирован англичанами. Впоследствии ему пришлось восстанавливать удостоверение личности и прочие документы по свидетельским показаниям родственников и знакомых, оказавшихся, как и он, в Западной Германии. В архиве И. В, Базилевского сохранилось много таких свидетельств (справки о рождении, вступлении в брак, службе и пр.). Важно отметить, что он считался гражданином Эстонии, входил в объединения эстонских эмигрантов в Германии. Это спасало его от насильственной выдачи советским властям.

Супруга Ивана Викторовича была поселена в Позенском (Познаньском) округе на польских землях, отошедших в 1939 г. к Рейху. Германские власти именно туда направляли немецких переселенцев-репатриантов из Прибалтики. В 1944 г. Е. А. Роос-Базилевская после того, как фронт стал приближаться к Познани, бежала в Западную Германию и поселилась в деревне Вёльмарсхаузен близ Гёттингена, где уже проживала ее сестра. Там в конце 1945 г. Иван Викторович и нашел свою супругу.

Для супружеской четы Базилевских начался еще один тяжкий период жизни, полный нужды, голода, всяческих невзгод, выпадавших на долю многих таких «пришлецов», «чужаков», как они. В основном, как когда-то в Эстонии, Иван Викторович зарабатывал на хлеб трудом резчика по дереву. Иногда ему удавалось устроиться на работу в гёттингенские художественные ателье, чаще он числился кустарем-надомником. Его работы ценились, например, директор местного кукольного театра с похвалой отзывался об изготовленных им двадцати куклах. Но время было такое, что людям было не до художественных изделий. В 1947-1948 гг. Базилевский подрабатывал еще и в садоводческо-огородническом хозяйстве в Вёльмерсхаузене. В 1949 г. из-за начавшегося экономического кризиса он оказался вообще без работы, без средств к существованию.

В поисках работы И. В. Базилевский вместе с женой решил перебраться в Швецию. По ходатайству своих шведских друзей они получили на это разрешение, но болезнь Е.А. Роос-Базилевской не позволила ей уехать вместе с мужем. В январе 1951 г. Иван Викторович отправился в Швецию один. Всё это крайне печально сказалось на психике супруги: Елизавета Альфредовна впала в глубокую депрессию и 31 мая 1951 г. покончила жизнь самоубийством – выбросилась из окна.

В Швеции И. В. Базилевскому пришлось сменить много мест работы и много профессий. Он был и сельскохозяйственным рабочим, и объездчиком, и чем-то вроде подсобного рабочего в одном доме отдыха, и машинистом на фабрике. Чаще всего ему, уже немолодому человеку, приходилось заниматься тяжелым физическим трудом, время от времени он оказывался вообще без работы. Ему помогал выбраться из нужды православный священник в Стокгольме Евгений Тимченко. Между прочим, Иван Викторович всегда за рубежом старался не терять связи с православной церковью – в Гёттингене он был прихожанином местного русского храма.

Но в конце концов всё как-то обустроилось. Базилевский-младший нашел постоянную работу на одном заводе и в 1953 г. обосновался в Сольна, пригороде Стокгольма. Здесь он познакомился с Евгенией Робертовной Пецольд (урожд. фон Вирен; 1917-2006), эмигранткой из Эстонии, по национальности прибалтийской немкой, но фактически человеком русской культуры, писавшим стихи на русском языке.26 В 1953 г. они поженились.

Евгения Робертовна Базилевская была женщиной талантливой, обладала даром художника, увлекалась йогой. Активная деятельница на ниве йоги, она стала известным педагогом, автором трудов об этом учении27 и даже одним из руководителей Союза преподавателей йоги.28 Несмотря на разницу в возрасте супругов, это был счастливый брак. Они помогали друг другу, заботились друг о друге; Иван Викторович поощрял занятия жены живописью и поэзией. Обращался ли он сам в эти годы к стихам, мы не знаем. По крайней мере, в дошедшем до нас семейном архиве Базилевских стихов последнего периода жизни Ивана Базилевского не обнаружено.

Иван Викторович Базилевский умер в Сольна 22 апреля 1989 г.

Новое о Борисе Вильде

Ни об одном другом русском литераторе из Эстонии – за исключением разве что Игоря Северянина – не написано столько, сколько о Борисе Вильде, поэте, ученом-этнологе, герое французского Сопротивления в годы Второй мировой войны (как известно, само движение Сопротивления своим названием – Résistance – обязано Б. Вильде). Ему посвящены книги, статьи, многочисленные мемуарные публикации, появившиеся на разных языках. И, тем не менее, в биографии и творческом наследии Бориса Вильде много белых пятен, много неясного и даже загадочного. Вообще его жизнь и деятельность в значительной степени до сих пор окружены тайной, он как бы оброс мифами и легендами, вокруг него сложился устойчивый ореол таинственности. Этому во многом способствовал и сам Борис Владимирович...

Всё это в особенности относится к раннему, эстонскому периоду в биографии Б. Вильде, хуже всего документированному. Годы жизни в Германии и Франции все же можно в основных чертах восстановить по сохранившейся переписке Б. Вильде с матерью и сестрой,29 да и по другим документам, хотя и здесь есть немало неразгаданного и неясного. В силу этих причин любой новый документ, касающийся его жизни в Эстонии, представляет интерес. Точно также выявление и переиздание забытых работ Б. Вильде, публикация его сохранившихся лишь в рукописях или в списках произведений расширяет и углубляет наше представление об этом незаурядном человеке, о его творческом наследии, в целом не очень объемистом.

Начальный период жизни Б. Вильде в Эстонии более всего связан с Тартуской (Юрьевской) русской гимназией, в ту пору частной.

Как известно, после смерти мужа в 1913 г. Мария Васильевна Вильде (урожд. Голубева) с детьми – дочерью Раисой и сыном Борисом – переехала к своим родителям в деревню Ястребино Ямбургского уезда Петербургской губернии. Во время гражданской войны семья Вильде уезжает в Эстонию и в конце концов оказывается в Тарту. Здесь Борис и был принят осенью 1920 г. в Русскую гимназию Товарищества преподавателей в Юрьеве (таково было ее официальное название). 12 сентября этого года датировано прошение Марии Вильде в Педагогический совет гимназии: «Покорнейше прошу Педагогический совет принять дочь мою Раису 14 лет и сына Бориса 12 лет в Вашу гимназию в классы, соответствующие их развитию. Раиса окончила 4 класса Ястребинской министерской школы, а Борис 3 класса того же училища».30 Раису и Бориса определили в один – третий – класс гимназии.

Именно в гимназические годы окончательно сложился характер Бориса Вильде да, пожалуй, сформировались и основополагающие принципы весьма своеобразного мировосприятия, всегда выделявшие его среди других.31 На те же гимназические годы падает и начало литературных занятий Б. Вильде, его «писательства».

В фонде Тартуской русской гимназии, хранящемся ныне в Государственном архиве Эстонии в Таллинне, можно найти много документов о гимназии, ее педагогах и воспитанниках. Тартуская русская гимназия была одной из лучших в Эстонской Республике 1920-х – первой половины 1930-х гг., особенно по части гуманитарных дисциплин и естествознания. Поражает пестрый состав – и по национальности, и по возрасту – как преподавателей, так и гимназистов. Среди учителей были и русские, и немцы, и эстонцы, и латыши, маститые и совсем молодые педагоги, ученые-филологи, ботаники и еще обучавшиеся в университете студенты. Хорошо известно, что такое многообразие преподавательского состава почти всегда идет на пользу учебному заведению.

Из числа старых опытных педагогов в первую очередь надо назвать директора гимназии (с 1924 г.) эстонца Ивана Михайловича Тоффа (1863-1942), выпускника историко-филологического факультета Московского университета (кончил со степенью кандидата).32 Он преподавал в гимназии древние и немецкий языки, но прежде всего латинский. Это был педагог с более чем тридцатилетним стажем. Помимо обязательных классных занятий по латинскому языку И. М. Тофф бесплатно проводил по воскресеньям для желающих дополнительные «факультативные» занятия по древним языкам. Известно, что их посещал и гимназист Б. Вильде.

Еще больший стаж педагогической работы был у преподавателя Закона Божиего Анатолия Феодоровича Остроумова (1861-1936), протоиерея, настоятеля Успенского собора в Тарту.33 Он был одним из самых уважаемых, авторитетных и любимых прихожанами православных священнослужителей в Эстонии. Несмотря на свой преклонный возраст, А. Ф. Остроумов интересовался новыми веяниями в православной церкви, позже принимал участие в замечательном Русском студенческом христианском движении.

Но рядом с маститыми педагогами были и совсем молодые. Так, эстонский язык преподавала Аделе Оттовна Юргенс, которой было только двадцать лет с небольшим. Она еще числилась студенткой философского факультета Тартуского университета.34

Сергей Владимирович фон Штейн (1882-1955) – учитель русского языка и словесности, а также философской пропедевтики в гимназии, одновременно преподавал как приват-доцент на кафедре славянской филологии философского факультета Тартуского университета. Ученый-филолог с широким кругозором, переводчик со славянских языков, общавшийся до октябрьского переворота в северной столице со многими известными литераторами, Штейн, правда, в чисто человеческом плане был личностью малоприятной.35 В 1927 г. он выпустил монографию «Пушкин и Гофман. Сравнительное историко-литературное исследование», привлекшее внимание пушкинистов.

Историю в гимназии преподавал Эдгар Эдуардович Берент, немец по национальности, воспитанник Московского археологического института, автор первого на русском языке учебного пособия по истории Эстонии («Очерк истории Эстии», 1922).

Как мы уже отметили, не менее пестрым был в те годы и состав гимназистов. В 1924/25 учебном году возраст гимназистов колебался от 12 до 30 лет; правда, преобладали учащиеся в возрасте 13-19 лет. Впечатляет и национальный состав обучавшихся в гимназии: русских – 131, евреев – 83, эстонцев – 30, немцев – 15, латышей – 11, шведов – 2, финнов – 1, прочих – 6. По вероисповеданию: православных – 116, иудеев – 83, лютеран – 57, представителей других христианских религий – 23.36

Б. Вильде рос и учился именно в таком окружении.

Гимназия была платной, и Мария Васильевна Вильде, работавшая на кожевенном заводе и с трудом добывавшая средства на проживание и пропитание семьи, просто была не в состоянии оплачивать учебу своих детей в частной гимназии. Она регулярно обращалась с прошениями в Педагогический совет и Родительский комитет гимназии об освобождении их от платы за обучение. В хранящихся в архиве «делах» гимназии можно найти несколько подобных прошений. Педагогический совет обычно поддерживал ходатайства Марии Вильде и рекомендовал Родительскому комитету гимназии освободить Раису и Бориса от платы за обучение, что тот и делал37. Председателем Родительского комитета в эти годы был известный русский политический и общественный деятель Ф.Г. Эйшинский, о котором Б. Вильде позже вспоминал в своих письмах. Лишь в феврале 1926 г., в выпускном классе, педсовет отказался поддержать просьбу Марии Вильде, поскольку в этом полугодии Борису, «вследствие неисправного его отношения к своим обязанностям и поведению», были снижены до «удовлетворительно» оценки за «поведение» и «исправность»38 (ныне последняя обычно именуется «прилежанием»).

О том, как нелегко давалось обучение детей в гимназии семейству Вильде, говорит и следующий факт, отмеченный в архивных документах. 19 мая 1925 г. Мария Васильевна обратилась в педагогический совет гимназии с просьбой «разрешить сыну моему Борису Вильде, ученику седьмого класса, прекратить с двадцать пятого сего мая посещение уроков, так как сын мой, вследствие моего крайне тяжелого материального положения, должен возможно вскоре поступить на работу».39 Педсовет удовлетворил просьбу матери и досрочно перевел Бориса Вильде в следующий класс.40

Вероятно, тем же – необходимостью для Б. Вильде одновременно учиться в гимназии и работать – объясняется большое количество пропусков учебных занятий в осеннем полугодии 1925 г., о чем классный наставник И. М. Тофф доложил на Педагогическом совете 18 декабря того же года: Б. Вильде пропустил 114 уроков и опоздал на 6 уроков.41 Сам Вильде вспоминал, что в ту пору «летом работал на лесопилках», а зимою давал частные уроки42.

С учебой же, даже в этом полугодии, судя по всему, у Б. Вильде проблем не было: учился он хорошо. В архивных «делах» сохранились ведомости годовых оценок учащихся всех классов гимназии, из которых мы можем узнать, как же занимался Борис. В тогдашней гимназии применялась трехступенчатая система оценок: хорошо, удовлетворительно, неудовлетворительно. Годовые оценки Вильде за VI класс в 1923/24 учебном году были следующие:

  • «хорошо» (т. е. высшая оценка) – русский, эстонский и латинский языки, алгебра, геометрия и тригонометрия, физика, география и космография, история, поведение, исправность;

  • «удовлетворительно» – немецкий язык, природоведение, рисование, гимнастика и пение.43

Соответственно оценки за VII класс (1924/25 учебный год):

  • «хорошо» – русский, эстонский и латинский языки, философская пропедевтика, этика, алгебра, геометрия и тригонометрия, физика, природоведение, история, обществоведение, поведение, исправность;

  • «удовлетворительно» – немецкий язык, вероучение, география и космография, рисование, пение.44

Удовлетворительные оценки по рисованию и немецкому языку сохранились и в аттестате зрелости, где вообще-то превалировал высший балл – «хорошо». Что касается немецкого языка, то вскоре Б. Вильде пришлось столкнуться с ним, так сказать, на практике, и он быстро овладел им в совершенстве. Так же быстро выучил Борис и французский язык, обосновавшись в 1933 г. в Париже (там он даже занимался переводом на французский язык произведений эстонских писателей). Заметим еще, что в выпускном классе были и уроки английского языка.

При этом надо учесть, что требования к знаниям учащихся в Тартуской русской гимназии, как, впрочем, и в других гимназиях, были очень высокие. При выставлении оценок ученикам, в отличие от современной школы, никакой либерализм не допускался, несмотря на то, что от числа учеников зависело «материальное благополучие» частной гимназии да, собственно, и само ее существование. «Высотная планка» оценок познаний учащихся никогда не снижалась. За неуспеваемость гимназистов исключали из учебного заведения, безжалостно оставляли на второй год и т. д., и т. п. Достаточно сказать, что в 1925/26 учебном году в первом полугодии из 44 учеников выпускного класса по всем предметам успевал только 21. Весной аттестат зрелости был выдан лишь 27 гимназистам, пятнадцать получили переэкзаменовки на осень (в основном, по математике, с которой вообще в гимназии дело обстояло плохо, и по эстонскому языку), двое были оставлены на второй год.45

Естественно, Б. Вильде был среди тех, кто вполне успешно завершил гимназический курс. В его аттестате зрелости, выданном 11 июня 1926 г. (№ 268), высшие оценки по русскому и латинскому языку, математике, естествознанию, гигиене, физике, химии, географии и космографии, истории, по обществоведению и экономической науке, философской пропедевтике вместе с психологией и этикой, а также по вероучению (Закону Божиему), считавшемуся не обязательным предметом.46

Вместе с тем Б. Вильде ни в коей мере не был «паинькой», образцово-показательным учеником, никогда не нарушавшим дисциплину в классе. Его кипучая взрывная натура уже тогда давала о себе знать. В протоколах заседаний Педагогического совета Тартуской русской гимназии неоднократно отмечается, что Борису Вильде снижается оценка за поведение. Так, 29 октября 1925 г. ему была выставлена оценка «удовлетворительно» за «шумное поведение на переменах»; 2 февраля 1926 г. – «за беспокойное поведение на уроках и беспрестанную болтовню», а 1 марта того же года – опять «за беспрестанные разговоры на уроках»47. Справедливости ради, надо заметить, что аналогичному наказанию за те же «проступки» подвергались и многие другие одноклассники Б. Вильде, причем, в основном, юноши, а не девушки. Любопытно однако, что мемуаристы, характеризующие Б. Вильде парижского периода, 1930-х гг., наоборот, чаще отмечают его молчаливость и сдержанность.

В гимназические годы Б. Вильде пристрастился к «писательству» – начал сочинять стихи. Он стал признанным среди однокашников поэтом, которому даже учитель-словесник пророчил блестящее будущее.48 В середине 1920-х гг. Вильде выпускал рукописный журнал «Радужные тени», в котором участвовали не только гимназисты, но и уже известные авторы (в частноси. И. Беляев).49 С этого, собственно, и началась литературная деятельность Б. Вильде. Из его произведений тех лет известна шуточная поэма «Евгений Букашин». Она распространялась среди гимназистов в рукописных (возможно, и машинописных) списках.50

Поэма была написана в 1925/26 году, когда ее автор учился в последнем классе гимназии. Она представляла собой шутливую пародию на роман в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин», в которой использована строфика и стихотворный размер пушкинского творения. «Евгений Онегин» еще и в первой трети ХХ в. давал русским поэтам, как советским, так и эмигрантским, материал для пародийных текстов, что свидетельствовало о том, что пушкинский роман не превратился в историческую реликвию, а оставался живым, литературно «актуальным» произведением. Так, в течение 1921 года в таллиннской русской газете «Свободное слово» печатался сатирико-пародийный роман в стихах Л. Ар-кадского (псевдоним Аркадия Бухова) «Товарищ Онегин».

В «Евгении Букашине» Б. Вильде в шутливой иронической форме высмеивает своих одноклассников, повседневную жизнь гимназии, забавы и развлечения гимназистов-выпускников, перед которыми уже открывается, как им кажется, заманчивая перспектива вольной студенческой жизни с ее корпорантскими утехами. Комический сюжет выстраивается вокруг неожиданного появления Ленского в среде гимназистов, которому многое кажется непонятным в современной действительности.

Конечно, это юношеское произведение, рассчитанное прежде всего на узкий круг «своих» читателей- гимназистов, которым хорошо известно всё то, о чем пишет поэт, и которым поэтому ничего не надо разъяснять. Однако при всем том обращает на себя внимание хорошее владение молодым автором стихотворной техникой, что заставляет предположить, что это был далеко не первый опыт явно даровитого автора. Он последовательно выдерживает ироническую манеру повествования, чего в числе прочего добивается умелым сочетанием возвышенной, «романтической», порою и архаизированной лексики с бытовой, простонародной и жаргонной. Поэт остроумно и непринужденно вставляет в свой текст цитаты и реминисценции из Пушкина, иногда создает своеобразную стилизацию «под Пушкина». Всем этим поэма Б. Вильде и интересна.

13 сентября 1926 г. Б. Вильде стал студентом отделения химии естественно-математического факультета Тартуского университета.51 Точных данных о его занятиях в университете в его студенческом личном деле не имеется. Правда, надо учесть, что зачетная книжка (матрикул) в деле отсутствует: она была позже утеряна. Все же создается впечатление, что учебе Вильде уделял мало внимания, и дело не только в том, что в университете в ту пору были весьма либеральные порядки, посещение учебных занятий не считалось обязательным. Дело, скорее, в том, что ему всё время приходилось самому зарабатывать себе на хлеб и на плату за обучение, и на учебу времени просто не хватало.

Известно, что Б. Вильде входил в русскую студенческую корпорацию «Славия».52

К 1927 г. относится один из самых загадочных эпизодов в ранней биографии Б. Вильде – бегство его в Советскую Россию на маленькой лодке через Чудское озеро. Автор наиболее известной у нас и, пожалуй, наиболее основательной книги о нашем герое Р. Райт-Ковалева так описывает имевшие тогда место события:

«Но недели через три Борис вернулся.

Об этой «попытке к бегству», как называют ее немногочисленные биографы Вильде, никто не мог рассказать подробно. Удалось восстановить следующее.

Оказывается, в ту ночь, когда он чуть не погиб, Борис пытался бежать в Советский Союз. Ему удалось в разбитой лодке пристать к советскому берегу, где-то неподалеку от Гдова. Советские пограничники задержали его «до выяснения», а выяснив, отправили назад, в Тарту, под надзор начальства и родственников.

И университетское начальство взяло на себя все «родственные заботы». Бориса из университета выгнали – на Западе это элегантно называется «эксматрикулировали», – а городские власти выслали его в Кохтла-Ярве».53

Предположение Р. Райт-Ковалевой, что Б. Вильде был исключен из университета по политическим соображениям, за попытку бегства в СССР, не соответствует действительности. На самом деле он был эксматрикулирован (кстати, это вполне нейтральный термин, обозначающий исключение из списка студентов) 4 ноября 1927 г. как не приступивший в начале семестра к учебным занятиям, не поставивший учебное начальство в известность о причине этого и не взнесший платы за обучение.54

Утверждение исследовательницы о том, что Борис Вильде был выслан городскими властями в Кохтла-Ярве, также неверно. У городских властей не было права высылать в другой город кого бы то ни было, да, кстати, города Кохтла-Ярве еще и не существовало. На самом деле Вильде, подобно сотням других русских эмигрантов, просто отправился летом на заработки на сланцевые разработки в Кохтла.55 Впрочем, довольно быстро он возвратился в Тарту.

Между тем в Госархиве и Филиале Государственного архива Эстонии хранятся документы, имеющие прямое отношение к Борису Вильде и к его бегству в Советскую Россию, до сих пор не привлекавшие внимания исследователей. Архивные источники позволяют многое уточнить в этой истории, хотя полной ясности – особенно в вопросы о том, чтó стоит за бегством Вильде в Советский Союз и за возвращением его в Эстонию, – и они не вносят.

В ГАЭ имеется картотека Политической полиции Эстонской Республики, выполнявшей функцию органов государственной безопасности. В ней приводились данные о лицах, привлекших внимание властей. В этой картотеке можноь найти сведения и о Борисе Вильде. Из нее явствует, что в конце сентября или в начале октября 1927 г. он тайно отправился в Советскую Россию через Чудское озеро на лодке, нанятой у тартуского лодочника Редера (позже она была обнаружена близ берега озера у деревни Верхоустье). В октябре Б. Вильде находился под стражей в тюрьме города Гдова. В феврале 1928 г. Б. Вильде опять же тайно вернулся в Эстонию. За незаконное пересечение границы он в марте 1928 г. был оштрафован на 30 крон; в случае невозможности уплаты штрафа его ждал арест сроком на один месяц. В анкетных данных лиц, попавших в картотеку Политической полиции, была и графа «профессия». Любопытно, что запись в этой графе на карточке нашего героя гласит: «Студент – писатель – чернорабочий». По-своему знаменательное определение!

Второй архивный источник, на который следует обратить внимание, это находящееся в фондах Филиала ГАЭ в Таллинне следственное дело ОГПУ о Вильде Борисе Владимировиче № 82147. В нем содержатся протоколы допросов задержанного следователями 8-го (Гдовского) пограничного отряда и ЛОО ОГПУ, а также любопытнейшая переписка начальника погранотряда с вышестоящим руководством ОГПУ. Из протоколов допросов мы, в частности, узнаем подробности и причины бегства Вильде в Советскую Россию, некоторые подробности его жизни в этот период и пр.

Выясняется, что Б.Вильде тщательно подготовился к переходу через границу. В Тарту он взял на прокат лодку, оставил дома записку с сообщением, что уезжает на несколько дней в деревню. 7 октября 1927 г. вечером Вильде отправился в путь по реке Эмайыги (Эмбах), впадающей в Чудское озеро. Поднявшейся на озере бурей его лодка была отнесена к острову Пийрисаар, где беглец вынужден был остановиться на несколько дней из-за сильного ветра. Ночевал он в доме своей знакомой по гимназии Нины Петровой, беседовал с ее отцом о положении русских в Эстонии и в Советском Союзе. Заставшим его эстонским пограничникам Вильде выдал себя за путешественника «по побережью с целью ознакомления с жизнью и бытом русского населения в Эстонии», якобы, для доклада в студенческом кружке.56

10 октября Б. Вильде с Пийрисаара отправился на юг, в Мехикоорма, держась ближе к русскому берегу. Он специально зарегистрировался на эстонском пограничном кордоне, так как был убежден, что за ним следят. 11 октября 1927 г. в темноте он добрался до берега около деревни Сосница и добровольно сдался часовому на 19-ой погранзаставе.

Был проведен личный обыск перебежчика. При обыске у него нашли эстонский паспорт, карманный электрофонарь, половину флакона с цианистым калием, перочинный нож с зажигалкой, бритву, карманное зеркальце, карандаш, блокнот, 12 конвертов, три листа чистой бумаги, одеяло, носовые платки, шарф, запасной пиджак, купальное трико, три пары носков, кальсоны, трусики, одну нательную и одну верхнюю рубашку, полотенце, бумажник, гребешок–расческу, «резервуар предохранительный для пол. органов» (sic!), магния около двух граммов, маску черного цвета, стиральную резинку и коробку вазелина.57 У пограничников вызвала подозрение какая-то непонятная записка. На вопрос, что это такое, Вильде ответил: «Не знаю, по-видимому какой-нибудь начатый стих. Я иногда пишу их».58 Всё это выглядело весьма экстравагантно…

На допросах Б. Вильде пришлось отвечать на многие вопросы.

О причине бегства из Эстонии в Советскую Россию Вильде сказал, что стремился в СССР «в силу национального тяготения, к тому же не ладил с родными на почве расхождения в полит<ических> взглядах. Кроме того стали циркулировать слухи о войне с СССР и я не хотел очутиться в рядах противников сов<етской > власти»59

На допросе 17 октября 1927 г. в графе «Политические убеждения» записано – «сочувств<ует>у сов<етской > власти».60 На несколько иронический вопрос следователя «Откуда Вы знаете жизнь Сов<етского> Союза, если сочувствуете сов<етской > власти», Вильде отвтетил: «Мне приходилось читать советскую литературу, книги и газеты, из журналов я читал «30 дней», «Красную новь», «Зарю», из газет «Правду». Много литературы имеют мои знакомые Сыщиковы».61

Нужно заметить, что бегство русской молодежи из Эстонии в Советский Союз было весьма распространено в 1920-е и еще более – в 1930-е гг. Многие русские наивно считали, что жизнь в Советской России лучше, чем в «буржуазной» Эстонии. Предполагалось, что в СССР идет грандиозный процесс строительства нового общества, которое обеспечит равенство и братство всех людей. Вполне возможно, левонастроенный Б. Вильде также отдал дань этим настроениям, тем более, что материальное положение семьи Вильде было очень тяжелым.

На вопрос о том, куда Б.Вильде собирается идти далее, нарушитель границы ответил, что либо в Псков, где живет его знакомая Зинаида Беляева (жена писателя Ивана Беляева), либо в Ленинград или родное село Ястребино, где живут родственники или близкие знакомые матери. «В конечном итоге хотел бы продолжить учение».62

Следователей очень интересовала русская общественность Юрьева (Тарту), в особенности местные монархисты. Б. Вильде в ответах утверждал, что у него не было знакомых в этом кругу, за исключением, быть может, владельца книжного магазина В. А.Чумикова и учителя английского языка, двоюродного брата известного толстовца А. Г. Черткова. О политической жизни русских в Эстонии, о группировках в эмиграции и студенчестве Вильде ничего не говорил, явно скрывая свои связи с ними. Следователи-пограничники сначала подозревали, что Б.Вильде – агент монархистов, «хотя никаких доказательств для его обвинения мы не имеем».63 От этого предположения, впрочем, они вскоре отказались.

Почти всё время Б.Вильде находился в Гдовской тюрьме. Встал вопрос, что же делать с ним далее. Начальник 8-го погранотряда и ЛОО ОГПУ уже 17 ноября 1927 г. обратился с письмом под грифом «Совершенно секретно» к своему непосредственному начальнику полномочному представителю ОГПУ в Ленинградском военном округе Салыню с просьбой сообщить свое мнение «по вопросу вербовки гр-на Вильде для работы в Юрьеве по освещению эмиграции (студенчества)». Начальник погранотряда добавлял, что «попыток к вербовке мы пока не делали».64

Ответа от высокого начальства длительное время не поступало, так что руководству 8-го погранотряда пришлось в январе 1928 г. дважды повторять свою просьбу – решить судьбу Б.Вильде. 12 января начальник погранотряда писал: «Вильде уже 3 м<есяц >а находится под стражей, просим ссобщить – направить Вильде в ОКРО на предмет использования или перебросить обратно в Эстонию».65 20 января 1928 г. последовал ответ Салыня (все под тем же грифом «совершенно секретно»): «Перебежчика из Эстонии гр. Вильде Бориса перебросьте обратно в Эстонию».66

После этого 28 января 1928 г. дело Б. Вильде «О нелегальном переходе госграницы» было рассмотрено. В постановлении указывается, что «дальнейшее содержание гр. Бориса Вильде под стражей не требуется вследствие окончания следствия», и он был освобожден из тюрьмы.67

В феврале 1928 г., если верить справке эстонской Политической полиции, Вильде был уже в Эстонии. Как именно он был «переброшен» в Эстонию, мы не знаем, как не знаем и того, был ли все-таки Б. Вильде завербован ОГПУ и отправлен в Эстонию как сексот, или же он просто получил возможность вернуться домой. В 1920-е гг. известны и те, и другие подобные случаи, положение изменилось только в 1930-е гг., когда практически всех беглецов в СССР незамедлительно отправляли в сталинские лагеря. Эстонская политическая полиция, как можно предполагать, подозревала именно первый вариант, но реальных доказательств этого не было. Когда Б.Вильде в 1938 г. посетил Эстонию, за ним был установлен строгий полицейский надзор.

Забегая вперед, заметим, что из планов сотрудников ГПУ сделать из Бориса Вильде сексота ничего не вышло. Можно полагать, почти полугодовое – с октября 1927 по февраль 1928 года – пребывание в гдовской тюрьме в Советском Союзе отрезвило его, изменило взгляды и вынудило критически оценить воплощение в жизнь коммунистических идеалов. По крайней мере, его позднейшие публикации в берлинской газете «Руль» в 1930 г. свидетельствуют о том, что Б. Вильде стоял на позициях большей части эмигрантской молодежи, на позиции национально-патриотической, объективно противостоящей коммунистической идеологии.

Пребывание в гдовской тюрьме нашло отражение и в творчестве Б.Вильде. По возвращению в Тарту он пишет стихотворение «В одиночке», явно навеянное тюремными впечатлениями.

В одиночке

Тихо в камере № 4.

День за днем без надежд и утрат.

Лишь порою напомнит о мире

За решеткою неба квадрат.

Тихо в камере № 4.

Я о воле тоскую все реже.

Засосал, затянул меня плен.

Тихо вкрадчив и ласково нежен

Шепот каменных сумрачных стен.

Я о воле тоскую все реже.

Так бездумны недели безделья.

Отдыхаю от прежних ночей,

От тоски затяжного похмелья

И надрыва ненужных речей.

Так бездумны недели безделья.

Всё так просто, легко и понятно.

Жить? – Хвататься и падать опять? –

Пять шагов до стены и обратно

И обратно размеренных пять.

Всё так просто, легко и понятно.

Тихо в камере № 4.

Сталь решетки не манит тоской.

С каждым днем раскрывается шире

Голубого бездумья покой.

Тихо в камере № 4.68

В июне или в июле 1930 г. Б. Вильде уезжает из Тарту через Латвию в Германию69 и поселяется в Берлине. Жилось ему там трудно, не было постоянного вида на жительство, перебивался случайными заработками, порою откровенно бедствовал, даже голодал. Он, по-видимому, надеялся стать сотрудником издававшейся в Берлине весьма солидной и популярной русской газеты «Руль». Вильде даже пытался заручиться рекомендательным письмом тартуского профессора, крупного специалиста по экономическим наукам и проблемам национальных меньшинств М. А. Курчинского к редактору «Руля» И. В. Гессену.70 На страницах газеты ему удалось опубликовать несколько своих статей, заметок и художественных произведений, но все же постоянным сотрудником редакции «Руля» Вильде не стал. Небольшие гонорары из газеты никак не могли обеспечить хотя бы какой-то «прожиточный минимум».

Заметим, что газета «Руль» занимала, как, впрочем, и большинство органов печати русской эмиграции, подчеркнуто антибольшевистскую, антисоветскую позицию и считала недопустимым какое бы то ни было сотрудничество с советской властью. Для редакции газеты характерен интерес к проблемам интеллектуальной, религиозной и культурной жизни. В публикациях «Руля» утверждалась мысль, что старая русская духовная традиция не должна прерываться, культура эмигрантов должна оставаться глубоко национальной в противовес тому, что происходит в СССР. В газете сотрудничали видные писатели и критики Русского зарубежья – В. Набоков, Ю. Айхенвальд и др.71

О сотрудничестве Б. Вильде в «Руле» до сих пор было известно мало. Наиболее известная публикация – фрагмент из неоконченного романа Б. Вильде под названием «Жизнь наша (Отрывок из киноленты из жизни русского студенчества в Юрьеве)» [Руль. 1930. 30 сент. № 2993. С. 2-3]. Почти одновременно он был опубликован и в Эстонии в журнале «Русский магазин» [Русский магазин. 1930. № 1. С. 34-35], правда, под другим названием – «Трое в одной могиле». Эта в значительной мере автобиографическая вещь – пожалуй, лучшее, что создано Б. Вильде в области художественной прозы. Не случайно отрывок уже дважды перепечатывался72. «Жизнь наша» – любопытная зарисовка жизни русских тартуских студентов, выполненная в модном в ту пору стиле киносценария. В ней к тому же поставлен больной вопрос о национальном идентитете эмигрантов и оптантов, его сохранении и почти неминуемом изменении. Этот вопрос, по-видимому, очень интересовал молодого автора. К нему он возвращается и в других публикациях на страницах «Руля», некоторые из них еще даже не выявлены, не введены в научный оборот.

В ноябре 1930 г. в газете была опубликована небольшая статья Б. Вильде (под его обычным псевдонимом – Борис Дикой), посвященная 10-летию Общества русских студентов при Тартуском университете, одного из самых интересных и плодотворно действовавших русских объединений в Эстонии 1920-1930-х гг.73 В статье коротко излагалась история общества, давался обзор его деятельности, причем особо подчеркивалось, что хотя главная задача организации – оказание материальной помощи студентам, но «не менее важна и другая сторона работы Об-ва русских студентов – национальная. Объединяя русскую учащуюся молодежь, об-во крепко держит в своих руках знамя национальной русской культуры и не позволяет распыляться в чужой стране осколкам великой Руси. И этим чувством – чувством национального единства тесно спаяны между собой все члены о-ва, и в этом их сила». В членах общества Борис Дикой видел «будущих творцов будущей России» и из Берлина приветствовал их, «высоко поднявших своими юными руками знамя русского духа».74

Значение этой публикации (как и следующей, о которой пойдет речь ниже) не только в том, что она знакомила читателя-эмигранта в Западной Европе с жизнью русских в «периферийной» «лимитрофной» Эстонии. (Надо иметь в виду, что «Руль» имел читателей и за пределами Германии). Статья интересна еще и тем, что она раскрывает некоторые существенные стороны воззрений Б. Вильде тех лет, явно противоречивших, даже противостоявших основополагающим принципам коммунистической идеологии, просоветским левым настроениям, уже получившим некоторое распространение среди русской молодежи Эстонии.

5 декабря 1930 г. в том же «Руле» (№ 3049) публикуется статья Б. Вильде очеркового типа «Русские в Эстонии», помеченная сентябрем того же года и основанная на личных впечатлениях автора. Поскольку газета «Руль» в наши дни библиографическая редкость и недоступна абсолютному большинству читателей, мы приводим ниже, в приложении, текст этой статьи. Она дает довольно обширный материал о жизни разных прослоек русских в Эстонии, причем как эмигрантов, так и коренного русского населения, проживавшего здесь и до революции. Среди тех русских, с которыми приходилось встречаться автору, были и живущие в эстонских деревнях северо-западники, и эмигранты, вынуждено занимавшиеся тяжелым физическим трудом на сланцевых разработках в районе Кохтла, и русские рыбаки на берегах Финского залива, Чудского и Псковского озер. Б. Вильде отмечает нелегкие условия жизни практически всех слоев русского населения в Эстонии, говорит о мечтах эмигрантов, связанных с возвращением на родину. Вместе с тем, подчеркивается, что русские эмигранты в Эстонии живут все же лучше, чем в соседних Финляндии и Латвии, и отношение к русским в эстонском обществе, скорее, хорошее. Автор статьи справедливо критикует местных русских за "политическую безграмотность" и пассивность, за постоянные дрязги в их среде, неумение и порою нежелание объединиться во имя общих целей. Русская фракция в эстонском парламенте откровенно мала, русские часто отдают свои голоса эстонским партиям.

Вновь Б. Вильде останавливается на проблеме «денационализации» русских, опасности потерять свою национальность, свой национальный идентитет. Русские никак не могут воплотить в жизнь культурную автономию, на которую они имеют право по закону о национальных меньшинствах.

Многие из этих размышлений Б. Вильде звучат удивительно актуально и в наши дни. Как это ни печально, старые «беды» повторяются...

В том же декабре 1930 г. Б. Вильде поместил в «Руле» статью о ливах, немногочисленной и вымирающей угро-финской народности, проживающей в Латвии.75 Она основана на беседах Б. Вильде с венгерским журналистом А. А. Комричем, побывавшим у ливов и, будто бы, уполномоченным передать петицию ливов об их национально-государственном самоопределении в Лигу Наций. В статье идет речь о национальном движении ливов, которые хотя и проживают в латышском окружении, но все же сумели сохранить свои обычаи, песни, национальный язык. Сейчас оживился процесс национального возрождения ливов, которые даже мечтают о своей государственности76.

Почти во всех биографических работах о Б. Вильде и в некоторых воспоминаниях говорится о его участии в национальном движении ливов, о его поддержке автономии этого маленького народа. Это имело следствием, как иногда утверждается, преследование Б. Вильде латышскими властями, даже его арест, тюрьму и суд.77 Правда, до сих пор, как будто, не найдено документальных свидетельств этого, а они обязательно должны были бы быть в латышских архивах да, вероятно, и в печати, если эти «эксцессы» действительно имели место. Вообще вся эта экзотическая по своему характеру история об участии Б. Вильде в борьбе ливов за свое национальное пробуждение и за автономию – еще одна загадка в его биографии, до сих пор не раскрытая. Не была ли опубликованная в декабре 1930 г. в газете «Руль» статья Б. Вильде «Ливы» причиной, вернее, поводом для создания легенды о его участии в движении ливов? Между тем, сама эта статья не дает основания для далеко идущих выводов. Как явствует из текста статьи, она основана не на личных впечатлениях автора, а как мы уже отметили, на беседе с венгерским журналистом, побывавшим у ливов. Кое-что в статье явно относится к журналистским «сенсациям», преувеличениям. Как принято в таких случаях говорить, тут необходимы еще дополнительные разыскания.

С конца марта 1931 г. облик «Руля» меняется: в состав расширенной редакции газеты помимо прежних членов (И. В. Гессен, А. И. Каминка, А. А. Кизеветтер, Г. А. Ландау) входят представители левой радикальной Трудовой крестьянской партии «Крестьянская Россия» (С. С. Маслов, А. А. Аргунов, А. Л. Бем и др.). Забегая вперед, заметим, что обновление редакции не спасло газету от наметившегося кризиса, и 14 декабря 1931 г. вышел последний номер «Руля».

С лета 1931 г. в газете начинают активно сотрудничать авторы из Эстонии, члены партии «Крестьянская Россия» (крестороссы), прежде всего Петр Богданов, который довольно регулярно выступал на страницах берлинского «Руля» со статьями о советских порядках.

В обновленном «Руле» Борис Дикой (Б. Вильде) опубликовал свою повесть «Возобновленная тоска» [Руль.1931. 28 июня – 19 июля, №№ 3217–3235], о работе над которой часто идет речь в его переписке с матерью в том же году. Опубликованный ранее в «Руле» отрывок «Жизнь наша» был лишь небольшим фрагментом так и не написанного романа. Таким образом, полудетективная повесть «Возобновленная тоска» была, по существу, первым законченным крупным эпическим произведением в прозе молодого Б. Вильде, что и дает о себе знать – это произведение далеко не высшей художественной пробы с элементами мелодраматизма, некоторой искусственности в развитии действия и известной схематичности отдельных образов-персонажей. При всем том сюжет повести скроен бойко, есть картины, нарисованные по-своему ярко. Отдельные персонажи отображены вполне убедительно. Это, в частности, относится к одному из главных героев произведения – эмигранту Михаилу Аркадьевичу Руковишникову, большому «специалисту» по части дам, чья былая потенция, увы, слабеет.

Едва ли не ведущим мотивом повести Б. Вильде, как и многих других произведений русской эмигрантской литературы, стала ничем не искоренимая тоска эмигранта, бывшего поручика лейб-гвардии Игоря Олоньева по родине: его всё время влечет домой, в Россию. Это становится причиной гибели героя: его расстреливает советский пограничник при переходе эстонско-советской границы.

В повести мы находим и описание Нарвы, города, откуда Олоньев начинал свои переходы через границу. Почему-то Нарва произвела на героя удручающее впечатление, город показался ему серым, неприветливым. «Три недели прожил он (Олоньев – С. И.) в этом сером городе – и после долгих лет безвыездной жизни в шумном и порывистом Берлине серая тишина Нарвы действовала на него успокоительно. Без цели бродил часами по забавным провинциальным улицам и было ему непривычно и вместе с тем странно хорошо слышать русскую речь прохожих и читать русские вывески – в этом старом городе, больше русском, чем эстонском».78

За границей Б. Вильде не терял связей с тартускими друзьями и знакомыми, переписывался с бывшим мэтром Юрьевского цеха поэтов, лектором русского языка в университете Борисом Васильевичем Правдиным, с приятелем по гимназии Алексеем Николаевичем Соколовым и др. В свою очередь друзья старались информировать русскую читающую публику в Эстонии о судьбе молодого автора из Тарту. В 1934 г. в таллиннской ежедневной газете «Вести дня» появляется небольшое сообщение «О „русском Парнасе“ в Эстонии (Письмо из Тарту)», подписанное криптонимом М. С. В нем приводились сведения о Б. Вильде: «Покинув Эстонию около трех лет тому назад, юный поэт после долгих странствий по белу свету неожиданно очутился в Париже. Здесь он посещает салон Мережковских, хорошо знаком с Андрэ Жидом, Полем Валери, а у Марселя Прево был в качестве гостя на его пиринейской вилле» 79.

В ставших ему уже родными эстонских краях Б. Вильде вновь появился в 1937 г., когда по поручению Музея человека в Париже, где он работал, отправился в научную экспедицию в Печорский край с целью собирания материалов о сету и их культуре. В 1938 г. Б. Вильде опять с научным заданием приехал в Финляндию и оттуда в конце года отправился в Эстонию, чтобы встретиться с родными и вновь побывать в Печорском крае.

Любопытно, что это пребывание Б. Вильде в Эстонии в очередной раз привлекло к нему внимание эстонской Политической полиции. В уже знакомой нам картотеке блюстителей госбезопасности есть соответствующие указания на этот счет. 30 ноября 1938 г. помощник комиссара Политической полиции Петсериского (Печорского) уезда сообщил своим «ассистентам» (подчиненным, сотрудникам), что Министерством иностранных дел французскому гражданину Б. Вильде дано разрешение на пребывание на территории Эстонской Республики. В случае его появления в Печорском уезде ассистентам предписывалось незамедлительно установить за ним надзор, выяснить, чем он интересуется и с кем общается и обо всем доложить помощнику комиссара.

21 января 1939 г. один из ассистентов сообщал начальству: «Докладываю, что по полученным мною сведениям в середине декабря прошлого года исследователь старины, французский гражданин Борис Вильде побывал в Печорах, где посетил и Печорский монастырь. В Печорах он остановился на короткий срок, примерно на полдня, и затем уехал. Ничего подозрительного в его передвижениях и в поведении не замечено». Это последняя запись в картотеке Политической полиции. Между прочим, эта картотека после установления советской власти в Эстонии перешла в ведомство уже советской госбезопасности и использовалась в ее репрессивных акциях.

Архивы Эстонии и Латвии, без сомнения, хранят еще и другие интересные материалы о Б. Вильде. Надеемся, что они будут найдены.

Борис Вильде

Русские в Эстонии*

(Хуторяне. – «Когда же в Россию?..» – Рыбацкий

«кооператив». – Сдвиг к лучшему)

Как-то, скитаясь на велосипеде по Эстонии, заехал я на хутор выпить молока. Дело было в центральной Эстонии, далеко от железной дороги, где обычно хуторяне по-русски знают лишь одно слово: «Фодка». Можно себе представить мое удивление, когда, входя во двор, услышал я артистическую ругань на отборнейшем русском языке – это хозяин, рослый, загорелый парень, запрягал лошадь.

Мы разговорились. Действительно, русский, тверяк. Бывший северо-западник.

– «Как же вы хуторянином-то сделались?» – спрашиваю.

Тверяк сплюнул и махнул рукой:

– Да что! Болтался все время по лесопилкам; надоело – а тут случай такой вышел – у бабы вот муж помер – хозяйство вести некому. Ну, нанялся я в батраки – захотелось опять на земле работать. А теперь вот и совсем хозяином стал – поженились; мальчонку уже шестой месяц пошел.

– Ну, что же, довольны?

– Ничего, жить можно. Только уж больно скучно. Баба моя по-русски ни бе, ни ме, а я хоть и насобачился по-эстонски, а все не то...

И неожиданно закончил стереотипным вопросом:

– Когда же в Россию-то поедем?

Я удивился.

– Как же вам ехать, ведь у вас здесь хозяйство.

– Что ж хозяйство. Там у нас в Тверской губернии свое есть. Сейчас там брат орудует.

Таких примеров – женитьбы русских эмигрантов на эстонских хуторянках – много. Рассыпались осколки Северо-западной армии по эстонским лесам и болотам. Занялись, главным образом, работой по лесной части или в батраках у богатых хуторян-эстонцев – тяга к земле все-таки дает себя знать. Частенько женятся на эстонках. И вот где-нибудь в глухой деревне сталкиваешься с таким русским эстонцем. По внешнему виду не отличить от туземцев – такая же вислоухая шапка läkiläki [1], на ногах pastlad [2], в зубах трубка. Но стоит немного разговориться и услышишь неизбежное: «Скоро ли поедем в Россию?».

*

Вообще все живут вот такими неопределенными надеждами, что «что-то» должно случиться, что даст возможность вернуться на родину. А пока – можно пилить лес, торф выкапывать в сырых эстонских болотах, добывать сланец из-под земли. И даже если кто и попадает на землю, как мой тверяк, все-таки таит в себе мысль вернуться когда-нибудь к себе на родные русские пашни – большая часть эмигрантов в Эстонии – крестьяне, оторванные гражданской войной от своего дела. Интеллигенция встречается почти исключительно в городах – Ревеле, Нарве, Юрьеве. Занимаются кто чем, как и везде. Года два тому назад мне пришлось прожить целое лето в Кохтла [3]. Это – большой рабочий поселок, вернее, несколько поселков, – центр сланцевых разработок. Кроме того это нечто вроде эстонского «Нарыма» [4] – сюда обычно высылают административным порядком из городов «неблагонадежных» эмигрантов.

Таких «ссыльных» здесь целая колония с самыми разнообразными занятиями – барон фон Ш., бывший кавалергард, катает бочки с битумином, добываемым из сланца; бывший полковник теперь парикмахером; капитан – клеит игрушки... Рядом с Кохтла есть на берегу Финского залива чудесный уголок – Тойла, воспетый его постоянным жителем и моим другом – Игорем Северяниным [5]. Часто бывая там, я свел дружбу с русскими рыбаками – молодыми, веселыми ребятами, настолько уже свыкшимися со своим новым занятием, что они ни в чем не уступают на работе местным рыбакам...

Но все это более или менее – счастливчики. Хуже приходится тем, кто добывает сланец – в подземных шахтах, где осенью по колено воды...

Между прочим, русской школы здесь нет; была когда-то, но закрыли, и дети эмигрантов постепенно обэстониваются и по-русски, особенно малыши, говорят хуже, чем по-эстонски. Это приносит много огорчений родителям, но помочь нечем.

По праздникам собираются друг у друга за самоваром – начинаются бесконечные воспоминания о «добром старом времени», которое по контрасту с ужасным «теперь» и за дымкой времени и впрямь кажется каким-то сказочным раем. Уходят люди в прошлое, упиваются собственными воспоминаниями, пока кто-нибудь вдруг не разорвет паутины грез неотступным вопросом: «Когда же в Россию-то поедем?».

В общем, в Эстонии русские эмигранты живут сравнительно лучше, чем в соседних Финляндии и Латвии. Население относится к русским довольно хорошо. В эстонском обществе идет давно уже постоянная борьба за преподавание русского языка в средних училищах [6]. В настоящее время в эстонских гимназиях проходят немецкий и английский, русский же, который безусловно очень важен в Эстонии, игнорируется.

Такое положение русского языка тем более странно, что русское меньшинство в Эстонии весьма многочисленно. Вдоль всей советско-эстонской границы от Нарвы и до Изборска тянутся русские деревни: Принаровский край, Приозерье (по берегу Чудского озера) и, наконец, Печеры со старинным Печерским монастырем.

*

Как ни странно, но положение коренного русского населения не только не лучше, но подчас, пожалуй, и хуже положения эмигрантов. Особенно тяжело приходится приозерцам. Земли здесь совсем мало – по местному выражению, «вошь выпустить некуда». Население сплошь состоит из рыбаков. Рыбы ловится вдоволь – это, главным образом, «постная» рыба: знаменитые снеток, корюшка, ряпушка. Но сбыта нет, и цены стоят низкие. В былое время почти весь улов отправлялся в Россию, теперь же граница закрыта. Да и ловля рыбы связана теперь с некоторым риском: частенько случается, что советские катера забирают выехавших немного подальше рыбаков и потом начинается мытарство по тюрьмам ГПУ. Таких случаев много.

Опять-таки ранее приозерцы отправлялись пешком на отхожий промысел – каменщиками во Псков, Петербург. Теперь же и этой возможности нет.

Нашлись было несколько лет назад предприимчивые люди, которые сорганизовали рыбацкий кооператив для сбыта рыбы. Но после того, как кооперативные запасы сгнили в складах, а предприимчивые люди предпочли покинуть пределы Эстонии, захватив с собой остатки кооперативных денег, – после того бедный приозерец только почесывает затылок, расплачиваясь по кооперативным векселям, и не дай Бог заикнуться там как-нибудь в разговоре, что почему, мол, не наладить бы рыбацкий кооператив...

*

И то сказать, темен приозерский мужичок, сохранивший с незапамятных времен свои обычаи и веру (среди них большинство старообрядцев) и относящийся с недоверием ко всякого рода переменам. И политически безграмотен, конечно. Это особенно сказывается во время выборов в Государственное собрание [7] – эстонские партии получают немало русских голосов, помещая где-нибудь в конце своего списка более или менее популярное русское имя. Впрочем, и сами мы, русские, хороши – вместо того, чтобы объединиться всем меньшинством, всегда существует несколько русских списков, агитаторы которых не стесняются обливать друг друга помоями и словесно и печатно. Никак не достичь единения: до сих пор русское меньшинство не может осуществить своего права на культурную автономию, тогда как немцы и евреи, гораздо более малочисленные, давно уже сами управляют своими школами и заботятся о сохранении самобытности своей национальности [8].

Только в последнее время замечается некоторый сдвиг к лучшему и есть надежда, что наученные горьким опытом русские наконец объединятся, чтобы дружно отстаивать свои права. Тогда и в парламенте русская фракция увеличится вдвое (сейчас там русских – четыре [9], тогда как по количеству русского населения должно бы было быть около десяти человек).

Тогда, быть может, будет что-нибудь сделано и для русского населения в Эстонии, что даст возможность снова встать на ноги причудцам и принаровцам.

Берлин. Сентябрь, 1930.

Примечания и комментарии

  1. Läkiläki (эст.) шапка-ушанка.

  2. Pastlad (эст.) – постолы, поршни, лапти; плетеная обувь из лыка, веревок, кусков кожи.

  3. Кохтла – рабочий поселок на севере Эстонии, ныне часть города Кохтла-Ярве.

  4. Нарым Нарымский край в Сибири (северная часть Томского уезда), место политической ссылки в Российской империи, начиная с XVIII в.

  5. Между прочим, в архиве Игоря Северянина, хранящемся ныне в Эстонском литературном музее в Тарту, имеется вырезка из номера газеты «Руль» со статьей–очерком Б. Вильде «Русские в Эстонии». Именно это место в статье подчеркнуто.

  6. В начале 1920-х гг. русский язык был исключен из учебных программ эстонских школ. Однако в конце 1920-х гг. все чаще стали раздаваться голоса родителей, требовавших восстановления преподавания русского языка в эстонских учебных заведениях. См.: Keele-mäss Tartu algkoolides. Lastevanemad nõuavad Vene keele õpetamist // Päevaleht. 1930. 4. okt. Nr. 270. Lk. 3; Родители требуют введения преподавания русского языка в начальных школах // Вести дня. 1930. 5 окт. № 268.

  7. Государственное собрание (Riigikogu) – парламент Эстонской Республики.

  8. Закон о культурной автономии национальных меньшинств был принят эстонским парламентом в феврале 1925 г. Он был одним из самых либеральных в Европе, закреплял права национальных меньшинств, предусматривал создание их органов культурного самоуправления. Немецкое национальное меньшинство в 1925 г., а еврейское в 1926 г. воспользовались этим законом и создали свою систему культурной автономии. Русские же в силу ряда объективных и субъективных причин так и не сумели воплотить в жизнь свои права на культурную автономию. См. об этом: Русское национальное меньшинство в Эстонской Республике (1918–1940). Тарту; СПб., 2001. С. 43-47.

  9. Вообще-то, в избранном в 1929 г. составе парламента (Рийгикогу) было только трое русских (из ста депутатов): Иоанн Булин и Валентин Смирнов от Русского национального союза и Алексей Гречанов от социалистов. Четвертым депутатом от русских Б. Вильде, видимо, считал Августа Узай, учителя, деятеля русского социалистического движения в Печорском крае, хотя он был по национальности эстонцем.

Многоликий К. К. Гершельман.

Имя Карла Карловича Гершельмана мало что говорит современному русскому читателю. Между тем это был интереснейший человек, оставивший заметный след в литературе и искусстве Русского Зарубежья 1920-1940-х гг. Он был одновременно и писателем, и художником, при этом удивительно многоликим и неординарным. Карл Гершельман выступал и как поэт (пожалуй, именно в этой области он добился наибольшей известности), и как прозаик, и как драматург, и как детский писатель, и как литературный критик, и, наконец, как автор историко-литературных статей и эссе. Столь же многогранен Гершельман как художник. Он был графиком и акварелистом, занимался иллюстрацией книг и рисовал театральные декорации. В дополнении ко всему этому К. К.Гершельман был и интересным мыслителем, и хотя он не считал себя философом, но создал свою философскую систему, которую обобщил в так и не вышедшем в свет труде «Философия 1/4 часа».

Нельзя сказать, что К. К. Гершельман был неизвестен в литературных кругах русской эмиграции. Не случайно В. С. Варшавский в своей книге «Незамеченное поколение» назвал Гершельмана в числе авторов, получивших «общеэмигрантскую известность».80 В высшей степени показательно, что его стихотворения неизменно входили почти во все сводные антологии эмигрантской поэзии, начиная с «Якоря» (1936), первой послевоенной антологии «На Западе» (1953), и кончая аналогичными сборниками, вышедшими в России в 1990-е гг. (см.: «Вернуться в Россию – стихами», четырехтомник «Мы жили тогда на планете другой...»). И это при всем том, что произведения Гершельмана никогда не выходили отдельными изданиями! Более того, можно говорить об использовании его творческого опыта другими поэтами Русского Зарубежья. Так, Ю. П. Иваск признавался, что идея его известной поэмы «Играющий человек» («Homo ludens») подсказана именно Гершельманом.81

И все же, при всем том, ныне К. К. Гершельман, действительно, относится к числу малоизвестных даже в кругах специалистов авторов. Причин этого много. При жизни Гершельман печатался очень мало: в печати появилось немногим более десятка его стихотворений и менее десятка его миниатюр и рассказов. К тому же они были опубликованы, за малым исключением, в изданиях, не имевших широкого распространения. Вообще писателям с периферии Русского Зарубежья, особенно молодым, чей творческий путь начинался уже в эмиграции, – а обосновавшийся в Эстонии Гершельман относился именно к их числу, – очень трудно было пробиться в «большую литературу».

Затем в течение десяти лет, в период Второй мировой войны и в первые послевоенные годы, К. К. Гершельман, проживавший в Германии, вообще не имел возможности печататься. Публикация его произведений возобновилась усилиями Ю. П. Иваска и Т. А. Пахмусс уже после смерти Гершельмана в 1951 г. Но опять же эти публикации разбросаны по разным изданиям, порою трудно доступным не только широкому читателю, но и исследователям-литературоведам. Сами эти публикации в ряде случаев неудовлетворительны в текстологическом отношении, в них немало искажений, откровенных ошибок и пропусков в тексте. К тому же многие произведения Гершельмана до сих пор остаются вообще неопубликованными. В архиве писателя мы насчитали около сорока таких произведений в стихах и прозе.82

*

Биографические сведения о К. К. Гершельмана, особенно о годах его молодости, скудны и обрывочны83.

Карл Карлович Гершельман родился 26 февраля 1899 г. в Севастополе.84 Его отец Карл Теодор Леопольд Гершельман (1840-1929), выпускник Дерптского университета, доктор медицины, был военным врачом и дослужился до чина тайного советника,85 который соответствовал генеральскому (отсюда почти во всех биографических справках о Гершельмане-младшем мы находим указание на генеральский чин его отца). Он происходил из разветвленного прибалтийско-немецкого рода Hörschelmann’ов (или Hoerschelmann), поселившегося в Эстляндии еще в XVIII в.; из него вышел ряд известных местных деятелей, преимущественно пасторов, но также ученых, педагогов, журналистов, писателей.86 К. Т. Л. Гер-шельман был женат на Марии Хинтце. В многодетной семье Гершельманов (у них было пять сыновей и три дочери) она как бы представляла «художественное» начало: очень любила театр и изобразительное искусство, устраивала дома с детьми театральные представления, причем сама шила для них костюмы и рисовала декорации. Ее хорошим знакомым был И. К. Айвазовский. В семье Гершельманов разговорным языком, скорее, был русский, чем немецкий, поэтому будущий писатель своим родным языком всегда считал русский. В его натуре как бы соединились, синтезировались два в общем-то противоположных начала – отцовское и материнское. От отца Карл унаследовал известный рационализм, интерес к философии и к теологическим проблемам, от матери – эмоциональность, увлечение литературой и искусством.

Дети Карла Гершельмана-старшего получили превосходное домашнее воспитание, как и хорошее образование. Карл Гершельман-младший с 1909 г. учился в Одесском кадетском корпусе, а после окончания его в 1916 г. прошел ускоренный офицерский курс в Михайловском артиллерийском училище в Петрограде, произведен в прапорщики, зачислен в лейб-гвардии 3-ю артиллерийскую бригаду и отправлен на фронт.

Судя по всему, К. К. Гершельман воевал на Юго-западном фронте, которым командовал генерал А. А. Брусилов. Вообще-то в произведениях Гершельмана автобиографические элементы редки, но все же в цикле миниатюр 1930-х гг. «После восьми часов вечера» он вспоминает Тарнопольское наступление, т. е., по-видимому, знаменитое наступление Юго-западного фронта летом 1916 г., более известное под названием Брусиловского прорыва.

После распада армии в конце 1917 – начале 1918 года К. К. Гершельман поселился в Одессе, где жил его отец. Здесь он поступил в Новороссийский университет, где стал изучать философию (интерес к ней он сохранил до конца жизни). С формированием «белого движения» молодой человек вступает в Вооруженные силы Юга России и как артиллерист сражается на фронтах Гражданской войны в армии Деникина и вслед за тем Врангеля. Вместе с армией Врангеля он был морем эвакуирован в Турцию – в Галлиполи, где провел больше года. Там в марте 1922 г. Гершельман был произведен в капитаны – последний его офицерский чин.

В том же 1922 г. Гершельман через Болгарию, Румынию и Польшу добрался до Риги, откуда переехал в Эстонию, в Таллинн, где уже проживали его братья – Александр и Константин. Сын Карла Карловича вспоминает рассказы отца о том, как он приехал в Таллинн с одной небольшой сумкой, в которой умещалось всё его «имущество». Вначале К. К. Гершельман поступил рабочим на лесопилку, позже устроился чертежником в Министерство земледелия.87

И все же он испытывал чувство благодарности судьбе. В архиве Гершельмана хранится множество его записей самого разного характера. В одной из них под характерным названием «Благодарность» он позже отмечал: «Из моих одноклассников, товарищей по школе почти все погибли (две мировые войны, революция). Я – счастливец, вытянувший выигрышный билет: я вижу окно, деревья, облака – они ничего не видят. У меня есть глаза, уши, ноги, руки, плечи – у них ничего. Что я могу еще требовать от жизни?». И такое мироощущение осталось до конца жизни близким Карлу Карловичу Гершельману.

В 1926 г. К. К. Гершельман женился на художнице Елизавете Бернгардовне Розендорф (1898–1984), с которой познакомился на работе: она также трудилась чертежницей, правда, штатной, в Министерстве земледелия. Е. Б. Розендорф-Гершельман была по национальности эстонкой, но с юных лет жила вместе с родителями в России, закончила в 1916 г. гимназию в Петрограде и после этого занималась в знаменитом Училище технического рисования барона Штиглица, в мастерской С. Чехонина расписывала фарфор. В 1920 г. она оптировалась в Эстонию, в Таллинн. Елизавета Бернгардовна с успехом выступала на художественных выставках.88 Карл Карлович нашел в ней верную спутницу жизни, с которой его связывал и общий круг интересов.

Служба в Министерстве земледелия была скучной, нудной, совершенно не интересной; видимо, именно о ней Гершельман скажет немало горьких слов в своем рассказе «С 11-го на 12-ое июня 1933 года». Всё свободное время Гершельман отдавал живописи и литературе, причем сначала на первом месте была живопись, хотя он и не получил специального художественного образования. Позже, в декабре 1938 г., Гершельман писал своей доброй знакомой, поэтессе из Гельсингфорса Вере Булич: «...насчет моих занятий живописью. Прежде я, действительно, занимался преимущественно ею и в Ревеле скорее признан именно как художник».89 В 1925 г. в ревельском Русском театре состоялось рождественское представление для детей «Сказка года», организованное Союзом друзей русского ребенка. Декорации и костюмы к этому представлению, оцененные критикой как очень хорошие, принадлежали К. К. Гершельману.90 С того же 1925 года Гершельман участвовал в местных художественных выставках – Центрального общества эстонских художников (1925-1927, 1930), Управления целевого капитала изобразительного искусства (1928-1930), Общества художников-прикладников (1933), в Русской выставке в Таллинне (1931). Работы Гершельмана были представлены и на зарубежных «репрезентативных» выставках эстонского изобразительного искусства в 1929 г. – сначала в Хельсинки, позже в Любеке, Киле, Кёнигсберге91. К.К.Гершельман был автором эскизов декораций к опере Л. Делиба «Лакме» в театре «Эстония» (1930). Забегая вперед, отметим, что его рисунки хранились и в Русском музее под Прагой.

Когда К.К. Гершельман начал писать, мы не знаем. Есть основания предполагать, что он пробовал свои силы в сочинительстве еще до приезда в Эстонию. Но его литературный дебют относится к 1927 г. В этом году Гершельман принял участие в литературном конкурсе, объявленном выходящей в Таллинне газетой «Рассвет». Ему была присуждена вторая премия за рассказ (фактически миниатюру) «Аруна и Харидаза», причем решением жюри это была вообще единственная премия на конкурсе92. Рассказ тогда же был опубликован в газете93.

Правда, следующей публикации пришлось ждать почти три года. В 1930 г. в единственном номере литературно-художественного журнала «Русский магазин» (Таллинн) появился фантастический рассказ К. Гершельмана «Арт-Виктор». Любопытно, что обложка журнала была оформлена Гершельманом-художником. Одним из редакторов «Русского магазина» являлся Ю. П. Иваск, с этого времени это наиболее близкий Карлу Карловичу человек.

С начала 1930-х гг. в центре занятий К.К. Гершельмана постепенно становится именно литература, оттесняя живопись на второй план. Он принимает деятельное участие в работе тогдашних местных русских литературных объединений94. Поскольку Гершельман проживал в Нымме95, то он становится членом Ныммеского литературного кружка, весьма активно действовавшего в 1932-1934 годы. На его заседаниях Гершельман выступает с докладами на литературные и философские темы, участвует в дискуссиях.96 В конкурсе рассказов на тему «Встреча» лучшим был признан рассказ Гершельмана под тем же названием, посвященный пребыванию А. С. Пушкина в Одессе97.

Одновременно К. К. Гершельман участвует в работе старейшего объединения любителей словесности в Таллинне – центрального Литературного кружка, созданного еще в 1898 г.98. 30 января 1933 г. он выступает на годовом собрании кружка с сообщением о 50-ой книге «Современных записок»99, в начале 1934 г. избирается кандидатом в члены его правления100. На «вечере литературных юбилеев» 26 ноября 1934 г. К.К.Гершельман читает доклад о М. Ю. Лермонтове101. Вообще в середине 1930-х гг. наблюдается некоторое оживление в деятельности Литературного кружка. Современники связывали это именно с тем, что руководство кружком перешло в руки молодых писателей (П. Иртель, Б. Нарциссов, Ю. Иваск, К.Гершельман, Е. Базилевская)102.

Но особенно важное значение имело участие К. К. Гершельмана в Ревельском цехе поэтов, основанном 15 октября 1933 г. Дело в том, что Ныммеский литературный кружок, как и центральный таллиннский Литературный кружок, были объединениями л ю б и т е л е й словесности, Ревельский же цех поэтов – содружеством т в о р ц о в литературы, авторов. В его состав вошли почти все выдающиеся представители молодого поколения русских поэтов в Эстонии. Во главе цеха стал П. М. Иртель. К. К. Гершельман был одним из инициаторов создания нового объединения, он считался «активным членом» его (так официально именовались действительные члены цеха). «По замыслу инициаторов, Ц<ех> П<оэтов> должен был явиться местом работы над стихосложением, школой поэтики и самокритики», в нем предусматривался «взаимный критический разбор» произведений членов цеха, «знакомство с современной поэзией»103. Ревельский цех поэтов установил связи с другими русскими литературными объединениями за рубежом, в частности с пражским «Скитом поэтов». Усилиями членов цеха были изданы сборники «Новь» (№ 6 и 7, 1934), которые имели более широкое – в масштабе всей зарубежной русской литературы – значение. Хотя члены кружка не придерживались одного какого-то направления в тогдашней эмигрантской литературе, в нем господствовал принцип свободы творчества, но, пожалуй, наиболее близкими для участников были традиции акмеизма.

Член объединения Б. А. Нарциссов позже вспоминал, что Карл Гершельман был «пожалуй, тогда наиболее зрелым из всех цеховцев-поэтов»104, и не случайно он принимал активное участие в его работе. 21 января 1934 г. Гершельман сделал на собрании цеха доклад о новом сборнике стихов Георгия Иванова «Розы»105. Собрания цеха в первом полугодии 1934 г. обычно посвящались чтению и разбору стихотворений членов объединения. 21 февраля 1934 г. Гершельман выступил на собрании с анализом творчества Меты Роос106, 4 марта был разбор поэзии самого Карла Гершельмана107, в апреле он же прочитал в кружке доклад о творчество Юрия Иваска, в котором докладчик изложил и свой взгляд на современную поэзию вообще108.

Осенью и в конце 1934 г. собрания Ревельского цеха поэтов были посвящены прежде всего проблемам техники стиха. К. К. Гершельман выступил с докладом о рифме109.

Он же был одним из ведущих авторов в выпускавшихся Ревельским цехом поэтов сборниках (их можно назвать и альманахами) «Новь». В шестом и седьмом выпусках «Нови», вышедших в 1934 г., опубликовано 6 стихотворений Гершельмана, относящихся к лучшей части его поэтического наследия, интересный «фантастический рассказ» «Коробка вторая» и статья «О современной поэзии». Он принял участие и в оформлении сборников как художник. Еще до создания Ревельского цеха поэтов в четвертом номере «Нови» (март 1932 г.), а затем в пятом (апрель 1933 г.) появились рисунки Гершельмана. Впрочем, не нужно думать, что он печатался только в «Нови». В известном парижском журнале «Числа» был опубликован его этюд «О Числах».110

Ревельский цех поэтов распался в 1935 г. из-за внутренних разногласий, связанных с подготовкой к печати восьмого сборника «Нови». Из цеха в знак протеста против действий редактора «Нови» П. Иртеля вышли Ю. Иваск, К.Гершельман, И. Борман, Б. Нарциссов и Б. Новосадов111.

К. К. Гершельман сожалел о распаде Ревельского цеха поэтов112, тем более, что к этому времени почти замерла деятельность других русских литературных объединений в Таллинне и писатель оказался как бы вне литературного окружения. Закрытие газеты «Таллинский русский голос» (1932-1934) и прекращение выхода в свет сборников «Новь» привело к тому, что Гершельману негде было в Эстонии печататься: литературных журналов тут не было, а немногочисленные русские газеты очень неохотно публиковали художественные произведения. Единственным изданием, где Гершельман еще мог публиковаться, стал выходивший в Финляндии, в Выборге, «Журнал Содружества», в котором отпечатанные на пишущей машинке тексты тиражировались на множительном аппарате. На страницах «Журнала Содружества» Гершельман опубликовал в 1935-1937 гг. семь рассказов и миниатюр и два стихотворения.

К «компликациям» этого рода добавились еще и житейские, повседневные, «бытовые». В 1934 г. в Эстонии произошел переворот, приведший к установлению в стране авторитарного режима К. Пятса. Резко усилилась политика эстонизации, направленная, прежде всего, против русских. Жертвой ее стал и Гершельман: он лишился работы в Министерстве земледелия как не владеющий эстонским языком в достаточной степени. Гершельман попытался зарабатывать на жизнь трудом вольного художника, графика, прежде всего в сфере рекламы. К тому же на его попечении осталась родившаяся в ноябре 1935 г. дочь Анна (это дало Карлу Карловичу материал для прекрасного рассказа «Начало»). Однако очень скоро стало ясно, что труд вольного художника не может обеспечить семью материально. Гершельман стал работать рисовальщиком на текстильной фабрике «Eesti Siid» («Эстонский шелк»). В его обязанности входило разрисовывать образцы тканей. Именно там, вдыхая день за днем ацетон, он заболел бронхиальной астмой, причем в тяжелой форме. Бронхиальной астмой Гершельман страдал до конца своей жизни.

При этом вновь и вновь повторялась старая ситуация, на которой Гершельман не раз останавливался в письмах к В.С. Булич: «Если у каждого человека есть свое основное жизненное «горе» <...>, то мое «горе» именно в отсутствии возможности заниматься делом любимым и интересующим и необходимость заниматься делами неинтересующими»113. «Это в сущности очень глупое положение: какова бы ни была объективная ценность моих писаний, субъективно это все-таки самое лучшее, что я мог бы дать, и все же приходится это систематически подавлять. Получается безвыходное положение: для того, чтобы писать, надо жить, чтобы жить, надо зарабатывать, т. е. не писать. Т<аким> о<бразом> средство вытесняет свою же цель”114.

Если верить собственным признаниям К. К. Гершельмана, к концу 1930-х гг. он вообще перестал писать стихи115. Проза его по-прежнему интересовала, но возможностей для работы над прозаическими произведениями почти не было. Здесь надо еще учесть исключительную, редкостную в писательской среде самокритичность Гершельмана. Он считал, что у него нет «непосредственного поэтического дара»116, что он слишком рационалистичен для поэзии. Свои прозаические вещи Гершельман перерабатывал, переписывал по нескольку раз – и всегда оставался недовольным даже последним вариантом текста, вносил исправления в беловики, не спешил отдавать свои произведения в печать даже тогда, когда такие возможности были. Впрочем, в конце 1930-х гг. их, собственно, уже и не было...

Мы мало что знаем и о занятиях К. К. Гершельмана в эти годы живописью. Можно лишь отметить, что в 1939 г. в Таллинне вышла «Первая книжка для чтения после букваря» Е. Гильдебранда с его иллюстрациями.

Своеобразной отдушиной в той нелегкой и скучной жизни, которая выпала на долю К. К. Гершельмана, с одной стороны, была семья, дети – дочь Анна и сын Константин, с другой же стороны, общение с немногими друзьями, в первую очередь с Юрием Иваском, и переписка с Верой Булич. Ю. П. Иваск впоследствии не раз «веселой силою воображения» вспоминал в своих стихах и письмах вечера, проведенные им у Гершельманов в Нымме, когда они целыми вечерами беседовали о философии Бердяева, Федорова, о поэзии Блока, Осипа Мандельштама, о Достоевском.

А снова посидел бы я втроем

С субботы, помните, до воскресенья

Почти, во время оно, за столом.

Метели выли за двойною рамой

И бредила Валгалла Мандельштама

Италией: туда бы тоже нам!

Грибки, евангельские рыбки, водка

И рай графический блаженно-пестр.

Нечаянная радость и находка.117

Каким же запечатлелся Карл Карлович Гершельман в памяти его друзей и хороших знакомых эстонского периода жизни?

«Высокого – рыцарского – роста, с неистребимой выправкой военного, всегда тщательно одетый (хотя часто бедствовал) и подтянутый, он был скромен и даже застенчив, и не внешне, а внутренне походил на своего любимого толстовского героя – Безухова. Как Пьер, он думал свою думу и имел контакт с людьми узкого дружеского круга, чуждого суеты и тщеславия», – вспоминал его друг Ю. П. Иваск.118

В сущности это же отмечали и другие хорошие знакомые К. К.Гершельмана. «Я чувствовала в нем человека на редкость мягкого, глубокого и благородного, что вызывало к нему искреннюю и глубокую симпатию», – писала В. С. Булич (письмо к Е. Б. Гершельман от 27 января 1952 г.; хранится в архиве писателя). По утверждению П. М. Иртеля, «Гершельман был твердым в словах и действиях человеком, “рыцарем во всех отношениях”».119 По словам Б. А. Нарциссова, «Гершельман был на редкость деликатным и приятным человеком, с прекрасными манерами и тактом русского офицера».120

*

Но вот наступил 1939 год. Началась Вторая мировая война. Еще в преддверии ее германские власти обратились к немцам, проживавшим в других странах мира, с призывом возвратиться на родину, утверждая, что в противном случае они не могут гарантировать жизнь и безопасность своих соотечественников за рубежом. Абсолютное большинство эстонских немцев, даже те, кто не сочувствовал Гитлеру и национал-социалистам, предпочло уехать nach Vaterland. Перед сложным выбором стал и К. К. Гершельман, бывший белый офицер, который не мог не понимать, что его ожидает в случае аннексии Эстонии Советским Союзом. Характерны мучительные размышления и колебания Гершельмана. В ноябре 1939 г. он писал В. С. Булич: «Мы пережили очень беспокойное время: почти все наши родственники уехали с прочими балтийскими немцами в Германию. Нас также очень уговаривали ехать и мы долго колебались. В результате все же, как видите, остались, но даже и сейчас не можем сказать, что все наши колебания окончились – есть еще возможность уехать... Главной же причиной, удержавшей нас здесь, было нежелание обращаться в немцев – против Германии я ничего не имею, но все же она мне совершенно чужда. А для детей особенно наш переезд явился бы решающим – тогда они уже выросли бы настоящими немцами».121

И все же беспокойство К.К. Гершельмана за свою судьбу и судьбу своих детей заставило и его в мае 1940 г. с одним из последних транспортов отправиться с семьей в Германию,122 точнее в захваченную немцами западную часть Польши – район Познани-Позена, вошедший в состав Райха. Именно туда были переселены выходцы из Прибалтики. Значительную часть своего архива и многие картины К.К. Гершельману удалось взять с собой.

Гершельманы поселились в Познани, где Карл Карлович стал работать чертежником в городском землемерном управлении. В немецкую армию он не был призван из-за бронхиальной астмы, которая в Познани усилилась.123

Положение семьи Гершельмана в Познани было непростым. «Переехав в Германию, мы вообще как бы потеряли право чувствовать себя русскими, в душе же, конечно, не могли чувствовать себя и стопроцентными немцами, благодаря этому часто приходилось быть в очень двусмысленном положении, – писал Гершельман В. С. Булич 8 июля 1951 г., добавляя: – Дети говорят по-русски свободно и почти правильно».124 Действительно, и в Познани, и позже в Баварии, в Эйхштетте, в семье Гершельманов домашним языком оставался русский. По воспоминаниям сына Константина, Карл Карлович давал детям дома уроки русского языка, поскольку в школе его, естественно, не преподавали, и вообще заботился о том, чтобы дети оставались бы людьми русской культуры. Сыну он старался привить дух дореволюционных русских кадетов, их представления об офицерской чести, правила повседневного поведения. В кабинете Карла Карловича висели портреты Пушкина и Леонардо да Винчи и даже на работе, на рабочем месте, не было портрета Гитлера. Гершельману чужды были идеи национал-социализма, он, не боясь последствий, сделал всё, чтобы избежать членства в национал-социалистической партии, хотя это и требовалось по работе. 23 июля 1943 г., в самый разгар войны, Гершельман прочитал в Познани реферат «Достоевский. “Записки из подполья”» (позже, через сорок лет, он был опубликован125).

Особая позиция К. К. Гершельмана особенно ярко проявлялась в его отношении к полякам. Немецкие власти смотрели на поляков как на представителей низшей расы, к которым нельзя относиться как к равным. Характерный эпизод. Приехавшая в Познань семья Гершельманов долго ютилась в одной небольшой комнатушке. Чиновник жилищного управления, к которому они обратились, цинично порекомендовал: присмотрите себе квартиру, где живут поляки, мы их выселим, и вы получите себе приличную жилплощадь. Карл Карлович категорически отказался и пригрозил жене, что если она осмелится это сделать, то он с ней разведется. У Гершельмана установились хорошие отношения с поляками. Он не проводил никакой разницы между сослуживцами – немками и полячками и по старой царского времени привычке имел обыкновение при встрече целовать руки дамам, невзирая на их национальность. Это вызвало недовольство начальника, который даже попробовал провести с Гершельманом “воспитательную” беседу на эту тему.

К. К. Гершельман не прекращал и в Познани литературных занятий, но характер их коренным образом меняется: Он обращается к философской эссеистике, которая с этого времени становится главным, основным, со временем и единственным жанром его творчества. «В Познани я очень много писал в полуафористической форме на общемиросозерцательные темы», – признавался Гершельман в письме к В. С. Булич от 9 января 1951 г.126 Правда, печататься было негде.

Между тем фронт приближался к Познани. К. К. Гершельман стал понемногу переправлять картины и наиболее старую часть своего архива с рукописями эстонского периода в Эйхштетт, в Баварию, где проживала знакомая по Эстонии семья русских эмигрантов Рославлевых. 20 января 1945 г. Гершельманам пришлось срочно покинуть Познань. Взять с собой весь оставшийся архив было невозможно. Перед отъездом Карл Карлович сжег все те рукописи, которые нельзя было увести. Прежде всего, это были написанные в Познани философские эссе. Позже он частично восстановит их в Эйхштетте. Любопытно, что, по воспоминаниям Константина Гершельмана, поляки помогали Карлу Карловичу при отъезде.

В конце 1945 г., миновав ряд промежуточных остановок, семейство Гершельманов поселилось в маленьком, но очень уютном, к тому же не пострадавшем от войны городке Эйхштетте в центральной Баварии. Постоянной работы здесь К. К. Гершельман не нашел; вновь наступили тяжелые времена. На хлеб пришлось добывать средства случайной работой, как сказано в одном письме, «кустарно-художественного характера».127 Карл Карлович и его супруга рисовали портреты американских военных, изготовляли рождественские открытки, разрисовывали кресты и распятия в качестве сувениров и т. д. В 1948 г., в связи с денежной реформой, и эти заработки почти прекратились. Правда, к этому времени Гершельманы уже получали социальное пособие для беженцев, а позже им была назначена пенсия и положение улучшилось. Дополнительный заработок давало иллюстрирование изданий на немецком языке. К. К. Гершельман был автором иллюстраций к книге Херманна Пельтцера «Schоnzeitfest. Eine illustrierte Tierballade für Jung und Alt» (Regensburg, S. a.), регулярно предоставлял свои рисунки баварскому католическому журналу «Schutzengel Freund der Kinder» (1949-1950); его имя как иллюстратора даже указывалось в выходных данных журнала.

У Гершельмана в Эйхштетте оказалось много свободного времени, и он, как и раньше, использовал его для литературных занятий, прежде всего для работы над философской эссеистикой. Правда, регулярным занятиям мешала с каждым годом усиливавшаяся бронхиальная астма. 9 января 1951 г. он писал В. С. Булич: «Я чувствовал бы себя хорошо, если бы не моя астма. Климат Эйхштетта очень неблагоприятен для нее, и она здесь настолько усилилась, что я совсем превратился в калеку... Приходится очень много лежать, и все действия очень замедлены постоянной одышкой, т. е. почти не остается времени для продуктивной работы. Стихов и художественной прозы я теперь совсем не пишу, когда есть время – философствую».128

Мешало работе и отсутствие в Эйхштетте русских книг, на что Гершельман тоже жалуется в своей переписке. И все же за последние годы своей жизни он успел сделать много. Был написан ряд философских эссе, частью напечатанных уже после смерти Гершельмана, частью же остающихся неопубликованными до сих пор. Некоторые из этих работ, впрочем, могли быть вчерне написанными уже в Познани, в Эйхштетте же они доработатывались.

Самым фундаментальным трудом К. К. Гершельмана в этой области явилось эссе «Философия 1/4 часа», в основных чертах работа над ним была завершенна в Познани. Однако перед отъездом из города рукопись пришлось сжечь, и, по утверждению супруги автора, сохранившийся в семейном архиве текст был заново написан в Эйхштетте.129 Гершельман перевел его на немецкий язык и намеревался выпустить отдельной книгой, но реализовать этот план не удалось.

Вообще при жизни в послевоенный период К. К. Гершельман напечатал лишь одну работу – историко-литературную статью «Тема “тайной свободы” у Пушкина». Она вышла в известном нью-йоркском «Новом журнале».130

Карл Карлович Гершельман умер 21 декабря 1951 г. в Эйхштетте и там же похоронен.

Вера Булич откликнулась на его смерть стихотворением

Памяти друга

Это всё? – Конечно, до гроба.

Это жизнь? – А что же? Она.

Значит, эта лишь так, для пробы. Значит, будет еще одна.

К. Гершельман

Он слишком рано от нас ушел.

Легла между нами граница.

Остался на свете: письменный стол,

Недописанная страница.

Остались тетради за много лет,

Те мысли, что в них горели.

Еще один замолчал поэт,

Замолчал, не дойдя до цели.

Я в памяти строки его берегу

Про жизнь, что была никакая,

Звучит его голос на том берегу:

– Будет вторая.131

1952

От К. К. Гершельмана остался большой архив. В нем прежде всего обращает на себя внимание множество черновых материалов, выписок, относящихся к его философским трудам. Много черновых и беловых рукописей как опубликованных, так и неопубликованных работ писателя. Они свидетельствуют о длительной, напряженной, кропотливой работе Гершельмана над текстами своих произведений, о чем мы уже говорили выше. Среди рукописей-автографов преобладают тексты работ, написанных в Эйхштетте, но много и относящихся к познаньскому и даже к эстонскому периоду жизни их автора.132

*

К. К. Гершельман – писатель очень своеобычный. Он не просто «автор со своим лицом» – каждый настоящий писатель должен быть «автором со своим лицом»! – Карл Гершельман именно литератор необычный, не похожий на абсолютное большинство русских эмигрантских литераторов, в какой-то степени «не типичный» для литературы Русского Зарубежья 1930-1940-х гг. Это особенно относится к его философской эссеистике, но также к его миниатюрам и рассказам, быть может, в меньшей степени – к его стихам.

Хотя первые публикации К. К. Гершельмана были в прозе, но начинал он, как можно предполагать, со стихов. В его архиве сохранились некоторые неопубликованные стихотворения, явно относящиеся к 1920-м гг. Одно из них навеянно впечатлениями от страшных, кровавых событий Гражданской войны в России. Там же в архиве можно найти цикл стихов, посвященный архитектурным стилям разных эпох – Средневековью, готике, рококо, ампиру, – и также, скорее всего, восходящий к периоду поэтического «ученичества» Гершельмана.

Зрелая поэзия К. К. Гершельмана относится к 1930-м гг., охватывает сравнительно непродолжительный период в шесть-семь лет и очень отличается от его ранних опытов. В ней нет ни политической, ни любовной, ни пейзажной лирики, преобладают стихотворения, которые условно можно отнести к философской поэзии, но особого рода. В свое время еще В. С. Булич, тонкая ценительница поэзии, отметила, что у Гершельмана «есть своя большая тема, и все стихи образуют единство, по-разному говоря о самом главном»133 (подчеркнуто нами – С. И.). Это самое главное – своего рода поэтическое исследование сущности и органической связи понятий «жизнь – смерть», места человека в огромном мироздании,134 проблем вечности и бессмертия, грядущей судьбы мира и человечества. Оно тесно связано с мировоззренческими исканиями автора, в ней немало общих черт с философской системой позднего Гершельмана. В. С. Варшавский, анализируя эссе «О “Царстве Божием”», справедливо заметил, что «основная интуиция Гершельмана – это не вера в будущую, после смерти, вечную жизнь, а ощущение пребывания в вечной жизни уже сейчас, как в каком-то особом измерении данной нам действительности».135 Это наблюдение с полным основанием может быть отнесено и к поэзии Гершельмана.

Мы к этому дому, к своей колыбели,

И к этому миру привыкнуть успели.

Но было – ведь было! – совсем по-иному:

Ни этого мира, ни этого дома.

И было чернее, но проще и шире

В том странно-забытом дожизненном мире.

Припомнить! Проникнуть! В безвестность – за краем.

А, впрочем, вернемся. Вернемся – узнаем, –

писал К. К. Гершельман в первом своем появившемся в печати в 1932 г. стихотворении «Думы».136

Юрий Иваск находил, что Гершельман был ярким представителем «парижской ноты» в Эстонии. Это утверждение все же нуждается в известной корректировке. В поэтическом стиле Гершельмана, без сомнения, есть черты, сближающие его с выразителями «парижской ноты» в эмигрантской поэзии. На некоторые из них – «недоуменно-вопросительные интонации, нарочитая простота словаря, оборванные строки, обилие вводных предложений, тенденция к “опрощенной”, “дневниковой” записи» – уже указывалось в работах литературоведов.137 Однако характерно, например, что Гершельман не проявлял никакого интереса к произведениям духовного отца «парижской ноты» Г. Ада-мовича и в то же время очень интересовался поэзией его главного оппонента В. Хо-дасевича.138 Не случайно также, что Л. Гомолицкий в рецензии на антологию «Якорь» прямо противопоставлял Гершельмана выразителям «парижской ноты».139 Многие типичные особенности его стихов не соответствуют установкам парижан.

По своему характеру поэтическое творчество К. К. Гершельмана ближе всего к поэзии «Чисел» – журнала молодых эмигрантских авторов,140 публикации которого он ставил очень высоко. Для авторов «Чисел», как известно, характерен интерес к таким проблемам, как цель жизни, смысл смерти, отказ от политики, предпочтение «сущностного» краткосрочному; именно это становится «самым главным». Всё это типично и для стихотворений Гершельмана, отличающихся, правда, бóльшей рельефностью, внутренней динамикой стиха. Впрочем, следует иметь в виду, что черты «парижской ноты» не были чужды авторам «Чисел» и порою встречаются и у них.

От «парижской ноты» К. К. Гершельмана отличает и тональность его стихов, господствующее в них «настроение», их, так сказать, психологическая основа, психологическая мотивировка. В его поэзии нет острого ощущения оторванности от родных корней, нет сопутствующего этому чувства горечи, почти нет пессимизма.141 Кстати, это характерно и для творчества ряда других русских авторов в Эстонии. Местные писатели жили в значительной мере в русском национальном окружении, в Эстонии были регионы со сплошным русским населением, с русским крестьянством, со старинным Печерским монастырем, с древними памятниками русской культуры. Писатели каждодневно слышали живой разговорный н а р о д н ы й язык. Их окружала природа, мало чем отличавшаяся от среднерусской. Всё это было нечто принципиально иное, чем парижское окружение, парижская среда. И это не могло не находить имплицитного отражения в поэзии Гершельмана. Возможно, это способствовало и утверждению ценности реальной повседневной жизни, ее маленьких радостей в стихах Гершельмана.

Отметим еще некоторые особенности его поэтического стиля, которые позже будут заметны и в его прозаических произведениях, в том числе и в философской эссеистике Гершельмана. Это своеобразная афористичность большинства его стихов, переходы от эмпирической фактографии к метафизическим абстракциям.142

Стихи К. К. Гершельмана привлекли внимание русских читателей за рубежом, о чем свидетельствует и уже отмеченное нами выше наличие его стихотворений в сводных антологиях русской эмигрантской поэзии и упоминание его имени в обзорах этой поэзии.

*

Художественная проза К. К. Гершельмана по своему характеру, по своим «мировоззренческим» установкам близка к его поэзии. В ней также на первом плане размышления о сущности человеческого бытия, жизни – смерти – бессмертия и другие метафизические проблемы – о происхождении добра и зла, о свободе воли и пр.143

К. К. Гершельман как прозаик, в основном, выступал в двух малых жанрах – миниатюры и рассказа, причем не всегда легко провести разделительную черту между этими двумя жанрами. При всем том нельзя не отметить многообразия творческой палитры Гершельмана-прозаика. Это проявляется в тематике и проблематике его произведений, в их стиле, в частности, в нередком использовании модного в 1930-е гг. киностиля, в манере повествования, в приемах письма.

В своей прозе Гершельман любил соединение, быть может, правильнее было бы сказать, своеобразное столкновение фантастического и

эмпирически-реального, порою даже бытового, что создавало необыкновенно живой, неожиданный эффект.

Для его произведений также характерно частое сочетание иронии с серьезным тоном повествования. Гершельман мастерски использует иронический подтекст, шутливый, заставляющий читателя улыбнуться тон повествования, элемент игры, вносящий нечто смешное, «легкое» в «серьезное» повествование, что, в частности, особенно бросается в глаза в его зрелых фантастических вещах. Как ни странно, это делает фантастику Гершельмана как раз более художественно убедительной, легче воспринимаемой читателем. Такова, например, «досадная мелочь» с порванными подтяжками в большом фантастическом рассказе под названием «С 11-го по 12-ое июня 1933 года». С этого начинается сюжет, и история с подтяжками кажется рассказчику «первым звеном развернувшейся психологической цепи». Комический элемент присутствует и в миниатюре «В одном из соседних миров» в рассказе человека с другой планеты – дяди Пети – об абсурдности жизни на земле.

Отметим еще, что фантастика сравнительно редка в литературе Русского Зарубежья. В прозе же Гершельмана она занимает видное место, причем порою сближается с той разновидностью фантастической литературы, которую с 1970-х гг. начали именовать фэнтези. Здесь и «фантастический рассказ» «Коробка вторая» – о будущем, когда станут воскрешать выдающихся деятелей прошлого. В этом рассказе можно заметить влияние идей известного русского мыслителя, одного из создателей русского космизма Н. Ф. Федорова. К этой же группе произведений Гершельмана относится и рассказ «Аффар» – о событиях на земле в ХХХ веке, открытии рецепта «естественного бессмертия» и о последствиях этого; в рассказе заметны уже черты антиутопии.

Конечно, научная фантастика К. К. Гершельмана отражает уровень знаний людей 1930-х гг., когда были созданы его произведения в этом жанре. С точки зрения научных достижений наших дней в биологии (расшифровка генетического кода живых существ, клонирование и пр.), медицины (трансплантация органов), физики (антивещество), космологии (антимиры, «черные дыры» и т. д.) кое-что может показаться в произведениях Гершельмана наивным. Но, тем не менее, его рассказы «Коробка вторая» и «Аффар» и сегодня читаются с интересом. Содержащиеся в них размышления о том, что человечество, добившись огромных успехов в области техники, в то же время не может разрешить многих важнейших проблем бытия человеческого, без сомнения, близки и нам. Несмотря на общий оптимистический тон «фантастических рассказов» Гершельмана, в них все же звучат и нотки тревоги: оправдан ли разрыв с культурными традициями прошлых веков? Не идет ли человечество к тупику в своем развитии? Иногда Гершельман «провидел» технические отрытия наших дней, в частности трансплантацию органов (незаконченный рассказ «Чужое тело»).

Однако вернемся к творческим поискам К. К. Гершельмана в прозе. Он очень любил и технику логики сна,144 при которой исчезает грань между сном, галлюцинациями и явью, они как бы сливаются в одно причудливое целое. На использовании этой техники основан один из самых интересных и самых необычных для русской эмигрантской литературы проблемно-тематических циклов прозы Гершельмана – рассказы и миниатюры, посвященные кончине человека, его существованию на грани жизни и смерти, его первоначальному посмертному бытию. Эти произведения в какой-то мере смыкаются, с одной стороны, с его фантастическими вещами, с другой же стороны, – с философскими. Таковы рассказы Гершельмана «Переход», «Русалка», миниатюры «Самоубийца и звезды», «Нечто астральное», «Покойница лежала». К этому же циклу относится и одно стихотворение – «Умерла и лежала в гробу...». Красной нитью через эти произведения проходит мысль о трагическом одиночестве умирающего, как и умершего, о непонимании живыми их состояния. Из других эмигрантских авторов, пожалуй, лишь В. Сирин (В. В.Набоков) проявлял интерес к теме посмертного бытия человека. Кстати, «Приглашение на казнь» В. Сирина была одной из немногих книг, которую Гершельман взял с собой, уезжая из Эстонии…

У Гершельмана есть и своего рода психологические этюды с уходом в мир подсознательного и одновременно в мир таинственного, даже мистического. В них перед героями нередко встают психологические, переходящие в философские загадки о сущности мироздания и о смысле человеческого существования («Рассказ без названия»; «Револьвер»). В этих произведениях Гершельман в какой-то мере использует опыт сюрреалистов, их описания потока сознания, в котором, как будто, бессистемно и хаотично смешиваются разные начала. Впрочем, сюрреалистом Гершельман ни в коей мере не был: он, пожалуй, для этого слишком рационалистичен...

К этой же группе можно отнести и очень интересный, мы бы даже осмелились сказать – новаторский рассказ К. К. Гершельмана «Начало (Дочери Анне)». В нем писатель пробует – и, как нам представляется, удачно – воссоздать мировосприятие младенца, начиная с утробы матери до года жизни. Рассказ основан на собственных наблюдениях автора за младенчеством дочери Анны; ей же он и посвящен.

В творчестве К. К. Гершельмана есть рассказы и миниатюры, которые, вернее всего, охарактеризовать как преимущественно философские. Это миниатюра «Самое важное», рассказ «Отпавший ангел. Выписки из его дневника» – о происхождении зла на земле, о противоборстве мира чувств и разума человека и о последствиях этого.

Но Гершельману-прозаику вполне удавались и выдержанные в традиционной реалистической манере рассказы из повседневной жизни («Девочка Надя», «Встреча», «Место в шлюпке», хотя в последнем и рисуется экстраординарная ситуация). У него даже можно найти юморески в духе Н. Тэффи («Книга хорошего тона»).

Прозаическое наследие К. К. Гершельмана довольно велико и, как мы могли удостовериться, разнообразно. К прозе он обращался даже более продолжительный период времени, чем к стихам, и, если верить его супруге, отдавал прозе предпочтение перед поэзией, считал ее более важной частью своего творчества.145 Любопытно, однако, что, если почти все стихотворения зрелого Гершельмана опубликованы, то этого никак нельзя сказать о его прозе. Хотя целый ряд его ранее неопубликованных рассказов и миниатюр и включен в единственную вышедшую в свет книгу К. К. Гершельмана «"Я почему–то должен рассказать о том…". Избранное» (Таллинн: INGRI, 2006; сост. С. Г. Исаков), тем не менее, остается еще немало произведений, никогда не печатавшихся. Правда, нередко это незаконченные произведения, сохранившиеся в архиве писателя в виде черновых рукописей.

Очень необычны опыты К. К. Гершельмана в области драматургии, впрочем, немногочисленные. Они неизвестны даже, исследователям – по крайней мере, в статьях о Гершельмане не упоминаются. Это, прежде всего, «Ванька-Встанька. Лубок. Пьеса для кукольного театра», сохранившаяся в архиве писателя и опубликованная в указанной выше книге избранных произведений Гершельмана автором этих строк.

Вероятнее всего, она выросла из тех кукольных представлений, которые, по воспоминаниям дочери Карла Карловича Анны, в ее детские годы регулярно устраивались в доме Гершельманов ко дням рождения и по праздникам. Куклы и декорации, естественно, были самодельными, актерами же выступали сам писатель, его брат Константин («дядя Котя») и Елизавета Бернгардовна. Их увлечение кукольными представлениями было столь велико, что родители Анны даже подумывали о создании своего настоящего кукольного театра, но эти планы, вернее, эти мечтания не были претворены в жизнь. Кроме того, Гершельманы устраивали для детей еще Schattenspiel’и – так наз. китайские тени: исполнение сценок при помощи теней, отбрасываемых на экран движущимися фигурками. Анна и Константин Гершельманы вспоминают, что еще в Познани отец и мать давали для них такого рода представления (как и кукольные), причем на них приглашались и проживавшие в их доме польские детишки.

Пьеса для кукольного театра «Ванька-Встанька» – достойный внимания художественный эксперимент Гершельмана. Она написана раешником в сугубо простонародном стиле, вполне естественном для лубка, для народного кукольного театра. Но рассчитана пьеса явно на интеллигентного зрителя или читателя, который и не должен принимать всерьез всё, что творится на сцене. Слушатель-зритель все время ощущает скрытый юмористический, иногда и иронический подтекст происходящего. Причем это порою черный юмор, заставляющий вспомнить обэриутов.

В архиве К. К. Гершельмана сохранились также сценки для кукольного театра, рассчитанные именно на зрителя детского возраста и, вероятно, представляющие собой переделки или переложения немецких произведений этого рода, но любопытно, что они также написаны раешником.

Сюда же следует, по-видимому, отнести еще одно произведение Гершельмана, созданное совсем в другом стиле; его лишь условно можно считать образцом драматургии. Это «Сказка в 13 поэзо-рисунках» «О вежливости и благовоспитанности», предназначенная, в первую очередь, для взрослых или школьников старшего возраста. Она переносит читателя в стилизованный мир французского Рококо с всё тем же ироническим подтекстом. Сказка прежде всего примечательна рисунками самого автора, превосходно иллюстрирующими описываемое и усиливающими скрытую иронию, веселую усмешку читателя.

Совершенно особняком в небольшом драматургическом наследии Гершельмана стоит его сценка-миниатюра «Божественная комедия», в которой как бы предугаданы многие события середины и второй половины ХХ в. Речь в ней идет об узаконенном убийстве людей, которые, по мнению власть имущих, все равно обречены на смерть. Самое страшное в этом произведении – полная пассивность самих жертв, их готовность безропотно идти на смерть, полное подчинение существующему антигуманному порядку.

*

Весьма рано К. К. Гершельман проявил интерес к литературной критике и к историко-литературной эссеистике. В шестом сборнике «Нови» в 1934 г. появилась его статья «О современной поэзии», которой Гершельман включился в развернувшуюся на страницах эмигрантской печати дискуссию о кризисе зарубежной русской поэзии и о возможных путях ее развития.146 В статье обращает на себя внимание, что автор рассматривает кризисное состояние современной русской поэзии на широком историко-литературном фоне. Корни его он видит в тех процессах, которые имели место в русской, да и – шире – в европейской поэзии в конце XIX – начале ХХ в.: в увлечении формальной стороной стиха, в утверждении принципа «искусства для искусства». По убеждению Гершельмана, перспективы развития поэзии в этом направлении исчерпаны. Центр тяжести должен быть перенесен на содержание, философско–религиозное осмысление жизни. И это уже заметно в творчестве М. Цветаевой, в поэзии «Чисел», которую Гершельман ставит очень высоко, особенно подчеркивая в ней «своеобразный “аскетизм формы”». Гершельман призывает к «повышению смысловой выразительности стиха»147, он ратует за обращение поэтов к серьезным экзистенциальным проблемам бытия человеческого, в частности к проблеме смерти. «Поэзия должна выработать новую форму, обеспечивающую ей максимальную насыщенность содержания при максимальном лаконизме формы», – утверждал Гершельман.148 Статья привлекла внимание читателей и вызвала отклики в эмигрантской прессе.149

В центре позднейших историко-литературных эссеистического типа трудов К. К. Гершельмана – два ему особенно близких гения русской литературы – это А. С. Пушкин и Ф. М. Достоевский. Причем Гершельмана интересуют не биографии, даже не художественное творчество как таковое, а отражение в их произведениях важнейших философских и этических проблем, по-прежнему остающихся актуальными и сегодня. Для Гершельмана важно отношение самих писателей и их героев к Богу, к основным принципам христианской морали, к проблеме свободы, в том числе свободы воли и свободы творчества.

Статья К. К. Гершельмана «Тема “тайной свободы” у Пушкина» как раз и посвящена свободе творчества. «Тайная свобода» и есть ее выражение, без нее не может быть настоящего, «правдивого» искусства. Пушкин, по убеждению Гершельмана, в наибольшей степени воплощает идеал истинного поэта, поэта–пророка, верного своему призванию, готового следовать «велению Божию» как высшему началу, что, однако, не противоречит служению голосу народной и общечеловеческой совести. «Художественная совесть поэта есть высший законодатель и судья его творчества – в этом и заключается его "тайная свобода"».150 Как считает Гершельман, «Пушкин не только создал новую поэзию, но и указал очень точно моральные требования, определяющие отношение поэта к поэзии».151 В свободном творчестве им отрицается любой «заказ», в том числе и «социальный заказ», это положение, по-Гершельману, сохраняет силу и сегодня.

В «Заметках о Пушкине» К. К. Гершельман стремится определить наиболее характерные черты «натуры» поэта и его миросозерцания, прежде всего отношение к Богу и к религии. По его мнению, Пушкин и как художник, и как личность – редкий случай цельного и вместе с тем сложного человека. Он подчеркивает «русскость» Пушкина и в то же время его «европеизм», открытость всей мировой культуре, его любовь к жизни, особый оптимизм, вместе с тем не отрицающий ни скептицизма, ни грусти. Одним из главенствующих начал миросозерцания Пушкина Гершальман считает чувство умиротворенности. Пушкину свойственна внутренняя религиозность при отсутствии интереса к внешней стороне религии.

Творчество Ф. М. Достоевского, как известно, дает богатейший материал для постановки и попыток решения так называемых вечных проблем. Не случайно романы и публицистика Достоевского уже более столетия остаются предметом живейшего интереса и споров писателей и мыслителей многих стран, разных национальностей. В статье-эссе «”Бунт” Ивана Карамазова» (кстати, трижды публиковавшейся в русских зарубежных изданиях, правда, уже после смерти автора) Гершельман обращается к роману Достоевского «Братья Карамазовы». Его внимание привлекли здесь две такие вечные проблемы: проблема свободы личности и проблема страдания человека, в первую очередь неоправданного страдания людей. Она в свою очередь, с одной стороны, оказывается связанной с вопросом о «вине» Бога, допускающего эти неоправданные страдания, не уничтожающего зло, хотя это в его силах; с другой же стороны, она трансформируется в вопрос о допустимости или недопустимости бунта против зла и против Бога. Возможность решения всех этих проблем Гершельман увязывает с идеей бессмертия человека, его грядущего воскресения. «Воскресением восстанавливается справедливость, обидчику дается возможность раскаяться, жертве – простить. Этим страдание из подневольного, принижающего превращается в свободное, возвышающее. Таким образом, идея бессмертия тесно переплетается с моральной проблемой».152

*

Совершенно особый раздел творческого наследия К. К. Гершельмана составляет его философская эссеистика, отражающая систему его философских воззрений, еще совершенно неизученных, что крайне затрудняет анализ этой эссеистики. К тому же, как уже отмечалось выше, основной философский труд Гершельмана «Философия 1/4 часа» до сих пор не опубликован.

К. К. Гершельман всегда очень интересовался философией и весьма рано стал пробовать свои силы в жанре философских афоризмов. В его архиве есть подборка афоризмов, помеченная 1930 годом. В июне 1938 г. Гершельман писал Булич: «Сейчас у меня господствует тенденция возвратиться к наиболее близкой мне области, всегда затрагивавшей меня больше всего – к философии. Но философия в узком смысле слова – философия как наука – тоже не удовлетворяет вполне – кажется скучной, недостаточно волнующей; ее можно использовать только как сырой матерьял. Хочется найти для нее какое-то художественное выражение... Какая-то область между философией, худож<ественной> литературой и поэзией, м<ожет> б<ыть> ближе всего ее могло бы определить имя Ницше».153

Последние десять лет жизни Гершельман, в основном, и посвятил именно философской эссеистике, которая по объему превосходит остальную часть его творческого наследия, вместе взятую. В его бумагах в разделе, названном “Интимы”, сохранилась такая, в высшей степени характерная запись: «Чайковский писал, что он всё время слышит музыку – всё время, непрерывно, сочиняет – при всех разговорах, при еде, при ходьбе и т. д. – всё время часть его сознания занята музыкой. Почти так же обстоит у меня с философствованием; при разговоре я, правда, думать не могу, но при ходьбе и еде думаю всё время – это почти непрерывный монолог. Если бы записывать всё, что кажется достойным записи, – не хватит никакого времени, думается во много раз быстрее, чем можно записать. Но, м<ожет> б<ыть>, это и к лучшему, что не всё записывается: многое исправляется таким образом, сжимается, концентрируется».

В архиве К. К. Гершельмана сохранилось огромное количество – несколько ящиков! – выписок из прочитанных в последние годы жизни книг. Они свидетельствуют об исключительно широком круге чтения писателя. Этот круг чтения включал труды по философии, в особенности по новой и новейшей западной философии (Вильгельм Оствальд, Артур Шопенгауэр, Эрнст Мах, Уильям Джеймс, Сёрен Кьеркегор, Анри Бергсон, Карл Ясперс и др.), но также труды по психологии (Зигмунд Фрейд), физиологии высшей нервной деятельности (В. М. Бехтерев), истории и философии религии, по этике, политической экономии, по истории искусств и даже по теоретической (в том числе атомной) физике, астрономии, космологии. Обращает на себя внимание, что как раз трудов русских философов мало – это только Н. А. Бердяев и С. Л. Франк, правда, зато много выписок из Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого (преимущественно из его философско-публицистических трудов).

Кстати, эти выписки и конспекты Гершельмана, написанные мелким бисерным почерком, сами по себе представляют любопытный памятник той эпохи, когда они создавались, – периода войны и послевоенной разрухи. Это маленькие самодельные миниатюрные тетрадки или даже отдельные листочки плохой пожелтевшей бумаги. Видно, как Карл Карлович старался ее экономить...

В 1940-е гг. была окончательно выработана та жанровая разновидность эссе, та ее структура и та манера изложения материала, которые характеризуют почти всю философскую эссеистику К. К. Гершельмана. Это цепочка афоризмов,154 иногда писатель прибегает и к бóльшим по размеру отрывкам текста, но все равно их афористическое начало, афористическая основа остается в силе. Однако, как отмечал сам Гершельман в письме к В. С. Булич от 6 октября 1951 г., «некоторая внутренняя связь между ними (афоризмами – С. И.) всё время сохраняется, т<ак> ч<то> читать их все-таки следует в том порядке, в каком они переписаны, каждый из них поддерживает и дополняет соседний», т. е. эссе из афоризмов все же составляет некое единое художественное целое. Все эти работы «надо, конечно, брать в каком-то “художественном” плане... Я нарочно стараюсь удержаться в них на грани намека, художественного сравнения, не договаривая и не конкретизуя мысли до конца, т<ак> к<ак> в этих вопросах конкретизация привела бы к огрублению и уплощению мысли. Как метод – это должна быть художественная загадка, отнюдь не “рассуждение”».155

Любопытно, что в ответном письме Булич отмечала: эссеистика Гершельмана содержательна, глубока, закончена по форме, «но требует сосредоточенного внимания и способности угадывать то, что таится за многоточием... Не всякому читателю или слушателю это по плечу... Ваша книга – для немногих, как, впрочем, и многое из того, что подлинно и ценно».156

Прежде чем коротко охарактеризовать некоторые образцы философской эссеистики К. К. Гершельмана, все же надо сказать хотя бы несколько слов о философских воззрениях их автора вообще. В сверхкраткой конспективной форме Гершельман изложил их в письме от 8 июля 1950 г. к немецкому историку философии родом из России А. Древингу.

К. К. Гершельман стремился совместить, синтезировать пантеистическую и теистическую точки зрения. «Я сам хотел бы иметь право назвать свое мировоззрение христианским, а в христианстве этот синтез, как мне кажется, достигнут сполна». В системе этого синтеза важное место занимает проблема отношения личного “я” к Богу. «Я не знаю, насколько догмат о богочеловечности Христа распространим с точки зрения православной церкви на отношение между Богом и каждым человеком. Возможно, что я высказываю чудовищную ересь, говоря, что отношение между Христом и Богом кажется мне конечным заданием для каждого из нас. Христос – “первородный между многими братьями”, мы – “сонаследники Христу”». Отсюда признание «богосыновства каждого человека». «Бог-сын есть человек вообще, каждый человек в той мере, в какой он “член тела Христова”, “член Церкви”, член идеального, а не греховного миропорядка».157 Вместе с тем отношение Бога и человека по своей сути антиномично: одновременно следует говорить и о нераздельности Бога и человека, и о их неслиянности.

Точно также в философской системе Гершельмана идентифицируются понятия “Жизнь” и “Бог”. Жизнь «берется мною как живое личное существо, в памяти которого, например, и осуществляется мое бессмертие... Без бессмертия человека не может быть бессмертен и Бог».158

Важен и другой момент в учении Гершельмана: «попытка передать чувство реальности жизни как таковой». «Я сам, – пишет К. К. Гершельман, – в такой попытке вижу свою главную задачу; чувство удивления перед наличием жизни, наличием бытия (тема “философии 1/4 часа”) составляет главный пафос моего философствования... В глубине моего миросозерцания лежит положительное чувство (удивление чуду, восхищение, даже восторг), а не отрицательное (ужас, сомнение, уныние); мое миросозерцание по существу жизнеутверждающее и уже по этому одному не упадочно».159

Эти положения легли в основу посмертно опубликованных эссе Гершельмана «О “Царстве Божием”», «Бог, мир и я», «О бессмертии», «Об игре», «”Тон” мира», «Мифы о происхождении бытия» и др.

Не рассматривая подробнее все эти эссе Гершельмана (это задача будущих исследователей его философского наследия), остановимся лишь на некоторых из них, более ориентированных на проблемы, волнующие современного человека и вызвавшие отклики у читателей.

В большом по объему эссе «О “Царстве Божием”» Гершельман утверждает возможность построения его людьми уже здесь, на земле, в их земной жизни, поскольку подлинное Царство Божие внутри нас, оно в любви, в любовном отношении к людям, к миру, нас окружающему. Мы уже живем в вечности. Жизнь сама по себе чудо, «огромное счастье», исключительная ценность, данная нам Богом. «Земное зло – поверхность», – утверждает Гершельман. По своей сущности человек добр. «Всё зло только в отклонении от этой сущности».160 «Наша сердцевина – Бог, “образ Божий” в нас».161 Это всё и делает возможным осуществление Царства Божиего на земле. «Всё дело в нас самих. Дело не в отсутствии рая, а в нашей неподготовленности к нему».162 «Царство Божие, бессмертие, рай, блаженство – это пробуждение Бога в нас, оно настолько же возможно в земной жизни, как и в любом из неизвестных “потусторонних” миров».163 Надо культивировать в себе Царство Божие. Утверждение его это и есть наше внутреннее преображение и кардинальное изменение нашими усилиями окружающего мира.

Ю. Терапиано в рецензии на эссе «О “Царстве Божием”» отметил, что в наше время, в эпоху господства материальных ценностей, подобная вещь кажется чем-то исключительным, из ряда вон выходящим. «Теперь даже удивительно встретить писателя... для которого вопросы духовного порядка составляют “самое главное”, а в проблеме Царства Божия раскрывается возможность не только преобразить свою личную внутреннюю жизнь, но и распространить вокруг себя свет этого Царства – любовь».164 Терапиано-критик очень высоко оценивал труд Гершельмана.

Отметим, что в учении К. К. Гершельмана о Царстве Божием много точек соприкосновения с философскими концепциями С. Л. Франка, также утверждавшего, что «Царство Божие внутри нас», оно возможно на земле и путь к нему лежит через любовь.165

В своем философском труде Гершельман останавливается и на вопросе о бессмертии человека, всегда его очень интересовавшем. Этой проблеме посвящено несколько эссе, к ней он обращался и в своих стихотворениях, миниатюрах и рассказах. Тема бессмертия была для писателя не только предметом поэтического воображения или же чисто умозрительных построений, но и реальной проблемой, объяснение которой возможно средствами науки с использованием достижений современной биологии, парапсихологии, техники (эссе «О личном физическом бессмертии», не опубликовано). Особенно перспективным здесь Гершельману представлялось использование методов парапсихологии («О метапсихике», не опубликовано).

Конечный вывод Гершельмана: «Даже если и есть какое-то продолжение жизни человеческой “души” после смерти тела, то это продолжение временное, частичное, отрывочное, очень неполное; оно исчерпывается физическими проявлениями посмертной “жизни”. Бессмертия сознания – в том смысле, в каком мы его ищем и хотим – в “спиритическом” бессмертии нет; его надо искать в каких-то других областях реальности и какими-то другими методами» («О метапсихике»). «Вступление в Царство Божие не делает человека бесконечным во времени, но делает его вечным в мгновении».166 Бессмертие должно быть открыто человеком в самом себе, в обнаружении людьми своей вечности.167

Центральный тезис интересного эссе К. К. Гершельмана «Об игре» – это утверждение, что жизнь не только дело, но и игра. Гершельман приходит здесь к парадоксальному выводу: «Дело – средство, игра – самоцель. Если дело нам по душе – оно уже игра, если оно не по душе – оно должно быть награждено игрой. Жизнь – или уже игра, или стремление стать игрой. Игра не отдых от дела, а его цель».168 С игрой тесно связан смех – «высшее, чего достигла жизнь».

У жизни есть только один враг – это смерть. Всякое зло поправимо, кроме смерти. Путь к тому, чтобы и смерть сделать поправимой, Гершельман видит в воскресении. Но этот путь тоже должен быть игрой. «Чтобы превратить жизнь в рай, надо победить две вещи: скуку и смерть. Игра побеждает и то, и другое... Чтобы жизнь сполна превратить в игру, надо и смерть сделать немного игрушечной – это воскресение».169

Написанное более полувека назад эссе К. К. Гершельмана «Об игре» неожиданно перекликается с исканиями новейшей философии. Сейчас всё более и более получает распространение мысль о том, что игра – это один из основных феноменов человеческого бытия, путь к пониманию человеческой индивидуальности.170 Отсюда такой широкий интерес не только философов, но и социологов, семиотиков, культурологов, историков к проблеме игрового мира культуры. Как видим, Гершельман здесь шел в русле современных научных исканий.

Любопытно и эссе К. К. Гершельмана «”Тон” мира». Тон – душа всякого произведения, как и всякое произведение – воплощение тона. Нет тона – нет стихотворения. Мир напоминает автору эссе художественное произведение, он имеет свой тон. За тоном мира в конечном итоге стоит Бог, «основная гениальная интуиция мира». «Появление тона означает начало работы, а не конец ее. Полная выдержанность и полная выраженность тона есть плод долгого труда. Мир и есть такой труд воплощения и очистки тона».171

Мир состоит из отдельных индивидуальностей, имеющих свой тон. «Личный тон каждого человека полнее всего его характеризует, показывает идеальное, вечное, “райское” лицо этого человека».172 Но к нему надо идти, это путь самосовершенствования человека, путь творческих поисков с элементами экспериментаторства. Гершельман подчеркивает важность, значимость индивидуального начала в мире. Именно благодаря этому наш мир – это мир совершенно особенный. Он неожиданен, своенравен, причудлив. Он все время обновляется, это – не мертвая всепредрешенность.

Философская эссеистика К.К. Гершельмана, как нам представляется, – заметное явление в литературе Русского Зарубежья 1940-х гг. К сожалению, читатель смог с ней познакомиться значительно позже, да и то в далеко не полном объеме.

*

Нам осталось сказать несколько слов о живописном наследии Карла Карловича Гершельмана173.

Как уже выше отмечено, он был автодидактом, никакого художественного образования у него не было. Тем не менее, рассматривая его работы, нельзя не почувствовать присутствия разносторонне одаренной личности, талантливого самородка, открытого искусству жизни, наделенного живой фантазией и требовательного к художественной форме, человека большой внутренней культуры.

Подобно поэтическому наследию Гершельмана, его работы в области изобразительного искусства также оставляют удивительно целостное впечатление. Прежде всего это приподнято-романтический духовный мир, не чуждый гротеска, своеобразной мягкой иронии, порожденной столкновением идеала с реальностью. Любимый жанр Гершельмана – религиозные, сказочно-мифологические, тонко стилизованные, иногда насыщенные деталями композиции. В образно-стилевом отношении акварели-гуаши и рисунки Гершельмана-художника генетически восходят к русскому символизму начала ХХ в., к «Миру искусства», к стилю модерн, впитавшему в себя элементы кубизма и тяготеющего к арт деко.

Тематический диапазон художественного творчества К. К. Гершельмана весьма широк: религиозные образы и апокалиптические мотивы («Апокалиптические всадники», 1928; Эстонский художественный музей), своеобразный ориентализм, углубление в мир индийской мифологии и пластического языка, сказочные сюжеты («Сказка о царе Салтане»), эскизы декораций для театра («Лакме» Л. Делиба в постановке театра «Эстония», 1930; эскизы декораций к «Демону» А. Рубинштейна, 1933), эскизы костюмов, удивительная серия рисунков, вдохновленных фильмом Фрица Ланга «Метрополь» (1927), книжные иллюстрации и др.

Между поэзией и акварелями, как и графикой К. К. Гершельмана, без сомнения, есть внутренняя связь, черты сходства, но есть и существенные различия. Если в своих стихах Гершельман стремился к «прекрасной ясности», лаконизму, то в своих рисунках-гуашах он не чуждается изощренной детализированности, яркой декоративности, совершенно не свойственных его словесному творчеству.

Хотя работы К. К. Гершельмана и его супруги Е. Б. Розендорф-Гершельман неоднократно демонстрировались на их мемориальных выставках в Мюнхене (1989), Франкентале, Дюссельдорфе (1990), Хюнфельде (ФРГ, 1898)174 и Таллинне (2004), но, тем не менее, они почти незнакомы русским любителям изобразительного искусства. Им, как и русским читателям, предстоит еще приятная возможность ближе познакомиться с творческим наследием многоликого Карла Карловича Гершельмана.

Леонид и Лидия Пумпянские.

Опыт биографии

Среди русских деятелей, живших и работавших в первой Эстонской Республике (1918-1940), было немало ярких личностей, колоритных фигур, ныне, к сожалению, незаслуженно забытых. К их числу относится и чета Пумпянских: Леонид Моисеевич Пумпянский, активный общественный деятель, крупный специалист-экономист, и его супруга Лидия Харлампиевна Пумпянская (урожд. Дроботова), любительница искусства, меценат. Пумпянский был по происхождению евреем, но по вероисповеданию православным и по культурной принадлежности – русским (этот момент сам Леонид Моисеевич всегда подчеркивал). Женился он на русской поповне, в жилах которой текла болгарская кровь. Современники вспоминали, что и по своему внешнему облику, и по характеру, темпераменту, это были, как будто, совершенно разные люди: Л. М. Пумпянский невысокого роста, склонный к полноте, высокообразованный интеллектуал, как и полагается финансисту-экономисту, всегда тщательно обдумывавший свои слова, свои действия, она же высокая, с изящной фигурой, говорливая, импульсивная, артистичная натура.175 Но было и нечто такое, что их сближало, делало возможным для них прощать друг другу малые грехи во имя чего-то более важного, существенного…

Восстанавливать биографии людей прошлого почти всегда нелегко, особенно же, когда описываемые лица не оставили после себя воспоминаний, писем и других источников, позволяющих реконструировать их жизненный путь. Не случайно в опубликованных до сих пор кратких биографических справках о Л. М. Пумпянском так много ошибок и неточностей. Но все же кое в чем автору этих строк повезло: в нашем распоряжении оказались до сих пор неопубликованные мемуары дочери Пумпянских – Татьяны Леонидовны Яницкой, ныне проживающей в Канаде, и воспоминания некоторых других лиц. В архивах Эстонии и России нашлись кое-какие документы, освещающие жизненный путь Л.М. и Л.Х. Пумпянских. Правда, все равно в следующей далее биографии наших героев читатель без труда заметит лакуны, «белые пятна». Кое-что не может быть документально доказано и остается более иль менее вероятным предположением.

*

Леонид Моисеевич Пумпянский родился 17 февраля 1889 г.176 под Петербургом, где на Ижорских заводах работал инженером-технологом его отец. Пумпянские были родом из литовских евреев. По воспоминаниям Т. Л. Яницкой это была типичная буржуазная еврейская семья.177 Сына Леонида родители отдали в престижную немецкую Анненшуле (Annenschule) в Петербурге, считавшуюся одним из лучших средних учебных заведений столицы.178 Л. М. Пумпянский окончил ее в 1906 г. с золотой медалью.

Но революционные веяния, охватившие в эти годы всё российское общество, особенно молодежь, не миновали и воспитанников Анненшуле. Л.М. Пумпянский еще в школе примкнул к социал-демократической ученической организации179. Его дочь вспоминает: «Папа стал рано интересоваться революционным движением. Принимал участие в рабочих кружках. Читал запрещенную литературу. Он жил своей жизнью и всё более отходил от семьи»180. Уже в 13 лет Леонид «заявил: он будет считать себя русским и примет православие».181 Это он позже и сделал. Любопытно, что молодого человека, по-видимому, не смущало сочетание: членство в РСДРП и принятие православия. Впрочем, та эпоха знавала и еще более разительные контрасты и противоречия…

Если для большинства крещеных евреев переход в православие носил чисто внешний характер, обуславливался прежде всего причинами сугубо практическими, «меркантильными» – он предоставлял им в условиях Российской империи несравнимо больше возможностей для успешной карьеры, для утверждения себя в обществе, – то для Пумпянского, судя по всему, это был сознательный шаг иного рода: смена, в первую очередь, культурного менталитета, тесно связанная с утверждением своей «русскости». Не случайно впоследствии он любил подчеркивать, что православие является неотъемлемой частью русской культуры, требовал от детей, чтобы они регулярно ходили в церковь и сам посещал ее по великим праздникам.

В 1906 г. Л. М. Пумпянский стал студентом юридического факультета Петербургского университета. Он примкнул к меньшевикам, продолжал активную политическую деятельность в Песковском подрайоне Петербургского городского комитета РСДРП, где как раз преобладали меньшевики. Современница вспоминает одно из собраний студентов – социал-демократов, на котором обсуждался вопрос о выборах в Государственную Думу: «Леня настойчиво добивался внесения некоторых положений в резолюцию, которых не могли одобрить большевики, и пункт за пунктом, слово за словом пытался он изменить характер резолюции. Меня тогда просто поразила его настойчивость, твердая убежденность и умение находить формулировки…».182

Революционная деятельность Л. М. Пумпянского не могла не привлечь внимания жандармского ведомства. 10 апреля 1907 г. он был арестован жандармами на квартире, «где в это время происходило <…> собрание местного Песковского подкомитета Российской социал–демократической рабочей партии. При личном обыске у Пумпянского были найдены прокламации и отчет упомянутого подкомитета, главарем которого он, по-видимому, является».183

С началом дознания по этому делу родители Леонида предприняли энергичные меры, чтобы вызволить сына из заключения. Его мать Вера Михайловна Пумпянская обратилась с соответствующим прошением к самому министру внутренних дел. Родителям удалось добиться, что сын был отпущен, они взяли его на поруки. Следствие же по делу Л. М. Пумпянского продолжалось. Когда стало ясно, что нового тюремного заключения не избежать, Пумпянский с помощью родителей нелегально, через Финляндию, в том же 1907 г. выехал за границу. Он был объявлен в розыск, который, естественно, результатов не дал.184

Л. М. Пумпянский отправился в Германию и стал студентом Мюнхенского университета, где изучал экономические науки. Полный курс университета он завершил в 1910 г., вслед за тем защитил докторскую диссертацию по истории чартистского движения в Англии185 и был удостоен степени доктора политической экономии. Уже в эти годы он стал печататься в русской и немецкой прессе. Он сам позже признавался, что публиковался и в главном органе германских социалистов – еженедельнике «Neue Zeit», выходившем под редакцией К. Каутского,186 с которым Пумпянский находился в переписке.

В Мюнхене в это время была большая русская колония, состоявшая преимущественно из политэмигрантов, деятелей революционного движения в России. Л. М. Пумпянский принимал самое активное участие в политической и общественной жизни русской колонии. Он входил в социал-демократическую группу меньшевиков. Согласно агентурным сведениям российской охранки, эта группа «помимо участия в делах местной колонии устраивает собрания, партийные доклады и даже публичные рефераты».187 Среди членов группы был видный политический деятель, в будущем крупный советский дипломат, ученый-историк И. М. Майский. В 1910 г. Л. М. Пумпянский побывал на международном Социалистическом конгрессе в Копенгагене.

«Как обычно у русских, бывали жаркие споры, но, несмотря на принадлежность к различным политическим группировкам, уважали чужое мнение и отношения были самые дружеские и доброжелательные, – вспоминала позднее проживавшая в ту пору в Мюнхене Н. М. Донская. – Леонид Моисеевич был самым молодым – и не только годами, но и своей живостью, жизнерадостностью, остроумием и вообще талантливостью <…> Мы его очень любили, он вносил много веселья и оживления в нашу жизнь. Иногда вечерами мы бродили по городу, заходили в знаменитые мюнхенские пивные выпить кружку пива, называли эти походы словом “bummeln“ («кутить») или по-русски переделывали в “бумелять“».188

После окончания университета Л. М. Пумпянский мечтал серьезно заняться наукой, стать ученым,189 но материальные трудности этому помешали. Отец, узнав о переходе его в православие и о женитьбе на русской, прекратил финансовую поддержку сына.190 Пришлось искать работу за границей (Леонид, видимо, побаивался возвращаться на родину, памятуя, что жандармское «дело» о нем не прекращено). В 1910-1912 гг. Пумпянский работал в Лондоне в Русско-азиатском банке. Работа в банке многое дала молодому экономисту: до сих пор он занимался финансами лишь теоретически, теперь же познакомился с банковской кухней практически, на деле. Это очень пригодилось ему в будущем.

В 1912 г. Пумпянский все же решил возвратиться в Россию. Что стояло за этим, мы не знаем. Возможно, он считал, что к этому времени жандармы о нем уже забыли. Может быть, так и случилось бы, если бы в декабре 1912 г. Департамент полиции не получил написанный карандашом на немецком языке анонимный донос, в котором утверждалось: «Бежавший пять лет тому назад, приговоренный к каторжным работам (на самом деле Л. М. Пумпянский не был приговорен к каторге – С.И.) студент Л. Пумпянский находится здесь под чужим именем, на экзамены в университет записался под своим собственным именем, продолжает свою прежнюю деятельность агитатора, но не на фабриках, как прежде, а в университете».191

22 января 1913 г. С.-Петербургской Судебной Палатой Л. М. Пумпянский был осужден по первой части ст. 126 Уголовного уложения к заключению в крепости на восемь месяцев с зачетом 45 дней предварительного заключения. По свидетельству Т. Л. Яницкой, Пумпянский отбывал наказание в одиночной камере Петропавловской крепости, занимаясь подготовкой к выпускным экзаменам в российском университете.192 Дело в том, что дипломы заграничных университетов не имели силы в Российской империи и поэтому всем владельцам подобных дипломов надо было заново сдавать государственные экзамены за университетский курс по российским программам. Вначале Пумпянский намеревался это сделать при юридическом факультете Петербургского университета, но помешали арест и заключение. Выпускные испытания он сдал за один месяц при Казанском университете, где и получил диплом юриста.

В 1914-1916 (1917?) гг. Л. М. Пумпянский работал в Петербурге в Сибирском банке прокуристом, т. е. доверенным лицом, имеющим неограниченные полномочия на совершение всякого рода сделок. Он был на хорошем счету у руководства банка, ему доверяли важные международные переговоры, в связи с этим в годы I мировой войны Пумпянский посещал Англию. Одновременно в это время началась и его преподавательская деятельность в высших учебных заведениях: в 1915-1916 гг. он был приват-доцентом Петербургских высших коммерческих курсов М. В. Побединского.193

Л. М. Пумпянский также принимал участие в деятельности Военно-промышленных комитетов. Это были общественные организации, созданные во время I мировой войны для содействия правительству и мобилизации промышленности под лозунгом «Всё для фронта, всё для победы». Комитеты и их рабочие группы объединяли либерально настроенных предпринимателей, промышленников, часто недовольных действиями правительства. Это, как и стремление военно-промышленных комитетов к самостоятельности, к обновлению власти привело в конце 1916 – начале 1917 г. к их конфронтации с правительством, с руководством империи. Последовали аресты активных деятелей военно-промышленных комитетов.194

8 января 1917 г. Л. М. Пумпянский в числе прочих был арестован на собрании в помещении рабочей группы Московского областного военно-промышленного комитета. При обыске у него была обнаружена большая личная и деловая переписка на иностранных языках, 15 тетрадей рукописей на иностранных языках и пр. Вновь он оказался под стражей, и на него заводится уголовное дело.195 Правда, вскоре произошедшая Февральская революция 1917 г. всё изменила в жизни страны и в жизни нашего героя.

Но прежде чем перейти к рассказу о новом периоде в биографии Пумпянского, надо остановиться на его семейной жизни. Первый его брак, заключенный в Лондоне, оказался неудачным и непродолжительным. Он распался в 1913 г., сразу после освобождения Леонида Моисеевича из тюрьмы. В Петербурге (теперь, собственно, уже Петрограде) Пумпянский познакомился с молодой актрисой Л.Х. Дроботовой. В 1915 г. они поженились.

Пора нам познакомиться с этой незаурядной женщиной.

Лидия Харлампиевна Дроботова родилась 23 октября 1893 г. в станице Митякинской Области войска Донского.196 Она была дочерью православного священника Харлампия Давидовича Дроботова, принявшего позже в монашестве имя Харитона. Это тоже была по-своему яркая личность. Он был по происхождению болгарином. Семейство Дроботовых переселилось из Турции (в состав которой входила Болгария) в Россию, в таврические степи. Харлампий Давидович окончил Таврическую духовную семинарию, вслед за тем Петербургскую духовную академию и стал преподавателем в духовных и светских учебных заведениях. Как указывалось в некрологе Х. Дроботова, «приняв русскую культуру во всей ее глубине, духовности и терпимости, он остался ей верен до конца своих дней <…> Весь жизненный путь усопшего являлся ярким примером волевого устремления к развитию в русской молодежи национального самосознания на пользу русской культуры».197 Овдовев, Х. Дроботов принял монашество, затем последовательно был ректором Волынской и Екатеринославской духовных семинарий. Чудом спасшийся во время революции от расстрела, он эмигрировал сначала в Польшу, где стал борцом за православие, подвергавшееся в это время в Польше преследованиям со стороны властей, позже перебрался во Францию и Австрию, а завершил свой жизненный путь в 1933 г. в Югославии. Архимандрит Харитон неизменно пользовался глубоким уважением и любовью окружающих.

Детство и юность Лидии Харлампиевны прошли в постоянных переездах с места на место в связи с перемещениями по службе ее отца. В результате она перебывала в семи городах, училась в семи разных учебных заведениях. В те годы Лидия разделяла революционные убеждения большинства русской молодежи, даже участвовала в распространении листовок; впрочем, политика ее мало интересовала. Всё это, скорее, было данью тогдашней моде, за что доставалось прежде всего отцу Лидии, священнику.

В старших классах Лидия увлеклась театром и после окончания гимназии отправилась в Петербург, где поступила тайком, против воли отца в театральное училище, курс в нем вела знаменитая актриса М.Г. Савина. Для отвода глаз Лидия записалась на трехгодичные курсы по психологии, о чем и сообщила отцу. Однако вскоре тот узнал, чем в действительности занимается его чадо в столице, очень огорчился, перестал посылать дочери деньги, надеясь, что она займется более серьезным делом. Но Лидия была девицей упорной, решительной и не прекратила занятий в театральном училище. Оставшись без средств к существованию, она с помощью друзей устроилась на работу в ночной клуб – в рулетке выкрикивала номера.

В Петербурге Лидия Харлампиевна постепенно завела широкий круг знакомств в мире литературы и искусства. Изредка она посещала дом приходившегося ей дальним родственником писателя И. Н. Потапенко. Среди ее родственников оказался один из певцов Мариинского оперного театра. Через него Лидия получала бесплатные контрамарки в Мариинку и просмотрела – прослушала весь репертуар знаменитого театра. Но еще в большей степени важно другое: Лидия входит в круг молодых поэтов, писателей, художников, актеров – постоянных посетителей литературно-артистического кабаре «Бродячая собака», завсегдатаями которого были А. А. Ахматова, Н. С. Гумилев, С. М. Городецкий, М. А. Кузмин, О. Э. Мандельштам, Ф. К. Сологуб и др. С некоторыми из своих знакомых по «Бродячей собаке» Лидия Харлампиевна позже поддерживала дружеские отношения в эмиграции. Особенно близка она была с актрисой, женой художника С. Ю. Судейкина, О. А. Глебовой-Судейкиной. По воспоминаниям Яницкой, Лидия Харлампиевна, Ольга Судейкина и Анна Ахматова составляли в эти годы своеобразный дружеский треугольник.198

Л. Х. Дроботова начинает выступать на петроградской сцене. Как справедливо замечает дочь, великой актрисой она не стала, чаще всего исполняла небольшие роли, но всё же была известна в столице. Позже Лидия Харлампиевна играла в Театре экспериментальных постановок С. Э. Радлова. Её портрет рисует художник С. А. Сорин.199

Нет ничего удивительного, что молодая актриса привлекла внимание преуспевающего экономиста Л. М. Пумпянского, которому также был близок мир литературы и искусства. Как уже выше отмечено, в 1915 г. они сочетались браком, в августе 1917 г. у них родился сын Алексей.

Это было время коренных изменений в стране, в которых Л. М. Пумпянский принял непосредственное участие. Он оставался членом партии меньшевиков, как убежденный социал-демократ, приветствовал Февральскую революцию. Пумянский стал директором департамента Министерства труда во Временном правительстве А. Ф. Керенского, помощником и главным советником министра труда по проблемам экономики.200 В одном из писем дядя Леонида Моисеевича так характеризовал его: «Безусловно он очень сильно вырос за это время, найдя применение, как он сам определил, всем разнообразным своим способностям: экономиста, дельца (крупный организационно-капит[алистический]. размах), социал-демократа».201 Это сочетание будет характерно и для последующей деятельности Л. М. Пумпянского, особенно когда он оказался за рубежом.

Приход к власти большевиков, конечно, опять всё изменил в жизни Пумпянского. Его познания и опыт экономиста, финансиста, специалиста банковского дела оказались ненужными новой власти, а его экономические и социологические воззрения враждебными ей, опасными для коммунистического режима. В 1919 г. Л. М. Пумпянский стал профессором экономики Петроградского университета, а позднее Института народного хозяйства, но в 1922 г. его педагогическая, как и научная деятельность были признаны антисоветскими. Оценка им проводимой большевиками экономической политики, действительно, была очень критичной. Он предпринимает попытку создать одну из первых в Советской России промкоопераций, но ей не дают развиться.

По свидетельству дочери, Пумпянский пять раз подвергался аресту органами ВЧК и ГПУ. Каждый раз Лидия Харлампиевна предпринимала героические усилия, чтобы вызволить мужа из чекистских застенков. «Мама, имея большой опыт общения со следователями, умудрялась получать свидания даже тогда, когда его никому не давали, – вспоминает Т. Л. Яницкая. – Передавала передачи, помогала другим, когда была возможность. Мать уверяла, что следователи ее боялись. Она была в сильном нервном напряжении. В таком состоянии могла предугадывать вопросы раньше, чем следователь успевал их сформулировать и произнести. Мама начинала отвечать на еще не заданный вопрос. Это их настолько нервировало, что для того, чтобы только скорее от нее избавиться, делали поблажки, давали внеочередное свидание, передачу».202

Заметим, что у Пумпянских была богатая домашняя библиотека и Л.Х.Пумпянская в послереволюционном Петрограде продолжала поддерживать тесные связи с миром писателей и деятелей искусства. Особенно часто она общалась с жильцами и посетителями Дома искусств, в частности с Анной Ахматовой, которая даже приняла участие в обращении к властям с просьбой освободить из-под ареста группу петроградских ученых, в их числе и Пумпянского.203 Записи о встречах с Лидией Харлампиевной есть в дневниках Михаила Кузмина за 1921 г.204

Между тем, в 1922 г. тучи над Л. М. Пумпянским, как, впрочем, и над многими другими русскими учеными, представителями интеллигенции, стали сгущаться. Инициатором массовых репрессий, направленных против русской культурной элиты, был никто иной, как В. И. Ленин. 19 мая 1922 г. он писал Дзержинскому, что питерский журнал «Экономист» «явный центр белогвардейцев. В № 3 <…> напечатан на обложке список сотрудников. Это, я думаю, п о ч т и в с е – законнейшие кандидаты на высылку за границу.

Всё это явные контрреволюционеры, пособники Антанты, организация ее слуг и шпионов и растлителей учащейся молодежи. Надо поставить дело так, чтобы этих «военных шпионов» изловить и излавливать постоянно и систематически высылать за границу».205

Так началась знаменитая акция большевиков – депортация за рубеж большой группы русских ученых, философов, писателей, кооператоров, деятелей культуры, цвета русской интеллигенции. Сама эта депортация получила позже название «философского парохода».

Письмо В. И. Ленина имеет прямое отношение к Л. М. Пумпянскому, поскольку он был сотрудником журнала «Экономист»206 и его имя фигурирует в том списке, о котором упоминает вождь мирового пролетариата. Он сразу же был включен в составленный ГПУ «список антисоветской интеллигенции г. Петрограда». В ночь с 16 на 17 августа 1922 г. в Петрограде по этому списку было арестовано 30 человек, среди них и Л. М. Пумпянский.207 Он был в числе тех семерых, которые «согласно их желанию будут отпущены заграницу за свой счет».208 В окончательном списке депортированных, высылаемых в первую очередь, числилось 57 человек, из них по Петрограду – 18. Кроме Пумпянского мы находим в нем философов Л. П. Карсавина и Н. О. Лосского, социолога П. А. Сорокина, публициста А. С. Изгоева (Ланде),209 с которым Пумпянский позже встретился вновь в Эстонии. На германском пароходе «Пруссия» они осенью 1922 г. направились за рубеж. В ноябре депортированные через порт Штеттин прибыли в Берлин, в ту пору крупнейший центр российской эмиграции, Русского зарубежья.

Группа высланных объединилась. Было создано особое Бюро в качестве исполнительного органа объединения. В состав бюро вошел и Л. М. Пумпянский. При активном участии высланных из России ученых в Берлине был основан Русский научный институт с тремя отделениями: духовной культуры, права и экономики. В 1922/23 году Пумпянский читал в институте спецкурс «Положение рабочих в России». Одновременно он принимал участие в работе Экономического кабинета под руководством проф. С. Н. Прокоповича. Это было нечто вроде небольшого научно-исследовательского института, в котором собирались материалы и изучалась экономика России, как дореволюционной, так и в особенности послереволюционной. Кабинет издавал «Экономический бюллетень» и «Русский экономический сборник». К работе в кабинете были привлечены многие ученые-эмигранты.210

Главным занятием Л. М. Пумпянского стала научно-исследовательская работа – изучение экономики Советской России и НЭП´а. В 1923 г. выходит в свет его книга «НЭП (Опыт характеристики советской экономики)» (Берлин: Основа, 1923). На страницах сборников и периодических изданий появляется ряд статей, посвященных той же проблематике.211 Эти работы были одними из первых попыток объективного научного анализа советской экономики тех лет и НЭП´a. В Советской России подобный анализ был невозможен. Западные же исследователи плохо представляли себе российские реалии. Эти работы Пумпянского-экономиста заслуживают специального рассмотрения историками экономической мысли.

Однако, как пишет его дочь, «всё это было больше для души, денег давало мало, чтобы прокормить семью, <отец> всё время был в поисках работы. Кое-какая временная работа находилась», но вообще положение было нелегким.212 И тогда Пумпянский решил перебраться в Париж, который всё более становился главным центром русской эмиграции.

Но, увы, и в Париже положение русских эмигрантов было тяжелым. «Папа брался за любую работу, но не очень успешно. Пытался организовать промысел резьбы по дереву, подделки из бересты<…>, – вспоминает Т. Л. Яницкая. – Кончилось тем, что папа стал писать институтские дипломные работы богатым бездельникам. За три года пребывания в Париже папа успел написать пять дипломов. Он брался за любую тему: овцеводство в Австралии, ирригация (не помню где) и т. д. Трудность для него состояла не в написании той или иной работы, а в нахождении очередного идиота (как папа их называл). Дальше всё было делом техники <…> Мама на дому, будучи в артели, шила на <привезенной из России швейной> машинке, этим немного подрабатывала. Обшивала семью».213 В Париже Л. Х. Пумпянская общалась со своими петербургскими знакомыми, оказавшимися в эмиграции, но на их помощь рассчитывать не приходилось.

Надо заметить, что и отношение парижского эмигрантского общества к высланным из России, остававшимися советскими гражданами, было неоднозначным. Формально Пумпянские были высланы за границу сроком на три года. Правда, когда Леонид Моисеевич в 1925 г. отправился в советское посольство, чтобы узнать, может ли он с семьей вернуться на родину, ему было сказано, что власти считают «их возвращение не своевременным».214 После этого Пумпянский отказался от советского гражданства и стал фактически апатридом-«нансенистом», получив нансеновский паспорт.

Между тем все эти годы отец Леонида Моисей Самойлович Пумпянский проживал в Эстонии. Собственно его связи с Эстонией установились еще до революции: как инженер-технолог он занимался производством целлюлозы и бумаги на эстонских фабриках, руководил несколькими предприятиями этого профиля, вложил в их развитие много сил и энергии. В 1922 г. М. С. Пумпянский стал во главе писчебумажной фабрики в Тюри, которая была в катастрофическом состоянии, но он сумел наладить производство.215 По работе ему приходилось иметь дело с частным банком «Г. Шель и К°». Благодаря содействию отца, Леонид Моисеевич в конце 1926 г. получил место служащего банка Шеля и переехал в Эстонию, в Таллинн.

Банк «Г. Шель и К°» («G. Scheel ja K°») был самым старым и самым крупным частным кредитным заведением в Эстонии. Он был основан в 1884 г. и просуществовал до 1940 г., до закрытия его органами советской власти. Банк сумел восстановиться после революционных «смут» 1917-1919 гг., увеличить сферу своей деятельности, направленную на содействие развитию экономики молодой республики. В 1925 г. оборот банка достигал 148 миллиарда марок. Основное внимание уделялось финансированию промышленности и внешней торговли, при этом, прежде всего поддержке крупного промышленного производства (целлюлозо-бумажного, сланцеперерабатывающего и пр.). Банк выступал в роли посредника с заграничными банковскими структурами, способствовал привлечению иностранного капитала в Эстонию. В 1920-е гг. «Шель и К°» превратился в крупное банковское заведение европейского типа.216

Л. М. Пумпянский работал в «Г. Шель и К°» с 1925 по 1934 год. Банк нашел в его лице специалиста высшего класса, какой был ему нужен. В то же время Пумпянский нашел в банке широкие возможности для интересной работы, для реализации своего незаурядного таланта экономиста и финансиста. Он стал прокуристом, отвечавшим за самые ответственные аспекты деятельности банка: финансирование крупных промышленных предприятий. Впрочем, ему пришлось заниматься в банке очень многим.

Впоследствии в письме от 3 декабря 1930 г. министру юстиции и внутренних дел Адо Андеркоппу, первоначально отказавшему ему в получении эстонского гражданства, Л. М. Пумпянский перечислил свои заслуги перед Эстонской Республикой.217

На его долю выпало редактирование выпускавшихся банком англоязычных журналов «The Estonian Economic Review» (1926–1927) и «Scheel´s Review» (1928–1929), задачей которых было знакомить западных читателей с народным хозяйством Эстонской Республики. В журнале печатались полноценные обзоры эстонской экономики и статистические данные о промышленности и торговле Эстонии, в частности об экспорте. В 1927–1929 гг. Пумпянский – корреспондент по Эстонии английского журнала по экономике «The Statist».

Помимо этого, Л. М. Пумпянский был членом правления многих крупных акционерных обществ, получивших кредиты от банка, в частности предприятия по производству бумаги, сланцевого комбината в Кивиыли и ряда других. Он непосредственно участвовал в санировании Таллиннского завода по производству клея, в создании «АО Вирумааское электричество». Пумпянский особенно гордился своим участием в развитии самого крупного машиностроительного завода в Эстонии «Франц Крулль». В письме к одной из знакомых он писал: «Этот завод – мой любимчик, я его поднял из упадка и теперь <этим> очень горжусь. Кроме этого главного, у меня множество разных предприятий на попечении: бумажный, пивоваренный (ныне существующий знаменитый завод «Саку» – С. И.), костеобр<абатывающий> и т. д. Одним словом, я вроде председателя промбюро, но только с другими правами и ответственностью. Кроме того порядочная «общественная нагрузка», которую я люблю».218 Примечательна последняя фраза, к ней мы еще вернемся.

Отметим также, что Пумпянский старался привлекать к работе в курируемых им предприятиях русских инженеров, мастеров и рабочих. В частности, техническим директором завода «Франц Крулль» был русский специалист по проблемам техники (позднее профессор) П. М. Шелоумов. Последний был инициатором создания русских Высших политехнических курсов в Таллинне – единственного русскоязычного высшего учебного заведения в Эстонии. Л. М. Пумпянский принимал участие в работе курсов.

Неоднократно ему приходилось вести переговоры с иностранными инвесторами о финансировании эстонского народного хозяйства, причем представлять на этих переговорах не только интересы каких-то отдельных предпринимателей, но и всей эстонской экономики. Пумпянский нередко бывал в заграничных командировках – в основном, в Англии, но также в Нидерландах. Приходилось ему заботиться и о рынках сбыта за рубежом для эстонских товаров.

Как крупный специалист Л. М. Пумпянский часто консультировал эстонских специалистов в финансовых и хозяйственных вопросах, всегда делал это охотно и бесплатно. Он был также автором ряда статей, посвященных эстонской экономике, в эстонских, немецких и русских органах печати, в частности, в популярных у читателей газетах «Päevaleht»219, «Vaba Maa», «Revalsche Zeitung» и др.

В заключении своего письма министру Л. М. Пумпянский заметил, что эстонское гражданство он хочет получить не из-за каких-то личных корыстных соображений, а в интересах дела, которым он занимается. На этот раз его просьба была удовлетворена: 18 апреля 1931 г. Пумпянский (вместе с женой и детьми) получил эстонское гражданство220. Возможно, одной из причин задержки было слабое знание Пумпянским эстонского языка, но, вероятно, имелись и другие причины.

Казалось бы, дел Л. М. Пумпянскому хватало, но его полной сил и энергии деятельной натуре прирожденного общественника всего этого было мало. Он жаждал еще и другого – активного участия в местной русской общественной и культурной жизни. К этому стремилась и его супруга. По мере укрепления позиции Пумпянского в банке Шеля и возрастания его жалования, его доходов супруги начинают оказывать финансовую помощь русским организациям и русским деятелям, прежде всего на ниве культуры.

В марте 1927 г. в Таллинне начала выходить «Наша газета». Она была неофициальным органом Русского национального союза в Эстонии и русской парламентской фракции. Во многом это было издание нового типа. Оно стремилось быть органом всего русского национального меньшинства в Эстонской Республике, держалось вне политических дрязг эмиграции, акцент в ней делался на культуре, так как, по убеждению редакции, только от ее сохранения зависит будущее русских.221 По предположению Иностранного отдела ОГПУ, основывающемуся, правда, на непроверенных данных местных его агентов, «Нашу газету» субсидировал «в лице одного из его директоров – Пумпянского» банк Шеля.222 При его содействии в Эстонию приезжают для выступлений деятели русской эмиграции, в частности в 1928 г. С. И. Гессен.223

В 1931 г. Л. М. Пумпянский был председателем Комиссии по изучению вопроса о культурной автономии русских, активным членом Комитета по устройству Русской выставки, состоявшейся в апреле – мае 1931 г. в Таллинне, читал лекции в Русском народном университете в том же Таллинне.224 Он активно участвует в подготовке Первой русской выставки в Эстонии и публикует любопытную работу о демографии русских в Эстонии.225 Но все же до апреля 1931 г., т. е. до получения им эстонского гражданства, возможности участия Пумпянского в политической, да, в значительной мере, и в общественной жизни русских в Эстонии были весьма ограниченными. После получения гражданства ситуация изменилась.

В ноябре 1932 г. при участии и прямой финансовой поддержке Пумпянского начинает выходить общественно-политическая и литературная еженедельная газета «Таллинский русский голос». Он вошел в редколлегию еженедельника, ставшего одним из лучших (если не лучшим!) периодическим изданием на русском языке в Эстонии тех лет. Редактором газеты был старый знакомый Пумпянского по «философскому пароходу» А. С. Изгоев (Ланде). «Таллинский русский голос» продолжал линию «Нашей газеты». Это был формально беспартийный орган печати, который стремился объединить на национально-культурной основе всех русских, проживающих в Эстонской Республике. В газете был большой литературный отдел, публиковались произведения местных и зарубежных русских писателей-эмигрантов, много внимания уделялось культурной жизни русских.226 Л. М. Пумпянский опубликовал в еженедельнике ряд интересных статей на экономические темы, затрагивающих очень актуальную для тех дней проблему мирового экономического кризиса.227 «Таллинский русский голос» выходил до июня 1934 г.

Как мы только что отметили, формально еженедельник был изданием беспартийным, но из всех русских политических объединений ближе всего его редакции был право-центристский Русский национальный союз (РНС), основанный еще в 1920 г., длительное время ничем себя особенно не проявлявший, но в начале 1930-х гг. окрепший и ставший, пожалуй, наиболее влиятельной и многочисленной русской политической организацией в Эстонии.228 Это во многом связано с тем, что во главе союза стал А. П. Сорокин, умный и авторитетный политический деятель, пожалуй, единственный из русских политиков тех лет, оставивший по себе добрую память. Л. М. Пумпянский становится членом РНС (формально членами его могли быть только граждане Эстонской Республики).

В начале января 1933 г. явно по инициативе А. П. Сорокина Пумпянский был кооптирован в состав правления РНС и избран товарищем (т. е. заместителем) председателя союза. Он незамедлительно активно включился в работу союза. 15 января Л. М. Пумпянский вместе с другими руководителями РНС А. П. Сорокиным и А. Е. Осиповым, а также редактором «Таллинского русского голоса» А. С. Изго-евым отправился в Печоры, где участвовал в дискуссии на многолюдном собрании здешнего отделения РНС.229 19 января именно Пумпянский выступил на заседании правления РНС с докладом о поездке в Печоры. «Докладчик подчеркнул необходимость самого тесного общения между центром и отделами вообще, в частности с Печерским, что обеспечило бы продуктивность работы союза».230 20 января РНС устроил в Таллинне собрание молодежи, на котором Пумпянский должен был выступить с докладом «Основные виды и задачи политической деятельности».231 На заседании правления 27 января 1933 г. главным образом обсуждался вопрос о финансах союза: «При обсуждении финансового положения Л.Пумпянским было указано на необходимость установления твердого бюджета, без которого никакая планомерная работа невозможна. Необходимо также установить постоянные источники притока средств путем самообложения национально мыслящих кругов. Правление приняло это предложение».232

Избрание Л. М. Пумпянского товарищем председателя РНС и его деятельность широко обсуждались в русских кругах и вызывали недовольство части русского общества. В печати высказывалось мнение, что он неизвестен общественности, не знает положения русского крестьянства в Эстонии, составляющего большую часть русского населения страны233 и пр. Выражалось недовольство самим принципом кооптации и отбора членов правления.234 В некоторых статьях (в том числе в появившихся в русской печати Латвии) явственно проявился антисемитизм их авторов: Пумпянский неприемлем для них именно потому, что он еврей.235

Правление и Совет РНС в этих условиях сочли необходимым выступить в защиту Пумпянского. На очередном заседании Совета РНС 2 февраля 1933 г. была принята следующая резолюция: «Заслушав доклад Правления по поводу появившихся в газетах статей, направленных против члена правления Л. М. Пумпянского и избрания его тов<арищем> председателя Союза, совет постановил:

1. Выразить Л. М. Пумпянскому сочувствие по поводу безответственной и лишенной всяких оснований попытки некоторых газет дискредитировать его в глазах русского общества;

2. Подтвердить, что факт избрания Л. М. Пумпянского на должность товарища председателя Национального союза имел место по тщательном обсуждении этой кандидатуры с точки зрения общественной полезности этого работника для интересов русского меньшинства, причем имелось в виду:

а) многолетний стаж Л. М. Пумпянского в общественно–политической и кооперативной деятельности в России,

б) его постоянная отзывчивость на нужды и интересы русского населения в Эстонии, выразившаяся в деятельном участии его в ряде культурных, благотворительных и др<угих>. общественных начинаний, и –

в) его редкая энергия и организаторские способности, нашедшие выявление даже при кратковременном участии в работах Нац<ионального> Союза в качестве кооптированного члена Совета.

3. Выразить осуждение стремлению посеять недоверие и смуту в общее русское дело путем личных нападок на людей, чья работа, казалось бы, заслуживает только общественного признания и поддержки».236

26 февраля 1933 г. при огромном стечении публики (около 500 человек) в Таллинне состоялось открытое общее собрание РНС, в повестке которого был ряд вопросов. Л. М. Пумпянский выступил с программным докладом «Задачи национальной организации русских». Приводим его несколько сокращенное изложение из газеты «Таллинский русский голос»:

«Указав, что эстонцы годами тяжелой работы добились своей самостоятельности, а молодая республика в короткий сравнительно срок достигла очень многого, Л. М. Пумпянский подчеркнул, что для русских, наоборот, итог их 15-летнего существования в новых условиях печален. Русские шаг за шагом растрачивают богатства своей национальной культуры, дробятся на куски и превращаются в ту пыль, которая не имеет права на политическое бытие. Мы утрачиваем – говорил оратор, – сознание своей ответственности перед породившей нас нацией. В условиях жизни в демократическом государстве возможно достигнуть многого, а мы, не организуясь, живя вразброд, не добиваемся ничего, а как слепцы сами идем к своей национальной гибели.

Подводя сегодня итоги, – говорит оратор, – мы должны себе поставить вопрос: «быть или не быть».

Если «быть», так надо самоопределиться в спаянную волей единицу, если нет – то сознательно пойти на преступление национального самоуничтожения.

Для существования нации нужны два фактора: а) дух и 2) организация.

Дух должен воспитывать в людях полную убежденность, что нация способна жить, без этого у нации нет будущего <…>

Необходима сплоченная организация <…>

Идя по пути творческой работы, русские деятели пробуют теперь создать из Национального Союза центральную русскую организацию, до сих пор он выполнял, главным образом, роль предвыборного комитета. Русские должны создать сплоченную организацию, которая была бы оплотом и защитой национальных интересов, чести и достоинства.

Имея в виду эту цель, Русский Национальный Союз вступает в период организационной деятельности:

  1. для сплочения населения и поддержания в нем сознательного отношения к действительности будут устраиваться ежемесячные открытые собрания;

  2. для активного строительства будет оживлена работа отделов,

  3. наконец, для выработки широкого плана деятельности и установления общих ее принципов будет созван делегатский съезд и приняты меры финансового укрепления русской организации путем самообложения.

Нужны жертвы, и оратор призывает всех к жертвенности в служении родному делу, так как без готовности нести жертвы не может быть успеха».237

Это была законченная программа действий РНС на ближайшее будущее, и не вина Пумпянского, что она не была претворена в жизнь хотя бы частично. Без сомнения, программа была согласована с А. П. Сорокиным. Многое в речи Пумпянского удивительным образом перекликается с тем, что сейчас происходит в Эстонии с русскими.

Любопытно, что на этом собрании присутствовала и Л. Х. Пумпянская. При обсуждении вопроса о положении православной церкви в Эстонии Лидия Харлампиевна с места заметила, что «в русском православии и, в частности, в православной церковной службе, запечатлена вся история русского духа, и мы не можем не отстаивать неприкосновенности своего русского православия».238

В конце марта 1933 г. русские депутаты парламента и руководство РНС выезжали в Нарву. 26 марта Л. М. Пумпянский побывал на заседании литературного кружка при обществе «Святогор», на котором обсуждался вопрос об общественной работе, об отношении к ней и об общественном идеале. «Л.М.Пумпянский принял живое участие в дискуссии молодежи, высказав целый ряд ценных замечаний по рассматриваемому вопросу»239. 27 марта состоялось народное собрание, на котором присутствовало около полутора тысяч человек. Л.М. Пумпянский участвовал в нем.

1 апреля 1933 г. скоропостижно скончался председатель РНС А. П. Сорокин. На его похоронах 3 апреля именно Пумпянский выступил от имени руководства союза, очень высоко отозвавшись о личности, деятельности и идеалах А. П. Со-рокина.240

После этого, как можно предполагать, в правлении и в Совете РНС началась борьба за власть. На состоявшемся 19 апреля 1933 г. заседании Совета РНС решено было до съезда партии оставить должность председателя незамещенной.241 Но, судя по всему, исполняющим обязанности председателя еще был Л. М. Пумпянский. На заседании правления РНС 24 апреля, где обсуждалось два вопроса: о созыве делегатского съезда и финансовый, – с докладом выступил именно Пумпянский, ратовавший за скорейший созыв съезда. Именно ему была поручена подготовка программы съезда и отчета о деятельности союза за прошедшие годы, как и кассового отчета.242

Однако на расширенном заседании Совета РНС 15 мая 1933 г., созванном по инициативе парламентской фракции, Л. М. Пумпянского уже не было. Исполняющим обязанности председателя РНС называется И. М. Горшков.243 Решено было перенести съезд на осень.

Конечно, возможно, отсутствие Л. М. Пумпянского на заседании Совета РНС объясняется тем, что он был в это время за границей.244 Но симптоматично, что его не было и на открытом собрании Ревельского отдела РНС 25 мая, на котором он по первоначальному плану должен был выступать с докладом «Организационные задачи Национального союза».245 После этого имя Пумпянского исчезает из газетных публикаций о деятельности РНС, которая освещалась довольно хорошо. Вместе с тем в прессе мы не встречаем объяснений, чтό стоит за этим, чтό произошло. По всей вероятности, соперники оттеснили Пумпянского от руководства союзом; возможно, он сам решил отойти от политической деятельности, но, без сомнения, вся обстановка в РНС способствовала этому. В прошедшем 27 декабря 1933 г. делегатском съезде Л. М. Пумпянский, по всей вероятности, не участвовал и в состав избранного на съезде Совета партии не вошел.246 В печати в процессе подготовки съезда и на самом съезде неоднократно подвергалась критике кооптация членов правления и Совета; некоторые делегаты даже требовали включить в устав РНС пункт, запрещающий кооптацию.

Чем же в эти годы занималась Лидия Харлампиевна?

По воспоминаниям дочери, она неохотно покидала Париж, где у нее было много знакомых еще по Петрограду, где она входила в близкое ей общество поэтов и представителей мира искусства. Ревель-Таллинн казался Л. Х. Пумпянской глухой провинцией.247 В первые годы она, в основном, занималась домом, семьей, воспитанием сына Алексея и дочери Татьяны (род. в 1922 г.), но постепенно освоилась в новой обстановке, завела знакомства в здешнем русском обществе, тем более, что по своей натуре была человеком общительным. По ироническому замечанию Н. Е. Андреева, она «старалась быть этакой светской дамой, что неплохо удавалось».248 Материально Пумпянская была вполне обеспечена: жалованье супруга в банке Шель, по здешним представлениям, относилось к категории «высоких».

С 1928 г. Л. Х. Пумпянская принимает деятельное участие в общественной и культурной жизни русского Ревеля-Таллинна. Она охотно участвует во всевозможных благотворительных мероприятиях в помощь бедным, малоимущим – вечерах, балах. «Мама навострилась делать подушки с аппликациями. Получались оригинальные произведения. Иногда она сочиняла и ставила маленькие скетчи <…> Я видела несколько маминых постановок. Мне они казались интересными. Публика принимала их тепло».249

Пумпянские особенно старались помогать нуждающейся русской молодежи – учащимся, гимназистам, студентам. Пумпянская часто выступала в роли постановщика и исполнителя на благотворительных вечерах в пользу частной гимназии общества «Русская школа в Эстонии». Первый подобный благотворительный вечер юмора и сатиры состоялся в помещении Немецкого театра в Таллинне 8 января 1928 г. Это был спектакль – инсценировка рассказов М. Зощенко в постановке Л. Х. Пумпянской, впервые выступавшей и в роли конферансье. Театральный критик газеты «Вести дня» отмечал, что Пумпянская «блестяще выдержала экзамен. С удивительной легкостью и непринужденностью справилась она с этой трудной задачей», вызвав аплодисменты зала.250 В сентябре 1928 г. Пумпянская была избрана товарищем председателя родительского комитета этой гимназии. В октябре того же года она устраивает в Доме черноголовых большой концерт-бал в пользу «недостаточных гимназистов». Очередной благотворительный вечер частной русский гимназии состоялся в ноябре 1929 г., опять же постановщиком его была Л. Х. Пумпянская.251 Отметим еще, что 27 марта 1930 г. под ее руководством в помещении гимназии состоялся литературно-художественный вечер памяти А. А. Блока. Сама устроительница читала стихи поэта252.

Но чета Пумпянских прибегала и к другим формам поддержки учащейся молодежи. Т. Л. Яницкая вспоминает: «Днем к обеду, раз в неделю, приходили по очереди молодые люди, студенты. Существовала такая форма помощи. Это были способные юноши», один из них позже стал профессором, другой – известным богословом.253

В 1931 г. Л. Х. Пумпянская, как и супруг, входила в Комитет по устройству Русской выставки в Таллинне. В 1932–1934 гг. она была председателем Общества помощи бедным при Александро-Невском соборе в столице республики.

Неоднократно Пумпянская оказывала посильную помощь и русским литераторам, в частности проживавшему в Эстонии Игорю Северянину. Поэт бывал в гостях у Пумпянских в Таллинне и позже в Силламяэ.254 Но самой важной заслугой Л. Х. Пумпянской в историко-литературном плане, без сомнения, была публикация в 1930 г. в Таллинне, в типографии В. Бейлинсона при ее содействии и на ее средства сборника стихов Б. Ю. Поплавского «Флаги»255(в выходных данных местом издания указан Париж и годом издания 1931). Это был единственный сборник Б. Ю. Поплавского, одного из наиболее талантливых поэтов молодого поколения эмигрантов первой волны, вышедший в свет при жизни его автора.

На летние месяцы Л. Х. Пумпянская с детьми нередко отравлялась для отдыха на курорты Франции. По пути она почти всегда заезжала в Париж для встреч со своими старыми друзьями и знакомыми по Петрограду. В. Ф. Ходасевич писал Н. Н. Берберовой 21 июня 1937 г. из Парижа: «Я видел Пумпянскую – это напомнило мне о молодости (моей) и старости (ее). Она ходит под ручку с Мишей Струве и говорит об Ахматовой, как старые генералы при Николае I говорили о Екатерине».256 Упомянутый в письме Миша Струве – это писатель и литературный критик Михаил Александрович Струве (1890-1949), активный участник литературной жизни Петербурга-Петрограда 1910-х гг. Предвоенным летом 1939 г. Л. Х. Пумпянская навестила в Париже свою хорошую знакомую, даже можно сказать, подругу О. Глебову-Судейкину.257

Естественно, что Лидия Харлампиевна не могла забыть театр, свою актерскую работу в молодости. Время от времени она принимала участие в спектаклях русского театра в столице Эстонии Таллинне. Впервые Пумпянская выступила на здешней сцене в апреле 1929 г. в спектакле содружества сценических деятелей «Наш театр» по пьесе А. Амфитеатрова «Отравленная совесть».258 В апреле 1930 г. она участвовала в концертном отделении юбилейного спектакля в честь 15-летия сценической деятельности Р. Н. Глазуновой в таллиннском Русском театре.259

Мы уже неоднократно упоминали замечательную первую Русскую выставку, состоявшую в апреле-мае 1931 г. в Таллинне. В ее программу входил и ряд театральных представлений, в которых участвовала Лидия Харлампиевна. 1 мая посетителям выставки была показана комедия А. Н. Островского «Праздничный сон до обеда» в исполнении как профессионалов, так и актеров-любителей. Среди исполнителей была и Пумпянская.260 Но, конечно, самым примечательным было фольклорное представление – инсценировка печорской русской народной свадьбы. Режиссером его была Л. Х. Пумпянская. Представление было дважды – 2 и 5 мая – показано в Таллинне, а затем еще и в Риге и вызвало большой интерес у публики.261 Оно положило начало традиции русских фольклорных представлений на местной сцене.

В декабре 1932 г. при участии и под режиссерством Л.Х. Пумпянской в «Нашем театре» была поставлена комедия У. Шекспира «Двенадцатая ночь». Постановщик выступал в роли пажа Виола. Театральный критик «Таллинского русского голоса» писал: «Режиссер Л. Х. Пумпянская выдержала пьесу в соответствии с духом эпохи, когда создавался этот род искусства. Пьеса, благодаря тщательной проработке и продуманности актерами своих ролей, смотрится с интересом».262

Вместительная, занимавшая целый этаж квартира Пумпянских в Таллинне, сначала в Кадриорге, позже на Роозикрантси в центре города, посещалась многими представителями здешней русской общины. Хотя, как отмечает Т. Л. Яницкая, особенно близких семейству лиц среди посетителей было немного. «Когда собирались у нас – пишет она, – то за столом пели песни, шутили, спорили и, как водится у русских, решали мировые проблемы».263 Среди любимых хозяевами гостей был и эстонец Николай Кёстнер, ученый-экономист, государственный и банковский деятель. Он получил образование в России, во Временном правительстве Эстонии занимал пост министра торговли и промышленности, позже был избран профессором Тартуского университета, а затем в 1932-1940 гг. был советником комиссара Лиги наций в Болгарии.264 Кёстнера и Пумпянского сближали не только общие профессиональные интересы, но, вероятнее всего, в значительной мере и общие воззрения на общество и культуру: оба в молодости были социал-демократами – меньшевиками, оба, не будучи по происхождению русскими, любили и понимали русскую культуру. Среди посетителей дома Пумпянских был и сверстник их сына Алёши Роман Матсов, в будущем замечательный эстонский дирижер. Кстати, музыка была очень близка Лидии Харлампиевне: она брала уроки музыки, прекрасно играла на пианино, пела.

Между тем, в середина 1930-х гг. в жизни Пумпянских произошли значительные изменения. В 1935 г. Л. М. Пумпянский стал главным директором принадлежавшего шведам Сланцевого консорциума Эстонии с центром в Силламяэ, небольшом рабочем поселке на северо-востоке республики. С этим консорциумом Пумпянский был хорошо знаком и раньше, когда работал в Банке Шеля.

История консорциума любопытна. Группа шведских банкиров и предпринимателей еще в 1926 г. получила от эстонских властей концессию на добычу сланца и строительство сланцеперегонного завода в районе Силламяэ. В 1928 г. завод начал действовать, но уже в следующем году в связи с начавшимся мировым экономическим кризисом и трудностями сбыта весьма дорогостоящей продукции работа его была приостановлена и завод законсервирован. Шведские владельцы стремились продать завод, но покупателей не находилось (в поисках покупателей участвовал и Л. М. Пумпянский). К середине 1930-х гг. обстановка в мировой экономике улучшилась, стабилизировалась, и Пумпянский всячески рекомендовал шведским владельцам консорциума самим взяться за восстановление производства, тем более, что нашелся рынок сбыта в Германии. По предложению шведов он возглавил консорциум. В 1936 г. возобновилась работа завода по переработке сланца, была налажена добыча горючего сланца в карьере Вийвиконд близ Силламяэ. Начался быстрый рост производства. В 1938 г. была пущена в строй вторая очередь завода с мощной туннельной печью, построенной по последнему слову тогдашней техники, с пропускной способностью 500 тонн сланца в сутки. Производство сланцевого масла и изготовляемого на его основе автобензина возросло более чем в четыре раза. Был построен причал для морских судов, куда загружались продукты производства. Они, в основном, шли за рубеж, принося немалый доход владельцам консорциума.265

Переехавший с семьей из Таллинна в Силламяэ Л. М. Пумпянский умело руководил работой комбината, стараясь наладить хорошие отношения с рабочими (здесь, по-видимому, сказывалось социал-демократическое прошлое главного директора консорциума). В 1937 г. он подарил местному отделению Общереспубликанского объединения эстонской молодежи (Ülemaaline Eesti Noorsoo Ühendus) 2 000 крон на благоустройство помещения. В газетном сообщении об этом говорилось, что Пумпянский уже не первый раз поддерживает материально здешнюю молодежь.266 В 1940 г. он же передал профсоюзу деньги на покупку здания для Рабочего Дома (клуба).267

От участия в политической жизни страны Л. М. Пумпянский отошел, но к культурной жизни русских проявлял интерес, в частности был членом Комитета по организации Первого всегосударственного русского певческого праздника в Нарве в 1937 г.268 Изредка на страницах русской печати он публиковал статьи о сланцевой промышленности Эстонии.269 Большую помощь он оказывал православному храму в Силламяэ – Казанской церкви.270

На долю Леонида Моисеевича Пумпянского выпало жить в эпоху частых и коренных социально-политических переломов. Это приучило его к осторожности и к умению лавировать, что и проявилось при очередном повороте колеса истории: аннексии Эстонии Советским Союзом летом 1940 г., установлению советской власти в стране – той самой власти, от которой он уже вдоволь натерпелся двадцать лет тому назад.

Сланцевый комбинат в Силламяэ был национализирован, и рабочие получили возможность выбирать директора. Если верить воспоминаниям дочери, на общем собрании рабочих Л. М. Пумпянский был единогласно избран директором.271 Это, конечно, укрепило его положение.Он сумел убедить новое начальство, что является крупным специалистом в области сланцевого производства и может помочь преобразованию этой отрасли эстонской промышленности. В сентябре 1940 г. Пумпянский был официально утвержден в должности главного директора предприятия. На его судьбе даже особенно не отразился арест по уголовному делу в октябре 1940 г. В основе «дела» лежал донос с абсурдным обвинением в присвоении директором в 1938 г. сланцевого масла на 17 000 крон. С 19 октября по 12 ноября 1940 г. Пумпянский провел в заключении,272 но довольно быстро был признан невиновным и освобожден. Вслед за тем он переводится на работу в Наркомат легкой промышленности, который курировал и предприятия по добыче и переработке сланца.

В кратких биографических справках о Л. М. Пумпянском, появлявшимся в печати, чаще всего можно встретить утверждение, что он был репрессирован и погиб в лагере.273 Но это не так, хотя такое предположение выглядит вполне логичным и обоснованным… В начале войны летом 1941 г. на одном из последних поездов, отправлявшихся из Таллинна на восток, он вместе с семьей эвакуировался в советский тыл. В городе Молотове (ныне Пермь) Л. М. Пумпянский стал работать в эвакуированном сюда Наркомате угольной промышленности СССР, участвовал в составе научно-исследовательской группы в разработке новых видов взрывчатки.

Л. М. Пумпянский умер 12 июня 1942 года в Молотове от инсульта.274

Его супруга Л. Х. Пумпянская в эвакуации в конечном итоге оказалась в Ташкенте. Там она трудилась в артели по производству кукол, даже была бригадиром.275 В Ташкенте Лидия Харлампиевна после многолетнего перерыва вновь встретилась с Анной Андреевной Ахматовой.

После войны Л. Х. Пумпянская вернулась в Эстонию, где и скончалась 12 мая 1952 года.

О жизни и творчестве Н. И. Франк

В как будто солидном академическом труде – энциклопедическом справочнике «Литературное зарубежье России», вышедшем в 2006 г. в Москве под грифом Института научной информации по общественным наукам РАН (Российской академии наук), мы находим в числе прочих биографические справки о двух писателях. Один из них – Н.И.Корвич; о нем сказано: «Эмигрировал в Эстонию, жил в Нарве. Автор романа «Тайны советских подвалов» (Нарва, 1925)».276 Второй – Н. Корчак-Котович, справка о нем столь же кратка: «Эмигрировал в Германию, автор романа «Потерянный и обретенным (именно так! – С. И.) император» (Берлин, 1925)».277 Не будем придираться к тому, что выходные данные о романе Н.И. Корвич не точны (должно бы быть 1925-1928, роман выходил отдельными выпусками), и что точно так же неточно и неполно название труда Н. Корчак-Котович (должно бы быть «Потерянный и обретенный император (Роман-трагедия наших дней. Том I»). Существеннее другое: анонимным авторам статей в справочнике осталось неизвестным, что оба романа принадлежат одному и тому же лицу – писательнице Н. И.Франк: и Н. И. Корвич, и Н. И. Корчак-Котович – ее псевдонимы; в Германии же она никогда не жила.

Обратимся к другому академическому изданию – к составленному О. Фигурновой из Института мировой литературы РАН справочнику «Русская печать в Эстонии 1918-1940». О. Фигурнова знает, что под псевдонимом Н. И. Корчак-Котович скрывается Н. И.Франк (странно, что этого не заметили составители первого справочника, использовавшие ее труд). Но она приписывает писательнице не принадлежащий ей псевдоним Н. Кариочи. При этом именно им подписано большинство представленных в библиографии публикаций, якобы принадлежащих Н. И. Франк.278 Между тем известно, что под псевдонимом Н. Кариочи на самом деле скрывается Надежда Ивановна Лебедева, проживавшая в Таллинне генеральша, баловавшаяся изящной словесностью.279 К тому же, ряд публикаций, подписанных Н. Кариочи, появился в местной печати в 1922 г., т.е. еще до приезда Н. И. Франк в Эстонию.

Кто же эта загадочная писательница, подписывавшаяся разными псевдонимами?

Но прежде чем ответить на этот вопрос, надо, вероятно, разобраться в другой, более серьезной проблеме. У нас до сих пор в историях литературы рассматривается в первую очередь, а то и исключительно творчество классиков, общепризнанных мастеров пера. К ним добавляются поэты и прозаики, так сказать, второго ряда, представляющие определенные литературные течения и школы. Но есть еще и причисленные к третьеразрядным авторы – сочинители произведений, относящихся к так называемой массовой литературе. Они обычно остаются за рамками описаний историко-литературного процесса и как бы не существуют. В то же время эти авторы часто более популярны и более известны читателям, чем признанные литературные авторитеты. Историков литературы не может не интересовать круг чтения широкого читателя, его приоритеты, своеобразие восприятия им творчества современных писателей. Не случайно в последнее время резко возрос интерес литературоведов именно к малоизвестным авторам прошлого, ныне забытым, но в свое время популярным.280

Н. И. Франк, без сомнения, с точки зрения академического литературоведения относится к этим третьеразрядным авторам, сочинителям низкопробной «массовой литературы». Более того, некоторые ее опусы явно принадлежат к самому низшему разряду этой «словесности» – к желтой, бульварной литературе. Однако эти произведения, рассчитанные прежде всего на не очень образованного читателя из «низов», имели распространение, находили своих почитателей. Не представляя для более развитого читателя никакого эстетического интереса, они все же в ряде случаев привлекали и его внимание, вызывали споры, знакомили с такими областями жизни, которые не освещались в «большой» литературе. В этом плане творчество Н. И. Франк дает небезынтересный материал для историко-литературных штудий. К тому же сама Нина Иосифовна была личностью весьма незаурядной, с запутанной авантюрной биографией. Она – любопытное порождение своей эпохи: эпохи идеологического разброда, острого классового противостояния, революций, мировой и гражданской войн, вынужденной эмиграции.

К сожалению, реконструкция биографии Н. И. Франк из-за отсутствия достоверных источников крайне затруднена, пожалуй, на сегодняшний день в полном объеме невозможна. Немногочисленные имеющиеся в нашем распоряжении биографические материалы не поддаются проверке. Это относится и к наиболее ценному источнику – довольно подробной справки о Н. И. Франк (под грифом «секретно»), составленной комиссаром эстонской Политической полиции по Нарве в феврале 1928 г.281 (Политическая полиция в Эстонской Республике 1920-1930-х гг. выполняла функцию службы безопасности). В силу этого в следующем далее кратком очерке жизненного пути Н. И.Франк (урожденной Корчак-Котович) могут быть неточности и даже ошибки да в нем будет и немало белых пятен.

Нина Иосифовна Корчак-Котович родилась в 1891 г. в Вилеже Витебской губернии в семье потомственного дворянина русско-польского происхождения. Сама она позже утверждала, что ее род восходит к «победителям Батыя, соратникам Дмитрия Донского и др.» и что она этим очень гордится.282 Детские годы Н. И. Корчак-Котович, как будто, провела в поместье в Лужском уезде Петербургской губернии. Но новые веяния в русском обществе не прошли мимо нее. Она получила высшее сельскохозяйственное образование и диплом агронома. В ту пору женщина-агроном была крайней редкостью. Затем судьба каким-то странным образом забрасывает молодую женщину на короткое время в США. О знакомстве с американским образом жизни свидетельствуют некоторые произведения Н. И. Корчак-Котович (тогда уже Франк), напечатанные в середине 1920-х гг. в Эстонии. Из США она отправляет корреспонденции в русские периодические издания. Н. И. Корчак-Котович и позже, уже в России, продолжила сотрудничество в некоторых газетах (в частности, в «Новом времени» и в выходившем в Екатеринославе «Приднепровском крае»).283 В 1913 г. она возвращается на родину и, проживая в Черниговской губернии, вступает в какое-то объединение правых монархистов, за что, будто бы, даже подвергается краткосрочному аресту. Этот эпизод в биографии Н. И. Корчак-Котович в изложении комиссара Политической полиции представляется сомнительным, но одно, по всей вероятности, верно: Нина Иосифовна уже в эти годы становится убежденной монархисткой, такой она оставалась и далее. Это кое-что объясняет в дальнейшей судьбе будущей писательницы.

С началом I мировой войны Н. И. Корчак-Котович, подобно многим молодым женщинам из интеллигентных семей, добровольно идет служить в действующую армию сестрой милосердия. Она выходит замуж за офицера из финляндских стрелков Люндеквиста. Впрочем, брак оказался недолговечным, вскоре супруги развелись. Вслед за тем на Северном (Рижском) фронте Нина знакомится с молодым офицером Р. В. Франком, тоже по-своему яркой личностью, о героизме и мужестве которого ходили легенды. Они поженились, и он стал на многие годы спутником жизни и помощником своей супруги. Об этом человеке надо сказать особо, поскольку Р. В. Франк сыграл немаловажную роль в последующей биографии писательницы и в том, что она оказалась в Эстонии.

Роман (Рихард) Владимирович Франк родился в 1888 г. в Нарва-Йыэсуу (тогдашнем Гунгербурге) в смешанной семье: его мать – эстонка, отец – военный капельмейстер из бывших австро-венгерских подданных, по всей вероятности, австриец.284 Р. В. Франк окончил русскую гельсингфорсскую Александровскую гимназию и даже проучился один год – 1907/08 – на агрономическом отделении физико-математического факультета Тартуского (Юрьевского) университета,285 но предпочел военную карьеру. Он поступил в московское Алексеевское военное училище, курс которого завершил в 1910 г. Р. В. Франк служил в 12-м и вслед за тем 78-м Сибирском стрелковом полку, участвовал в I мировой войне, был тяжело ранен, стал инвалидом, но на костылях в 1915 г. вернулся в строй. Р. В. Франк был награжден золотым георгиевским оружием «за то, что, будучи в чине поручика, в бою в ночь с 21 на 22 июня 1916 года, при атаке укрепленной немецкой позиции южнее мызы Катериненгоф, командуя 12 ротой, под убийственным огнем противника прорвал проволочные заграждения и во главе роты ворвался в неприятельские окопы, штыками выбил немцев и захватил пленных».286 В 1917 г. Франк получает очень ценимый в армии орден Св. Георгия 4-ой степени за подвиг, проявленный в бою в Латвии в районе Бабит. Тогда же он стал подполковником, закончив свою армейскую карьеру командиром полка в чине полковника. При большевиках Франк был заключен в Бутырскую тюрьму, сумел пробраться в Сибирь к белым, служил в армии Колчака и сотрудничал в омской газете «Русская армия». В начале 1920-х гг. он получает эстонское гражданство (видимо, как уроженец Нарва-Йыэсуу) и в качестве оптанта возвращается на родину, в Эстонию. Здесь до 1924 г. числится полковником запаса Эстонской армии, но из-за незнания эстонского языка был разжалован в рядовые запаса. К жизни Р. В. Франка в Эстонии мы еще вернемся.

Зигзаги жизненного пути его супруги Н. И. Франк в эти годы были еще более причудливыми. В Петрограде она заводит знакомства в посольстве Великобритании и, по всей вероятности, становится сотрудником английской разведки (позже в Эстонии она возобновит эти связи). В 1918 г. она каким-то образом оказывается в Маньчжурии, в Харбине, в так называемой «полосе отчуждения» Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), принадлежавщей России, хотя и проложенной по территории Китая. Харбин, центр КВЖД, стал в 1918 г. местом, где сосредотачиваются силы еще только создававшейся Белой армии. Полковник Н. В. Орлов формирует белый отряд на КВЖД, а Н. И. Франк становится редактором газеты белого движения «Призыв», выходившей в Харбине в течение десяти месяцев.287

Вслед за тем мы находим ее в Омске, где по личному распоряжению верховного правителя Российского государства адмирала Колчака наша героиня назначается редактором газеты «Русская армия» (1919),288 органа антибольшевистских вооруженных сил в Сибири. При отступлении армии Колчака Франк оказалась на территории, занятой большевиками, она, по-видимому, скрыла свое участие в белом движении и устроилась на работу уездным агрономом. Н.И.Франк имела основание считать себя счастливчиком: в страшные годы расправ с белыми она уцелела. «Только «счастливчики», в число которых удалось попасть и мне, загнаны в подвалы и тюрьмы. Так протекли годы – 1920, 21, 22-ой…».289 В 1922 г. Франк как супруга гражданина Эстонской Республики получает возможность выехать в Эстонию.

Супружеская чета поселяется в Нарве, вообще ставшей одним из центров русской эмиграции. Живется им трудно, как и большинству эмигрантов. Ради хлеба насущного приходится браться за любую работу, в том числе и физическую. Попытки инвалида Романа Франка заняться торговлей (он открыл лавчонку в принаровской деревне Криуши) успехом не увенчались. Тем не менее, Р. В. Франк отказывается от помощи, положенной инвалидам, считая, что есть много увечных воинов, находящихся в более тяжелом положении, чем он.

Через несколько лет положение как-то стабилизируется, и Роман Франк находит применение своим знаниям и военному опыту. В самом конце 1924 – начале 1925 г. в Эстонии создается отделение РОВС’а – Русского Обще-Воинского Союза, ставившего целью объединить всех русских военных-эмигрантов и сохранить их, как носителей лучших традиций Российской императорской армии, для будущей борьбы с большевиками. Это была мощная всемирная организация. Во главе эстонского объединения РОВС’а стал генерал-лейтенант А. К. Баиов, и Р. В. Франк начинает работать в системе РОВС’а. Он занимается сбором разведывательных данных о положении в СССР (не для этого ли он открыл лавку в Криушах, вблизи эстоно-советской границы?), руководит отправкой агентов РОВС’а в Советскую Россию, сотрудничает в этом деле со штабом 1-ой эстонской дивизии в Нарве,290 а также, вероятнее всего, с английской разведкой. Впрочем, надо заметить, что большинство агентов РОВС’а, отправленных Франком в СССР, попадало в руки ОГПУ.291

Нина Иосифовна Франк помогает супругу в его секретной деятельности, но главным ее занятием становится литература и журналистика. Она переписывается с проживавшей в Таллинне в жуткой нищете писательницей В. И. Крыжановской-Рочестер, известным автором оккультных романов,292 сотрудничает в нарвских и таллиннских русских газетах. Первая известная нам публикация в местной прессе – статья-эссе «Современная женщина» в газете «Былой нарвский листок» (1924. 15 марта. № 4). Это своего рода выступление в защиту современной русской женщины, вынесшей на своих плечах все тяготы мировой войны и революции.

Однако в условиях жесткой конкурентной борьбы в здешней журналистике Н. И. Франк не так-то легко было пробиться на страницы русских газет. К тому же в лагере местных монархистов не прекращались склоки, ссоры, взаимные обвинения, интриги. Против четы Франк ополчился бывший жандармский полковник, а в эти годы правый общественный деятель Б. М. Севастьянов, занимавшийся и журналистикой (был редактором одной из нарвских газет). Конфликт зашел так далеко, что для его разрешения даже был созван третейский суд.293 Все же в органе русских монархистов в Эстонии в таллиннской газете «Ревельское время» в 1925 г. появляется два, не лишенных интереса рассказа Н.И. Франк.294 Первый номер нарвской газеты монархического направления «Русский голос» (1925. 19 мая) открывается передовой статьей «Берегите русский язык», подписанной ее псевдонимом Н. Кор-вич.295 Сотрудничает она и в газете «Старый нарвский листок», особенно же в «Новом нарвском листке», где находит поддержку своим начинаниям. Однако Н. И. Франк не ограничивается публикациями в газетах. С лета 1925 года отдельными выпусками начинает выходить ее роман «Тайны советских подвалов». Но, конечно, главным в творческой биографии Н. И. Франк была публикация в 1925 г. в Берлине в издательстве «Прессе» первого тома романа-трагедии «Потерянный и обретенный император», имевшего кое-какой успех у читателей.296

В конце 1927 г. Н. И. Франк наконец-то удается взять в свои руки издание газеты: с 31 декабря 1927 г. вместо «Нового нарвского листка» начинает выходить газета под схожим названием – «Нарвский листок», редактором и издателем которой она становится. Первоначально участвовавшие в издании газеты бывшие сотрудники «Нового нарвского листка» (В. А. Никифоров-Волгин, С. В. Рацевич и др.) постепенно покидают редакцию, нередко со скандалами из-за неполученного гонорара. Газета наполняется публикациями ответственного редактора в самых разных жанрах: передовые статьи (порою напоминающие эссе),297 рецензии,298 миниатюры,299 рассказы300 и даже повести или романы.301 Кроме того, в качестве бесплатного приложения к газете в виде отдельных выпусков выходит продолжение ее романа «Тайны советских подвалов». Все эти произведения, не блещущие особыми художественными достоинствами, объединяет резкое неприятие и острая критика советских порядков, власти большевиков в России, их морали (вернее аморальности), нравов.

Свои монархические убеждения Н. И. Франк старается на страницах газеты особенно не афишировать, не подчеркивать. Она знает о печальной судьбе нескольких монархических изданий, запрещенных эстонскими властями за пропаганду идеи «единой и неделимой России», в которой не было места для независимой Эстонской Республики. К тому же заведовавший конторой газеты Р. В. Франк в своей деятельности по линии РОВС’а активно сотрудничал с эстонской разведкой и контрразведкой. По-видимому, внимание властей привлекает и личность его супруги. По крайней мере, в справке комиссара нарвского отдела Политической полиции идет речь о привлечении Н. И. Франк к пропагандистской работе, целью которой было парализовать деятельность большевиков в населенном русскими крестьянами Принаровьи. Правда, сам комиссар весьма скептически относился к этому проекту, считая, что особой пользы от Н. И. Франк ожидать нельзя: она известна как монархистка, но у серьезных монархистов не пользуется уважением, воспринимается как человек без определенных политических убеждений.

Представителей эстонских властей, конечно, привлекала проэстонская позиция Н. И. Франк, проявившаяся еще до начала издания «Нарвского листка» и не типичная для русских эмигрантов-монархистов. 30 мая 1926 г. в зале общества «Выйтлея» Франк выступила с лекцией, как писала одна из газет, «на жгучую тему наших дней» – «Единая, неделимая Россия и окраинные государства».302 «Содержание лекции сводилось к тому, что восстановление Великой Единой Неделимой России не заключается в обратном присоединении естественным образом отколовшихся окраинных народов, а объединение под этим именем самой России <…> Закончена была лекция выражением уверенности, что будущая Россия, сохраняя добрососедские отношения с окраинными самостоятельными государствами, восстановит на своих широко открытых дверях старинную надпись „Добро пожаловать“ для всех иностранцев, желающих войти в нее без камня за пазухой».303 Хотя слушателей на лекции Н. И. Франк было мало, но известный резонанс, судя по газетным откликам, она все же получила.

Свою точку зрения на взаимоотношения эстонцев, эстонских властей и русской эмиграции Н. И. Франк изложила в уже упоминавшейся статье «Моя годовщина 1918–1928» в газете «Нарвский листок» (1928. 24 февр. № 16). Статья опубликована в номере, посвященном 10-летию Эстонской Республики, и открывается лозунгом «Да здравствует национальная Эстония!». В этой статье Н. И. Франк сознательно сближает русских белогвардейцев и эстонских националов, борющихся за свою независимую республику, выражает восхищение героической борьбой с большевиками и тех, и других десять лет тому назад. «Они шли умереть или победить за свою Родину, за свою Нацию». Эта борьба на востоке завершилась поражением светлых сил, на западе же, в Эстонии, эти силы победили, эстонцы «не поддались чумной заразе интернационализма». Они, «как кровные родные, приютили, укрыли от непогоды, от бесправия и произвола» русских эмигрантов.

Эта позиция очень отличалась от точки зрения большинства эмигрантов–монархистов, обычно рассматривавших национальную Эстонию как враждебную Российской империи силу. Что стояло за всеми этими высказываниями Н. И. Франк – истинные ее убеждения или же соображения прагматического характера, стремление не вступать в конфликт с властью или даже добиться ее благосклонности, финансовой поддержки – мы не знаем. Но в любом случае увеличению числа подписчиков «Нарвского листка» эта позиция Н. И. Франк не способствовала. Читателя не мог удовлетворять и подбор печатавшихся на страницах газеты материалов, среди которых преобладали литературные публикации и было очень мало информации о международной жизни да и о жизни в Эстонии.304 Газета быстро оказалась в тяжелом материальном положении, она лишилась сотрудников, поддержки читателей и уже в мае 1928 г. ее издание было прекращено.

Супруги Франк вновь оказались без средств к существованию и без каких-либо надежд на улучшение своего положения. К тому же связи с РОВС’ом и с английской разведкой, вероятно, вызывали настороженное отношение к ним эстонских властей. В этих условиях чета Франк решила эмигрировать в Америку. В том же 1928 г. Р. В. и Н. И. Франк переехали в США,305 хотя связи с Эстонией у них сохранились.

*

* *

Обратимся теперь к творческому наследию Н. И. Франк.

Путь ее в литературу, по существу, начался в 1925 г. с выходом в свет в Берлине романа-трагедии «Потерянный и обретенный император». Поскольку эта книга давно стала раритетом, библиографической редкостью, которую можно найти только в немногих библиотеках мира (ни в одном книгохранилище Эстонии ее нет), то мы постараемся далее чуть более подробно охарактеризовать ее содержание.

Роман начинается с некоего неозаглавленного пролога, действие в котором происходит через 5-6 лет после революции, в Сибири, в дремучей тайге. Там в почерневшей от времени избушке, в компании зайчихи с пятью крошечными зайчатами, бурого медвежонка и орла, живет старец Симеон из знатного графского рода, еще в молодые годы ставший иноком-отшельником и обитающий с тех пор в тайге. И вот в ночь «истины, мудрой и вечной», к нему приходят пятеро неизвестных в серых солдатских шинелях. В таежную избушку они приносят тяжело раненных и, видимо, только приходящих в сознание мужчину и его юного сына. Это, конечно, расстрелянные большевиками, но чудом спасшиеся император Николай II и наследник престола Алексей. Их принесли сюда верные, преданные императору люди во главе с неким Андреем Николаевичем – это имя и отчество одного из главных героев романа капитана Хруцкого. Симеон благословляет его и молодую женщину из отряда на продолжение борьбы с темными силами зла, хотя и предупреждает, что их ожидает еще много мучений и страданий, но в конечном итоге добро должно одержать победу над злом.

С одной стороны, пролог, как будто, выдержан в реалистическом стиле, но, с другой стороны, в нем много таинственного, нереального, мистического и, быть может, в первую очередь символического. Символичен уже орел, обитающий в избушке. Символичны образы мужчины и его юного сына, как и образы пятерых неизвестных. Загадочное мистическое «спасение» императора и наследника престола (или их воскрешение) тоже имеет символический смысл: оно олицетворяет идею неуничтожимости монархии на Руси. Империя должна воскреснуть, возродиться после страшных мук.

Заметим, что мистический, «эзотерический» элемент можно найти и в основной сюжетной части романа: в размышлениях Веры Васильевны о будущем России, в идее Союза верных, в истории с индусом Рами-Рама, в мотивах грядущего Апокалипсиса, в предсмертных видениях полковника Глебова и в других местах.

За прологом следует «Предисловие» от автора. В русском народе до сих пор жива вера в то, что император и его сын не убиты, а чудом спаслись. Сейчас они не могут явиться миру, но наступит время, и они предстанут перед людьми, зло будет уничтожено добром. «Близок день раскрытия Великой Тайны! Близок конец мрака и насилия! <…> День чудесного Воскресения России».306 Этого боятся все те, кто способствовал гибели империи, но в это верит народ.

Действие самого романа происходит в России в 1915-1917 гг., в период Первой мировой войны. Оно разворачивается, главным образом, в армии, на Северном (Рижском) фронте, но есть и «тыловые» главы. Разделы, посвященные фронтовой жизни, явно написаны человеком, хорошо с нею знакомом. О ней рассказывается подробно, со знанием всех мелочей этой жизни. Напомним, что Роман Владимирович и Нина Иосифовна Франк в описываемые годы находились на фронте под Ригой; в романе неоднократно фигурируют сибирские стрелковые полки, в которых служил Р. В. Франк и одним из которых он позже командовал.

В романе Н. И. Франк пытается дать ответ на вопрос, который в те годы был едва ли не важнейшим для русских эмигрантов: в чем причины поражения России в войне, развала армии, и, в конечном итоге, в чем причина революции октября 1917 г. и всего того, что произошло с Россией в последующие годы. Ответ дается в типично монархическом духе. Связь его с идеологическими установками крайне правого русского монархизма 1920-х гг., с теорией заговора не маскируется, а наоборот – подчеркивается.

В центре романа борьба не на жизнь, а на смерть истинных русских патриотов, верных Престолу и Отечеству, с врагами империи, веры, монарха, в конечном итоге с иудо-масонским заговором, охватившим весь мир, но направленным в первую очередь против России и русских. Идет скрытая, но постоянная, очень интенсивная и многообразная подрывная деятельность адептов иудо-масонов. Это прежде всего евреи (роман характеризует откровенный антисемитизм, все евреи неизменно сугубо отрицательные персонажи), но также социалисты всех мастей, люди безнравственные, аморальные. Самое печальное, что они находят поддержку у большинства «нашей ультра-либеральной, мягкотелой, космополитической интеллигенции»,307 уже разъеденной идеями социализма и атеизмом. Автор возмущается характерной для интеллигенции «безответственной критикой существующего строя».308 Самого императора окружают люди, критикующие монархию и тем самым ослабляющие империю и способствующие ее гибели. Достается и Государственной Думе. Даже среди армейского генералитета мало преданных императору людей. К адептам иудо-масонства примкнули тыловые крысы, боящиеся отправки на фронт, а также предприниматели, желающие обогатиться на войне. Общими усилиями они подорвали в народе веру в императора, в православие, в исконные традиционные нормы жизни, нравственные принципы. Они подорвали дух армии, используя ложь, клевету, распространяемые в народе слухи, всякого рода иезуитские приемы. В результате эти «агитаторы» оказались победителями, в сущности именно они подготовили революцию. Простой народ в этом не виноват – его просто обманули.

Тут нет и вины императора, оказавшегося очень одиноким. В романе мы видим часто встречавшийся у монархистов 1920-х гг. культ Николая II. Образ императора очень идеализирован, о каких-либо его ошибках не идет и речи. Завершается первый том романа отречением Николая II от престола – это своеобразный финал первого этапа трагедии России, конца империи.

«Тут даже не о Государе речь, а о всей России, о всем христианском мире… А Государь только помеха их злодейству, затеянному над христианами. Он столп, он гранитная опора и скрепа всего православного… Под него и ведут слуги тьмы и антихриста подкоп. Рухнет Он, и весь мир христианский у христопродавцев в руках. Кого лестью и приманкой, кого страхом, кого ложью и обманом, всех приберут к рукам и станут владычествовать».309

В романе мы находим и гневные филиппики в адрес С.-Петербурга – Петрограда. Это «греховный Вавилон, порочное детище Петра I», в нем, «начиная с квалифицированного христианского кликушества и кончая ультра-изуверским масонством и Богоносительством, всё это было лишь орудием в руках разъедающего и подрывающего религиозные основы всего мира, в особенности христианского, мирового жидо-масонского, растлевающего учения, свившего себе уютное гнездо в Северной Пальмире еще со времен самого Петра».310

Любопытно, что к числу врагов Российской империи отнесена и Англия, специально втравившая Россию в военный конфликт с Германией, дабы в ходе войны ослабить своих главных соперников в мире.

Всем этим силам зла противостоит лишь маленькая группа истинных патриотов, до конца оставшихся верными императору. Их лозунг: «Православие, Самодержавие и Народ».311 Прежде всего – это офицеры-фронтовики, профессиональные военные, героически сражающиеся с врагом (к прапорщикам военного времени автор относится с неприязнью, считая и их в какой-то мере виновными в развале армии). Таковы капитан Андрей Николаевич Хруцкий и его возлюбленная Вера Васильевна Короткова. История их любви обрисована в весьма сентиментальных тонах и составляет как бы особую сюжетную линию. К этой же «благородной» группе героев принадлежат офицеры Тихон Томский, штабс-капитан Драндт, полковник Глебов и генерал Городовский (прототипом его, видимо, был генерал Корнилов). Они объединяются в тайный Союз верных, который ставит своей целью борьбу с разрушителями империи, разоблачение их замыслов. Если врагов империи (социалистов, либералов и прочих) характеризует аморализм, попрание всей выработанной веками и покоящейся на религии этики, откровенный безудержный эгоизм, то для членов Союза верных, наоборот, характерна высокая мораль, верность традиционным принципам нравственности, кристальная чистота в этих вопросах, альтруизм, редкая бескорыстность. Они в высшей степени щепетильны и в вопросах любви, взаимоотношения мужчины и женщины. Для них, например, неприемлем гражданский брак.

Н. И. Франк подчеркивает трагизм положения этих рыцарей чести, истинных патриотов, защитников империи. Они, в сущности, подобно Николаю II, одиноки, не чувствуют поддержки со стороны народа. Их никто по-настоящему не ценит, им не верят, и поэтому их усилия не могут предотвратить гибели империи. Этим людям лишь остается возлагать надежды на будущее, на то, что народ поймет свои заблуждения и продолжит их дело.

Следует сказать, что «Союз верных» – это не выдумка писательницы. Такая монархическая организация, действительно, существовала; правда, вряд ли она функционировала уже в 1916 г., как в романе. По всей вероятности, «Союз верных» был создан после революционных потрясений 1917 года. Во главе его стоял бывший депутат Государственной Думы Н. Е. Марков, а членами были многие видные политики и военные, в том числе такие как князь А. А. Ширинский-Шихматов, А. А. Римский-Корсаков, генералы П. Н. Краснов, В. И. Гурко и др. В «Союз верных» входило и руководство Северо-западной армии. В эмиграции союз образовал целую сеть ячеек во многих странах Европы. Это была очень законспирированная организация, выступавшая за восстановление монархии в России. В ее составе преобладали офицеры-эмигранты. В городах Эстонии в начале 1920-х гг. также возникли ячейки союза. Одна из них – весьма активная – была в Нарве.312 Являлся ли Р. В. Франк ее членом, точно неизвестно (скорее всего, был), но то, что он и его супруга знали о ее существовании, бесспорно.

Заслуживает внимания отношение автора к «инородцам». Среди положительных героев есть и не русские: так, штабс-капитан Драндт – сын немца и эстонки. Позитивно обрисован и солдат-эстонец Леппик. Негативно, кроме евреев, лишь отношение к латышам. Оно явно было навеяно позднейшими событиями и той ролью, которую сыграли красные латышские стрелки в годы Гражданской войны.

Роман Н. И. Франк «Потерянный и обретенный император», конечно, был рассчитан прежде всего на читателя-монархиста не очень высокого интеллектуального уровня. Ему все эти инвективы против евреев, социалистов да и либералов-интеллигентов были понятны и внутренне близки. Он уже был с ними знаком и им верил. Этот читатель как бы находил в романе подтверждение своим взглядам, и произведение Н. И. Франк ему могло понравиться, тем более, что роман был написан вполне складно. Тут было всё, что так любил массовый читатель: и детектив, и любовная интрига, и описание военных действий с подчеркиванием героизма русских солдат и офицеров, и самые разные, порою экзотические персонажи, правда, обрисованные по принципу черно-белого контраста, с резким делением на положительных и отрицательных. Более интеллигентному читателю, особенно, если он не придерживался монархических воззрений, роман вряд ли мог понравиться. Но нельзя забывать, что в русской эмиграции 1920-х гг. именно монархисты были в большинстве.

Нет ничего удивительного, что в монархической прессе роман Н. И. Франк заслужил сугубо положительных оценок и похвал. Небезызвестный писатель-монархист А. Чернявский в рецензии на роман, опубликованной в газете «Ревельское время», утверждал:

«Написанный сильным чеканным языком, посвященный, как и романы Краснова, жуткой эпохе последнего периода войны, разложения армии и интеллигенции, роман Н. И. Корчак-Котович обещает стать одним из влекущих произведений, посвященных этой злой полосе русской жизни.

Трепетны проникающие его жуткие предчувствия, и быт армейской военной среды, хорошо знакомый и отзывный автору, нарисован сильными и широкими мазками.

Центральная мысль и настроение романа – это жуткие, я бы сказал, покаянные метания русской души, смертельно раненой подлым ужасом екатеринбургской трагедии убийства царской семьи.

И вот на этом фоне талантливое перо Н. И. Корчак-Котович творит легенду, такую близкую и такую родную шепотам и верованиям, родящимся в тайниках народной души, в неистребимом порыве сердца русского народа».313

Как мы выше уже отмечали, в Берлине вышел первый том романа. За ним должны были последовать еще два тома, которые как-то связывали пролог книги – таинственное воскрешение Николая II и цесаревича Алексея – с событиями, последовавшими после отречения императора от престола. По некоторым сведениям, эти два тома были написаны, но из-за финансовых трудностей их не удалось опубликовать.314 Надо заметить, что, по словам А. Чернявского, и первый том вышел «с очень большими затруднениями».315

В том же 1925 году, когда появился роман-трагедия «Потерянный и обретенный император», в Нарве под псевдонимом Н. И. Корвич начал печататься новый роман Н. И. Франк – «Тайны советских подвалов». История его издания весьма любопытна.

Новый опус стал выходить с лета 1925 г.316 отдельными выпусками объемом в 32 страницы с общей нумерацией. Вначале планировалось публиковать очередные выпуски еженедельно, но реально эта периодичность не соблюдалась. Читателям предлагалось хранить выходящие в свет выпуски с тем, чтобы по окончанию печатания романа они могли бы их сброшюровать, и таким образом получилась бы цельная книга, как бы отдельное издание романа; даже была обещана «художественная» обложка для всей книги. В 1925 г. вышло 8 выпусков «Тайны советских подвалов» (стр. 1-256). Но затем, по-видимому, из-за отсутствия средств (выпуски романа плохо расходились) издание «Тайн советских подвалов» на два года было прервано. Оно возобновилось в начале 1928 г., когда Н. И. Франк стала редактором и издателем газеты «Нарвский листок», – теперь уже в виде приложений к каждому номеру этой газеты (объемом в 8 стр.). Подписавшимся на полугодие на газету была обещана «бесплатная премия» – 8 первых выпусков романа, к тому времени еще не распроданных.317 Публикация романа была завершена в газете в апреле 1928 г. в № 39. Отдельного издания его фактически не существует. Единственный известный нам экземпляр романа, хранящийся в Библиотеке Тартуского университета, – это именно сброшюрованные вручную отдельные выпуски «Тайн советских подвалов», к тому же не все. Но так или иначе в таком виде роман вошел в библиографии русской эмигрантской литературы первой волны.

«Тайны советских подвалов» разительно отличаются от предшествующего романа Н. И. Франк. «Потерянный и обретенный император», конечно, не принадлежал к «большой литературе» русской эмиграции, но все же это был вполне добротный образец массовой литературы, неплохо сконструированный, стилистически отделанный. Роман же «Тайны советских подвалов» – это образец низкопробной бульварной «словесности», написанный наспех с массой стилистических, композиционных, да и смысловых «ляпов». Как-то даже не верится, что эти два произведения принадлежат одному и тому же автору. В чем причина этого, не ясно. Тут возможны самые разные предположения, которые, однако, ничем не могут быть подкреплены.

Действие романа происходит в 1920-1921 гг. в Сибири после поражения Белой армии Колчака, когда в крае установилась советская власть, и начался массовый террор. В романе, как отмечалось в одном из первых отзывов о нем, Н. И. Франк «описывает невероятные ужасы человеческих зверств в кровавые годы большевицкого террора».318 Рассказывается и о борьбе находящихся в подполье белых «боевиков» с чекистами.

Однако описываемое в романе очень далеко от реальности. Автора более всего привлекают как раз невероятные, невозможные в реальной жизни ситуации и деяния, всевозможные чудеса. Главное для него – вызвать у читателя чувство ужаса, в утрированной форме напоминающее впечатление от позднейших «фильмов ужаса» А. Хичкока. При этом Н. И. Франк ориентируется на самый невзыскательный вкус низшего слоя читателей. Стремясь «потрясти» его, она подбирает соответствующие атрибуты из области низкопробного детектива: прежде всего застенки Чека, изуверские пытки, страшные убийства, запутанные интриги, подземелья, публичные дома, демонические женщины и пр. Чего только стоит история с «Пирожной и кондитерской В.Ч.К.», где китайцы кормили посетителей человеческим мясом, покупаемым за золото у чекистов. Или истории с бальзамированием возлюбленной Андрея Румянцева Ксении, останки которой с изуродованным лицом хранятся в аквариуме, спрятанном в подземелье, под местом расстрела арестованных. Андрей просит в случае смерти оставить его труп у ног Ксении и потом всё взорвать!.. Мелодраматизм также характерен для автора романа и входит в арсенал его «художественных приемов».

Персонажи романа резко делятся на положительных и отрицательных, на героев и антигероев. Их характерные черты даны в гиперболизированном «обнаженном» виде. Если отрицательный персонаж, то он обязательно редкостный, из ряда вон выходящий негодяй: садист, кокаинист, зверский убийца, растлитель женщин, для которого не существует никаких моральных запретов (чекисты – неистребимый председатель Омской чрезвычайки Александр Тиунов, Островский, Павлуновский, Мара). У них нет и каких-то «идейных» убеждений. Для антигероев главное – заботы о себе, о сытой жизни. Их действия часто направляются дикими инстинктами.

Положительные герои столь же неестественны, нежизненны. Это плоды фантазии автора. В них неожиданно всплывают черты романтических героев прошлого – вплоть до персонажей повестей А. Марлинского (граф Владимир, позже превратившийся в англичанина Вольдемара Томпсона, Андрей Румянцев и др.). Вот как, например, автор описывает «переживания» героя: «Граф перечитывал письмо, вскакивал с места, бросался из угла в угол по своему шикарно обставленному кабинету, стонал как смертельно раненный зверь… и снова садился и принимался читать разбередившее старую рану письмо…».319 Это не пародия!

В жизни героев важное место занимает любовь, причем это всегда страстная «жгучая» любовь. Ей даже положительные герои явно уделяют много больше времени и отдают много больше сил, чем борьбе с красными. Здесь тоже доминируют запутанные связи, сложные интриги, драматические финалы.

Нельзя не заметить, что борьба положительных героев с большевиками в начале особенно не облагорожена высокой белой идеей, а скорее является актом личной мести чекистам, в которой нередко замешана женщина. В конце романа, по-видимому, это почувствовал и сам автор и попытался ввести в характеристику действий, поведения героев высокое «идейное» начало. Герои от актов личной мести чекистам приходят к мысли о необходимости продуманной, тщательно взвешенной борьбы с большевиками с помощью уже нам знакомого Союза верных. Его представляет таинственный Зет, приказы которого граф Владимир беспрекословно выполняет. В финале романа видна попытка как-то объединить, синтезировать его авантюрно-криминальную линию с «идеологической», в целом едва заметной в романе. Даже бывшие уголовники во главе с Язвило превращаются в искренних и «идейных» борцов с советской властью. Действие романа формально заканчивается 1924 годом. Союз верных обещает продолжить до окончательной победы борьбу с большевиками, основываясь на принципах христианства.320 Но все же, как это обычно в образцах такого рода литературы, авантюрно-приключенческое, детективное начало оказалось лишь чисто внешне, механически увязанным с «идеологическим».

Роман крайне плохо «сделан», композиция хаотична, автор от повествования об одном герое неожиданно, без всякой мотивировки переходит к рассказу о совсем другом персонаже. В текст вводятся многочисленные внесюжетные, но с точки зрения писательницы, «яркие» картинки, хватающие за сердце читателя эпизоды, происшествия, анекдоты.

Как мы уже отметили, в 1928 г. чета Франк переехала из Эстонии в США. Чем там занималась Н. И. Франк, мы не знаем, но, по крайней мере, ее литературная деятельность не прекратилась. Однако печататься было негде, издание книг в США стоило дорого. По-видимому, в конце 1936 г. писательница отправляется в Эстонию, где публикация книг обходилась значительно дешевле, чем в странах Западной Европы и в США. По этой причине в 1930-е гг. многие русские авторы из эмигрантов, проживавшие во Франции и в других европейских странах, печатают свои произведения в эстонских типографиях (Б. Зайцев, Ю. Со-фиев, З. Шаховская, А. Штейгер, М. Осоргин, А. Ладинский и др.). Н. И. Франк, не терявшая связей с Эстонией, решает последовать их примеру. Она останавливается на некоторое время в Таллинне и выпускает в 1936-1937 гг. здесь в свет три своих книги.321 Они печатаются в таллиннских типографиях, но местом их издания на титульных листах указывается Нью-Йорк или же отмечается «Издательство Нью-Йорк».

Работа над первой из вышедших в свет в Таллинне книг – романом «В стране свободы и золота»,322 собственно, относится еще к периоду пребывания Франк в Эстонии в 1920-е годы. В 1928 г. на страницах газеты «Нарвский листок» в нескольких номерах печатался рассказ «В стране свободы» (№ 11-17) без указания имени автора. Затем было опубликовано его продолжение – повесть или роман «Похождения Аптекаря» (№ 22-33) – за подписью Н. И. Корчак-Котович. Они как бы составили костяк нового произведения. При подготовке романа к публикации в виде отдельной книги Н. И. Франк дописала финал, ввела в текст новых героев, кое-что изменила в биографиях уже имевшихся персонажей.

По своему жанру это детектив, «криминальный роман», как принято было говорить в ту пору, – захватывающая история приключений в Америке русского дворянина – графа Андрея Люблина-Сокольского. Он вместе со своими двоюродными братьями преследует опасного преступника, «красного комиссара», разорившего и ограбившего в 1917 г. родовое имение Люблин-Сокольского, присвоившего себе его документы и теперь с награбленными драгоценностями отправляющегося в Америку под именем графа. Благодаря его интригам Андрей по прибытию в США как нелегальный иммигрант оказывается в тюрьме. К борьбе за освобождение из тюрьмы благородного графа и за наказание истинного преступника подключается «король сыщиков в С.А.Ш.» Крамб, своего рода американский Шерлок Холмс. Он разрабатывает сложнейший план разоблачения мошенника, привлекает к его выполнению своих друзей и соратников, а также увлеченных Андреем дам, прежде всего, влюбленную в него экзотическую мексиканку Лео Гринвальд, «единственную представительницу древнего рода царей туземцев». План Крамба включает обольщение псевдографа мексиканской красоткой с применением психотропных средств и еще многое другое. Завершается роман сверхэффектным финалом: мошенника арестовывают прямо на искусно подстроенной его свадьбе с Гринвальд. Лишь теперь выясняется, кто же он был на самом деле. Это не одесский аптекарь Аврум Лейзерович, как представлялось вначале, и не болгарский шпион Авраам Степулов, засланный в Россию в 1915 г. для особых заданий (вторая версия). На самом деле это интернациональный мошенник Михелос, связанный с фальшивомонетчиками. На его примере автор хотел показать «новейшие, еще неисследованные формы и виды растущего мирового бандитизма».323 Но хитроумный план Крамба предусматривал еще и другое: подлинную свадьбу уже освобожденного усилиями сыщика из тюрьмы графа Андрея и влюбленной в него Гринвальд.

Конечно, и этот роман принадлежит к разряду «бульварной литературы», рассчитан на «массового» читателя и его вкус, но все же надо заметить, что детективная интрига скроена здесь несравнимо лучше, чем в «Тайнах советских подвалов». Хотя автор и утверждает, что в основу романа положены подлинные события, но он не очень заботится о достоверности описаний, его и здесь привлекают неожиданные эффектные повороты авантюрно-приключенческого сюжета, экзотические персонажи, бурные страсти, мелодраматические «трогательные» сцены, антураж «высшего света», светский «гламур» и пр. Всё это входило в типичный набор приемов «желтого» детектива. Обращает на себя внимание, что лишь в первых разделах романа есть некий «идеологический» элемент: антигерой – чекист, «красный комиссар». В дальнейшем автор даже не делает попыток как-то связать детектив с какими бы то ни было идеологическими установками. Примечательно, что к концу романа исчезает налет антисемитизма: друг Крамба раввин Хейфиц предстает сугубо положительным персонажем.

В книгу, помимо романа «В стране свободы и золота», включены рассказ «Два Рождества» и миниатюра-анекдот «Как подойти к предмету». Рассказ строится на противопоставлении двух праздников: Рождество в послеоктябрьской России, в доме лесника, где скрывается семья одного из «бывших», и Рождество в роскошной вилле в предместье Лос-Анджелеса, где пируют американские богатеи. Для рассказа характерны антиамериканские и «антикапиталистические» мотивы, на первый взгляд, несколько неожиданные для эмигрантки-монархистки. Эти мотивы вновь проявятся в следующей книге Н. И. Франк.

Для нас, пожалуй, наибольший интерес представляет вышедшая в 1937 г. в Таллинне отдельным изданием повесть Франк «Рихард Юльге (Жизнь, карьера и приключения в Америке мальчика из Нарвы)», посвященная современной молодежи, «выросшей в тяжелых условиях жизни, ищущей новых путей и идеалов».324 Главный ее герой – эстонский мальчик из Нарвы Рихард Юльге (эстонское Julge – Смелый), который с родителями уезжает в Америку, где начинается его новая жизнь уже под именем Дика Дайринга.

«С<еверная> Америка, состоящая из всех наций всего мира, настойчиво и ревниво старается создать «свою нацию». И, несмотря на то, что в основе конституции С.А.С.Ш. положены все возможные свободы, каждый пришелец, если он хочет «сделать жизнь» в этой стране, неизбежно должен покориться той жестокой «переработке», в которую он попадает с первых же шагов в благосклонной Америке, куда так настойчиво стремится особенно молодежь всех стран, государств и наций…

Страна золота, чудес, великих достижений и возможностей, кому ты не кружила голову?..».325

Эти авторские размышления – пожалуй, своеобразный лейтмотив повести.

Рихард – сын столяра-краснодеревщика из Нарвы Карла Юльге и его супруги Марты. События, последовавшие после революции, гражданская война разорили семейство Юльге: их дом в Нарве сгорел, Карл лишился работы, впал в депрессию. Семья Юльге пробует устроиться у богатой родни в Усть-Нарве. Энергичная Марта настаивает в 1923 г. на переезде в США. Начинается трудный путь за океан, в далекую Америку.

«Злая, тяжелая тоска по родной, понятной Нарве давила сердце. Во сне и наяву слышались Рихарду любимые с колыбели родные голоса покинутых полей, лесов и лугов… Их красота, приволье, простор… Обилие ягод, грибов, певчих птичек… Всё это уходило вдаль и терялось позади в сероглазом тумане «чужого» противного моря… Море!.. Милое, незабвенное море Усть-Наровы… Его мягкий, шелковый песочек на пляже…

Буйная, веселая ватага товарищей… Всё лето непрерывная беготня по широким привольным окрестностям Нарвы…».326

Тоска по Нарве долго преследовала 13-летнего Рихарда и в Америке. Своим американским друзьям он с восторгом рассказывал о ней, не жалея красок, описывал «нарвские подземелья, привидения, живущие в них… Крепость Иоанна Грозного (имеется в виду Ивангород – С. И.)… Реку Нарову… Пляж и море Усть–Наровы… Лихие набеги и забавы «партизан», предводителем которых он, Рихард, был два года!».327 В его ватаге были и эстонские, и русские ребятишки.

Заметим, в повести нет даже намека на какие-либо русско-эстонские конфликты на национальной почве. Эстонец Рихард позже, уже в США, встречаясь с русскими, всегда видит в них близких, «родных» людей, ищет с ними контакта.

В первые месяцы Рихарду очень хотелось вернуться в Нарву. «То, что было просто, обычно и понятно в Нарве, – здесь, в этой чужой стране, являлось обидным, оскорбительным и преступным!».328 Поначалу почти всё в американском образе жизни было чуждо и непонятно Рихарду. Чужд был культ Smart’a – ловкого, изворотливого мальчишки. С первых шагов жизни в Америке Рихарду навязывалось представление о том, что он должен быть Smart, иначе он здесь не пробьется. Мальчику же несравненно ближе был эстонский патриархальный уклад жизни семейства Юльге.

Однако умный, сообразительный Рихард очень скоро осознает, что ему необходимо приспособиться к этому образу жизни. Но вместе с тем в нем, в его представлениях сохраняется старая эстонская «закваска», даже своеобразный эстонский патриотизм. В этом плане важен эпизод со школьным праздником, на который Рихард (теперь уже, собственно, Дик Дайринг) приходит с эстонским флагом. Он на празднике единственный эстонец, и ему предлагают присоединиться к американцам и идти под американским флагом, но Дик категорически отказывается и настаивает на своем: он пойдет только под флагом своей родины. Юношу ставят в самый конец праздничной процессии. Возмущенный и оскорбленный Дик обгоняет всю колонну и становится впереди американцев. Начинается драка, на помощь американцам приходят полицейские. Дик с флагом забирается по пожарной лестнице на крышу полицейского участка, куда его приводят, и грозится покончить жизнь самоубийством, если его посмеют тронуть. Он до конца не расстается со знаменем.

Дик и далее остается критичным по отношению к Америке и американскому образу жизни и в своих мечтаниях вновь и вновь возвращается в Эстонию. Характерны размышления юноши при виде Лос-Анджелеса: «Глядя на красивый, новый для него город, Дик думал о Нарве… Мысленно ставил на место старой полуразвалившейся ратуши этот блистающий белизной мрамор дворца (лос-анджелеской ратуши – С. И.)… Застраивал дряхлый Ивангород нарядными особняками, разбивал цветники и клумбы на поросших крапивой и бурьяном площадках… Мостил асфальтом и обводил цветочными бордюрами неуклюжие булыжные улицы… Пальмы и олеандры – без надобности!.. Мертвая грязно–зеленая листва… У нас есть более богатый выбор: липы, клены, березки, каштан, дуб!.. Из Америки нужно брать только примеры, а строить из с