Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Автореферат'
Ежегодно в мире регистрируется более 5 больных колоректальным раком и около 3 смертей от этого заболевания [Ferlay J. et al., 2004]. В России ежегодно...полностью>>
'Урок'
«Содержание курса тематического планирования «Декоративное искусство в современном мире» в 5 классе IV четверти на уроках изобразительного искусства, ...полностью>>
'Документ'
На основании приказа Управления по делам образования г. Челябинска от 04.02.2015 № 16-02/368 «О подготовке общеобразовательных учреждений города Челяб...полностью>>
'Документ'
Wi-Fi, ID.ТV. Гостиная - диван, холодильник. Две спальные комнаты: в одной - двуспальная кровать, во второй - две односпальные кровати. Душевая кабина...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Устное


народное творчество

стное народное творчество всех народов во все вре­мена являлось основой для собственно литературно­го творчества писателей. И сибирские писатели — не иваны, не помнящие родства, в их произведениях — красота и мудрость народной мысли, народного языка.

В прошлом веке бытовало мнение, что сибиряки не способны чувс­твовать красоту слова, музыки, красок. Объясняли это просто. Жизнь в Сибири настолько сурова, что человек озабочен лишь борьбой за су­ществование: добывает еду, защищает себя от мороза и диких зверей. Понятно, что такое мнение о наших предках могли составить люди, при­езжавшие сюда на короткий срок. Их недолгое пребывание в Иркутске, Чите или Красноярске, их потрясение от суровости климата и безбреж­ности пространств было столь велико, что увиденное не укладывалось в рамки привычных представлений о жизни. Здесь действительно всё было иначе. Но внимательный и заинтересованный человек видел и многое из того, что было присуще общерусской жизни.

В семнадцатом столетии русские землепроходцы продвигались от Урала на восток. И, конечно же, вместе с оружием, скарбом, книгами они не могли не принести в Сибирь сказок, песен, прибауток. Ведь не­льзя оставить в прошлом свою память. Землепроходцы строили остро­ги, расчищали земли для пахоты, охотились, ловили рыбу, занимались ремёслами. Все работы, как правило, делались в артели, небольшом коллективе. Именно коллективный труд, общение способствовали пол­нокровной жизни и развитию устного народного творчества.

Из всего многообразия фольклорных жанров в хрестоматию вклю­чены лишь сказки. Вам предстоит познакомиться с произведениями коренных народов — бурят, тофаларов, эвенков, которые живут в Вос­точной Сибири с незапамятных времён, и с русскими сказками, запи­санными в разных районах.

Департамент образования Иркутской области

Институт повышения квалификации работников образования

Хрестоматия

для 5 — 6 классов

общеобразовательных


школ

ВостСибкниг Иркутск 2007


Бурятские народные сказки


незапамятных времён буряты жили на берегах Бай­кала. Разводили скот в прибайкальских и забай­кальских степях, охотились в тайге. Ритм жизни скотоводов и охотников совпадал с ритмом приро­ды: таяли снега, поднималась трава, набирали силу животные, у овец рождались ягнята, у кобыл — жеребята, росли и множились стада, чтобы в лютую сибирскую зиму дать человеку тепло и еду. А человек, в свою очередь, оберегал стада от хищников, перего­нял на новые пастбища.

Природно-климатические условия породили особый тип цивилизации— кочевой: буряты-кочевники передвигались по степным просторам вместе со своими юртами и всем домашним скарбом вслед за стадами. Природа давала жизнь и людям, и животным.

Эта взаимосвязь жизни природы и человека породила осо­бое мироощущение: в сказках часто животные беседуют с людь­ми, человек понимает язык птиц и змей, волка и медведя. Зако­ны человеческой жизни переносятся в мир животных. Мир един, в нём всё взаимосвязано — на этих представлениях основана «природная» философия бурят, отражённая в сказках.

Так же, как в фольклоре других народов, бурятские сказки могут быть волшебными, социально-бытовыми, о животных.

Вам предстоит познакомиться с тремя сказками. Их записа­ли фольклористы-собиратели в разных местностях. Обратите внимание на информацию после каждой сказки, подумайте и ответьте: почему фольклористы записывают и хранят произве­дения народного творчества?

Упрямый парень

Жил на свете бедный старик. Жена его давно умерла, оставив бедняка с маленьким сыном на руках. Ради пропитанья стал старик пасти ханских коз и овец. Работает не покладая рук, а всё равно живёт впроголодь. И вот однажды не выдержал старик, заколол одного барана и съел. Съел да и убе­жал в дремучий лес от наказания подальше. Построил он себе жилище на южном склоне двух высоких гор, что возвышались посреди широкой степи, не обжитой людьми, и стал там жить вместе с сыном.

Вот подрос мальчик и начал охотиться. Но такой уж он уро­дился упрямый, что никогда не охотился там, куда посылал отец, отправляясь, как нарочно, совсем в другую сторону.

Шло время. Собрался старик умирать и говорит сыну:

— Похоронишь меня у подножия скалы, но после этого не ходи охотиться на северную сторону горы.

Схитрил старик, зная, что Упрямый парень всё сделает на­оборот, и не ошибся. Похоронив отца, вспомнил сын его пос­ледний наказ и направился к северному склону. Шёл он, шёл и вдруг увидел в кедраче маленькую избушку. Спрятался парень и начал наблюдать за ней. Пока раздумывал да гадал, чьё же это жилище, выпорхнула на крыльцо девушка краса вица и начала собирать хворост вокруг дома. Заметила она парня и окликну­ла его. Испугался парень, впервые увидавший чужого человека, и убежал от греха подальше. Убежать-то убежал, но на другой день ноги сами привели его к маленькой лесной избушке, и ког­да девушка снова позвала парня, он робко подошёл к ней.

— Чей ты будешь и откуда идёшь? — спрашивает девушка-красавица.

— Я сын беглого старика, зовут меня Упрямым парнем, а живу я неподалёку отсюда, на южном склоне двух высоких гор.

— Приходи ко мне через три дня, — говорит ему красавица.

Обещал Упрямый парень зайти в назначенный срок, но опять не смог побороть свою робость.

На четвёртый день возвращается он с охоты домой, смотрит: стоит на столе вкусная да сытная еда. Очень удивился парень, но всё-таки поел в охотку и лёг спать. И стали такие чудеса с едой повторяться изо дня в день.

Однажды возвратился парень с охоты раньше обычного. Переступил порог, а в избе печь топится, девушка-красавица с северного склона еду готовит. Увидела она Упрямого парня и спрашивает:

— Что же ты не пришёл через три дня?

— Оробел, — отвечает парень.— Кроме своего отца, не ви­дел я доселе других людей.

— Одинокий человек человеком не станет, одна головешка костром не разгорится,— говорит девушка.— Надо нам жить вместе.

Стали они вместе жить.

Много воды утекло с тех пор. Однажды говорит жена-краса­вица своему мужу, Упрямому парню:

— Не вечно же нам на отшибе обитать, от людей прятаться.

Перекочевали они в тот аил, где Упрямый парень родился.

Выделили им люди аила плохонький дом, помогли на первых порах. Всяк с добрыми пожеланиями в гости норовит зайти, на жену Упрямого парня полюбоваться.

Прослышал о её красоте местный хан, потерял покой и сон. всё думает: «Как бы и мне взглянуть на красавицу?» Переодел­ся он в поношенную одежду, пришёл к соседям Упрямого парня спрятался у них и увидел красавицу, когда она за водой ходила, медные блюда песком чистила. Увидел и понял, что краше ее никого на свете нет.

На другой день приказал он Упрямому парню явиться во дворец. Испугался парень, рассказал об этом жене, а та ему и отвечает:

— Иди и ничего не бойся.

Для начала, для порядка расспросил хан парня о том, где 01 был, откуда и зачем явился. А потом и говорит:

— Очень твой отец передо мной провинился, ты же должен передо мной ответ держать. Оберни северную гору пятью разно цветными шелками. Если не исполнишь, казню!

Возвратился Упрямый парень домой с поникшей головой, обо всём жене поведал.

— Ничего страшного нет, — говорит жена. — Пойди и купи у торговца-китайца шелка пяти цветов.

А сама вышла на улицу, сделала на северной стороне дво­ра горку из глины, обернула её шелками, которые принёс муж, взмахнула руками, проговорила заветное слово, и оделась боль­шая северная гора в шелка пяти цветов.

Увидав такое, призвал хан Упрямого парня к себе и даёт ему новый наказ:

— Привези мне кипящую пену восточного жёлтого моря! — говорит.

Всякому смертному было известно, что в той пене морской обитало всепожирающее чудовище. Уронил парень на грудь свою голову, запечалился. Придя домой, рассказал обо всём жене.

— Не бойся ничего, — говорит ему жена.— С утра пораньше оседлай плохонького карьку, привяжи к его хвосту берестяной туесок и отправляйся на берег. Подъедешь к морю, напои коня, а после скажи: «Что за грязное море!» — и оно утихнет.

На другой день оседлал Упрямый парень коня, привязал к его хвосту туесок и поехал к морю. Напоил коня, как ему жена наказывала, и крикнул:

— Что за грязное море!

Забурлило жёлтое море, запенилось и кинулось вслед за парнем вдогонку. Вот-вот настигнет и поглотит его вместе с конём! Как только пена попала в берестяной туесок, Упрямый парень воскликнул:

— Что за красивое море!

Успокоились буйные волны, отступили от копыт плохонького карьки, укротило морское чудовище свой гнев.

Добыл парень пену морскую и возвратился домой. Узнав об этом, хан подумал: «Если он сумел справиться с этой задачей, то не одолеть мне его». Решив погубить Упрямого парня навер­няка, дал ему хан такой наказ:

— Сыщи мне чудо чудное, диво дивное. А сроку тебе даю на это три месяца.

Совсем запечалился парень. Пришёл домой и говорит жене:

— На этот раз расстаюсь я с тобой на веки вечные.

— Не печалься, — говорит жена. — Найдём и теперь выход. Сходи-ка к китайцу и принеси краски пяти цветов.

Принёс Упрямый парень пять разноцветных красок. Жена-красавица смастерила из дерева игрушечного коня и раскрасила его разноцветными красками. Потом выстрогала из дерева маленький горшочек, ковшик и тоже раскрасила красками.

— За чудом чудным, дивом дивным отправишься на этом коне, — говорит мужу, — еду будешь готовить в этом горшочке, а пить — из этого ковшика.— Положила горшочек и ковшик дорожную суму, взмахнула рукой, проговорив заветное слово, и превратился игрушечный конь в жеребца редкой масти с золотою гривой и серебряными копытами.

— Поезжай на север, — напутствовала жена.— За дремучей тайгой, в широкой степи увидишь юрту, над которой будет клубить­ся дымок. Тогда сойдёшь с коня, сделается он вновь деревянной иг­рушкой, а ты зарой его в землю и постучи в дверь юрты. Когда вый­дет на крыльцо древняя старушка, ты покажи ей вот это колечко.

С этими словами сняла жена-красавица золотое колечко со своей руки и надела мужу на безымянный палец.

На другой день отправился Упрямый парень с утра порань­ше в путь-дорогу. Едет себе да едет. Соберётся на привале еду готовить в деревянном горшочке — превращается он в медный котелок, захочет деревянным ковшичком родниковой воды ис­пить — превращается ковшик в серебряный. Вот приехал па­рень в широкую степь, покрытую зелёной травой. Видит: стоит избушка, а над ней дымок клубится. Постучал парень в дверь. Вышла на крылечко древняя старушка и говорит:

— Никогда в этих краях не ступала нога человеческая. Отку­да ты явился?

Поблескивая кольцом, переступил парень порог и уселся за стол.

Узнала старушка кольцо своей дочери, признала в Упрямом парне дорогого зятя. Угостила его крепким чаем, а потом спря­тала в сундуке, замкнула и говорит:

— Сиди тихо до поры до времени. Возвратятся с охоты два моих сына-богатыря, примут человеческий вид, тогда я им тебя и покажу.

Тем временем пришли с охоты два огромных волка, протяж­но завывая и прядая ушами. А старушка взяла два кнута, ва­лявшихся возле дверей, и хлестнула поочерёдно обоих волков. Взвизгнули они и превратились в двух прекрасных молодцов.

— Что за запах дурной в нашей избушке? — спрашивают они у матери.

— Приехал муж вашей сестры, — отвечает старушка, — и я готова показать вам его, но дайте слово, что вы не тронете гос­тя.

— Не тронем! — сказали братья. Открыла старушка сундук, вывела на свет Упрямого парня, а потом и говорит своим сыно­вьям:

— Моя единственная дочь, а ваша сестра, двенадцать лет тому назад ушла из дома, чтобы найти свою судьбу и повстре­чать в жизни своего возлюбленного. Избранник моей дочери пе­ред вами.

Обрадовались братья дорогому гостю. Стали они угощать Упрямого парня, стали пировать и веселиться. Среди шумного веселья и говорит Упрямый парень двум молодцам и древней старушке:

— Не ради праздной забавы приехал я к вам. Послал меня жестокий хан, который не даёт прохода моей жене, за чудом чуд­ным, за дивом дивным.

— Это найдётся, — отвечает старушка.— Завтра утром, ког­да мои сыновья превратятся в волков, со спины черно-серого вырежешь ремень для кнута, со спины серо-белого — для вто­рого кнута.

Сделал парень так, как велела старушка. Сплела она из этих ремней два отменных кнута и отдала зятю со словами:

— Отправляйся в путь на своём деревянном коне. Ког­да пересечёшь большую тайгу, наедешь на огромный шалаш. Зайдёшь в него и увидишь расставленные на столе чашки, а в чашках — разную еду. Не трогай ничего. Спрячься хорошенько и жди. К вечеру соберутся за столом лиса, волк, медведь и ворон. Слушай и запоминай их разговор.

Отправился парень в путь-дорогу. Ехал он, ехал и наехал на большой шалаш посреди широкой степи. Зашёл он в тот шалаш и спрятался. Через малое время стали собираться за столом разные звери. Вот лиса и говорит:

— Пумпэнур-шумпэнур, ставь нам еду.

Только проговорила она эти слова, как тут же зазвенел колокольчик и на столе появились и вкусные яства, и сладки» куски.

Тут заговорил медведь, да так громко, что даже шалаш шатался:

— Целый день ходил по лесу и никого не встретил!

— А мне удалось задрать одного-единственного зайца встрял в разговор волк.

— Вечно вы только о своей утробе думаете, — заговорил ворон.— А вот далеко-далеко на западе Чёрный Лусан хан воюет с Белым Лусан ханом. Так они сплелись друг с другом, что превратились в чудовищных змеев, и никакая сила не может их развести. Пока один из них не одолеет, война не прекратится, люди будут убивать друг друга. А по оврагам будут течь сладкие, кровяные реки.

— Неужели никто не может разнять расходившихся ханов?- спрашивает лиса.

— Живёт на свете белом сын западных тенгриев Упрямый рыжий парень, есть у него два волшебных кнута. Если ударить теми кнутами по спинам сцепившихся змеев, то они опомнятся.

Поели звери в охотку и заснули крепким сном. А Упрямый парень так до утра и не сомкнул глаз. Когда на ранней зорьке звери отправились в тайгу, вышел парень из укрытия и проговорил:

— Пумпэнур-шумпэнур, поставь мне еду!

Как только вымолвил он эти слова, появились самые вкусные кушанья. Поел парень и говорит:

— Пумпэнур-шумпэнур, пойдём вместе со мной! — и отправился к месту побоища двух ханов. Приехал в злосчастную долину, видит: воюют люди из последних сил, а остановиться не могут.

— Уже прошло тринадцать лет, как начали войну, — говорят они Упрямому парню.— И суждено нам воевать до тех пор, пока не разойдутся миром два наших хана, два чудовищных змея.

Взял тогда Упрямый парень кнут, сплетённый из ременной шкуры серо-белого волка, трижды хлестнул по спине пёстро-Ц белого змея. Взял кнут, сплетённый из ременной шкуры черно-серого волка, и трижды ударил пёстро-чёрного змея. И приняли змеи свой человеческий облик и превратились в двух баторов. Обрадовались люди великой радостью. Воины прекратили по¬боище и побросали оружие. А ханы помирились и обнялись в знак дружбы.

Говорит тогда Упрямый парень:

— Пумпэнур-шумпэнур, ради общего веселья приготовь еду на всех и накорми голодных людей.

Тут благодарные люди обратились к парню со словами:

— Если уж ты помирил нас, да ещё и накормил, то бери всё, что душа пожелает: и серебро, и золото, и наши бесчисленные стада.

— Ничего мне не надо, кроме чуда чудного, дива дивного, — отвечает парень.

— Ты замыслил то, о чём и думать не пристало, попросил то, о чём и говорить не принято, — сказали оба хана.— Но ты наш спаситель, и чудо чудное, диво дивное должно быть твоим по праву.

И каждый хан протянул ему по мешку из козлиной шкуры.

— Не открывай их без надобности, — говорят ханы.— Если скажешь: «Разгорись, пожар всемирный!»— и откроешь один из мешков, то разгорится такой пожар, какого белый свет не видывал. Если скажешь: «Растекись, потоп всемирный!»— и откроешь другой мешок, то хлынет такой потоп, которого со дня сотворения мира не было. Вот что такое чудо чудное, диво дивное, — вздохнули на прощанье ханы, расставаясь с мешками, и проводили гостя в обратный путь.

Сколько шёл — неизвестно, но когда набрёл на избушку древней старушки, то остановился там на три дня, ещё раз свиделся с братьями своей жены, ещё раз попировали они, повеселились, а потом и возвратился домой Упрямый парень в родные края.

Спрятал он мешки из козлиных шкур и ждёт повеления явиться в ханский дворец. Пока ждал, рассказал своей жене- красавице об испытаниях и встречах в пути. На третий день позвали ханские слуги Упрямого парня:

— Иди не мешкая. Хан-батюшка ждёт тебя. Захватил парень мешки из козлиных шкур и отправился к хану. Как узнал хан, что парень не с пустыми руками явился, сразу же решил испытать силу чуда чудного, дива дивного. Собрал он всё свое войско и отправился в места глухие, заповедные, чтобы никто не подсмотрел тайны новоявленного чуда.

Как только пришли они в дальний таёжный распадок, взобрался Упрямый парень на сопку, что была повыше, открыл мешок и произнёс:

— Разгорись, пожар всемирный!

Загорелась тайга, разбежалось ханское воинство. А хан перепугался.

— Прекрати! — молит парня.

— Уймись, пожар всемирный, — сказал парень. И потух огонь, и дымок за сопки ушёл.

— А что у тебя во втором мешке? — никак не может успокоиться хан.

Открыл парень другой мешок.

— Растекись, потоп всемирный! — говорит. Хлынули воды в таёжный распадок, деревья корёжат, горы и скалы сметают на своём пути. Перепугался хан пуще прежнего.

— Прекрати! — молит парня.

— Уймись, потоп всемирный, — сказал парень. И остановился потоп, и воды исчезли, словно испарились. А хан с перепуга совсем стал на себя непохожим.

— Теперь я знаю, — говорит, — что самый сильный, самый могучий человек — это Упрямый рыжий парень. Если я не отдам ему свой ханский трон, рыжий упрямец сам его возьмёт.

Сел Упрямый парень на ханский трон, устроил пир на весь мир, а для того, кто опоздал на веселье, не поленился ещё раз сказать:

— Пумпэнур-шумпэнур, приготовь еду!

Рассказал А.Ф. Забанов,

с. Монды Тункинского района Бурятии.

Записала Л.П. Борхонова в 1959 г.

Вопросы и задания

1. Какие испытания выпали на долю Упрямого парня?

2. Кто помогал герою преодолеть эти испытания?

3. Когда применяются магические слова? Назовите их.

4. Для чего нужно, чтобы задания становились всё более трудными?

5. Просмотри внимательно текст сказки. Все ли эпизоды сказки связаны с волшебством? Можно ли сказать, что в сказке существуют волшебный и обыкновенный миры?

6. Сколько частей в сказке? Найди начало и конец каждой части. Придумай к ним названия.

7. Перечисли приметы волшебной сказки, которые имеются в этом произведении.

Жаворонок и обезьяна

Жили по соседству жаворонок и обезьяна. У жаворонка дом был, а у обезьяны не было. Однажды ночью пошёл дождь, поднялся ветер, стало очень холодно.

Жаворонок спал в своём тёплом доме, обезьяна же вся окоченела от холода. Утром жаворонок говорит обезьяне:

— Ты гораздо сильнее меня, к тому же плотник. Почему не можешь себе построить дом? Если бы у тебя был дом, не мёрзла бы так, жила бы в тепле и не знала мучений.

Обезьяну разозлили слова жаворонка, она со злости разрушила его дом.

Кто не понимает добрых слов, тому не стоит давать советы.

Рассказал Л.Э. Дондуков, с. Эгэтын Адаг

Еравнинского района Бурятии.

Записал Б. Ябжанов

Вопросы и задания

1. Можем ли мы соотнести мораль этой сказки с жизнью людей? Почему?

2. К какому типу сказок относится произведение? Почему?

Жёлто-пёстрая змея и охотник

Раньше в улусе Хадай жил один большой охотник. Охотился он однажды в местности Хогото, на высокой горе и так увлёкся охотой, что не заметил, как совсем стемнело. Хотел он выбраться из тайги, но в темноте заблудился. Идёт наугад и не может выбраться. «Придётся здесь переночевать, другого выхода нет», — решил охотник и стал готовиться к ночлегу.

Подобрал он место для ночлега, стал собирать дрова, чтобы разжечь костёр, и вдруг вместе с дровами провалился в яму, угодив прямо в змеиное жильё, большое, с юрту, даже больше. В нём было полным-полно змей. Змеи лежали между плоскими, расположенными, как полочки в магазине, камнями. Все щели в яме были забиты ими. Увидев человека, змеи зашипели со всех сторон, вылезли из-под камней и стали подползать к нему. Перепугался охотник, задрожал.

В это время что-то зашевелилось в северо-восточном углу. Охотник повернулся туда и увидел большую-пребольшую жёлто-пёструю змею.

Приползла она в центр и зашипела— все змеи скрылись, забились в щели. Затем жёлто-пёстрая змея подползла к охотнику. Страшно стало ему. Но что же делать, не выйти оттуда.

Увидев такую безобразную змею, длиною со столб юрты и с очень большой головой, человек со страху чуть не помер. Чем ближе подползает она к человеку, тем больше он дрожит, боится, что она ужалит. Подползла змея к человеку, оглядела его сверху вниз, снизу вверх, повернула обратно, забралась на своё место и легла.

Охотник побежал искать какую-нибудь дыру или отверстие, чтобы выбраться оттуда. Искал-искал, вдруг вышел на одну тропинку. Подумал, что эта тропинка выведет его наверх, отправился по ней. Шёл он, шёл, тропинка не вывела его наверх, а привела в нижнее замби.

— Куда же я опять попал? — с удивлением озирается он по сторонам.

Люди нижнего замби были низенькие, чёрные, гораздо меньше обычных людей. А скот их: коровы, овцы — выглядели очень маленькими, стоило их погладить по спине — сваливались мёртвые.

Охотника там все называли шудхэром из верхнего замби. Когда разговаривали между собой люди нижнего замби, охотник почти ничего не понимал, лишь кое-что улавливал. «Нет, так не пойдёт», — решил он и стал искать дорогу, которая могла бы его вывести наверх. Пошёл он обратно по тропинке. И она привела его к той же жёлто-пёстрой змее. Змея подползла к нему, оглядела и похлопала себя по плечу.

Очень страшная была змея; голова огромная, рот большой, а руки, как у человека. «Просит сесть на неё», — решил охотник и сел на змею верхом. Только он сел на жёлто-пёструю змею, как она сразу же поднялась вверх. Выбрались они из этой ямы, высадила змея охотника там, где он оставлял ружьё, которое уже успело заржаветь за это время. Змея различными знаками объяснила охотнику: «Вычисти хорошенько своё ружьё». Тот снял с дерева ружьё, вычистил до блеска, зарядил. Змея опять похлопала по плечу. «Просит сесть», — смекнул он сразу и сел на неё верхом.

Сел охотник на змею, полетела она. Летела, летела, прилетела к горе Капсал.

— Мы прибыли во владения капсальской чёрной змеи, — говорит она человеку.— У неё много золота. Я хочу умертвить эту змею и завладеть её золотом. Ты должен зайти в эту змеиную яму. Как появишься, так все змеи зашипят, затем выползет капсальская чёрная змея. Нацелишься в неё хорошо и выстрелишь в упор.

«Погибель или спасение — одна дорога», — решил охотник и спустился в змеиную яму. Увидев человека, все змеи зашипели и подползли к нему. За ними показалась капсальская чёрная змея. Охотник нацелился и выстрелил в упор. Когда змея свалилась, он выстрелил ещё раз. Поднялся густой дым, и все змеи скрылись.

В это время появилась жёлто-пёстрая змея. Разрезала (она) грудь капсальской чёрной змеи, вынула оттуда круглое золото и проглотила. Затем посадила человека на спину и полетела обратно к горе Улаан. Там она рассталась с человеком, спустилась в свою яму.

Змеи имеют своих нойонов, ханов. Охотник убил нойона капсальских змей и этим переполошил, встревожил всех его подданных. На горе Капсал созвали собрание, вызвали нойона змей с горы Улаан и спросили:

— Ты зачем убила капсальскую чёрную змею и внесла такой переполох?

— Капсальская чёрная змея — моя должница, — ответила та, — поэтому я взяла у неё золото. Убила же не я, а охотник с горы Улаан.

Так виноватым стал охотник, поэтому его преследовала месть: умерли все его близкие, родные. Кто убивает хана змеи, тому не миновать несчастий.

Рассказала С.Е. Еронова, 1985 года рождения,

улус Ныгей Эхирит-Булагатского района Иркутской области.

Записала С.С. Бардаханова

Вопросы и задания

1. К какой группе сказок вы отнесли бы сказку о жёлто-пёстрой змее и охотнике?

2. Можно ли выделить в этом произведении элементы волшебной сказки?

3. Есть ли в бытовых сказках деление мира на два: обычный (привычный, знакомый) и иной (загадочный, странный)?

4. Как описывается подземный мир, в котором обитают змеи?

5. Какова мораль сказки?

Как хан узнал себе цену.

Однажды хану захотелось узнать себе цену, и он велел придворным мудрецам оценить его. Если же они ошибутся в цене, пообещал хан, не миновать им смертной казни. Пригорюнились мудрецы, не зная, как им быть. Идут они по дороге, а навстречу им попался бедный старик. Узнав об их затруднении, старик вызвался поговорить с ханом. Во дворце он сказал хану: — Ты, хан, гроша ломаного не стоишь. Не обижайся, ты сам поймёшь, что это так. Ведь если заставить тебя что-нибудь сделать своими руками, сколько ты заработаешь? Да нисколько, потому что ты ничего не умеешь. А вот твоему простому люду нет цены. Каждый из них трудится не покладая рук всю жизнь, каждый день с утра до вечера. Поэтому их цену трудно узнать, не то, что твою.

Сказав так, ушёл из дворца бедный старик, а хан больше не требовал от мудрецов определить ему цену.

Рассказала З.Д. Манзарова, 1938 года рождения,

уроженка улуса Хойтогол Тункинского района Бурятии.

Записала А.И. Тунгутова в феврале 1989 года в г. Улан-Удэ

Вопросы и задания

1. Как оценил бедный старик хана?

2. Что явилось главным критерием оценки?

3. Почему мудрецы не смогли сами оценить хана?

4. Теперь подумай и объясни: что такое бытовая сказка и чем она отличается от волшебной. Начни так: бытовая сказка — это такая история, в которой...

Тофаларские сказки

Тофалары живут в Восточных Саянах, в Нижнеудинском районе Иркутской области. Они считаются таёжными людьми: занимаются охотой, выращивают животных. Добраться в Тофаларию можно только самолётом. Высокие горы. Чистые реки. Зелёная тайга да прозрачная синева неба — вот мир жите­лей Восточных Саян. Природа и законы этого мира отражены в тофаларских сказках.

Сохатый и кабарга

Встретились в тайге сохатый и кабарга. Сохатый гово­рит:

— Почему ты такая маленькая, лопоухая? Ты портишь своим видом наш могучий олений род!

Кабарга, пушистая и мохнатая, поглядев на сохатого снизу вверх, отвечает:

— Ты такой большой, а если подсчитать, то у тебя волос меньше, чем у меня...

Сохатый был уверен, что больше его по величине нет зверя во всей тайге. Он вдруг как-то подтянулся, напружинился, выше поднял голову, и рога мощно взлетели ввысь, к небу.

— Э-э, чего захотел, малыш, — небрежно бросает он.— Ко­нечно, можно и проверить...

Стали проверять-считать, у кого больше волос — шерсти. Считали день, считали два, считали долго. И оказалось, что у кабарги на пять волос больше, чем у сохатого.

Сохатый рассердился и поднял переднюю ногу, чтобы ударить кабаргу. Но та успела отскочить, и копыто великана лишь задело её сзади — так и осталась там небольшая вы­емка.

Кабарга с презрением посмотрела на сохатого и ушла от него с достоинством.

Как был наказан медведь

Раньше медведь никому житья не давал. Большой и сильный, он то громко рявкнет, не на шутку напугает кого-нибудь, то нечаянно, неуклюжий, придавит насмерть ма­леньких зверюшек и птиц, то сломает деревья и разорит гнёзда, сделанные обитателями леса с превеликим трудом и упорством. Многих обижал и не давал им покоя.

Попытались как-то звери подсказать и унять хозяина тайги. Ну, куда там, и слушать их не стал. «Не учите меня, — ответил он, — я сам знаю... Что хочу, то и делаю...»

Стояла середина октября. Саянская осень сняла с деревьев пожелтевшие листья и шумом холодного ветра призывала всех готовиться к зиме. Впереди — нелёгкая пора года.

И вот звери задумались: как быть дальше с медведем? Если он так же будет вести себя, то добра от него не жди, будет худо. Со всей тайги дружно собрались на свой суглан звери, животные, птицы, заполнили поляну, сели на деревья, камни, пни, и было их видимо-невидимо. Собрались решать, что делать с грубияном.

Устроили суд над медведем. Судьёй избрали сохатого. Мно­го обид высказали большие и маленькие звери — каждый из них говорил, и стоял такой шум, что казалось, поднялся ураган небывалый. Медведь такого в жизни не видел — он сжался, стал каким-то маленьким и жалким. Вынесли приговор— наказать медведя, чтобы он был в заточении всю зиму.

С тех пор косолапый зимой не ходит по тайге, а ложится в спячку в наказание за свою грубость.

И намного он присмирел.

Звери сказали:

— Надо жить мирно!

Изюбрь и сохатый

Торопливо шагал по Саянам сентябрь. Дни стали короче, ночи — длиннее и холоднее. Сохатый слышит: всю ночь изюбрь громко кричит, издаёт призывные звуки, мешает спать. Животные и звери тоже, как и люди, дают друг другу о себе знать, зовут, встречаются, бесе­дуют между собой, нежатся и ласкаются. «Подожди, — думает сохатый, — завтра встречусь и поговорю с тобой...»

На другой день утром сохатый пошёл на водопой и тут встре­тился с изюбром. Говорит:

— Ты чего, друг, всю ночь кричишь?

— Зову к себе подругу, потерялась она где-то, — отвечает изюбрь.

Постоял он немного и решил объяснить сохатому:

— Думаешь, выдаю себя своим криком? Э-э, нет. Как бы я ни кричал, у меня есть жир в ногах, в нём — моя сила. Никакой зверь не догонит... А ты чего стоишь? У тебя, посмотрю, нос та­кой раздутый, губа толстенная, опущенная...

Сохатый решил не давать себя в обиду:

— Как бы я нос ни раздул и губы ни опустил, в них— моя сила. Я слышу запах врага за сотни шагов и могу бежать без остановки через весь горный перевал...

Сохатый и изюбрь разошлись. Каждый из них говорил о том, чем он жив бывает: у одного могучие ноги, а у другого— креп­кий нюх и лёгкое дыхание.

Сказки рассказал в 1972 г. И. Унгуштаев, пос. Алыгджер

Нижнеудинского района Иркутской области.

Записал Р.А. Шерхунаев

Три мальчика

Прежнее время на земле жил один старый бог. В одном месте он увидел трёх девиц. Богу вздумалось женить­ся. Он спросил у старшей из трёх сестёр:

— Ты что умеешь делать?

— Я умею хлеб стряпать, — ответила девушка. — Сразу могу столько испечь, что можно триста солдат накормить и еще оста­нется полный угол мягких булок. Бог поглядел на среднюю сестру:

— Ты что умеешь делать?

— А я могу вырастить для тебя девяносто девять осин: можно для всех солдат лыж натесать. Бог повернулся к младшей сестре:

— Ну, а ты?

— А я рожу тебе трёх парней, — пообещала девушка. — У двух сынов груди будут золотые, а у третьего будет человечес­кая грудь.

Бог женился на этой девушке, — ему очень хотелось иметь златогрудых сыновей. Ни у кого таких не было на всей земле!

Стали они жить-поживать. Вот приходит пора жене рожать. В это время мужчинам нельзя оставаться в юрте. Бог позвал к жене одну старушку, а сам ушёл на охоту.

Ребёнок родился с золотой грудью. Старуха обрадовалась и отдала младенца одному богатому человеку, а к матери положи­ла щенка. Вот бог приходит с охоты:

— Ну, как, родился наш сын?

— Родился, родился... — бормочет старушка, а сама подно­сит щенка.

Бог рассердился на то, что жена обманула его, ударил щелч­ком, и у щенка голова отлетела прочь.

Вот стали они опять жить-поживать. Пришло время жене ро­дить второго сына. Бог опять ушёл на охоту, а злая старуха от­дала младенца с золотой грудью богатому человеку за большие деньги. Воротился бог с охоты, а старуха опять вместо златогру-дого сына вынесла ему паршивого щенка. Бог также щелчком отшиб щенку голову.

На жену бог сердится, а ей ничего не говорит. Худое бог за­мышляет. Прожили они год без радости, без веселья, без добро­го слова. Опять пришла пора жене родить сына. Бог в третий раз ушёл на охоту злой-презлой.

Воротился он в свою юрту — и сразу к той старухе:

— Сына родила?

— Сынка.

— Такой же, как у всех людей?

— Радуйся — с человеческим обличьем.

— А грудь?

— И грудь человечья. Всё как полагается...

Бог рассвирепел, жену за обман худыми словами обру­гал, стал придумывать смерть для неё и для ребёнка. Ночь не спал — утром придумал. Взял он коровью шкуру, зашил в неё жену с маленьким сыном и бросил их в море. Думал — на дно пойдут, но ошибся: волны подхватили коровью шкуру и понесли всё дальше и дальше от берега.

Дни идут, ребёнок растёт, как в люльке качается.

Бог хотел другую смерть для них придумать, но лодки у него не было, и он не мог достать их из того моря.

Плыли мать с сыном, плыли, и одна добрая волна выкинула их на мягкий песок. Сын взял у матери ножик, проткнул коровью шкуру и высунул голову.

— Мы — на берегу!— сказал он матери, и они вышли на по­лянку, на которой росла зелёная трава и цвели кукушкины слёз­ки. Из той травы мать сплела сыну рубашку, а из цветов сшила шапку. Сын побежал в лес играть. Воротился он вскорости и ма­тери сказал:

— Там ходит человек, просит у меня шапку...

— Отдай, сынок, отдай, — сказала мать.— Если он просит твою шапку, значит, она ему нужна.

Мальчик побежал в лес и тому незнакомому человеку пода­рил свою любимую шапку. Тот человек похвалил мальчика, дал ему топор, железную палку и мешок.

— Топор тебе юрту построит, — сказал тот человек.— Же­лезная палка защитой будет. Она спасёт тебя от трёхсот солдат, которых бог за тобой пошлёт. А в мешке ты пищу себе найдёшь.

Научил мальчика словам, которые надо говорить топору, же­лезной палке и мешку.

Вот вернулся мальчик на поляну к матери и сказал топору:

— Мой быстрый топор, сейчас же строй для нас юрту!

Послушный топор в один миг построил для них хорошую юрту. Мальчик толкнул в юрту мешок и потряс его за края. Сра­зу появилось все, что идёт человеку в пищу. Сели они с матерью возле костра обедать, начали мясо пробовать. Вдруг слышат — идут триста солдат. Бог приказал солдатам юрту разломать, мальчика с матерью убить. Мальчик попросил свою железную палку:

— Моя быстрая палка, покажи свою силу!

Палка из юрты вылетела, в один миг всех боговых солдат перебила.

Когда бог ту женщину с мальчиком зашивал в коровью шку­ру, мать успела взять с собой одну книгу. Теперь мальчик стал читать эту книгу и узнал, что в одной долине у богатого мужика живут его старшие братья.

— Я поеду спасать их, — сказал мальчик матери, сел на свою железную палку и в один миг исчез.

Приехал он в ту долину, зашёл в одну богатую юрту и увидел Двух златогрудых мальчиков.

«Это мои старшие братья», — подумал он, но поговорить с ними не успел. В юрту вошёл великан. За его плечами и у ши­рокой опояски висели туши всех зверей, какие только живут на земле.

Великан изрезал туши на большие куски, насадил на палки, поджарил на костре и стал есть. Всё мясо съел, все кости изгло­дал, а брюхо себе погладил— голодный.

— Сейчас этого парня съем,— сказал великан, богатый му­жик. — Парень жирный — я сытым буду. Мальчик шёпотом позвал:

— Моя быстрая палка, покажи свою силу!

Железная палка ударила богатого мужика и рассекла его на две половины.

Златогрудые парни обрадовались своему освобождению и стали благодарить младшего брата. Все трое сели на железную палку, а палка вмиг доставила их в юрту матери.

Мать покормила старших сыновей своим молоком, и они ста­ли обыкновенными мальчиками с человеческой грудью. Все они выросли умными и сильными. А бог остался без солдат и ничего плохого людям сделать не мог.

С тех пор на материнском молоке из младенцев вырастают здоровые, умные и сильные люди.

Рассказал в 1890 г. Даниил Пыттыг-паем.

Записал Н. Катанов.

Литературная обработка писателя А. Коптелова

Тер-Окыш — долина цветов

В одном племени жили муж да жена. Муж на охоту хо­дил, дичь приносил, а жена за оленями смотрела, шила одежду и покровы к чуму. Много детей у них родилось, да все уми­рали.

Муж опять отправился на охоту, а в это время родила жена сына. Красивый мальчик родился. Лицо, как полная луна, а гла­за, как две звёздочки блестели. Искупала мать новорожденного в солёной воде, чтобы кожа его была крепкой и выносливой при невзгодах, и положила его в бедик — люльку из бересты. Затем стала печь лепёшки.

Много ли, мало ли времени прошло, а муж всё не возвра­щался с охоты.

Вот и сын уже стал большой. Согнул он себе лук из моло­дой берёзы, сделал стрелы и просит мать отпустить его на охоту счастья попытать, отца поискать.

Идёт молодой Улугэн (сова по тофаларски) по тайге, дичью питается, под кедром засыпает, в горном ключе умывается и дальше шагает.

Однажды ночью Улугэн проснулся от страшного крика. Ис­пугался молодой охотник, натянул лук и стал ждать. На верши­не кедра, под которым стоял Улугэн, раздался хохот. Посмотрел юноша туда и увидел сову. Это она своим криком разбудила его, это она смеялась над ним.

Рассердился охотник, направил стрелу на сову, а сова отле­тела в сторону и говорит:

— Полно, брат Улугэн, сердиться, лучше вспомни, куда ты направился, а я тебе помогу. Будем теперь днём спать, а ноча­ми идти, отца твоего искать. Жив твой отец, но заколдовала его злая волшебница, спасать его надо...

Три ночи летела сова, а за ней шагал Улугэн. Три дня сиде­ла сова в дупле, а Улугэн спал под деревом. На четвёртую ночь сова говорит Улугэну:

— Сейчас мы будем на заколдованном месте у волшебни­цы

Она напустит на тебя сон, но ты не спи, а то сам пропадёшь и отца не спасёшь. Набери себе в карманы острых камней и суч­ков, подложи их под себя, когда тебя на сон поклонит. Ну, а даль­ше сам догадаешься, что нужно делать, да и я буду рядом.

В полночь Улугэн вышел на поляну. Со всех сторон раздался звон бубенчиков и колокольчиков, послышалась песня. Пела эту песню девушка. Как только раздалась песня, вся долина освети­лась. Каждый цветок излучал свет. А среди этих цветов видне­лась на траве жёлтая полоска.

У Улугэна глаза сами по себе начали слипаться. Лёг он на траву и тут вспомнил, что ему наказывала сова. Подложил под себя сучки и камни.

Поёт песни невидимая девушка, звенят колокольчики и бу­бенчики. Голова Улугэна совсем упала на траву, да ударилась о камни и сучки. Открыл Улугэн глаза и вскрикнул:

— Кто поёт здесь? Кто мешает спать среди ночи своими пес­нями?..

— Это я, — отвечает голос девушки.

— Кто ты такая? Покажись.

— Я не могу сейчас тебе показаться, ты найдёшь меня на восходе солнца.

— А как я найду тебя?

— Видишь ли ты жёлтую полоску? Подойдёшь к ней на вос­ходе солнца и увидишь меня.

Тут Улугэн услышал крик совы и понял, что настало время ловить волшебницу. Тогда он вскочил на ноги и пошёл к жёлтой полоске. Колокольчики и бубенчики зазвенели тревожно.

Улугэн подошёл к жёлтой полоске и увидел, что это краси­вый, блестящий женский кушак. Улугэн схватил его руками, пе­ред ним очутилась девушка несказанной красоты в жёлтом пла­тье. Юноша смотрел на неё и забыл даже, зачем пришёл сюда. Снова прокричала сова.

— Почему ты не дождался восхода солнца? Почему не послу­шался меня? — сказала девушка.

— Ты сейчас бессильна. Ты не околдуешь меня. Я не боюсь тебя. Говори, где мой отец?

Девушка стояла и молчала. Тут послышался крик совы.

— Говори, где мой отец? Я разорву твой кушак, и твоя сила пропадёт.

— Твой отец здесь, но он слепой. Смотрел на меня на восхо­де солнца. Тот, кто смотрит на меня в это время, слепнет от моей красоты и моего платья. Отдай мне мой кушак, я приведу к тебе отца.

— Нет, ты сначала веди сюда отца, а потом уж я посмотрю, отдать ли тебе кушак.

Зазвенели бубенчики и колокольчики. Один красный цветок раскрылся, покачался, сбросил с себя лепестки, и вскоре перед Улугэном встал охотник, на него похожий.

— Я не вижу тебя, волшебница. Дай мне потрогать свой ку­шак, он даст мне жизнь, — сказал охотник.

— За тобой пришёл сын. Я тебя освобождаю, но ты будешь слепой, — сказала девушка. Обрадовался тот, слезы потекли по его щекам.

Снова прокричала сова. Улугэн посмотрел на долину, увидел много цветов и догадался, что цветы эти — охотники, которых околдовала волшебница.

— Нет, мне этого мало. Освобождай всех охотников. Чтобы ни одного цветка не осталось.

Волшебница рассердилась, но делать было нечего. Все цве­ты раскрылись, закачались и сбросили лепестки. Стебли стали расти, и скоро перед Улугэном предстали семьдесят семь охот­ников. Все они были слепые.

Опять закричала сова. Улугэн разорвал жёлтый кушак, под­жёг его, а пепел сложил в такшу (деревянная чашка). Снова закричала сова. Юноша подошёл к отцу и потёр его глаза пеплом. Отец стал видеть. Так он сделал со всеми охотниками. Все они стали видеть. Обрадо­вались люди освобождению, благодарят Улугэна, хвалят его.

И тут опять прокричала сова. Посмотрел Улугэн на девушку. Сидит на траве красавица в блестящем платье и плачет.

— Что ты плачешь? Ты теперь не злая волшебница, а обык­новенная девушка. Ты красивая, я полюбил тебя. Собирайся с нами, будем жить вместе, я буду твоим мужем.

Улугэн с отцом и девушкой вернулись в свой чум. Мать об­радовалась сыну и мужу. Девушка тоже понравилась ей. И они сыграли свадьбу, жили все вместе долго и счастливо.

Рассказала в 1970 г. 3. Адамова,

пос. Алыгджер,

Записала Л. Матющенко

Вопросы и задания

1. Как вы думаете, похожи тофаларские сказки на сказки других народов? Почему— «да»? Почему— «нет»? Дока­жите свою мысль.

2. Проверьте свои актёрские способности при чтении по ро­лям диалога изюбра и сохатого из одноимённой сказки.

3. Нарисуйте иллюстрации к сказке «Тер-Окыш — долина цветов». Почему вы выбрали именно этот эпизод? С каким персонажем или пейзажем связана ваша иллюстрация? Как соотносится выбранный вами эпизод с содержанием всей сказки?

Эвенкийские сказки

Эвенки живут на севере Иркутской области и на территории граничащих с ней Эвенкийского автономно­го округа Красноярского края и Якутии. Этот народ, живущий в условиях вечной мерзлоты Севера, име­ет особые традиции жизни, быта, особые представления о связи человека и природы.

На протяжении многих столетий эвенки занимаются олене­водством, пушным промыслом, рыболовством.

Тывгунай-молодец и Чолбон-Чокулдай

Давным-давно, много лет тому назад, на устье пяти глубоководных рек с широкими долинами и горящими мы­сами, под деревом с густыми ветвями жил-был Тывгунай-моло­дец. Этот молодец не знал ни отца, ни матери, не знал — грозой, ли, женщиной ли рождён или сам из колыбели вышел, — был си­ротой. Перегрыз он зубами тальник и, свив тетиву, сделал себе маленький охотничий лук из лыка тальника. И жил, добывая им разную мелкую живность.

Живя так, однажды подумал: «Пойду-ка я вверх по реке, по­смотрю — что там», — и отправился. В дороге устал. Вдруг смот­рит — стойбище показалось. Подходит и видит, как вдоль берега плавают две утки. Подкравшись к ним, захотел стрелу пустить, а утки всё продолжают нырять и плавать. Натянул он тетиву, но не выстрелил, опасаясь убить чью-нибудь птицу.

Тогда он спросил:

— Может быть, вы принадлежите кому-нибудь из местных? Давайте побеседуем, вы расскажите мне всё и не говорите потом, что убил вас, не предупредив! — говорит Тывгунай-молодец

Утки взлетели. Взлетая, запели:

— Вот, родившийся под развесистым деревом Тывгунай-мо­лодец чуть не погубил нас. Наверно, он добрый человек, потому пожалел. Мы же, став утками, чуть не дали себя погубить. На кочке, где мы сидели перед купанием, остался напёрсток. Возь­ми его и береги, он тебе добро сделает!

Тывгунай-молодец смотрит— лежит золотой напёрсток, взял его и положил в карман. Потом пришёл в стойбище. Там собралось очень много людей, и богатырей было немало. Среди них и богатый хозяин стойбища.

Этот хозяин сказал:

— Вот там видна дуга вонзившегося в землю лука. Богаты­рю, сумевшему вытащить этот лук, отдам свою дочь в жёны.

Каждый день богатыри пытались вытащить этот лук, но никто не смог вытащить. Тывгунай-молодец походил-походил, посмотрел и отправился домой. Возвратившись, видит— под развесистым деревом сидит богатырь. Заметив его, Тывгунай испугался. А тот говорит ему:

— Ты не бойся меня, я — твой старший брат. С тех пор, как ищу тебя, прошло много лет. Откуда ты пришёл?

— Я ходил вверх по течению реки, там есть одно стойбище, где богатыри пытаются вытащить вонзившийся в землю лук, чтобы жениться на дочери богача, но никто не может его выта­щить, я посмотрел на это и вернулся, — говорит Тывгунай.

— Вот мой конь, войди в его левое ухо — найдёшь пищу, вой­ди в его правое ухо — найдёшь одежду, — говорит старший брат Чолбон-Чокулдай.

Тывгунай-молодец всё сделал, как велел брат, и стал богаты­рем. Верхом на коне они поехали вверх по реке. Приехали, а лук торчит, как торчал, никто не смог его вытащить. Тогда Чолбон-Чо­кулдай спрыгнул с коня и потянул лук, дуга лука сломалась и от­скочила вверх, немного погодя что-то сверкнуло, словно молния; когда же дуга достигла Верхнего Мира, будто гром прогремел.

Потом Чолбон-Чокулдай с братом сели на коней и полетели в Верхний Мир посмотреть, что случилось.

Добрались до Верхнего Мира. Он оказался землёй, людей там было так много, как комаров, а скота — как оводов. Когда шли по ней, увидели: из-под земли дымок пробивается. Накло­нились к тому месту, где дымит, и видят — сидят полуобгорев­шие старик со старухой.

— Старушка, у меня печень болит, дала бы кусочек пече­ни, — говорит старик. Старуха отвечает:

— Э-э, вот мои хозяйки дали мне кусочек печени, сказав: «Смажь печенью шкуру, чтобы мягкой стала». Если печень от­дам, они опять будут долбить мою бедную голову своими сереб­ряными щипцами.

— Старушка, у меня голова болит, нет ли у тебя немного го­ловного мозга? — просит старик.

— О-о, ты ведь уже съел тот кусочек мозга, что дали вчера, опять будут долбить мою бедную голову. Ноет моя грудь, но в этом мире некому обо мне вспомнить. Вот когда ты был молод и бился с богатырями и когда они, победив тебя, полетели в этот мир, взяв нас с собой, я оставила под большой лиственницей, укрыв корьём, двухлетнего мальчика, сказав: «Если он останется жив, пусть называется Чолбон-Чокулдаем». Под ветвистым деревом оставила я шестимесячного мальчика, покрыла его старой оле­ньей дошкой, сказав: «Если останешься жив, будешь называться Тывгунаем-молодцем». Но они, наверное, не выжили. Как могут они попасть в этот мир? Ноет моя грудь, — говорит старуха.

Услышав эти слова, братья вошли в чум.

— Вы, ребята, откуда прибыли? — спрашивает старуха.

— Мы прибыли из Среднего Мира, меня зовут Чолбон-Чо-кулдай, а это мой младший брат Тывгунай-молодец, — говорит старший.

— Мы в этот мир попали, когда богатыри нас одолели. Вас на родине оставили. Здесь есть богатыри, против которых никто ус­тоять не может. Теперь они лежат: из Среднего Мира пришла их смерть и оторвала от каждого по половине тела. Они нас на огне поджаривают, спрашивая: «Кто у вас на родине остался?» А ша­манов своих колдовать заставляют; пусть, мол, узнают, откуда смерть к ним пришла. Если шаманы не могут узнать, отсекают им головы, — сказала мать.

Тогда братья вышли вон, забили несколько голов скота и дали родителям поесть. Потом отправились в большой дом богатырей. Дом был полон людей; парни спрятались, сели и стали наблюдать, как богатыри отсекают головы шаманам. Вот приве­ли одну шаманку, она стала предсказывать:

— Люди, пославшие смерть из Среднего Мира, пришли и сидят здесь, среди вас. — Эй, отсеките ей голову, пусть не об­манывает, как они могут быть среди нас! — приказал старший богатырь. Тогда шаманка сказала:

— Добрые молодцы, не давайте отсечь мне голову, пред­станьте перед нами, — и опустила вниз бубен.

Чолбон-Чокулдаи и Тывгунай-молодец предстали перед бо­гатырями. Оба раненых богатыря приподнялись, уставились на парней. Одного богатыря звали Сингколтукон-Эден, другого Бе-галтукон-Эден.

— Мы были главами рода, лучшими из Эден, великими из великих, а теперь вот калеками стали, сидим тут. Вы победили, так вылечите нас!

Парни поплевали на свои ладони, натёрли богатырей, и те, став такими, какими были прежде, встали на ноги. Встав, они пошли на площадку для поединков, отправились биться. Бра­тья за ними. Сев на коней, стали биться старший со старшим, младший с младшим. Так бились они, взлетая на конях к самому краю Верхнего Мира. Вдруг Чолбон-Чокулдаи перестал видеть. А Сингколтукон, наскакивая то с одной, то с другой стороны, на­чал рубить его своей пальмой (большой нож, насаженный на рукоятку, нечто наподобие копья). В это время запел конь Чолбон-Чокулдая:

— Над левым моим ухом, под гривой, есть серебряный то­порик, быстро возьми его и ударь поперёк моей морды. После этого посмотри вниз! Когда наклонишься, увидишь маленький плот, привязанный с четырёх углов к коню Сингколтукона. На нём одна старушка развела дымокур и окуривает нас дымом. Убей её. Кровь, стекающая из моего носа, потушит её дымокур. Когда потухнет дымокур, опять станешь хорошо видеть.

Чолбон-Чокулдаи, как велел ему конь, схватил топорик, с размаху ударил коня по носу, кровь хлынула ручьём, и стало светло. Посмотрел вниз — оказалось, сидит старушка на плотике, привязанном к коню Сингколтукона, и окуривает его дымом. Чолбон-Чокулдай убил её одним выстрелом.

Снова стали биться. Немного погодя Сингколтукон говорит:

— Ну, видно, никто из нас не сможет одолеть друг друга, пе­рестанем биться и поедем к нам.

Поехали. Доехав, вошли в дом. Дом был очень хороший. Сингколтукон говорит:

— Ну, садись вот здесь!

Сиденье тоже было хорошее, крепкое с виду. Только сказал Чолбон-Чокулдай «присяду-ка!», как сиденье под ним прорва­лось, и он полетел вниз. Летел он дол го-предолго и вдруг слы­шит:

— Храброго человека я, Сингколтукон, в Нижний Мир спус­тил.

— Если бы он впереди себя и позади себя гнал скот, мы бы подождали его есть, — снова слышит Чолбон-Чокулдай.

У нашего человека ничего нет, с досады набрал он в ладо­ни глины и сказал: «Превратись, иди впереди меня» — и бро­сил глину вперёд. Глина превратилась в скот. Схватил он дру­гой рукой глину, говоря: «Превратившись в скот, следуй позади меня» — и бросил её назад, та превратилась в скот.

Вот идёт дальше. Снова слышит:

— Храбрый человек: впереди и сзади у него скот. Ну, введите его в дом, трое суток окуривайте, пусть привыкает к запаху этой страны.

Когда он вошёл в дом, одна старушка, сидя у костра, опали­вала человеческую голову, бросая её в огонь и вынимая оттуда. Там лежало множество человечьих костей. Старуха говорит:

— Человек, попавший в эту страну, на родину не возвраща­ется, я тоже жила на Средней Земле. Если ты человек, то трое суток не вдыхай носом воздуха этой страны, если вдохнёшь — не уйдёшь отсюда.

Трое суток палили в огне человеческие кости те людоеды. Наш человек сидел, не вдыхая воздуха этой страны, ждал, когда уснёт главный людоед, следил за ним, но разве уснёт он! Трид­цать суток тот не смыкал глаз. Когда прошёл месяц, закрыл один глаз, через трое суток закрыл второй. Вот и оба глаза закрыл.

Над тем местом, где сидел Чолбон-Чокулдай, висел огром­ный, как чум, колокол, у колокола был язык. Наш человек, прев­ратившись в паука, протянул паутину к языку колокола. Паути­на, дойдя до языка, сразу прилипла. Чолбон-Чокулдай пошёл по ней. Подойдя, увидел: сквозь небо, с игольное ушко, едва видне­ется отверстие Верхней Земли.

Наш человек стал подниматься по языку колокола, а подняв­шись, сразу полетел вверх, превращаясь то в овода, то в птичку. И вот стал он приближаться к отверстию. Когда до него осталось расстояние, равное длине большой лиственницы, превратился он в человека и прыгнул. Когда прыгнул, внизу прозвенел коло­кол и послышался крик людоеда:

— Ох! Убежал-таки Чолбон-Чокулдай!

И тут же послышался шум погони. Чолбон-Чокулдай едва убежал. В том месте, где он вышел, высунулся по грудь людоед. Чуть не схватил его, но не посмел идти дальше, вернулся, гово­ря:

— И впредь приезжайте, имея скот спереди и сзади, тогда только вернётесь обратно.

С тех пор, говорят, шаманы стали брать за камланье скот. Вернулся Чолбон-Чокулдай и видит — Сингколтукон-Эден смот­рит, как бьются кони. Чолбон-Чокулдай сказал тогда:

— Собака ты, пока ещё раз не обманул меня, я с тобой посчи­таюсь! Пойдём к скале, где сходится земля с небом, там рассу­дят, кто из нас прав, а кто виноват.

Тот согласился, пошёл за Чолбон-Чокулдаем. Наконец при­шли к тому месту. Чолбон-Чокулдай первым сел на коня и прыг­нул в промежуток, когда отодвинулось небо. Лишь кончик кон­ского хвоста срезало. Когда прыгнул на коне Сингколтукон — его рассекло надвое. Так и погиб он.

Чолбон-Чокулдай отправился искать своего брата. По сле­дам битвы пошёл. Наконец увидел коней, вцепившихся друг в Друга зубами. Ещё поискал, видит— его брат и брат Сингкол­тукона, впившись ногтями в лица друг друга, обессилев, лежат уже при смерти.

Чолбон-Чокулдай поплевал на ладони, и, как только погла­дил брата, тот сразу стал таким, как прежде.

— Ну, а как ты? Можешь ещё биться или нет? — и Тывгунай потянул за руку Бегалтукона-богатыря, помог ему сесть. Тот сказал:

— Сейчас не могу, тебе брат помог, мне тоже помогите. Убив меня, обессиленного, не обретёте славы.

Его тоже лечат, и он стал таким, каким был раньше. Теперь души друг друга поищем, приведём, — пусть договариваются. Бегалтукон и говорит:

— Когда спустишься на Среднюю Землю, на устье пяти глу­боководных рек есть большой плёс, спустись в самую середи­ну его, в самую глубину, там плавает множество гальянов. Там есть самый маленький серебряный гальян, догони, поймай его и принеси. Подумав пятеро суток, прицеливаясь десятеро суток, пусти стрелу, сказав: «Вернись с вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия».

Когда выстрелил, внизу раздался плеск воды, зашумевшей, как сильный гром. Тывгунай потерял сознание. Та стрела быстро вернулась, неся душу Тывгуная. Тывгунай-молодец попытался её отнять, но стрела разве уступит ему, отдала своему хозяину.

Потом запел Тывгунай:

— Когда поднимешься по течению трёх глубоководных рек, пройдёшь истоки и придвинутся к ним горы, на самой середине вершины найдёшь огромную лиственницу с девяноста девятью отверстиями. Её расщепи, как труху, из тех девяноста девяти от­верстий вылетят девяносто девять ласточек, из них выше всех полетит маленькая ласточка, поймай и приведи её.

Десять суток целился прочным луком, сделанным из сердце­вины дерева, пять суток думал и, сказав: «С вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия вернись», пустил стрелу. Та сорва­лась с шумом, словно сверкнула яркая молния. Спустя некото­рое время стрела прогремела подобно сильному грому, попала в лиственницу с девяноста девятью отверстиями и пронзила её, расщепив, как трухлявое дерево. Бегалтукон тоже несколько раз терял сознание.

Вдруг видят, как далеко-далеко, под самой нижней кромкой неба, летит ласточка, за ней прямо летит стрела. Уже прибли­жаются к отверстию Верхней Земли, вот-вот улетит ласточка.

Тывгунай-молодец вспомнил о напёрстке, бросил его в сторону отверстия, и отверстие плотно закрылось. Ласточка влетела в напёрсток, стрела поймала её и принесла.

Бегалтукон попытался отобрать свою душу, но стрела хозяи­ну своему отдала.

— Ну, теперь никто из нас не победит, помиримся, не будем биться, поменяемся своими душами, вы езжайте домой, — гово­рит Бегалтукон.

Парни взяли с собой мать с отцом, вернулись на Среднюю Землю, славно зажили, говорят. Тывгунай-молодец женился на девушке, отдавшей ему свой напёрсток, а Чолбон-Чокулдай взял в жёны дочь хозяина богатого стойбища, и они очень хоро­шо жили.

Рассказал в 1963 г. И. Марфусалов, пос. Угоян

Алданского района Якутии.

Записал и перевёл А. Мыреев

Умусликэн

В самом центре Средней Земли, называемой эвенка­ми Дулин Буга ( Дулин Буга — Средняя Земля. По древним представлениям эвенков, земля состояла из трёх ярусов: Нижнего, где жила нечистая сила; Верхнего, где жили боги; Средний Мир был родиной людей.), жил один человек. Чтобы позвать: «Мама!» — не было у него матери; чтобы обратиться: «Папа!» — не было у него отца; чтобы сказать: «Чо!» — не было у него оле­ня. Жил он на этой Средней Земле — Дулин Буга — один-одинё­шенек, и даже слова «человек» никогда не слышал, не знал, что это такое. Жил он так в одиночестве много лет.

И вот однажды сел он у своего очага и задумался: «Как же это так, почему я живу один? Неужели на моей прекрасной зем­ле, называемой Дулин Буга, нет ни одного существа, подобного мне? Если бы я вышел из воды, то на моих пятках остались бы хоть капельки её, если бы я упал с неба — то на моей макушке остались бы хоть капельки тумана, если бы я из-под земли вы­шел — то прилипли бы песчинки к моим бокам! Нет, я хочу найти людей, подобных мне!»

Сказав так, пошёл он искать людей. Быстро бежал по родной Дулин Буга, преодолевая огромные расстояния, перепрыгивая большие и маленькие реки, взбираясь на высокие хребты. Уви­дев перед собой огромную гору, задумался: как же её преодо­леть? Вдруг он услышал сверху какие-то звуки — это было чьё-то пение, но наш герой впервые слышал человеческую речь и никак не мог понять, что это. Вдруг из-за девяти туч он увидел птицу, она кружила в воздухе и пела, пела человеческим голосом. Хотя Умусликэн никогда не слышал человеческой речи и сам не раз­говаривал (как же он мог разговаривать один!), но он понимал птицу. Кружась, птица села на высокое дерево и запела:

— Дакен, дакен, дакен!

Глянул Умусликэн на неё — а перед ним на дереве сидит кра­сивая девушка, волосы у неё так длинны, что свешиваются до самой земли. Девушка опустилась на землю и сказала:

— Одинокий богатырь Умусликэн, лети за мной. Наверное, тебе хочется узнать, кто были твои родители. Лети за мной, лети за мной!

Проговорив, она взмыла в воздух, вновь обратившись пти­цей, и бросила ему два крыла.

Схватил Умусликэн в каждую руку по крылу и полетел за пти­цей. Улетая от него всё дальше и дальше, птица пропела: «Это я погубила твоих родителей и твой народ!»

Услышав это, Умусликэн стрелой полетел вслед за птицей, поднялся вначале на высоту за семь туч, но, видя, как быстро коварная птица удаляется от него, он поднялся на высоту девяти туч и стал преследовать её, стараясь не упустить из виду.

Сколько они летели, он не знал, так как узнавал лето по дож­дю, зиму по снегу, осень по опавшей листве, весну по талому снегу.

Вдруг вдали наш богатырь увидел огромное море, не было ему ни конца, ни края, впадали в него девяносто девять боль­ших рек, семьдесят семь маленьких рек и восемьдесят восемь озёр. Сливаясь вместе, пополняли это море своими водами. А летел наш Умусликэн без отдыха уже три года, за это время он совсем из сил выбился. Опустился он на берег этого огромного моря отдохнуть. Сидя на берегу, он думал, как ему перелететь

его. Вдруг, подняв голову вверх, услышал чьё-то пение. Это была белка. Она запела:

— Куми-кумикэкэн, кумикэкэн! Слушай меня внимательно, богатырь Умусликэн, мои слова своим сердцем пойми, глубоко в свою душу введи, в свои чуткие уши вложи! Я, твоя сестра, хочу помочь тебе. Много-много лет назад злой авахи (чудовище) напал на наш народ, истребил его, погубил наших родителей, увёл меня в плен. Только одного мальчика успели спрятать в лесу — это был ты. Вот почему ты рос один, не слыша человеческого слова, не видя материнской ласки, не ведая отцовской заботы. Но, оказы­вается, ты не умер, ты жив, теперь ты должен отомстить за нас. Тебе придётся сразиться с сильным противником, та птица, что завела тебя в эти земли, и есть тот враг — авахи. Он специально летал на нашу землю— Дулин Буга— узнать, остался ли там кто в живых, он нарочно завлёк тебя сюда, чтоб погубить пос­леднего человека на нашей земле. Я вижу, ты вырос сильным богатырём и не побоишься сразиться с ним, но один ты его не одолеешь. Я помогу тебе. А теперь ты лети за это море, там уви­дишь огромный город, где и живёт твой враг.

Сказав так, белка исчезла. Наш богатырь взмыл вверх и по­летел по направлению девяти ветров, восьмидесяти восьми те­чений маленьких рек и девяноста девяти течений больших рек, прямо туда, где была земля его врага.

Долго он летел, узнавая лето по граду, зиму по снегу, осень по замерзающим рекам, весну по талому снегу и, наконец, ус­лышал вдали шум. Никогда не слышал наш богатырь такого шума, никогда не слышал такого тяжкого стона. Сердце его от нетерпения сразиться с врагом затрепетало, прихлынула буйная кровь, кончики пальцев отяжелели от напряжения и ненависти. Огромный город был перед ним, и горела в нём только половина огней.

Слышался плач сотен людей, стоны тысячи людей и гром­кие крики свирепых чудовищ авахи. Каких только чудовищ там не было: и с двумя головами, и с семью головами, и с девятью головами. Если было чудовище с семью головами, то из каждой головы вырывались свирепое рычание: если было чудовище с девятью головами – то каждая из девяти голов изрыгала огонь. И как только вдохнет в себя чудовище воздух, так каждая его пасть заглатывает по целому человеку.

Из-за высоты девяти туч ринулся вниз наш богатырь и всту­пил в бой с чудовищами. И так он бился, и сяк он бился, отсёк головы всем двуглавым чудовищам, отсёк головы всем семигла­вым чудовищам и вступил в бой с девятиглавым авахи. Долго он бился с ним: отсечёт ему две головы, а они тотчас же вырас­тают снова, отсечёт разом три головы — и они на место встают. Стал силу терять наш герой, широкая спина его уменьшилась в ширине своей, тугие мышцы его потеряли свою упругость, стал он проваливаться в твёрдой земле по щиколотки, в мягкой зем­ле — по колени. Светлые мысли его укоротились, ясный ум его затуманился.

Вдруг из-под девяти туч услышал он пение, пение на родном эвенкийском языке. Взглянул он ввысь, смотрит— кружит на высоте девяти туч, опускаясь до высоты семи туч, приближаясь к высоте трёх грозовых туч, птица кидак, вся в золотом опере­нье, и зовёт его, кружа в воздухе: — Куми-кумикэн, куми-кумикэн!

Воспрянул духом наш богатырь, по запевным словам узнал свою сестру, парящую в небе. Широкая спина его расширилась от радости, бурная кровь его прилила к кончикам его десяти пальцев, мышцы его налились силой втрое большей, чем рань­ше была, светлые мысли его удлинились, ясный разум его про­светлел. Ударил он со всей силой чудовище авахи в самое ос­нование уха, и тот свалился без памяти. Глянул вверх — а птица кидак, вся в золотом оперенье, кидает ему с высоты трёх грозо­вых туч два золотых яйца. Схватил их на лету наш богатырь и разбил вдребезги о землю. Тут и скончался злой авахи.

Прекратился плач людей, затихли стоны, замолк шум. Видит Умусликэн — подходит к нему человек и говорит:

— Гередэвун, гередэвун! Отважный богатырь, скажи своё имя, откуда родом-племенем будешь, из какой земли ты пожа­ловал к нам и спас от гибели. Много лет страшные чудовища пожирали мой народ, губили моё племя. Спасибо тебе за то, что ты освободил нас. Оставайся, мы подарим тебе за твой подвиг много скота, лучшую девушку отдадим тебе в жёны. Но ответил Умусликэн:

— Я богатырь Средней Земли, называемой эвенками Дулин Буга, вырос я в полном одиночестве, не слыша родного слова, не зная ласки родимой матери, не ведая отцовской заботы. Мно­го лет назад это чудовище сгубило мой народ, хотело, чтоб ис­чезло с земли имя эвенка-уранкая и опустела моя земля. Но вы­рос я благодаря заботам моей Дулин Буга, вскормила она меня, посылая мне зверя, чтоб питался, укрывала меня мягким мхом оленьего ягеля, поила меня росой девяти туманов, вскормила, чтоб, выросши и окрепнув, я отомстил врагу. Спасибо вам, но я вижу, что вы не мой народ, люди не моего племени и языка. Я возвращаюсь домой. Где-то должна быть моя сестра, птица кидак, я должен найти её.

Обернулся наш богатырь птицей и взмыл в воздух, подни­маясь на высоту трёх грозовых туч, затем на высоту семи туч, а затем скрылся за высотой девяти туч. Долго летел он, узна­вая зиму по снегу, лето по граду, осень по жёлтой листве, весну по талому снегу. Но вот вдали показались ему родные места, и родной утэн (жилище эвенков) показался внизу. Опустился на землю, обернулся богатырём и обратился к своему родному жилищу — утэну с та­кими словами:

— Моё родное жилище, утэн, утэкэн! Вот вернулся я домой. Повидал я другую землю, сразился с авахи, уничтожил его, ос­вободил другой народ, но неужели я не найду своих родичей, родных по крови и языку мне людей, неужели я опять буду жить здесь один? О родной очаг, называемый Кулумтан, я вернулся к тебе!

Сказав это, он вошёл в свой утэн, бросился к остывшему кос­трищу и разрыл его, под пеплом он нашёл дверцу, открыл её и увидел девушку, это была его сестра. Заговорила она:

— Здравствуй, мой брат, Умусликэн. Хорошо, что ты вырос отважным и смелым богатырём и отомстил за отца и мать. Род­ной очаг сберёг тебя, теперь мы вдвоём будем жить.

Накормила она его, напоила. Всю ночь не спал наш богатырь, всё думал, как найти ему своих людей, близких по крови и языку. Наутро проснулась сестра и говорит:

— Слушай меня внимательно, мой брат Умусликэн, слова мои через свои чуткие уши пропусти, глубоко обдумав, осмыс­ли. По направлению восхода солнца отправляйся в путь, туда, где наше солнце поднимается. Там живут хорошие люди, близ­кие нам по крови и языку, там много людей найдёшь, услышишь родную нам с тобой речь, знакомые нам песни. Там живёт мать наших народов, зовут её Энин Буга, Мать земли, тысячи народов живут под её покровительством. Если ты хочешь увидеть край земли, корень людей, лучших богатырей, то отправляйся туда, там ты должен найти свою судьбу.

Попрощался Умусликэн со своей сестрой, обернулся птицей, взмыл вверх, сделал крут над родным утэном и прокричал сест­ре:

— Жди меня через семь лет. Когда семь раз выпадет и рас­тает снег, когда семь раз распустятся и сбросят свою листву де­ревья, вернусь домой!

Записала и перевела Г. Варламова

Вопросы и задания

1. Определите вид каждой сказки, докажите своё мнение.

2. Охарактеризуйте время и пространство, изображаемое в сказках.

3. Коллективное задание: каждый из учеников выбирает себе фрагмент сказки и рисует иллюстрацию на квад­ратном листе размером десять на десять сантиметров. Потом эти иллюстрации приклейте на лист ватмана в не­обходимой последовательности. При этом важно соблю­дать пространственные ориентиры. Иллюстрации нужно наклеивать либо на «территории» Верхнего Мира, либо на "территории» Нижнего. Так вы сумеете дать наглядное представление художественного мира эвенкийской сказ­ки. Вероятно, составить большую картину по сказке "Умус­ликэн» будет легче, чем по сказке «Тывгун-молодец и Чол-бон-Чокулдай". Как вы думаете, почему?

Русские сказки

Восточной Сибири

В сёлах посёлках и даже городах Прибайкалья и Забайкалья живёт много людей, обладающих удивительным даром. Они рассказывают сказки. И не только своим внукам или правнукам, но и учёным— фольклористам, записывающим сказки на свои дик­тофоны. Поэтому читатели сказок как будто слышат речь скази­телей.

Сказки, с которыми вы сейчас познакомитесь, записали учёные-фольклористы из Иркутска: первую — Валерий Петрович Зино­вьев в Забайкалье, вторую — Елена Ивановна Шастина на реке Лене.

Бурка, каурка и синегривый конь

Жил-был старик. Было у него три сына: Афанасий, Василий и Иван. Старшие братья умные, а Иван — дура­чок. Старик стал умирать и наказывает старшему сыну:

— Когда умру, ты в первую ночь приходи ко мне на могилу, на кладбище.

Умер старик, надо идти Афанасию на могилу. Он и толкует:

— Ты, Иван, иди. У меня завтра жена будет пекчи блины, я тебе блин дам.

Ванюшка пошёл. Вдруг могила открывается, выходит его

отец.

— Это ты, Афоня, пришёл?

— Нет, тятя, это я пришёл.

— А чо Афоня не пришёл?

— А его жена будет блины пекчи, он даст мне блин. Вот я пошёл.

Но, Ванюшка, вот я тебе подарок даю. — Свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:

— Будь, мой бурый конь, на пору готов! — Конь бежит — зем­ля трещит, из носу пламя пышет, из-под хвоста головешки ле­тят.

— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь встал. Отец в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырскую сбрую вынес. Седлал он коврички на коврички, черкасско седёлочко о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавеет.

— Вот, Ваня, тебе подарочек.— В лево ушко влез, в право вылез, всю богатырску сбрую оставил.

— Вот, Ванюшка, тебе конь. Когда трудно будет, его кричи (или по-нашему — реви).

Назавтра очередь идти Василию.

— Но, Василий, иди к тятьке.

— А ты, Ванька, чо, тятьку видел?

— А ты из земли выйдешь?

— Нет, не выйду. Но ты, Ванька, иди, баба моя будет пекчи шаньги, я тебе болышу шаньгу дам.

А Ванюшка всё за печкой сидел, тараканов месил. Его и не кормили, раз глупый был, дак глупый. Ванюшка вышел, пошёл. Вот могила открывается.

— Чо, ты, Вася, пришёл?

— Нет, это, тятька, я пришёл.

— А чо Васька не пошёл?

— А он сказал, что его баба будет пекчи шаньги и он мне даст шаньгу.

— Вот, Ванюшка, я тебе другой подарочек дам. — Свист­нул отец, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвис­том:

— Будь, мой каурый конь, на пору готов. — Каурый конь бе­жит — земля дрожит, из-под копыт искры летят, из ноздрей пла­мя пышет, из-под хвоста головешки летят.

— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь оста­новился. Он в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Седлал коврички на коврички, черкасско седёлоч ко о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет.

— Вот, Ванюшка, тебе подарочек. Когда тебе нужно, скоман­дуй — конь прибежит.

Потом в лево ушко влез, в право вылез, всю сбрую там оста­вил. Приходит Ванюшка домой. — Но чо, отец вылез к тебе?

— Ты попробуй из земли вылезти.

На третью ночь приходит очередь Ванюшке идти ночевать к отцу на могилу. Никто его не покормит! Вот теперь Ванюшка пришёл. Отец выходит из могилы.

— Чо, Ваня, пришёл?

— Пришёл.

— Но вот тебе последний подарочек, больше ты ко мне не ходи. Опять так же свистнул, гаркнул молодецким голосом, бога­тырским посвистом:

— Будь, мой синегривый конь, на пору готов! — Конь бе­жит — из-под копыт искры летят, из-под хвоста головешки, а из ноздрей пламя пышет.

— Встань передо мной, как лист перед травой.— Синегри­вый конь остановился, отец в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Седлал так же коврички на ков­рички, седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет.

— Вот, Ванюшка, как тебе трудно будет, ты коня реви.

А оне, эти братья, занимались кожевенным делом. Ванюшка всё кожи сидел мял, всё братья его не кормили. Раньше, знаете, как жили. Но теперь услышали братья клич, что у царя дочь ищет жениха хорошего. Собираются братья на съезд. А она сидит на первом этаже. Ваня подходит:

- Братья, мне тоже отец-то дал наделочек, дайте мне хоть каку-нибудь клячонку царевну съездить поглядеть!

— Сиди, сопляк, куда ты поедешь!

— Да чо, братья, наделок отцов есть.

— Бери тогда вон хрому Ворониху.

Ваня сел на кобылу, выехал за поскотину, там кобылу в лоб.

— Ешьте, сороки-вороны, поминайте батькину душу! — Но свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:

— Будь, мой бурый конь, на пору готов!

Конь бежит— земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, из-под копыт искры летят, из-под хвоста голо­вешки.

— Встань передо мной, как лист перед травой!

Конь остановился. Ваня ему в право ухо влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички на коврички, сед­лал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет. Обседлал, пустился братьев догонять. Подлетел к им, того пле­тью — раз! Другого — плетью. А там уже царевна сидит на пер­вом этаже. Народу— полно там у царского дворца. Вот видят: богатырь летит! Только ой-ё-ёй! Прыгнул, но не достал этот конь до царевны. Все кричат:

— Имай, хватай! — Ваня ускакал, коня отпустил, сам домой пришёл. Вот приезжают братья, жёны их спрашивают:

— Но чо?

Вот какой-то богатырь приехал, нас плетью выходил. А Ваня:

— Не я ли это, братья, был?

— Замолчи, сопляк едакий, куда тебе! Где Воронуха?

— А я поехал, она упала, её собаки съели — пускай помина­ют тятькину душу.

Но назавтра сяла красавица царская дочь на второй этаж. Опеть афиши, объявления: кто достанет до неё на коне, за того и выйдет замуж. Братья старшие засобирались посмотреть. Ваня к им:

— Дайте, братья, мне каку-нибудь клячонку.— Те не дают, а Ваня не отстаёт.

— Но бери, дурак, Саврасуху.

Уехали братья, а Ваня за поскотину выехал, кобыла под ним упала. Он её кулаком в лоб, шкуру на огород, кости под огород.

— Нате, сороки-вороны, ешьте, поминайте тятькину душу! Сам крикнул молодецким голосом, свистнул богатырским пос­вистом:

— Будь, мой каурый конь, на пору готов! — Каурый конь бе­жит — земля дрожит, из-под копыт искры летят, из ноздрей пла­мя пышет, из-под хвоста головешки летят!

— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь встал. Ваня ему в право ухо влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички на коврички, седлал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет. Поскакал. Едет, братья бегут, он даже через телегу перескочил. Царевна сидит на втором эта­же. Он скакнул, но не достал маленько чо-то. Все кричат:

— Имай, хватай! — Но только его и видели. Прискакал до­мой, в лево ушко влез, в право вылез, всю богатырску сбрую там оставил, коня отпустил. Заходит домой, а скоро и братья верну­лись, рассказывают:

— 0-ё-ё! Богатырь на кауром коне был, все: «Хватай, имай!» — поймать не могли.

— Не я ли, братья?

— Молчи, дурак сопливый. Вот назавтра ишо объявляют:

— Садится красавица на третий этаж, кто до неё на коне до­станет, за того и выйдет.

Братья засобирались, Ваня тоже просится:

— Дайте, братья, клячонку получше!

— Да мы тебе давали.

— Оне же упали, сдохли. Пускай вороны клюют, тятькину душу поминают.

Дали ему Карюху. Братья оделись шикарно, уехали. Тепери-че Ваня едет за поскотину. Кобыла упала. Он шкуру на огород, мясо под огород. Свистнул, гаркнул молодецким голосом, бо­гатырским посвистом. Конь бежит — земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из-под хвоста головешки летят.

— Встань, синегривый конь, передо мной, как лист перед тра­вой! — Синегривый конь встал. Ваня ему в право ухо влез, влево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички наковрички, седлал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле нержавет. Сел на коня, поскакал (Только мимо братьев просвистел. А там царев­на сидит на третьем этаже. Народ увидел богатыря, закричал:

— Вот летит! Вот летит! — Он на коне скакнул и достал до Царевны и её поцеловал. А у неё был молоток тавреный. Она его Раз в лоб — тавро посадила. Все кричат:

— Имай! Хватай! — Куда там! Ускакал Ваня на своём синегривом коне. Где его поймашь? Прилетат домой, отпущат коня. В лево ухо ему влез, а в право вылез, всю богатырску сбрую там оставил.

Вот царь собрал весь народ, одного Вани нет. Жениха ждут, а найти не могут. А Ваня привязал на лоб тряпицу. Приезжат царь в их деревню.

Вытащили Ваню из кож.

— Чо у тебя на лбу?

Он говорит, что упал. С него тряпицу сняли, лоб отмыли — у него клеймо. Привели к царю, спрашивают:

— Это ты был?

— Я.

— А кто тебя научил?

— Это тятька помог. Первый, бурый конь, предназначался Афоне, но он не пошёл к отцу на могилу, — мне достался. Кау­рый конь должен быть Василию. Тоже мне тятька отдал. А синегривый — мой. Вот я и скакал на них.

Притащили ему чистой воды ключевой, он умылся и сде­лался сильным богатырём. И вот оне с царевной обвенчались, сделали свадьбу. Я тут был, вино пил, по усам текло, в рот не попало.

Вопросы и задания

1 . Назовите тип сказки. Докажите, что это именно так.

2. Фабулу какой известной сказки напоминает вам «Бурка, Каурка и синегривий конь»?

3. Найдите общие черты фольклорной и литературной сказ­ки, написанной на фольклорной основе.

4. Обратите внимание на особенности речи в фольклорной сказке. Какие слова и речевые обороты характеризуют речь сказителя из Забайкалья?

Митя

одной деревушке жил крестьянин. Был у них мальчик лет десяти-одиннадцати, Митей звали. Ну, известно, ранешно время: ни попить, ни поись, одеться нечем. Мужик с бабой спали на печке и Митя с имям. Вот как-то раз отец и говорит матери:

— Сами мы с тобой мучимся живём, и Митюшка с нам изма­ялся. Оннако его куда определим?

— Эй, Митя, пойдёшь в город?

— Пойду, тятя.

Наутро отец повёл Митю. От села город недалеко был. А как к городу подходить — небольшой пустоплёсок (пусто место, нет домов).

Вышли на етот пустоплёсок, смотрят — человек встречу идёт.

— Здравствуй, дедка!

— Здравствуй, здравствуй, добрый человек!

— Куда мальчишку ведёшь?

Да вот хочу его определить куда-нибудь в ученики. Дома-то нужда давит.

Давай возьму я его. Вот сто рублей тебе за сына.

Ну, и увёл его. А отец домой пошёл да дорогой-то и сдумал: «Ой, кому же я отдал его?» Ничо не знат. (Как раньше народ бес­понятный был.)

Однако сто рублей домой принёс. Год прожили с бабой без­бедно.

Вот через год идёт отец на то же место. Подходит на пусто­плёсок — встречу ему тот же человек.

— Вы за Митей идёте? Вот по етой тропке пройдёмте. Пошёл старик. Смотрит — стоит дом старый-престарый. За­ходит в комнату, там три сестры сидят.

— Здравствуйте, дорогие красавицы.

— Здравствуй, дедушка.— Он посматриват — нигде Мити не видать. Девки тем временем на стол накрыли. Сяли. Пьют, едят.

Вдруг ниоткуль Митя выбежал, сзади к отцу подошёл да шопчет:

— Оставь меня, тятя, ишо на год, оставь меня. — И мушшина, етот хозяин, тоже говорит:

— Слушай, дедушка, Митю оставь мне ишо на год.

— Ой, добрый человек, я хоть свожу его матери покажу.

— Нет, нет, оставить — так оставь мне его на год.— И Митя сзади:

— Оставь меня, оставь меня.

— Сейчас я тебе и двести рублей за его отдам на год.

— Ой, добрый человек, он не сработает двести рублей. Я бы его к матери сводил, потом бы привёл.

— Нет, нет, дедушка, оставить—дак оставляй. — А Митька одно:

— Оставь меня, оставь меня.

Ну, ладно, сговорились. Чаю попили. Хозяин и говорит:

— Ну, дедушка, пойдём посмотрим, чо мне в год твой Митька сделал.

— Пошли. Открыли на задний двор двери — полсаженок дров стоит. Осиновых. Во-от такие тоненьки осиночки. Хозяин говорит:

— Вот што мне твой Митя в год срубил.

— Ой, добрый человек, я вам говорил, чо он ведь хиленькой какой.

— Ничего, ничего, дедка, хорошо Митька сработал мне... Несика, Митя, мне спички.

Митя принёс спички. Етот хозяин спичку чиркнул и зажёг етот полсаженок. У-ух! Осина распылалась, разгорелась! А старик и думат: «Ето чо же, мой Митька мало так сработал, а он ещё и сожёг их».

Вдруг етот хозяин подбегат, ра-аз! — етого Митьку в огонь! Бросил!

Ой, етот дедушка как стоял, так и окаменел: ето чо такое — Митьку моего сожёг.

Вдруг видит: в огне вот запурхал, залетал голубочек, выле­тел из огня. Вот етот голубочек полетал, полетал над имям, уда­рился об землю — сделался Митькой. Ой, отец схватил его:

— Ты ето чо, Митя?!

— Ничо, тятя, ничо.

А хозяин старику наказыват:

— Только вы своей старухе ничего не говорите.

— Но, ладно, не скажу.

Попрощался, пошёл домой. Митька опять остался на год. Мать ждёт:

— Ой, скоро отец Митьку приведёт. Ну, как же, как и всяка мать — год парня не видала. Прибежал старик.

— А где Митя?

— Ой, я его ещё на год оставил.

— Ах ты такой-сякой, привёл бы, я посмотрела его. Потом бы увёл.

— Ну вот, нельзя никак. Не отдали мне его. И Митя сам захо­тел там остаться.

Вот опеть живут. И этот годок ещё лучше прожили. Доходит второй год.

— Ну, иди, мужик, да не оставляй больше его. Завтра же веди ко мне его.

Пошёл мужик, и опеть ему на пустоплёсье попадает этот че­ловек.

— Ну, дедушка, теперь вы знаете, где я живу. Вы идите, а я недалеко схожу.

Ну, ладно, пришёл старик — сидят эти три девицы, все три сестрицы. Младшая и говорит:

— Ой, девки, скажемте, мне дедушку жа-а-лко. А старшая сестра:

— Нельзя, папка заругатся.

Старик видит, что хотят они что-то ему сказать. Подходит к ним:

— Ой, дорогие красавицы, что вы хочете мне сказать?

— Нет, дедушка, ничо.

— Нет, красавицы. Что-то вы знаете. Старшая сестра и говорит:

— Знаешь, дедушка, чо? Вот мы скажем. Наш папка не хочет Митю тебе отдать.

— Почему?

— Да вот не хочет. Митя твой папке шибко понравился.

— А как я теперь его возьму?

— Вот сейчас наш папка придёт и скажет тебе: «Ну, дедка, после тебя Митя как голубком сделался, я и сам теперь не знаю, какой он». А у нашего папки триста шестьдесят голубков на брато. Эти голубки— триста шестьдесят— все мальчишки. Они учатся у папки. Наш папка страшный волшебник. И вот изо всех их Митя лучше всех ему понравился.

— А как я, дороги красавицы, теперь его узнаю?

— А вот сейчас он придёт, тебя обедом угостит и скажет: «Ну, дедка, выбирай. Твой Митя сделался голубком, и я сам не знаю, какой он». Откроют тебе сарай, вылетят все голуби. А твоего Митю сделает худым голубком, замаранным. Он после всех вы­летит, через порог упадёт. Вот ты, дедушка, его и имай. Только на нас не сказывай.

Ну ладно, приходит хозяин. Накрыли обед.

— Чо, дедушка, за Митей пришёл?

— Да, да, по Митю я пришёл.

— Так вот, дедушка, после тебя — ты видал, он голубком сде­лался? А у меня голубей много, я не знаю, который он. Ты, если хочешь, выбирай своего Митю.

Открыл дверь сарая, о-о-о, сколько голубков вылетело! Все воркуют, все летают, все клюют.

— Вот, выбирай любого.

А сзади всех ху-у-денький выполз. Обмаранный весь.

Вот этот дедушка ходил, ходил, ходил:

— Какого же я выберу? — Подошёл к этому худенькому:

— А-а-а, от добра добро и родится. — Взял его и:

— До свиданья, добрый человек.

Даже не спросил, как из него человека сделать. Убежал.

Бежал, бежал, добежал до пустоплёса и думает: «Чо же я, дурак, сделал? Я его старухе так голубком и притащу. Мне ста­руха-то чо скажет?»

Вдруг— фр-р-р! — голубок из-под пазухи вылетел и улетел неизвестно куда.

Старик думат: «Чо я теперь делать буду?» Стоит и плачет: ни голубка, ни Митьки.

Вдруг прилетел голубок и стал над ним кружать. Кружал, кружал, об пол ударился, стал Митькой и говорит:

— Эх ты, отец, отец. Даром что до старости дожил, а всё ума у тебя нет. Вот хорошо, что я до всего сам дошёл. А то мог бы век голубком летать.

Пришли домой. Мать обрадовалась, а Митька за эти два года стал уж на паренька выглядывать.

Мать встретила и чаёк приладила и всё: ой, Митя пришёл! День-два дома прожил, на третий говорит:

— Папка, дома сидеть хорошо, но надо что-то работать. Пой­дём в город сходим.

Пошли они в город. Как раз по этому пустоплёсу идут. Такой березничек на этом пустоплёсье. Ворона кричит: кар-р, кар-р! Митька на неё взглянул, захохотал.

Отец и говорит:

— А ты, Митя, чо над вороной хохочешь?

— Да просто так, отец.

Подошли маленько, втора каркат. Митька пуще расхохотал­ся.

— Ой, — говорит отец, — ты, Митя, по-вороньи знаешь. Ну вот привязался, привязался:

— Чо первая ворона говорила?

— Да так просто, отец.

— Нет, Митя, скажи.

— Первая ворона говорила: «Ты, Митя, будешь царём, ты бу­дешь царём». Правда чо ли это? Я разе могу царём быть?

— А вторая, Митя, чо говорила ворона?

— А вторая ворона говорила: «Ты, Митя, будешь ноги мыть, а отец эту воду пить». Ведь неправда это, папка, будет. Потом Митя говорит:

— Знаешь, отец, сейчас я перекувырнусь, сделаюсь краси­вым жеребцом. Веди меня на базар, вставай в ряд, где лошадей продают. Проси за меня сто рублей, только без узды. С уздой не продавай меня.

А тому волшебнику надо обязательно Митю перехватить себе.

Вот этот старик пришёл, поставил Митю в ряды, где лошадей продают. Красивый такой жеребец стоит.

Идёт этот колдун:

— Ну, как, дедка, продажна лошадь?

— Продажна, добрый человек.

— Сколь стоит?

— Сто рублей.

— Возьми, дедушка, двести с уздой.

— Нет-нет, добрый человек, сто без узды.

Этот мужик берёт коня, сто рублей подаёт и повёл его.

А Митька отцу наказывал: «Ты, отец, как домой пойдёшь, так жди меня на пустоплёске».

Вот старик сто рублей в карман положил, пошёл на этот пус-топлёсок, сидит. Вот через несколько время видит — Митька бе­жит.

— Ну, чо, отец, сто рублей заработали? (А знаешь, ранешны сто рублей?) Пошли домой, только матери ничо не говори. Назавтре Митя говорит:

— Ишо, отец, пойдём в город. Ишо краше конём сделаюсь. Только сёдни, отец, ты проси двести рублей без узды.

Пришли в город. Поставил отец Митьку в торговый ряд.

— Продажный конь? — спрашивает какой-то человек.

— Продажный, добрый человек.

— Сколь стоит?

— Двести рублей без узды.

— Отдай с уздой.

— Нет, без узды.

Взял его этот человек на шелкову повязку, повёл. Отец тоже домой пошёл.

Доходит до того же места — опеть Митька бежит. Назавтра Митя говорит отцу:

— А сегодня ты ни на что не сомушайся. Проси триста руб­лей, без узды только.

Повёл его отец на базар. Ниоткуль взялся кабачок на пусто-плёсье. И кум на крыльце. Приглашает заходить.

— Ты откуль, кум, взялся?

— А ты заходи.

Оставил он коня (Митьку-то), а сам зашёл. Подносит ему кум винца. Выпил он. Потом ишо, ишо. А конь-то лапой уж в окно бьёт. Отец ничо не понимат, стоит качатся. Пьяный-препьяный.

— Ах, ты такой-сякой, сёдня я продам с уздой тебя! —так он опьянел донельзя. Вышел из кабачка, повёл Митьку на базар. Стал там в ряд, стоит, качатся, пьяным-препьяным.

Подходит етот хозяин:

— Ну чо, дедка, продажный твой жеребец?

— Продажный, добрый человек.

— Сколь стоит-то?

— Триста рублей.

— С уздой, нет?

— Без узды.

— Но, дедка, возьми четыреста с уздой!

Стоял, стоял, просил, просил. Продал старик Митьку с уз­дой.

Продал да отрезвился сразу. Побежал на пустоплёсок, ждёт там, ждёт Митьку, нет Митьки.

Вот уж и вечер, и темно, пошёл отец домой. Мать спрашиват:

— А Митька где?

— В городе остался.

Назавтре старик опеть пошёл на пустоплёсок. Сидел, си­дел — нету. На послезавтра — нету Митьки. А етот хозяин при­вёл Митьку домой:

— А-а! Ты боле меня стал понимать! Сколь я из-за тебя денег истратил!

И привязал его в етот же сарай, где голуби сидели, ногами за цепи и головой вниз, а под головой костёр разложил. Вот этот огонь шает под Митькой, а Митька висится {он его конём так и привязал).

Вот и день, и два, и три Митька висится. А хозяин придёт, сы­рых дров подложит, он гореть не горит, а шает и шает. И не поит его, и не кормит етого Митьку.

Вот одно время етот хозяин куда-то уехал. А сестры ходили по бережку гуляли, ета мала сестра и говорит:

— Девки, зайдёмте в сарай, посмотримте Митьку.

Открыли они сарай, а у Митьки вся спина сгорела, потреска­лась. А он только зубам хлопат— пить у них просит. Ох, как имям жалко стало его, а ета же опять младша и говорит:

— Девки, давайте сводимте его на речку, попоим его. А по­том мы его снова повесим. (Чо, они ведь тоже, таки же волшеб­ницы.)

А старша сестра и говорит:

— А как папка приедет — мы чо тогда будем делать?

— Но, да мы успеем ещё.

Вот они ему цепи отстегнули. Он на ногах не может стоять — качатся, спина у него вся сгорелая. Двое его держат, одна за повод ведёт — речка недалеко. Вот он то попьёт, то на них пос­мотрит, то попьёт, то посмотрит. Так он на них смотрел, смотрел, все силы набрал да как вырвется, сделался карасём и по вдоль етой реки поплыл.

Девки испугались:

— Ой, теперь нас папка-то убьёт. Охти мне...

Ниоткуль тут взялся ихний отец. Ему тут некогда с имям уп­ражняться. Он сделался окунем и за ним поплыл. Окунь и ка­рась плывут. Карась вперёд, окунь — за ним. Так приплыли они в чужой город. А в етим городе была царевна именинница.

Ей именины готовили, а она с нянюшкам да с мамушкам гуляла, по берегу ходила. И вот на мосточек зашла, платочек свой в речку опустила — делать ей нечего было; так и эдак де­лает его в речке. Вдруг видит такой суперик-кольцо лежит на нём, ой, все вставочки горят на нём! Она схватила его, надела: «Ой, какой мне сегодня подарочек на день рожденья пришёл». Вот он ей и впору и краше нет етого кольца. Прибегат она до­мой.

— Ой, папочка с мамочкой, какой мне сегодня суперик на именины приплыл! Горит, блестит всяким разным огонькам!

Собрались гости. Царевна ета бегат, всех угошшат, с етим супериком не знат, куда деваться от радости.

Угостились гости. Пошли танцы.

А етот окунь сделался человеком и стал к ним под окно. И на скрипке играет. (Знаете, эти ранешны скрипки.)

Всем так музыка ета понравилась: «Вот пригласить бы нам его!»

Сам царь, он, конечно, не пойдёт, послали лакея, привели му­зыканта. Сидит он, играет.

Надо уж на спокой всем идти. Царь подходит к музыканту и говорит:

— Ну, сколь уплатить вам за вечер?

— Ваша дочь нашла сёдни в реке суперик. Вы мне его отдай­те, больше мне ничо не надо.

— Ну, Леночка, отдайте ему суперик за то, что он у нас сегод­ня играл.

А царевна никак не хочет:

— Пусть он всё царство твоё забирает, а ето кольцо я ни за что не отдам!

Подбегат к зеркалу, свои волосы подлаживат, на суперик свой любуется, никак не отдаёт. И отец и мать подходят.

— Отдай, Леночка, пожалуйста, а то я сейчас вам сострою тут не знаю чо.

Вдруг слышит— колечко ей што-то шопчет. Она приложила ухо и слышит:

— Дорогая красавица, не отдавайте меня. Меня спасёте и сами спасётесь. Сними меня с руки, выйди посередь зала и брось его, и говори: «На, ты, нечистая сила, ето кольцо. Штоб он ни тебе и ни мне достался». А я на маленькие звёнышки ра-зобьюсь.Одна только вставочка серёдошна к твоему туфельку подкатит-ся. Ты осторожненько прижми её ногой.

Царевна так и сделала. Вышла на серёдку зала:

— На, — говорит, — нечистая сила, штоб ни тебе и ни мне. — Бросила кольцо. Оно всё по полу разлетелось, только вставочка подкатилась к её ноге, она её осторожно туфельком и прикрыла.

Етот мужик сделался тут петухом и давай — тук, тук, тук...

Ой, гости все испугались. А он всё клюёт, клюёт, всё смотрит да смотрит— где бы какая вставочка или бисарек не остался. Клевал, клевал, стряхнулся, по сторонам смотрит. Тут царевна ногу подняла — у ней из-под каблучка вылетел сокол. И с пету­хом давай драться.

Дрались, дрались — гости кто на диваны, кто под стулья, все испугались, Наконец етот сокол петуха победил — всего искле­вал, Ударился об пол и сделался молодцом Митькой и говорит:

— Дорогие гости, не пугайтесь, я вам всё сейчас расскажу. Только дайте мне прежде сожегчи етого петуха, а потом я с вам побеседую.

Сожёг он его и всё им подробно рассказал. Тогда ета царев­на и говорит:

— Вот вы теперь мой наречённый муж будете. А царь и рад:

— У меня наследников не было, а теперь вы будете. Вот моя корона вам, а я буду дедушкой.

Принял Митя царство, но говорит, што прежде он должен съездить домой. Там, мол, у него невеста есть (ето младшая-то дочь колдуна).

— Если она от меня откажется, — говорит, — тогда я на вас поженюсь,

Поехал и царевна вместе с ним. Приехал в деревню, где отец его жил (а было жарко), и он решил ноги помыть. Помыл, а таз етот запихали под кровать. Попили, поели хорошо. Отец силь­но пьяный был, с пьянки и напился из етого таза. Вот ворона-то правду и сказала! Митя будет ноги мыть, а отец воду пить.

Ну, ладно, поехал он к етому волшебнику. Там все три сестры живы-здоровы. Он маленьку сестрёнку взял с собой в то царс­тво.

Приехали и стали свадьбу готовить — венчаться с етой де­вушкой. Тогда царевна взяла и её ночью отравила. Её похорони­ли, а с царевной он повенчался.

Вопросы и задания

1. Выделите главные события сказки «Митя».

2. Дайте заглавия каждому эпизоду. Запишите заглавия в тетрадь.

3. Можно ли считать, что в сказке «Митя» «спряталось» не­сколько сказочных сюжетов? Выбери один из них.

4. Сочини свою сказку на основе выбранного сюжета.

Человек и природа

Природа — что это? Не нужно искать ответ в эн­циклопедии, вглядитесь в само слово: при — приставка, род — корень, а — окончание. Однокоренные слова: род, народ, родина. При­рода: при — родах, то есть при рождении кого-либо, чего-либо. Кого? — рода человеческого. Чего? — вселенной, земли, озера. Это слово таит в себе безграничную полноту знаний о жизни: природа — это всё, что есть изначально и вечно, то, что мы ви­дим, чем мы дышим, от чего зависит наше существование.

Раздел хрестоматии назван «Человек и природа» не случай­но. Существует влияние природы на мировосприятие человека, на его культуру. Известный литературовед Дмитрий Сергеевич Лихачёв и его последователи отмечали, что окружающее про­странство, ландшафт влияют на психический склад человека и отражаются в культуре народа.

Человек всегда стремится познать, изучить природу. Важно, чтобы это познание не обернулось против неё, чтобы отношения человека и природы были гармоничны.

Так что же такое природа? Вспомните себя в состоянии счас­тья. Оно напоминает о себе мгновенно, стоит представить сне­жинки в морозном воздухе или шум байкальской волны, камень, вобравший солнечное тепло, или бабочку, вспорхнувшую из-под твоей ладони. В эти мгновения воспоминания и реального дей­ствия вы были не отделимы от природы. Вы приобщились к та­инству рождения мира — беспредельного, общего для всех, и своего, индивидуального, такого же беспредельного.

Перед вами произведения о природе и о жизни человека. После заинтересованного прочтения их ваше представление о природе будет неизмеримо богаче.

Семён Устинов

Семён Климович Устинов родился в 1933 году в селе Унэгэтей Заиграевского района Бурятии. Закончив сельскохозяйственный институт в Иркутске, защитил кандидатскую диссертацию, работал в Байкала-Ленском государственном заповеднике. Автор многих рассказов о сибирской природе, животных. Часто публикуется на страни­цах детского журнала «Сибирячок».

Любопытный бурундук

Встретился мне однажды куст черёмухи, увешанный спелыми плодами. Я остановился и стал есть вкусные чёрные плоды, а косточки, не глядя, бросал под ноги. Вскоре под ногами кто-то стал явственно шуршать, и я увидел бурундука. Он собирал брошенные мною косточки и ничуть не боялся. Была на носу поздняя осень, а кормов у бедняги запасено, видимо, мало. Черёмухи было много лишь на концах ветвей, и добраться до них бурундук не мог. Конечно, я собрал всю черёмуху с этого куста, единственного в тех местах, и сложил кучкой у старого пня, в корнях которого жил бурундук. Немного поосторожничав, зверёк начал перетаскивать запас в свою кладовую.

Бурундуки в лесу встречаются повсюду, даже высоко в горах, в зарослях кедрового стланика, там, где уже и лес не растёт. И бывает их иногда очень много. На Баргузинском, Байкальском хребтах, на Восточном Саяне, Хамар-Дабане и других регионах Прибайкалья на один километр хода по тайге, бывает, насчиты­ваешь их около десятка.

Бурундук — великий ценитель орехов кедровой сосны и кед­рового стланика. В урожайные на орехи осени в лесах эти зверь­ки целыми днями запасают в свои норки отборные орешки. Они приносят их в защёчных мешках, куда входит более двадцати орехов. Едят бурундуки и ягоды, и насекомых, и семена трав.

Зверьки трудятся не только для себя, тот, кто бывает в тайге, видел неглубокие, иногда наклонно вырытые ямы, часто среди вывороченных камней. Здесь была кладовая бурундука, которую по запаху орехов обнаружил и разрыл медведь — он весной, бывает, и осенью часто пускает «по миру» полосатых хозяев

склада.

От зимнего сна бурундук просыпается приблизительно в одно время с медведем — во второй половине апреля. Сон про­должается около полугода, за это время зверёк сильно худеет.

В первой половине июня рождаются бурундучата, в семье их бывает, в среднем, около пяти. Через месяц-полтора бурундучки покидают мамин домик и уходят кто куда, в самостоятельную жизнь.

Среди жителей лесных поселений широко распростране­но убеждение, что бурундук, чуя приближающуюся непогоду, издаёт особые звуки: долго, монотонно, с одного места «улькает».

Однажды на своих многодневных исследовательских марш­рутах по тайге я решил проверить, так ли это. В дневнике я рас­чертил табличку, куда записывал время, когда заносил «ульканье» бурундука, и состояние погоды. Выяснилось, что в среднем через двенадцать часов во всех случаях появляется облачность, хотя дождь бывал далеко не всегда. По-видимому, «улькает» бу­рундук, почувствовав изменение давления и влажности.

Бурундук проявляет иногда странное любопытство. Я вспо­минаю такой случай.

Осень на Нижнюю Тунгуску приходит рано, сохнут и желтеют травы уже в июле, а в августе желтеет и хвоя лиственницы. Я иду по таёжной тропинке к реке. Вот уже и ельник прибрежный. Высокие травы пожухли, с кустов опала листва, подсохла и мягко хрустит под ногами. Иду и слышу — кто-то следует за мной, звук ещё какой-то близко. Остановлюсь, оглянусь — никого нет. Пойду снова— шуршит позади. Вчера где-то здесь медведь гонял ербогачёнских коров — не меня ли скрадывает?! Пошёл пятясь, — шорох не в ельнике, а почти под ногами. Фу, ты, господи! — бурундук. Пойду я, поскачет за мной в трёх шагах и он. Стану, он сядет на тропинке и сидит, не шелохнувшись. Трава высокая, тропинка Узкая — его почти не видно. Так неизвестно зачем проводил он около сотни метров, затем пропал в траве.

Если нет урожая орехов, бурундуки запасают семена трав, Забавно смотреть, как, привстав на задние лапки, передними он сгибает, иногда наваливаясь телом, какую-нибудь травинку с созревшими семенами. А то прыгает, пытаясь схватиться за вер­шинку и пригнуть стебель. Быстро вышелушив семена, бурундук отпускает стебель, тот с шорохом распрямляется, а бурундук мчится домой или высматривает следующий.

У бурундука много врагов — от соболя, колонка до ястреба-тетеревятника, не говоря уж о медведе, который, выкапывая ореховый запас, обнаруживает иногда и съедает весь выводов бурундучат.

В раскраске диких зверей существует три основных типа: однотонная, пятнистая, полосатая. Мыши, куницеобразные и другие чаще однотонные, рысь, кабарга — пятнистые, тигр, бурундук — полосатые. Бурундук, наверное, хотел раскраситься под грозного и могучего тигра, да ошибся: полоски нарисова­на шкурке не поперёк, а вдоль. И стал бурундуком — самым, па жалуй, симпатичным зверьком наших лесов.

Встретив бурундука, как бы ты ни устал на таёжном марш руте, обязательно остановишься, чтобы посмотреть на него, а я ещё, как всегда, скажу ему что-нибудь приятное— вроде ну беги, дальше, если хочешь. А хочешь — посиди тут, я полюбуюсь! тобой, милый полосатик.

Вопросы и задания

1. Что вы узнали о жизни бурундука в тайге?

2. Почему рассказ С. Устинова называется «Любопытный бурундук»?

3. Каково отношение автора к изображаемому? Найдите и прочитайте в рассказе те места, где отношение автора проявляется наиболее ярко.

4. Вспомните свои наблюдения за бурундуками в природе.

5. Составьте устный рассказ.

Алексей Смирнов

Алексей Фёдорович Смирнов родился в 1923 году в городе Красноярске в семье учите­ля. Участник Великой Отечественной войны. А.Ф.Смирнов— профессиональный исследователь природы, он работал доцентом кафедры ботани­ки Иркутского государственного университета. В то же время он написал много рассказов для детей, в которых раскрывал тайны сибирской природы.

Черника хранитель тысячелетий

Вернулись мы к городу Байкальску. Здесь весной около разъезда Мангутай был сильный пожар. Огонь прошёл нестарому пожарищу, которое со временем заросло черникой. На эти черничные старые гари собирались осенью ягодники со всей округи, от Слюдянки до Иркутска, и даже из Ангарска приезжали. Черники созревало много, каждый уезжал с полным ведром.

Помню, как один из ягодников убеждал меня в том, что по­жар в лесу полезен. «Ягод же больше становится, — говорил он, — заметьте, что и чернику и бруснику собирают на гарях. А в тёмном лесу она и плодов-то не даёт». И я не мог убедить его в том, что огонь вреден и для ягодных кустарничков. Потом и другой ягодник мне намекнул на это, и третий. А там я и сам стал подумывать — уж не полезен ли в самом деле для брусники и черники пожар?

Случай помог мне убедиться в обратном. Мы поставили па­латку на той горе, где выгорела часть черничника у разъезда Мангутай. Стали брать образцы подстилки. Тут нас прихватил сильный ливень. Едва мы успели скрыться под пологом наше­го спасительного брезентового дома, как кругом потемнело, и с неба обрушились такие потоки воды, как в тот раз, когда мы спасались на метеостанции в верховьях речки Слюдянки.

В расстёгнутую дверь палатки был виден участок гари с чёр­ной поверхностью и небольшой клочок старой гари с сохранившимся черничником. Там, где росла черника, вода благополучно впитывалась в почву, а там, где черничник выгорел, бежал мутный поток. К счастью для нас, наша палатка стояла на живом черничнике и, хоть склон был крут, нам затопление не грозило. Зато на свежей гари разрушение шло полным ходом. На наших глазах таяли островки ещё не разрушенной почвы.

— Я читал недавно, — вдруг нарушил молчание Иннокен­тий, — что в горах Сибири почва толщиной в десять сантимет­ров образуется за тысячу лет.

— Ну и что?

— Как что? Вон взгляни, как тает островок почвы около кед­рового пня. Видишь? Я засёк его с полчаса назад. Сейчас сверху почву уже снесло, и мы видим почву, которая образовалась при Петре Великом.

Через полчаса Кеша снова напомнил нам о том островке.

— Мы перенеслись уже во времена Римской империи...

Трудно сказать, куда бы мы перенеслись дальше, но почва в Кешином островке растаяла вся, и поток воды обнажил щебнистый грунт. До сих пор я как-то не вдумывался в то, с какими единицами времени имеет дело природа. Кеша заставил меня представить себе это очень отчётливо.

За какой-нибудь час или полтора исчезла почва, копившаяся ещё тогда, когда был жив Спартак, когда строились римские до­роги, шумел Колизей. Тысячелетие исчезло, чтобы не вернуться никогда!

Наконец ливень прекратился. Солнце быстро обсушило мок­рый мох на сохранившихся участках старой гари. Кеша тотчас же поспешил туда и вскоре вернулся с образцами подстилки, на которых росли кустики черники.

— Смотрите, вся подстилка прошита черничными нитками: вот почему не разрушилась и почва под черничником.

Мы взглянули на образцы. Сантиметров на десять в толщину подстилка была пронизана черничными корневищами. Подстил­ка была так прочно сшита ими, словно стёганое ватное одеяло. Кеша измерил корневища и пересчитал их. Оказалось, что на одном квадратном метре почвы, охраняемой черникой, находит­ся триста метров корневищ её! И только когда пожар губит чернику, нити-корневища разрываются, и тогда уже ничто не может спасти лесную почву от гибели.

На скалистом грунте со временем появятся иные травы. Только когда они накопят почву?

Вопросы и задания

1. Как автор рассказа убедился в том, что лесные пожары вредны для ягодных кустарников?

2. Почему черника названа хранителем тысячелетий?

3. Если бы вам пришлось доказать мысль о недопустимос­ти лесных пожаров, как бы вы это сделали? Используйте информацию, полученную из рассказа, для системы соб­ственных доказательств.

Валентин Распутин

Валентин Григорьевич Распутин родился в 1937 году в селе Аталанка Иркутской области. Учился на историко-филологическом факультете Иркут­ского государственного университета. Он — ав­тор многих прозаических книг, широко изданных в России и во всём мире. Лауреат Государственных премий, почётный гражда­нин города Иркутска.

В тайге над Байкалом

По берегу по байкальскому

Саня ахнул и невольно приостановился, когда, спустившись с горы и вывернув из-за последнего дома посёлка, увидел он утром на площадке, где притормаживал поезд, огром­ную толпу народа. В серых и вялых утренних сумерках, когда ни свет, ни темь, толпа действительно казалась огромной — много больше, чем живёт в посёлке, и люди с трёх сторон всё подходи­ли и подходили.

— Что-то уж сильно много, — озираясь, сказал Саня, у кото­рого испуг от многолюдья ещё не прошёл.— Неужели они все за ягодой?

— Ягоды всем хватит, когда бы по-людски её брать, — отве­тил дядя Митяй.

...Поезд шёл медленно и неровно, подёргивая старый скри­пящий вагон. Да это и не поезд был, а скорее грузовой состав, к которому прицеплялось для пассажиров когда три, когда четыре вагона. Рано утром уходил состав из посёлка и поздно вечером возвращался, толкая в вагонах, выгородках и открытых плат­формах уголь и бензин, сборные деревянные дома, металличес­кие конструкции и огромные, сияющие яркой краской, походные электростанции. Всё это в посёлке перегружалось на корабли и по Байкалу доставлялось потом на северную стройку.

Прежде тут проходила знаменитая Транссибирская магист­раль. Из Иркутска она шла левым берегом Ангары и этим берегом Байкала устремлялась дальше, на восток. На знаменитой Транссибирской магистрали Кругобайкальская железная доро­га была ещё более знаменитой — по трудности прокладки и экс­плуатации пути, а главное — по красоте и по тому особенному и необыденному духу, который и в работе, и в дороге может дать только Байкал. Поезд, бывало, останавливался на удобном и красивом береговом километре, и расписания так составлялись, чтобы он мог постоять, а люди могли поплескать друг другу в лицо байкальской водичкой, поохать и поахать над всем тем, что есть вокруг, и ехать, потом дальше с затаённой мечтой увидеть и почувствовать всё это снова.

Эта прежняя жизнь оборвалась вот по какой причине: ста­ли строить Иркутскую ГЭС, и потому железную дорогу с берега Ангары, который затоплялся новым водохранилищем, потре­бовалось переносить выше. От Иркутска её спрямили, выведя без зигзагов сразу в самую южную точку Байкала — на станцию Култук, а эта часть дороги от Култука до Байкала осталась, та­ким образом, не у дел и упёрлась в тупик. Одну рельсовую нитку сняли, другую на всякий случай оставили.

Но то, что не разобрали вторые пути, теперь, когда загремел БАМ, оказалось кстати, и хотя поезд делал по-прежнему за день один круг, рано утром уходя и поздно вечером возвращаясь, шёл он обратно тяжелей и был длиннее. Ягодников это расписание как нельзя более устраивало, чтобы доехать до нужного места. Они сошли на 102-м километре, и дядя Митяй, дурачась, зама­хал машинисту рукой: трогай, больше нам тут никто не нужен!

Тропа

ессчётное число раз переходили они речку с берега на берег, поднимаясь встречь ей по распадку, то пры­гая по камням, то перебираясь по упавшим поперек лесинам, то вброд, а то перешагивая в узких глубоких горловинах, в которых клокотала тёмная вода. Тропа на белых, как высушенных, камнях терялась, не оставалось, сколько ни осматривался Саня, ни­какой маломальской приметы, но дядя Митяй словно бы видел её поверху и точно выходил на её продолжение. Они шли то по крутому откосу, где больше сил тратилось, чтобы, упираясь, не скатиться вниз, чем передвигаться вперёд; то по такому узкому прижиму рядом со скалой, на котором не только не разминуться вдвоём, но и одному было тесно, так что приходилось заплетать ноги, чтобы шагать в линию; то по высокой, выше человеческо­го роста, траве в заболоченных низинах. Но затем тропа, давая отдохнуть, забирала в лес, становилась сухой и широкой, шагу ничего не мешало, и идти по ней было одно удовольствие.

Тайга стояла тихая и смурная; уже проснувшись, и вступив в день, она, казалось, безвольно дремала в ожидании каких-то пе­ремен. Про небо в густой белой мути нельзя было сказать, низко оно или высоко, из него словно вынули плоть и осталась одна бездонная глухая пустота. Солнце сквозь неё не проникало, не было и ветра — тяжёлые, раздобревшие за лето деревья стояли недвижно и прямо, охваченные истомой, и только над речкой, повинуясь движению и шуму воды, подрагивали на берёзках и кустах листья. Время от времени вспархивали птицы. Однажды, шагая, путники вспугнули с тропы выводок рябчиков, но и он снялся и улетел спокойней обычного, чтобы не нарушать общей тишины.

Чем дальше уходили они, тем больше становилось кедрача и тем чаще задирал Саня голову, высматривая шишки. Их было много, и висели они — как сидели в густой темной хвое, пузато заваливаясь на сторону в поисках опоры.

Потом они оставили речку и взяли от неё влево. До этого всё время тянулся подъём, то положе, то круче, он и теперь продол­жался, но они пошли наискось горе, и шли, обманывая её, пона­чалу легко. Кедрач и ельник остались внизу, начался осинник с высокой и уже полёгшей травой, закрывшей с обеих сторон тро­пу так, что её нащупывали только ноги. Потом и осинник поре­дел, всё снова пошло вперемешку — кедры, сосны, берёзы, ели, а гора, которую они старательно обходили, словно перехитрив их, развернулась и встала перед ними в рост.

Лес всё больше и больше редел, освобождал небо, — каза­лось, вот-вот они взберутся наконец на вершину, откуда начнёт­ся крутой спуск; оттого и открылось небо.

Смерч

Крутизна действительно поубавилась, в лицо дохнуло свежестью... Саня шёл с опущенной головой, глядя себе под ноги.

— Перекур! — объявил дядя Митяй и сел на первое повален­ное дерево, как-то без удовольствия, мрачно довольный тем, что он может ему показать.— Дальше по-пластунски.

Саня не верил глазам своим: только что шли по живому, как всегда на перевале, аккуратному, весело и чисто стоящему лесу, и вдруг... Отсюда, где они остановились, и докуда-то дотуда впе­реди, где это кончалось, огромной и неизвестно сколько длин­ной полосой вправо и влево всё было снесено какой-то адской, чудовищной силой. Деревья, наваленные друг на друга, высоко вверх задирали вывороченные вместе с землёй гнёзда корней, топорщились сучьями с не облетевшей ещё жёлтой хвоей, валя­лись обломками, треснувшими вдоль и поперёк. Таких завалов Саня и представить себе не мог. То, что не выворотило с корня­ми, — больше всего это были ели и кедры — обломало, оставив уродливо высокие и расщеплённые пни, стоящие в причудливом и словно бы не случайном порядке. Только кое-где уцелел под­рост, и его зелёная хвоя и зелёные листья, уже осмелевшие и продирающиеся вверх, казались среди этого общего поражения неуместной игрой в продолжающуюся жизнь.

— Но что это? Что тут было? — едва опомнившись, спросил Саня.

— Смерч, — сказал дядя Митяй.

— Какой смерч?

— Такой, с Байкала.

И вот через эту полосу, шириной не более километра, они продирались часа полтора. Дядя Митяй шёл с топором, часто ос­танавливаясь и обрубая сучья, отбрасывая их на сторону, и всё равно идти было тяжело. Они то подлезали под стволы снизу, то забирались наверх и двигались по стволам, как по перекрещенными и запутанным мосткам, перебираясь со ствола на ствол, чтобы хоть несколько шагов, да вперёд. Шли замысловатыми зигзагами — куда можно было идти.

Сосны

Но когда выбрались они наконец из завала и, пройдя ещё минут пятнадцать по чистой тропке, поднялись на вершину, обрывисто стёсанную слева и соступающую вправо каменистым серпантином, когда неожиданно ударил им в глаза открывшийся с двух сторон необъятный простор в тёмной мер­цающей зелени, победно споривший в этот час с белёсой пус­тотой неба, — за всё, за всё они были вознаграждены. Среди огромных валунов, заросших брусничником, важно и родовито, не имея нужды тянуться вверх, стояли — не стояли, а парили в воздухе — могучие и раскидистые сосны, как и должно им быть царственными и могучими в виду многих и многих немереных километров вольной земли. Здесь был предел, трон — дальше и внизу, волнисто вздымаясь к дымчатому горизонту и перели­ваясь то более светлыми, то более тёмными пятнами, словно бы соскальзывая и упираясь, широким распахом стояла в таинс­твенном внимании державная поклонная тайга.

Где-то рядом, сердито заявляя свои права на эту округу, за­свистел бурундук. Дядя Митяй засмеялся:

— Да уйдём, уйдём, парень. Посидим и уйдём.

Костёр

Сдавное это было место: на сухом взгорке среди елей и кедров.

Под защитой огромного, густо и широко разросшегося кедра и стоял шалаш, крытый корой и ветками и устланный от земли старым лапником и травой.

Рядом чернело кострище, аккуратно и по-хозяйски обустро­енное и обложенное камнями, с наготовленным таганком и сви­сающими с него закопчёнными берёзовыми рогульками для кот­лов. А чуть поодаль, со стороны реки, высоко упавшую лесину сверху затесали и приспособили под стол.

И чисто, обжито было здесь: ни бумаги, ни банок, ни скля­нок — порядок, заведённый человеком, поддерживала и тайга. Сухие сучья, накиданные ветром, словно приготовлены были для расстопки, чтобы не искать её человеку, и загорелись сразу. Дядя Митяй, распоряжавшийся весело и неторопливо, сгонял Саню за водой, и, пока нарезали хлеб, пока доставали принесённую еду и раскладывали её в ряд на длинном и узком постолье, пока то па сё, чай был готов. Пили его после трудной дороги всласть и, попив, разморились, осоловели от сытости, от густо и недвижно стоящего воздуха и усыпляющего бульканья воды в речке. Потя­нуло отдохнуть. Позёвывая, дядя Митяй позволил:

— Ладно, полчаса на отлёжку— самое то. Только чтоб ни одна нога не хрумкала. Успеем, наломаемся.

Он лёг подле затихавшего костра, подложив под голову шап­ку и подстелив под себя телогрейку, которая зимовала и летовала у него здесь не один уже год.

А Саня сидел у лесины, где пили чай, на камне, и рассла­бившись, безвольно и дремотно, смотря и не видя, слушая и не слыша, открылся для всего, для всего, что было вокруг: для ши­рокой заболоченной низины за речкой, сплошь заросшей голу­бичником и размеченной корявыми берёзками; для низкого неба, начинающего постепенно натекать какой-то мутной плотью; для приглушённых и зыбких звуков, доносящихся, как неверное эхо, из глубины переполненного тишиной мира. И всё это вливалось, входило, вносилось нароком и ненароком в забывшегося в слад­кой истоме мальчишку. Всё это заворожило и обмерило его до того, что захотелось застыть здесь, как истукану, и никуда не двигаться.

Было душно. По щеке неподвижно лежащего на боку с за­крытыми глазами дяди Митяя струился пот, его пила большая сизая муха, то отбегая, то снова припадая бархатной членистой головкой к натекающей влаге и не давая ей скатиться за шею. Эта муха в конце концов разбудила дядю Митяя, он сел, встрях­нулся, отёр рукавом пиджака пот и осмотрелся.

— Кончай ночевать, — негромко сказал он, позёвывая и вни­мательней всматриваясь в небо.

— Начали, Санек, начали, — возбуждённо повторял дядя Митяй, когда они перешли речку и встали перед ягодником. Издав губами отрывистый, понукающий звук, дядя Митяй наклонился кустарником, и Саня услышал, как голо, отрывисто упали в его котелок первые ягоды, а потом, падая и падая, перешли в частый и мягкий бормоток.

Ягоды

Столько ягоды Саня никогда ещё не видывал. И не пред-/ ставлял, что её может столько быть. Он ходил раньше не раз с бабушкой за малиной, ходил в прошлом году с папой и дядей Митяем здесь же, на Байкале, в падь Широкую за чёрной смородиной; то был первый его серьёзный выход в тайгу, окон­чившийся удачно, но они брали тогда по оборышам, подчищая оставшееся после других, и хоть набрали хорошо, большого удо­вольствия это не доставляло. Тут же на этот раз они были пер­вые, никто до них ягоду тут не трогал и не мял, а наросло её на диво, в редкий год, по словам дяди Митяя, удаётся такой урожай. Теперь Саня знал, что это такое — кусты ломятся от ягоды: они действительно ломились, лежали от тяжести на земле или стоя­ли согбенно, поддерживая друг друга в непосильной ноше.

Саня раздвигал кусты и замирал от раскрывшегося потре­воженного густоплодья. Дымчато-синяя, сыто и рясно подра­гивающая сыпь ослепляла, вызывая и удивление, и восторг, и вину, и что-то ещё, чему Саня не знал имени и что западало в душу, — это вместе со скрепляющим чувством — смутным и добротворным. Нагибая к себе куст, обряженный то круглыми, то продолговатыми плодами, Саня приступал к нему с игрой, которая вызвалась сама собой и нравилась ему. «Не обижай­ся, — наговаривал он, — что я возьму тебя... я возьму тебя, чтоб ты не пропала напрасно, чтоб не упала на землю и не сгнила, никому не дав пользы. И если я тебя не возьму, если ты не успе­ешь упасть на землю и сгнить, всё равно тебя склюёт птица или оберёт зверь — так чем же хуже, если сейчас соберу тебя я? Я сберегу тебя, — Сане не хотелось признаваться, что он будет варить или толочь ягоду, это казалось варварством, — и зимой маленькая девочка по имени Катя, которая часто болеет... — и грубым, бестактным казалось называть себя —то, что он станет есть ягоду, и Саня вспоминал свою двоюродную сестру, которой и в самом деле перепадало немало варенья, так что Саня здесь не совсем лгал, — ...и маленькая девочка по имени Катя... она очень любит голубицу, любит тебя, ты очень помогаешь этой де­вочке. Когда мы приедем домой, ты увидишь её и поймёшь, как ты нужна ей... не обижайся, пожалуйста».

И как приятно было, не заглядывая в бидон, ощущать его всё возрастающую и возрастающую тяжесть, а потом, опуская яго­ду, словно бы ненароком натолкнуться рукой на его поднявше­еся тёплое нутро: так быстро! И идти с наполненным бидоном к шалашу, постоять подле ведра, прежде чем высыпать в него, засмотревшись на парную и живую, томно дышащую — каждая ягодка отдельно — светло-глянцевую синеву сбора. Снизу, ког­да Саня высыпал голубицу в ведро, она была уже отпотевшей и тёмной и казалась задохнувшейся. Отсюда, снизу, можно было кинуть наконец несколько ягодок в рот, обмереть на мгновение от растекавшейся под языком сладости и нежно тающей плоти и, причмокивая, медленно возвращаться обратно к кустарнику, а там на десять, на пятнадцать минут и вовсе забыть про бидон, словно бы допивая начатое снадобье, всё дополняя и дополняя его неоговорённую меру.

Нет, нету на свете ягоды нежней и слаще голубицы, и стойким надо быть человеком, чтобы принести её из лесу в посудине.

Дождь

Пошёл дождь, но никто из них ничем не отозвался на него, не заторопился в шалаш, каждый ещё больше заторопил руки. Дождь, падая на кустарник, шумел густо и звуч­но; мокрую ягоду брать стало трудно, она давилась, мялась, к рукам налипали листья. Быстро темнело, и только тогда, спохва­тившись, дядя Митяй прокричал отбой. Саня успел к этой поре высыпать в ведро три трёхлитровых бидона, наполнив его боль­ше чем наполовину.

В темноте и под дождём они рубили и подтаскивали дро­ва, наготавливая их на сырую и неспокойную ночь. Вскипятили опять чай и, забравшись в шалаш, пили его при свете костра Долго и сладостно, как можно наслаждаться им только в тайге после нелёгкого и удачного дня.

Ночь

Это была первая Санина ночь в тайге. Тьма упала — хоть ножом режь, в ней не видно было ни неба за кругом костра, ни сторон, сплошным шумом шумел там дождь. Он то примолкал ненадолго, то припускал сильней, и сильней тогда начинал шипеть костёр, сопротивлявшийся воде, с досадой вы­стреливая вверх угольками и принимающийся время от време­ни для острастки поддувно и сердито завывать. Но огонь горел хорошо, дядя Митяй, перед тем как окончательно укладываться, навалил на костёр, положив их рядом, две сухие лесины, кото­рых должно было хватить надолго. Саня сидел и смотрел, как мечутся по этим лесинам маленькие древесные муравьи, как отгорает и опадает щепа, обнажая источённое ими, похожее на опилки, зернистое крошево.

Дождь опять стал примолкать, во вздымающемся воздухе ощутимо донёсся запах можжевельника и кедровой смолы. Пе­ревернулся с боку на бок и что-то пробормотал спросонья дядя Митяй. И ещё тише стал дождь, он висел над костром на тёмном фоне парящим бусом. Саня замер, приготовившись, почему-то предчувствуя, что вот сейчас... И вдруг тьма единым широким вздохом вздохнула печально, чего-то добившись, затем вздох­нула ещё раз.

Ожидание и нетерпение исчезли, захотелось спать. Он уснул быстро. И вдруг проснулся, испуганно зашептал:

— Дядя Митяй! Дядя Митяй! Поднимайся! Кто-то ходит.

— Кто ходит... Медведь, наверно, ходит, — недовольно отве­чал Митяй.— Кому тут ещё ходить?!

— Слышишь? Ты послушай!

Дядя Митяй, продолжая сердито ворчать, поднялся и стал подживлять костёр. Затрещали посыпавшие в стороны искры, затем ровно загудел огонь. Когда дядя Митяй вернулся на своё место, Саня уже спал: слова о медведе мало встревожили его — или он окончательно не проснулся, или подействовал спокойный голос дяди Митяя.

И ещё раз он услышал сквозь сон, как где-то далеко голос дяди Митяя ворчливо объяснил:

— Да ты не бойся, спи. Походит и уйдёт. Ему же интересно поглядеть, кто это тут, вот он и выглядывает. Больше мы ему ни про что не нужны. Если бы ты тут жил, а к тебе бы, главно, мед­веди без спросу припёрлись, на твою территорию, — тебе, что, не интересно было бы? И ты бы так же бродил.

Больше Саню уже ничто не могло разбудить.

Утро

Первое, что увидел Саня, открыв глаза, было солнце— не случайно выбравшееся из-за туч, чтобы показаться, что оно живо-здорово, а одно-единственное во всё огромное чистое небо, склонённое от горы за речку и дальше, чтобы солнцу легче было выкатиться на простор. Возле горы лежала ещё тень, слабая и начинающая подтаивать, от неё, ка­залось, и натекла небольшая сырость, но вся низина сияла под солнцем, и взрывчато, звёздчато взблескивали там на кустах яркими вспышками погибающие капли воды. И куда всё так ско­ро ушло — и беспросветная, бесконечная тьма в небе, и дождь, и ночные тревоги и страхи — нельзя было представить.

Костёр догорал, слабый дымок редкой и тонкой прядью ухо­дил прямо вверх. Саня и ступал как-то необыкновенно легко и вы­соко, словно приходилось затрачивать усилия не для того, чтобы ступать, а чтобы удержаться на земле и не взлететь. Деревья сто­яли с задранными ветками, и вытянуто, в рост, прямилась трава.

Саню всё в это яркое утро приводило в восторг— и то, как обрывались с кедра и шлёпались о шалаш и о землю последние крупные капли дождя; и то, как умиротворённо и грустно, вызы­вая какую-то непонятную сладость в груди, затихал костёр; и то, как дурманяще и терпко пахла после дождя лесная земля; как всё больше и больше выбеливалась низина, куда им предстояло Идти; и даже то, как неожиданно и дурноголосо, напугав их, закричала над головами кедровка.

Солнце вошло в силу, воздух нагрелся — пора было прини­маться за дело. Саня заглянул в своё ведро, стоящее по-прежнему в рюкзаке под кедром — ягода в нем заметно осела и смотрелась, и всё-таки больше двух бидонов, прикинул он, в ведро уже не войдёт. Можно не торопиться. Но только начал он брать, только потекла сквозь пальцы первая ягода, ещё больше налив­шаяся, отличающаяся от вчерашней тем, что произошло в эту ночь, и вобравшая в себя какую-то непростую её силу, только окунулся он опять в её живую и радостную россыпь — руки за­работали сами собой и удержать их было уже невозможно. Под солнцем голубица скоро посветлела и стала под цвет неба — стоило Сане на секунду поднять глаза вверх, ягода исчезала со­вершенно, растекалась в синеве воздуха, так что приходилось затем всматриваться, напрягать зрение, чтобы снова отыскать её — по-прежнему рясную, крупную, отчётливо видимую.

Я это видел!

Саня и не заметил, как набрал один бидон, потом другой...

Ведро было полнёхонько, а он только разохотился. Об­вязав сверху ведро чистой тряпицей, которую он для этой на­добности и прихватил с собой, чтобы не высыпалась по дороге ягода, он неторопливо стал спускаться по тропке обратно.

Саня сладостно вздохнул — так хорошо было, так светло и покойно и в себе, и в мире этом, о бесконечной, яростной благо­дати которого он даже не подозревал, а только предчувствовал, что она где-то и для кого-то может быть. Но чтоб для него!.. И в себе он, оказывается, многого не знал и не подозревал — этого, например, нечеловечески сильного и огромного чувства, пыта­ющегося вместить в себя всё сияние и всё движение мира, всю его необъяснимую красоту и страсть, всю обманчиво сошедшу­юся в одно зрение полноту. Саню распирало от этого чувства, он готов был выскочить из себя и взлететь, поддавшись ему... он готов был на что угодно.

Захотелось вдруг пить, и он, спустившись к речке, попил, прихлёбывая из ладони.

Солнце поднялось высоко, день раздвинулся шире и стал глубже и просторней. Всё вокруг было как-то по-особенному ярко и свежо, точно Саня только что попал сюда совсем из другого, тесного и серого, мира или, по крайней мере, из зимы. Воздух гудел от солнца, от его ровно и чисто спадающего светозарного могучего течения; теперь, после ночи, пила и не могла напиться и насытиться солнцем земля. Всякий звук, всякий трепет лис­точка казался не случайным, значащим больше, чем просто звук или трепет, чем обычное существование их во дню, как и сам пень не мог быть лишь движением времени. Нет, это был его величество и сиятельство день, случающийся на году лишь од­нажды или даже раз в несколько лет, в своём величии, сиянии и значении доходящий до последних границ.

Мальчик сел на камень возле потухшего костра и, задумав­шись и заглядевшись без внимания, окунулся опять в тепло и сияние до конца распахнувшегося, замершего над ним во всей своей благодати и мощи, раскрытой бездонности и нежности, без сомнения, заглавного среди многих и многих, дня. Он сидел и слабой, усыплённой, завороженной и отрывистой мыслью ду­мал: «Что же мне ещё надо? Так хорошо! В одно время он, такой день, и я... в одно время и здесь...»

И когда на обратном пути поднялись они с тяжёлой поклажей на вершину перевала, на тот таёжный каменный «трон», откуда волнами уплывали в дали леса; когда, встав на краю обрыва, оглядел на прощанье Саня это сияющее под солнцем без конца и без края и сияющее уже под ним величественное в красоте и покое первобытное раздолье — от восторга и непереносимо-сладкой боли гулко и отрывисто застучало у Сани сердце: пусть, пусть что угодно — он это видел!

Байкал светится...

поздних и мягких сумерках они вышли к Байкалу, пе­решли через рельсовую дорогу и в высоко и округло, как остров, стоящем лесном отбое между дорогой и берегом скинули со спин поклажу.

Догорел свет, небо потухло, не давая глубины, и затмилось; сглупа выскочили над Байкалом слабые, мутные звёздочки и тут же, как одёрнутые, скрылись.

Резко и отчётливо выделяясь, темнел лес, не вставший ещё сплошной стеной, выказывающий разнорост и глубину. В нём Длинными и тоскливыми вздохами пошумливал верховой ветер. Резко очерчивались густой синью и дальние берега на той сто­роне Байкала; вода в море, притушенная скучным небом, едва мерцала дрожащим и искривлённым, как бы проникающим из-под дна, свечением...

Вопросы и задания

1. Что вы узнали о жизни на берегу Байкала до и после стро­ительства Иркутской ГЭС?

2. Как описывается путь Сани и дяди Митяя по таёжной тро­пе? Какие впечатления возникают при чтении этого не­большого рассказа?

3. Можно ли назвать тропу одним из главных героев расска­за? Почему автор пишет о тропе как о живом существе: «Тропа... терялась...», «...тропа, давая отдохнуть, забирала влес, становилась сухой...»? Как называется художествен­ный приём перенесения свойств одушевлённого предмета на неодушевлённые? Найдите в тексте подобное перене­сение при описании природы. Можно ли сказать, что ваши впечатления от прочитанного рассказа связаны с особен­ностями художественной речи автора?

4. Какое пространство описывается в рассказе? Могли бы вы, закрыв глаза, представить путь героев с высоты птичь­его полёта? Расскажите, какой участок пути видится вам наиболее ярко.

5. Напишите короткое сочинение о своём пути по берегу реки, озера, по лесной или полевой тропе, используя при­ём олицетворения.

6. Что вы узнали о силе смерча через описание преодоления препятствий героями рассказа?

7. С какой целью используется автором приём противопос­тавления или контраста? Что противопоставляется в рас­сказе «Смерч»? Выделите слова, с помощью которых, на ваш взгляд, создаётся изображение беспредельности про­странства и величия сосен? Удалось ли вам это сделать? Смогли бы вы при описании своих впечатлений обойтись без авторских слов?

8. В последнем отрывке В. Распутин лишь один раз употреб­ляет слово «свечение». Каким образом достигается впе­чатление живого светящегося пространства?

Стихи и проза для детей

Перед вами стихи и рассказы, адресованные детям. Прочитав их, вы, безусловно, убеди­тесь, что Георгий Граубин, Юрий Черных, Ана­толий Шастин, Геннадий Михасенко и другие писатели обладают даром видеть мир глазами ребёнка, переда­вать детскую непосредственность, весёлый нрав, оптимизм, раз­гадывать детские хитрости — безобидные и не очень. Возможно, кому-то стихи или рассказы покажутся слишком уж детскими и простыми для понимания. Это не страшно. Всё равно произве­дения доставят эстетическое наслаждение, напомнят о том, «что такое хорошо и что такое плохо», а быть может, и заставят пораз­мышлять о чём-то очень серьёзном и важном.

Корней Иванович Чуковский, любимый вами с младенчества, написал «Заповеди для детских поэтов». Последняя заповедь такова: «Не забывай, что поэзия для маленьких должна быть и для взрослых поэзией».

Каждый читатель обладает своим опытом жизни и своим опытом чтения. Вопросы и задания, предлагаемые вам, расши­рят в первую очередь ваш читательский опыт, а для многих — и авторский.

Георгий Граубин

Георгий Рудольфович Граубин родился в 1929 году в селе Усть-Дая Сретенского района Чи­тинской области. После окончания школы военных техников работал на заводе, потом стал журналистом. Георгий Граубин — автор многих стихотворных сборников. Из-под его пера вышло несколько поэтических книг для детей. Живёте Чите.

До нашей эры

В государстве Урарту

Не садились за парту,

У доски не стояли.

Там уроки — ваяли!

Долго глину в карьере

Школяры ковыряли:

В той, донашенской, эре

Про тетради не знали.

Три урока носили,

Три урока месили.

Знаки-клинья на плитки

Полчаса наносили.

А потом их сушили.

А потом обжигали.

А потом отстающим

Обжигать помогали.

Ни домашней работы,

Где пример на примере,

Ни задач, ни контрольных,

Ни занятий внешкольных

Им бы наши заботы

В той, донашенской, эре!..

Свободный час

На уроке физкультуры

Озабочен был физрук: Подгибались наши ноги,

Расслаблялись мышцы рук.

Николай с шеста сорвался,

Михаил с коня упал.

Валентин мячом футбольным

По воротам не попал.

Даже самое простое

Не давалось нам никак:

Приседания, подскоки,

Бег, прыжки, гусиный шаг.

В этот день был физик болен,

И по физике у нас

Было самообученье,

А точней, свободный час.

Прозвенел звонок, и сразу

Кто-то на голову встал

И по партам, кА лягушка,

Вверх ногами поскакал!

Николай повис на люстре,

Ухватясь за крюк ногой.

Десять раз без передышки

Повторил он фокус свой!

Михаил в окошко вылез,

Встал бесстрашно на карниз,

По стене залез на крышу,

А потом спустился вниз.

Валентин бумажной пулей

Выбил мухе левый глаз…

Жаль, учитель физкультуры

Нас не видел в этот час!

Если не нравимся

Кое-кто неряхами

Нас зовёт.

Потому что главного

Не поймёт:

Не простое выпало

Нам житьё:

Не хватает времени

На мытьё!

Суета заела нас,

Беготня:

Не хватает вечера,

Утра, дня.

Надо и попрыгать нам,

И попеть,

Да нельзя и к завтраку

Не поспеть.

Нам нельзя и к ужину

Опоздать —

Не хватает нам ещё

Голодать.

Если не побегаем

Перед сном,

То не успокоимся,

Не уснём.

Всё у нас расписано

По часам.

И умыться некогда —

Видишь сам.

Если мы не нравимся,

Ну так что ж —

Пусть для нас придумают

Мыльный дождь.

По нему побегаем

Без рубах.

И навек избавитесь

От нерях.

Русский язык

Анти — это значит «против»,

«Не» — решительное «не»,

В наших русских оборотах

Применимое вполне.

Нам с приставкой этой можно

Сэкономить массу слов.

Применить её несложно.

А рецепт давно готов.

Значит, так: сказать о друге

Можно просто — антивраг.

Про затишье — антивьюга.

Умный — кто? Антидурак.

С этим «анти» антипрозу

Может каждый сочинять:

«Летом по антиморозу

Хорошо пойти гулять.

Антирвать в саду цветочки,

Хвастунов антилюбить».

«Анти» сами лезут в строчки,

Их легко антизабытъ!

Я учительнице это,

Как подарок, преподнёс.

Терпеливо жду ответа,

Умилённых антислёз.

А она вдруг растерялась,

Даже ойкнула слегка:

— Это всё, что в вас осталось

От родного языка?

От могучего, большого!

Что случилось с вами вдруг?

Где вы только это слово

Откопали, антидруг?

И, влепив антипятёрку,

Покачала головой...

А отец устроил порку

Без приставки роковой.

Тот урок усвоив твёрдо,

Я навек поверил в то,

Что язык наш самый лучший,

Самый крепкий и могучий,

Добрый, яркий, умный, гордый,

Без него мы — античто.

Каникулярия

В стране Каникулярии

Неделю или две

Всем детям разрешается

Ходить на голове.

Но не рекомендуется,

Поскольку ноги есть.

И это обязательно

Я вас прошу учесть.

У нас с головоногими

Учитель очень строг:

С мозолями на темени

Не пустит на порог.

А кто по старой памяти

Пришёл на голове,

Пускай ногами думает

Неделю или две.

Вопросы и задания

1. Вы заметили, что в стихах Георгия Граубина рассказыва­ется об энергичных, весёлых ребятах, показываются жиз­ненные ситуации, знакомые всем вам. Как передаётся ди­намизм детской жизни в стихах? Слова какой части речи являются, на ваш взгляд, главными? Каков ритм в стихах Г. Граубина?

2. Напишите одно или несколько четверостиший с любым набором рифм: сидит — глядит; ученик — книг; качаясь — надрываясь; пятьдесят — голосят; ребятишки — без пере­дышки; гудки — коньки; конец— сердец.

Иннокентий Луговской (1904-1982)

Иннокентий Степанович Луговской родился в селе Турга Оловяннинского района Читинской облас­ти в семье казака. В юности начинает печатать­ся в областных газетах. Будущий поэт закончил

институт журналистики в Москве, служил в армии на востоке страны. Первый сборник стихов «Просека» вышел в 1934 году в Иркутске.

И. Луговской — автор многих поэтических книг, переводчик бурятских и монгольских авторов.

Кто разбил лёд?

Когда прилетает плиска",

она разбивает хвостом льды.

Из народных примет

(плиска – трясогузка)

Рассыпал жаворонок трель:

«Апрель, ребятушки, апрель!..

Я песней сердце веселю,

Я песней льды все растоплю...»

«Как бы не так! — сказал гусак,

Ведя на север свой косяк, —

Я вижу — спит ещё Иркутск,

Блестят лишь лужи там и тут.

Но смел полёт.

Вот пролечу, и треснет лёд»...

«Вррраньё! — сказало вороньё. —

Опррределённое враньё!

Вот если хором каркнем мы,

Следа не сыщешь от зимы».

И старый ворон-дирижёр

Взмахнул крылом, и грянул хор.

Всех оглушил концерт ворон,

Но зимний лёд не тронул он...

«Хвастун ты, ворон, и звонарь, —

Из леса прошипел глухарь.—

И хор твой, прямо говорю:

Противен даже глухарю.

Вот если я забормочу,

Придёт весна, когда хочу»...

Глухарь запел: «тэ-ке, тэ-ке!»,

Но лёд не тронулся в реке.

«Тю-тю! — крылом сверкнул чирок, —

Неважный ты, глухарь, пророк.

А я вот свистну над рекой,

И лёд расколет посвист мой».

И засвистел он, как умел,

Но сколько шустрый ни свистел,

Не разбудил чирок реку

И в лужу сесть пришлось чирку...

«Что-о, в лужу сел?! — взревел медведь,

Теперь не будешь зря свистеть!

Что толку в свисте до зари?

Тут дело в силе... Ну-к, смотррри!»

Михаила из берлоги встал,

И по реке лесиной — хрясь!

Но лёд не дрогнул, лишь, дробясь,

Фонтаном брызнул Мишке в пасть.

«Га-га! — гусак захохотал, —

Да ты, Михаила, сам бахвал!»

Прошло три дня. Всему свой срок:

Повеял тёплый ветерок.

На льду побольше стало луж,

Ступи ногой и примешь душ.

Вот тут-то села на откос

Пичужка — длинный синий хвост,

Хвостом взмахнула надо льдом,

И затрещал он под хвостом,

И с громом двинулся в поход

И все сказали — ледоход!

«Кто лёд разбил? — спросил медведь, —

На силачей люблю смотреть».

«Вот эта плиска», — спел вьюрок.

«Сам видел», — подтвердил чирок.

«Так-так, — откликнулась желна.—

Она, свидетель я, она!»

«Смотр-ррри-ка ты! — медведь сказал

И лапой ухо почесал:

— Ррразмером с коготь мой она,

А как сильна, а как сильна!»

Вопросы и задания

1. Как соотносятся по смыслу эпиграф и всё стихотворе­ние?

2. Как передаются особенности речи разных птиц? Почему нам слышатся их голоса? Как называется приём повторе­ния однородных согласных, придающих стиху особую вы­разительность?

3. Поставьте ударение в последних словах каждой строки, обратите внимание на соотношение строк с одинаковой рифмой. Охарактеризуйте рифму стихотворения.

4. Переведите грачиный крик на человеческий язык: под­берите однокоренные слова к словам «кража», «брать», напишите стихотворение с внутренней рифмой, в которой повторялись бы выделенные звуки.

Юрий Черных(1936 — 1994)

рий Егорович Черных родился в городе Усть-Куте Иркутской области. После окончания сельскохозяйственного института работал в Братске. Первые стихи для детей напечатал в многотиражной газете «Огни Ангары». Автор многих стихот­ворных сборников для детей. На стихи Ю. Черныха композитор А. Пахмутова написала две детские песенки, ставшие широко известными.

Весёлый разговор

Утром вышел я во двор

И услышал разговор:

— Тук-тук!

— Вжик-вжик!

— Тюк-тюк!

— Шик-шик!

Я прокрался через двор

И взобрался на забор.

Нет, не дятлы,

Нет, не пчёлы,

Не мохнатые шмели

На поляне возле школы

Разговоры завели!

Молоток: тук-тук,

А топор: тюк-тюк,

А пила: вжик-вжик —

Это их язык!

Топоры плясали.

Столбики тесали.

Из-под каждой пилки

Брызгали опилки.

А литые молотки

Из тяжёлой стали

Тут и там, как мотыльки,

С лёгкостью взлетали!

Искромётное точило

Что-то узкое точило,

А гранёное зубило

Что-то плоское рубило,

Празднично и ярко

Вспыхивала сварка,

И слепила,

И светила,

Как небесное светило!

Пламенно и бойко

Говорила стройка.

То-то будет дивный

Городок спортивный!

Одеваюсь на бегу:

Хоть немного помогу!

Необычные гости

К нам сегодня

В гости

Приходили

Гвозди!

Самый длинный —

Папа,

И на папе

Шляпа.

Покороче —

Мама,

И на ней

Панама.

Да четыре

Гвоздика

Небольшого

Ростика:

Этот в кепке,

Этот в шапке,

Этот в шляпке набочок,

А на младшем —

Колпачок.

И у каждого

На ножке

Тонкий

Острый

Каблучок.

Я-то думал,

Что детей

Не бывает

У гвоздей...

— Заходите, проходите!

Приглашаю я гостей.

— Где вас,

Гвозди,

Усадить?

Чем вас,

Гости,

Угостить?

Предлагаю вам пока

По стакану

Молока.

Ну, а гвозди

Все подряд

Мне на это

Говорят:

— Не хотим мы

Молока,

А хотим мы

Молотка!

У гвоздя

Стальное тело,

Гвоздь

Не может жить

Без дела!

Хочет каждый

Из гвоздей

Быть полезным

Для людей!

Спорить с ними

Я не стал,

Молоток

Скорей достал

И соседу

И соседке

Починил я

Табуретки.

Вопросы и задания

1. Самостоятельно найдите художественные особенности этих стихотворений.

2. Устройте турнир весёлых «рифмачей». Правила турнира: создаются две команды, ведущий называет слово, каждый член команды должен по очереди (без промедления!) по­добрать слово с такой же рифмой. Тот, кто не назвал (пос­ле счёта до трёх), — выбывает из игры. Другой команде даётся другое слово и то же задание. Игра продолжается до выявления абсолютного победителя — «рифмача».

3. Напишите стихотворение «Необычные гости» так, чтобы в каждой строке было законченное предложение или часть его. Что получилось? Сравните свой вариант с вариантом соседа по парте.

Как вы думаете, авторское деление стихотворения на строчки как-то соотносится с содержанием произведения? Дайте обоснование своей версии ответа.

Анатолий Шастин (1930-1995)

Анатолий Михайлович Шастин родился в Иркутске. В 1952 году окончил Иркутский государственный университет. В 1953 году в детском журнале были опубликованы его первые рассказы. А.Шастин – автор многих повестей, рассказов, романов.

Пример для подражания

— Извините... Пожалуйста... Спасибо... Простите...

— Видишь? Вот это мальчик! Вот пример, достойный подра­жания, — сказал мне дед и кивнул на дверь, из-за которой доно­сились эти слова.

Пример, достойный подражания, был белобрысым, толсто­щёким, и волосы у него были стрижены ёжиком. Его звали Борь­кой, и они с матерью вчера стали нашими соседями. Днём Борь­ка прогуливался во дворе, а я сидел на скамейке и делал вид, что читаю книгу. В песочнице ссорились малыши:

— Отдай пуговицу!

— Какую пуговицу?!

— Мою! Морячцкую-капитанскую. Она тут лежала, а ты её взял. Отдай!

— Да не брал я твою пуговицу. Чего ты?

— Брал, брал! Лучше отдай, а то как...

— И правильно! — вдруг заорал Борька.— Дай ему по шее. Малышка робко оглянулся на Борьку.

— Ты что, струсил? Ха-ха! Струсил! Мальчишка побледнел и дал своему приятелю по шее. Началась потасовка. Борька ка­тался по траве и дрыгал ногами:

— Ой, не могу! Ха-ха-ха! Вот это да! Вот это здорово! О-хо-хо! Эй вы! Возьмите пуговицу! Ой-ёй-ёй! Вон она под скамейку закатилась!

Мальчишки выпустили друг друга и недоумённо посмотрели на Борьку.

— Молодцы, — сказал Борька. — Люблю отчаянный народ! Уважаю храбрецов!

Мальчишки смотрели ему в рот и краснели от счастья.

— Между прочим, видите, бабушка гуляет? Вот, если бы вы взяли вот эту верёвку, а потом...

Тут дед выбросил мне в окошко деньги, сумку и приказал пу­лей слетать в булочную. Я полетел. Когда я вернулся, то увидел, что бабушка никак не может сдвинуть с места коляску. Борька снова катался но траве:

— Ох-хо-хо-хо!.. Вот молодцы!.. Ха-ха-ха! Мальчишки сидели рядом. Я показал им кулак и отвязал верёвку, которой коляска была привязана к ножке скамейки.

— Всё в порядке, бабушка, — сказал я.— Но бабушка ухвати­ла меня за ухо, и я едва спасся.

Мальчишки при моём приближении разлетелись кто куда, а Борька сказал с невинным видом:

— Удивительные хулиганы. Даже представить себе невоз­можно, что такие встречаются в наше время.

Мне было противно с ним разговаривать, и я пошёл домой. Через открытое окошко я услышал, как Борька сказал мальчиш­кам:

— Тоже мне, защитник слабых нашёлся! Презираю... А вы молодцы. Вот если бы вы взяли ведро, налили его водой и укре­пили над дверью так, чтобы когда он её откроет... Ха-ха-ха!.. А не хотите, так я скажу, что это вы привязали коляску.

Борька по-прежнему действовал исподтишка. Я решил его проучить...

Когда всё было готово, я крикнул Борьке, что его зовёт мать. Секунду спустя внизу заскрипела дверь. С лестницы раздался грохот и звон, будто рухнула целая полка кастрюль. Истошный Борькин вопль разнёсся по всем пяти этажам и замер под кры­шей. На лестнице послышались шлёпающие шаги. Дверь рас­пахнулась, и мы увидели Борьку. С него потоками стекала вода, а лицо было испуганное и жалкое, и щёки тряслись.

Борькина мать выскочила из комнаты и всплеснула руками:

— Ах, кто же это тебя, Боренька? Бедный ребёнок!

Бедный ребёнок стоял раскорячась. Вода журчала, капала и растекалась повсюду. Мой дед изумлённо поднял на лоб очки и уронил газету.

— Действительно, — сказал он, — кто же это вас так, моло­дой человек?

Молодой человек увидел меня, и лицо у него вытянулось.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал он. — Это я сам... Я больше не буду, — и побежал в ванную.

Вопросы и задания

1. Как вы думаете, встречаются ли в жизни такие «воспитан­ные мальчики»?

2. Как речь персонажей (малышей, деда, мамы, Борьки) ха­рактеризует их?

3. Чему вы больше доверяете — слову или делу?

4. Как вы понимаете слово лицемерие? Какие два слова «живут» в нём? Можно ли считать слова лицемерие и ли­цедейство синонимами? Почему «да» или почему «нет»?

Юрий Самсонов (1930 – 1992)

Юрий Степанович Самсонов родился в селе Н.-Ингашское Балахтинского района Крас­ноярского края. После окончания Иркутского педагогического института работал журна­листом в областной газете, был корреспондентом ТАСС на Брат­ской ГЭС. Первая книга — «Максим в стране приключений» — вышла в 1963 году. Автор многих произведений для детей.

Мешок снов

На базаре сидела старушка с большим мешком. В мешке, похоже, были капустные кочаны — полным-полно. Подходили покупатели, спрашивали:

— Бабушка, бабушка, что продаёшь? Старушка отвечала:

— Сны, голубчики, сны!

— Бабушка, бабушка, дорого берёшь?

— Дёшево, голубчики, дёшево... Подошла девчонка Алёнка, спросила:

— А за копеечку можно купить?

— Можно, — сказала старушка.— Можно и за копеечку.

В стороне стоял Федя, сосал кулак. В кулаке был зажат рубль, а в другом кулаке — продуктовая сумка-авоська. В кар­мане лежала копилка.

— Лучше бы вправду капустой торговала. Он сказал это, но не ушёл. И увидел, что Алёнка отдала старушке копейку, а старушка достала из мешка сон. Сон был жёл­тенький, тёплый, пушистый, как крольчонок. Алёнка подставила ладошки, взяла его, побежала домой.

Подошёл мальчишка Андрей, Федин знакомый, спросил:

— А сны у вас только простые? Я хочу научно-фантастический: про другие планеты, про ракеты со скоростью света или около этого.

— Можно, — сказала старушка.— Можно и научно-фантас­тические.

Покопалась в мешке, выбрала подходящий сон и отдала его мальчишке Андрею за пятачок.

— Дурак, — сказал Федя.— Тут пятак да там пятак — так ис­тратишь четвертак!

И тихо, чтобы никто не слышал, он позвенел в кармане ко­пилкой.

Подошёл маляр, выбрал сон, похожий на толстую кисть.

Подошёл молодой человек в очках, заглянул в мешок, взял сон, похожий на растрёпанную книжку.

Подошёл незнакомый мальчишка, попросил сон про шпио­нов.

А Федя всё топтался на месте и удивлялся: «Ты скажи, берут и берут! Расхватают, останется какая-нибудь дрянь. Не прошля­пить бы...» Думал он, думал, а потом решился. Подошёл к ста­рушке, говорит:

— Ладно, дайте и мне тоже сон. Только чтоб получше. И по­больше. И подешевле. Например, вот этот.

И Федя ткнул пальцем в самый здоровенный сон. А старушка сказала:

— Этот-то рубль стоит. Даже десять рублей, а может, сто. А если подумать хорошенько, так за него и тысячи мало.

Услыхав это, Федя даже охрип. И сказал хриплым голо­сом:

— Ну уж... Так уж... Уступите, бабушка.

— Нет, — сказала старушка, — никак нельзя.

— Дорого, — сказал Федя. — А можно полена купить?

— Можно, — сказала старушка. — Только ведь половина-то — она и копейки не стоит.

— Очень хорошо! — закричал Федя. — Тогда отдайте даром!

— Даром? — сказала старушка. — Можно и даром. И Федя сказал:

— Заверните!

Положил он покупку в авоську, побежал по своим делам. Он бежал и радовался, что старушка так плохо знает арифметику. Училась, бедная, ещё при капитализме. И кто же купит у неё полсна? На обратном пути надо будет к ней заглянуть, забрать остаток, она его тоже задаром отдаст...

Но пока Федя покупал картошку да морковку, на базаре по­явился старый нищий. Не было у бедняги ни дома, ни семьи, ни родных, ни знакомых. Было у него только пятнадцать сберкнижек и на каждой — пятнадцать тысяч рублей.

- Подайте слепенькому! — пел он гнусавым голосом, а сам косился, где денег побольше.— Подайте глухому! — и слушал, где громче монеты звенят.

— Ну что с тобой делать? — сказала старушка. — И так тор­гую себе в убыток. Дамка я тебе хоть это!

Сказала и бросила нищему в сумку остаток Фединого сна.

Вечером девчонка Алёнка положила свой сон под подушку. И как только закрыла глаза, сразу попала на зелёный лужок.

«Где же это я?» — подумала Алёнка. Подумала да и пошла вдоль берега ручья. Идёт и слышит, что впереди кто-то смеётся, кто-то вздыхает, а кто-то хохочет. Подошла она поближе, увида­ла: сидят на берегу красивые девушки, в руках у них серебряные ножницы. Отрезает каждая по прядке своих волос, перевязыва­ет травинкой, бросает в ручей. Плывут по воде пряди разного цвета — цвета спелой пшеницы, цвета красной меди, цвета во­ронова крыла. Чья прядка дальше всех уплывёт, та будет первой красавицей.

Ничего Алёнка не сказала и дальше пошла. Идёт Алёнка и слышит чьё-то злющее, ехидное хихиканье. Раздвинула траву.

Глядит: ведьма сидит у ручья. Сидит и колдует: как проплы­вёт мимо девичья прядка, махнёт ведьма рукой, и сразу прядка станет серая — седая.

Увидала тут ведьма Алёнку. И говорит:

— Это ты? Ах, ах! Опять моя сестрица сны продаёт! Опять мне всё дело испортила! Ну, я ей!..

Заплакала ведьма и пропала. И опять плывут по воде пряд­ки цвета спелой пшеницы, цвета красной меди, цвета воронова крыла!

А мальчишка, который купил сон про шпионов, как раз в этот момент приставил пистолет к затылку диверсанта международного экстра-класса Такселя Штангенвакселя.

А мальчишка Андрей в это время совершал круг почёта над Марсом на мощнейшей ракете. Марсиане бежали внизу и крича­ли с марсианским акцентом:

— Да здравствуэт вэликий космонавт Андрушка, пэрвый посланец Зэмли!

Молодой человек в очках — тот, что выбрал сон, похожий на растрёпанную книгу, вскочил с постели посреди ночи. Включил настольную лампу, пошарил на столе очки. Не нашёл. Оказа­лось, что они у него на носу. Он их и не снимал вовсе, чтобы лучше видеть сон. Этот человек был учёный. Он сел за стол и принялся что-то записывать.

— Действительно, — бормотал он, — принцип транссинтуляции астигментации неандантангулярен. Андантангулярен впол­не будет лишь принцип...

— Что это? — спросила, проснувшись, жена.

— Понимаешь, — сказал он, — я решил ту утрихитремму икс-игрек-зет полугугутулярных, над которой без толку ломали голову сорок профессоров, сто шестьдесят доцентов, шесть­сот сорок научных сотрудников при помощи двух тысяч пятисот шестидесяти лаборантов. Представь: решил её во сне!

Жена сказала:

— Да ну?

Весь город спал, один только старый нищий никак не мог уснуть, ворочался и по привычке кряхтел жалобно, хотя сейчас никто не мог его услышать и подать милостыню.

А Федя, как только лёг, сразу почувствовал, что его будят. От­крыл глаза и увидел старушку, которая на базаре сны продавала.

— Ну, пошли, — сказала старушка.

— Куда? — спросил Федя.

— Клад покажу, — сказала старушка.— Хочешь?

— Конечно, хочу! — закричал Федя. — Обязательно покажи­те!

— Запоминай дорогу, — сказала старушка. — Проснёшь­ся — найдёшь.

Вскочил Федя с постели, оделся кое-как и побежал за ста­рушкой. Никто в доме не проснулся. Двери сами открылись и закрылись неслышно. Старушка и Федя очутились на улице.

Всем в этот час снились старушкины сны. Даже, наверное, милиционерам. Город был пуст и тёмен. Только над площадью в темноте бились белые струи фонтана, который, видно, позабыли выключить. Листья тополей были черны и странно шевелились в безветрии. А Федя бежал за старушкой, только одному удивля­ясь: почему он не слышит шума собственных шагов? Он бежал, бежал и всё-таки никак не мог нагнать старушку, которая шла себе впереди и вроде бы совсем не спешила. Федя даже боялся отстать и потеряться, но всё-таки вертел головой из стороны в сторону и старательно запоминал дорогу.

Вышли они за город— Федя запомнил. Пошли по шоссе — Федя запомнил. Свернули на просёлок — Федя запомнил. Пош­ли по тропинке — и это запомнил Федя. Добрались до развил­ки, Федя приготовился уже запомнить, куда сворачивать, но тут старушка обернулась к нему, собралась что-то сказать, уже и рот открыла, а Федя проснулся и ничего больше не услышал и не увидел. Кончилась половина сна. Федя от злости заревел на весь дом:

— У, старуха! Подвела старуха! Умру, а досмотрю!

Натянул на голову своё ватное одеяло и давай засыпать. Старался, старался, только вспотел зря. Так у него ничего и не вышло.

Зато нищий уснул в тот самый момент, когда Федя проснул­ся. И старушка во сне ему сказала:

— Пройдёшь по этой тропинке девятьсот девяносто девять шагов, повернёшь направо, пройдёшь ещё девять шагов. Там и копай.

— Ещё чего! — сказал старик.— Копай сама, если хочется!

— Как знаешь, — сказала старушка. И с глаз пропала. А ни­щий уселся возле тропинки, протянул по привычке руку, хотя никто тут мимо не ходил. Сидел и бормотал: «И эта туда же: копай, копай, работай, работай! Ополоумели все...» Очень он ос­корбился. Так сидя и досмотрел сон. А проснулся — на базар пошёл милостыню клянчить.

Федя тоже, как выскочил из постели, так сразу полетел на базар. Прилетел, видит: на прежнем месте сидит старушка. Вроде бы та, а вроде и не та. Стоит перед ней мешок — вроде бы тот, а вроде и не тот. Подошёл Федя поближе, видит: подходят * старушке покупатели. Подходят и спрашивают:

— Бабушка, бабушка, что продаёшь? А старушка им отвечает:

— Капусту, милые, капусту.

— Бабушка, бабушка, дорого берёшь?

— Дёшево, голубчики, дёшево!

Вопросы и задания

1. Вы уже догадались, что "Мешок снов» Юрия Самсонова — литературная сказка. Вспомните отличия сказки ли­тературной от сказки фольклорной, докажите, что перед вами произведение современного автора.

2. Что в этом произведении напоминает вам фольклорную сказку?

3. Помните — ^Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым мо­лодцам — урок»? Как выдумаете, каков урок этой сказки? Чтобы более полно и точно ответить на этот вопрос, пред­лагаем обсудить с соседом по парте ещё два вопроса:

а) как проявились особенности характеров всех персона­жей во время разговора со старушкой и в снах?

б) какие слова вы бы выбрали для характеристики старуш­ки, продающей сны (добрая, щедрая, глупая, необразован­ная, умная, мудрая)? Докажите свою точку зрения цитата­ми из текста.

4. Дайте своё толкование литературной сказки Ю. Самсонова.

Геннадий Михасенко (1936-1994)

Геннадий Павлович Михасенко родился в городе Славгороде Алтайского края. После окончания Новосибирского инженерно-строительного института работал на строительстве Братской ГЭС. Первая книга — «Кандаурские мальчишки» — вышла в Но­восибирске в 1959 году. Автор многих произведений для детей.

Тётя Атиса

Фантастический рассказ

У Петуховых с вечера забарахлил телефон — сперва к ним звонил кто попало, потом они попадали неведомо куда. Утром вызвали мастера. Он явился и всё наладил. Когда младший Петухов, внук Ваня, шустрячок одиннадцати лет, вернул­ся из школы, дома уже никого не было — все разошлись по своим делам. Не садясь обедать, Ваня первым делом кинулся звонить своему закадычному другу Ваське Щукину, или просто Щуке. И тут на столике с телефоном обнаружил телефонную трубку, за­бытую, очевидно, мастером. Она была с куцым витым проводом и с наборным диском на ручке. Вещь редкая и привлекательная. Ваня взял её и автоматически прижал к уху — что другого можно было сделать с телефонной трубкой. И слегка кашлянул. И вдруг в трубке раздалось:

— Я к вашим услугам, владыка!

— Ой! — вырвалось у Вани. Он икнул от удивления и прове­рил, не соединена ли трубка с сетью и не разыгрывает ли его кто-нибудь. Нет, концы проводков с маленькими металлически­ми прищепками свободно болтались в воздухе. Но даже если и соединена, то какой дурак ответит так загадочно — владыка! Кто владыка? Он, Ванька, что ли? Ой, не смешите! Единственное' чем он действительно владеет, это кот Пепел, который вон, соскучившись, трётся о ноги. И мальчик, развеселившись и осмелев, спросил:

— Куда это я попал? — хотя ничьего номера и не набирал.

— Куда надо, туда и попал! Я к вашим услугам, владыка! - бесстрастно повторил голос и, словно почувствовав замеша­тельство мальчишки, его неловкость от этого возвышенного об­ращения, смягчил свою манеру: — Як твоим услугам, хозяин!

И, в самом деле, от упрощённого обращения Ване стало спо­койнее, и он деловито уточнил:

— А что это значит «я к вашим услугам»?

— Это значит, что я выполню любую вашу просьбу и жела­нье.

— Правда?

— Правда.

— Любую?

— Любую.

— Значит, ты волшебная трубка?

— Значит!.. Вернее, я волшебный абонент, а трубка обыкно­венная, она просто моё ухо. Итак, я слушаю тебя!

— Значит, ты теперь моя?

—Твоя!

— Здорово!.. Но погоди-ка, погоди,— вдруг спохватился Ваня.— Ведь эту трубку у нас кто-то оставил!.. Мастер по ремон­ту телефонов! Ага! Он может вернуться и взять её, так ведь?

— Так! От такой трубки просто так не отказываются! — со­гласился далёкий таинственный голос.

— Ещё бы! Конечно! Я понимаю!.. Тогда первое моё желание такое! Первое, что я хочу, это чтобы человек, который оказался растяпой и оставил тебя у нас, начисто забыл бы про тебя и не вернулся за тобой! Понятно?

— Не дура! Кстати, очень своевременное желание! Этот че­ловек уже поднимается к вам на лифте!

— Скорей действуй! Сможешь успеть?

— Что за вопрос! Уже исполнено! Бывший мой властелин уже не связист, а сантехник, и у него совсем другие инструменты, и он направился в другую квартиру, где засорился унитаз.

— Молодец! А можно тебя спрятать? — вдруг спросил Ваня, отстраняя трубку от уха, спросил не как у трубки, а как у живого существа. Но ответа не последовало, то есть он не расслышал его и понял, что с трубкой надо разговаривать именно как с трубкой — прижав её к уху и губы направив к мембране, что он и сделал и повторил вопрос: — Можно тебя спрятать?

— Можно, если я тебе не нужна. Ведь спрятав меня, ты бу­дешь не в состоянии отдавать приказания, а на расстоянии я не

слышу.

— Ах, так! В таком случае сделайся поменьше и в каком-ни­будь красивом футлярчике!

Едва он это вымолвил, как трубка исчезла из его рук и на столике появилась аккуратная кожаная сумочка с ремешком. Ваня схватил сумочку и открыл её— там лежала та же самая трубка, только уменьшенная раз в пять. Он нежно взял её двумя пальчиками и сказал:

— Спасибо!

— Не за что! Кстати, благодарить меня не принято! Я испол­няю свой долг, не больше того, а за исполнение долга не благо­дарят. Я получаю за это зарплату.

— И всё же спасибо! Теперь стало удобнее! — И Ваня пере­кинул ремень через плечо.— Можно вопрос?

— Хоть десять!

— Пока один!

— Як вашим услугам!

— Кто ты? Вас можно на «ты»?

— Можно! Я — АТС! Но не ваша Автоматическая телефонная станция, а Автономная Трансцендентная Субстанция!

— У-у! Все слова непонятные! И не выговоришь!

— Это неважно! Зови просто — АТС!

— Хорошо, АТС! И второй вопрос: ты мужского или женского пола?

— А какое это имеет значение?

— Большое! Мне же надо знать, тётя ты или дядя, чтобы веж­ливо обращаться. А может, бабушка или дедушка, а?

— Право, сама не знаю! — вздохнули где-то в пучине космоса Ваню как бы прошиб озноб от этого вздоха, но он не потерял присутствия духа.

А-а, раз «сама», — значит, женского! Иначе бы сказала, не знаю»! — рассудил мальчик.

— Возможно, — согласилась АТС.

— Женского лучше! Как мама или как наша учительница Зи­наида Николаевна! Да и по голосу ты — женщина!

— Неужели? Пусть будет так! Значит, я — женщина? Это что-то новенькое в моей жизни! Ну, да пусть!

— Да, ты тётя Атиса! Я хочу видеть перед собой Щуку! — Ц тотчас на полу возле столика появилась цинковая ванна, в кото­рой шевелилась большая щука, из-под воды кося на мальчишку злым взглядом.

— Не такую щуку! — в испуге воскликнул Ваня.— Не такую, а Ваську Щукина, моего друга из двадцатой квартиры!

— Ах, вот оно что! Прошу прощения, хозяин! Не так поняла. Это я мигом исправлю! Три-четыре!

Щука взметнулась вдруг на дыбы да так и замерла в верти­кальном положении, стоя на хвосте, прямо на глазах у Вани на­чав терять рыбьи черты и обретать человечьи. Началось с того, что раздвоился хвост, превратившись в ноги, затем поджаберные плавники превратились в руки и так далее. Дольше всего и, кажется, труднее всего поддавалась преобразованию щучья голова, точнее — пасть. Костистые и хрящевые сочленения с какой-то мучительной неуверенностью и даже с неохотой раз­мягчались, формируя нос, губы и подбородок. Но когда и вся эта сложная трансформация наконец завершилась и образовалась вполне узнаваемая Васькина физиономия, в её выражении всё же что-то неуловимо осталось щучье — может быть, слишком выдающиеся вперёд губы, что впрочем, присуще и натурально­му Ваське, так что Ваню не смутила остаточная деформация.

Васька ойкнул, торопливо вышагнул из ванны и потряс по­очерёдно ногами, рассеивая вокруг брызги. После этого ванна исчезла, а в руках Васьки появилась пластмассовая модель са­молёта.

— Привет, Вано! — сказал он, еле шевеля как бы одереве­невшими губами.

— Привет, Щука! — невозмутимо ответил Ваня.

— Знаешь, у меня такое ощущение, как будто я только что из воды вылез, — ощупывая штанины свободной рукой, таинствен­но признался Щука.

- Это не ощущение, это так и есть! — заверил Ваня.

- То есть как это так и есть?

- Ты только что вылез из воды!

- Из какой воды?

- Которая была в ванне.

- В какой ванне?

- Которая вот тут стояла, а потом исчезла.

— Как исчезла? Какая ванна? Слушай, Вано, не морочь мне голову, она и так у меня сегодня что-то с бульканьем! Я только что сидел дома за своим столом и склеивал вот эту модель, а потом что-то помутилось... Я где? У вас, что ли?

— У нас.

- А зачем это меня к вам принесло?

— Не знаю, тебе видней!

— Может, в шахматы сыграть, а? Я не обещал? — спросил он и сам же ответил: — Да нет, я вроде не собирался сегодня играть в шахматы. У меня сегодня по расписанию самолётостроение. Во — смотри! Как модель, ничего?

— Ничего!

— Отличная модель!.. Нет, а зачем всё же я припёрся к вам?.. Интересно! Если в шахматы играть, то лучше у нас играть, мои­ми шахматами.

— А чем это мои хуже? — обиделся Ваня.

— Сам знаешь, мои новей! А у твоих лак облез, и у коней морды отломились, пипочки на головах ферзей и королей кто-то отгрыз, и вообще они из разных партий собраны, — перечислял Щука недостатки Ваниных шахмат, и всё это было, к сожалению, правдой, ибо это были старенькие фамильные шахматы — и в них ещё дед в детстве играл, потом отец и сейчас вот Ваня играет- — Если хочешь играть, то пошли к нам!

— Да не хочу я играть в шахматы! — отрезал раздоса­дованный повелитель телефонной трубки.— Ни в наши, ни в ваши!

- Тогда зачем же я, дубина, примчался, не пойму! — терялся в догадках Щука.

— Да не дрыгайся ты, Щука-карась! Это не ты примчался, это я тебя примчал!

— Как это — ты?

— А вот так: чики-брики — и ты здесь!

— Не сочиняй!

— Я не сочиняю.

— Ой, Вань, прибежать-то я прибежал, а клей-то, кажется забыл закрыть. Он улетучится, он на эфире!— и навострился было стрекануть назад, но Ваня остановил его:

— Не суетись! Во-первых, ты не сам прибежал, а я тебя пере­нёс! А во-вторых...

— То есть как это ты меня перенёс?

— Секрет! А во-вторых, чтобы закрыть пузырёк с клеем, не надо убегать! — Он отвернулся и отдал в трубку распоряже­ние.— Всё в порядке. Эфир не улетучится! — У Васьки отвисла и мигом пересохла мясистая нижняя губа.

— Отныне мы с тобой, Щука, необыкновенные люди! Точнее так: я — необыкновенный, а поскольку ты — мой лучший друг, то и ты необыкновенный!

— Как это понимать — друг мой необыкновенный?— осто­рожно спросил Васька.

— Не всё сразу, Щука-карась! Пошли обедать!

— Не хочу!

— Хочешь!

— Нет!

— Хочешь, я тебе говорю!

— Да нет же, я тебе говорю!

— Ах, так! — Ваня шагнул за кухонный косяк и распорядился насчёт Васькиного аппетита.

Тотчас Щука ворвался на кухню, схватил с хлебницы чёр­ствый кусок и остервенело принялся рвать его зубами, со сто­ном нажёвывая.

— Ну, то-то! А то — не хочу!

— Да не хотел я, честное слово! Я только что пообедал дома, и довольно плотно!

— А что же накинулся на хлеб?

— Не знаю! Ослаб вдруг! — скорбно признался Васька и с хрустом откусил опять.

— Не спеши, у мамы наверняка суп имеется!

- И суп давай! И вообще открывай холодильник и вали всё на стол! Я, кажется, сам себя готов слопать! Никогда так жрать не хотел. Прямо ужас какой-то! Угощай давай! Проявляй госте­приимство! — прямо-таки ревел Васька.

— Да ничего в холодильнике нет, нечего валить! — ответил Ваня.

- Давай-давай, не жмись! — наседал Щука и, видя, что друг не собирается добровольно угощать, сам подскочил к холодиль­нику и дёрнул за ручку. Дверца распахнулась, но, к сожалению, все пять решёток холодильника были действительно пусты, если не считать, что на верхней лежала полуразвёрнутая початая пачка маргарина да в дверце торчала поллитровая бутылка ке­фира или простокваши, да в ячейках для яиц угнездилась пара проросших луковиц.

— У-у-у! — раздосадовано протянул Васька, однако выхва­тил из обёртки остатки маргарина, с трудом, оставляя на губах маргариновые стружки, засунул его в рот и энергично замолол челюстями, раздувая щёки, потом вытряс в рот кислятину из бу­тылки и всё это зажевал обеими луковицами, даже не содрав с них шелухи. И всё глотал, глотал, судорожно и с наслаждени­ем. Расправившись с этими припасами, Щука заглянул и в мо­розильник, обнаружил там скрюченную рыбину минтая, оторвал её, примёрзшую, от камеры и вцепился зубами в спинку, но тут же зашвырнул обратно — рыбина оказалась промороженной до окаменелости.— И это всё?.. У-у, у нас и то больше!

— Я же говорил! — смиренно ответил Ваня.— У мамы каждое утро болит голова; чем нас кормить? Сегодня на завтрак глазунью из последних яиц съели!

— Ой, а не осталось?

— Чего?

— Глазуньи?

— Что ты! Самим не хватило! — и Ваня захлопнул дверцу. — Может, с работы чего-нибудь принесут! Они всегда приносят из буфета!

— А я сейчас хочу! — прорычал Щука.— В конце концов ты дашь мне поесть или нет? Ещё лучший друг называется! Человек волком воет с голоду, а ему — хоть бы хны! О! Нашёл! — Увидев сидевшего на полу возле радиатора кота Пепла, Щука бросился к нему с воплем: — Хочешь, я этого кролика съем?

— Стой, балда! Во-первых, это не кролик, а наш кот Пепел! Не узнаёшь, псих? Брысь! — прогнал Иван своего любимца.— Брысь! — Пепел нехотя улизнул в коридор, туда же, плотоядно потирая ладони, бросился Щука, но Ваня задержал его за руба­ху.

— Угомонись, рыбина, это кот!

— А если и кот, тебе что, кота жалко для лучшего друга? — взревел Васька.

— Котов не едят! — пытался урезонить друга Ваня.— Это во-вторых!

— Я ем всё и всех! — заявил, горя глазами, Васька.

— В-третьих, если и есть, то давай кота пустим на жаркое! А на первое вот рыбный суп, хочешь?

— Конечно, хочу! А хочешь, я вот этот цветок сжую? — не унимался в Ваське дух всепожирательства.

— Нельзя, это алоэ, он колючий!

— Пустяк!

— Нет, цветок пусти на десерт, а пока — суп! Да успокойся ты, зверь. Щука-карась!

— Ой, не могу! Ой, жрать хочу! Да не грей ты суп, давай хо­лодный! — и продолжил схватку с чёрным сухарём.— Скорей, а то подавлюсь!

Гремя кастрюлей, Ваня шепнул в трубку:

— Слышь, тётушка Атиса, убавь-ка Ваське аппетит, а то он рехнётся от обжорства!

— Слушаюсь, хозяин!

Щука с явной неохотой положил кусок на хлебницу, подобрал смоченным слюной пальцем крошки со стола, слизнул их и ска­зал извинительно:

— Что это я как сумасшедший сегодня?

— Так холодный суп будешь есть или подогреть?

— Подогрей! А вообще-то никакого супа мне не надо! — Вась­ка отрешённо плюхнулся на табуретку и остался неподвижен до того момента, когда Ваня налил всё же супа, якобы себе, но поставил его нарочно как раз между ними и положил рядом две ложки. Приступ аппетита Щуки был настолько велик, что, даже сбитый, он продолжал мучить мальчишку, и Васька покусывал за нос свою недоклеенную модель всё не выпуская её из рук, но при виде супа резко вдруг отшвырнул её, так что она доскользила на брюхе, ещё без шасси, до самого края стола, схватил ложку, рывком, расплескав жижу, придвинул к себе тарелку и давай жадно хлебать.

— Нет, со мной сегодня точно что-то ненормальное творит­ся, — виновато пришёптывал он.— Извини, Вань!

— Пустяк, Щука! Ешь на здоровье, брюхо коровье, как гово­рит моя бабушка. С тобой всё нормально! Это я ненормальный, то есть необыкновенный! Веришь?

— Не-е, — облизнув ложку и опустив её в опустошённую та­релку, плутовато отозвался друг.

— Как это не-е? Разве ты не понял, что это я напустил на тебя зверский аппетит?

— Ты?

— А кто же?

— Ой, не смеши!..

— И я же убавил!.. Хочешь, опять напущу?

— Не надо! — глубоко вздохнув и помяв живот, сдался Щука.— Напустить на меня аппетит— это пара пустяков, раз плюнуть. Не обязательно быть необыкновенным человеком!.. Слушай, Вано, а что это, собственно, означает— необыкновен­ный человек? У тебя что, зубы в носу есть? Или третья нога? Так что-то незаметно! В чём твоя необыкновенность? Нет, Вано, серьёзно, в чём?

— В том, балда осиновая, что я — почти волшебник! Стоит мне шевельнуть пальцем, вернее — языком, как...

— Что случится?

— Всё, что хочешь! Называй любое желание, и я его исполню!

—Ну, если так... Ну, если так... — с нарастающей угрозой втягивая шею в плечи и как бы надуваясь, заприговаривал Васька, но споткнулся, ибо ничего существенного в голову не приходило, и начал снова: — Если ты... Вот если бы ты был...

- Ну, что? Давай-давай, не стесняйся, называй любое же­лание!

— Любое?

— Да любое же, рыбья твоя кровь, как медленно ты сообра­жаешь!

— Значит, любое?

— Любое! Я всё могу! Я всемогущий!

В это время послышался гул самолёта, заходящего на по­садку на расположенный неподалёку от Энергетика аэродром. В Щуке вдруг созрела какая-то дерзкая мысль, он дёрнулся, как настоящая щука, заглотившая блесну, дотянулся до своей модели, взял её, провёл брюхом по столу, урча губами, как мо­тором, потом поднял глаза к потолку, к нарастающему звуку и заявил;

— Любое, значит? Ну, берегись, Вано! Сейчас ты погоришь со своим всемогуществом!— Для затравки пригрозил он и встал: — Если ты действительно необыкновенный человек и всё можешь, то пусть этот самолёт, который гудит над нами, а это ТУ-154, приземлится сейчас вот на этот кухонный стол!

— Как это на стол?

— А вот так: на стол — и всё! Что, слабо?

— Не знаю, но ты сам посуди: тут же короткая посадочная полоса. Ты же будущий лётчик, должен понимать такие штуки — короткая! Он сорвётся и разобьётся!

— Вообще-то да, — вяло согласился Васька, оценив разме­ры стола, и в глазах его полыхнула новая каверза.— Тогда пусть приземлится на пол! Смотри: из кухни в твою комнату какой длинный коридор ведёт— хватит для торможения и пол глад­кий. Давай сади самолёт, чудодей!

— Попробую, только давай под стол залезем, чтобы он нас не зацепил! И форточку надо открыть, а то он стёкла все повыби­вает и сам потерпит аварию! — Ваня распахнул форточку, ныр­нул под стол, затянул туда за штанину Ваську, который выпучил удивлённые глаза и даже спросил испуганно:

— Вань, ты это серьёзно?

— Абсолютно! Не трепыхайся, раз заварил такую кашу! — осадил Ваня друга, приоткрыл футляр и в щель прошептал же­лание, закончив его мягким уточнением: — Сможешь, тётя Атиса, или отменить?

Ответа не последовало. Последовал нарастающий и всё сокрушающий рёв двигателей, задрожали и зазвенели стёкла кухонного окна, потом в форточку ворвался серебристый кры­латый снаряд, просвистел над столом, опустился на пол малого коридорчика и стремительно заскользил, руля в Ванину комна­ту.

И тут наперерез самолету из сумрака большого коридора

боком, выгнув спину, устрашающе фыркая, с занесённой для удара лапой, вынесся Пепел. Неизвестно, за кого принял кот летательный аппарат, но, считая себя полновластным хозяином квартиры, не мог вытерпеть вторжения чужака. Будучи по своей природе домашним животным, современная городская кошка является вдвойне домашней, так как улицы не знает почти сов­сем. Вся их улица — это балкон да выезды на дачу, вся осталь­ная жизнь — это дом, дом, дом.

На даче Пепел познакомился с собаками и навсегда про­никся к ним неприязнью и отвращением, а на балконе впервые увидел птиц и одну из них, доверчивую синичку-дурочку, даже поймал и съел, и с тех пор к птицам у кота привилось стойкое и страстное влечение. Очевидно, именно за птицу, пусть большую и грозную, но за птицу принял Пепел ворвавшийся самолёт, по­этому и кинулся в атаку, ибо с птицами у кота разговор был ко­роток: цап-царап — и перья по ветру!.. К удивлению кота, птица не выказала ни страха, ни паники, она не рванулась в сторону от его когтей, не взмыла вверх, а равнодушно прошмыгнула мимо воинственно вздыбившегося Пепла и заскользила себе дальше. И куда бы вы думали? В святая святых Пепловых владений — в комнату его юного хозяина, где был у кота свой санитарный уго­лок и свой спальный матрасик возле отопительной батареи.

Это было таким вызывающим оскорблением, что кот решил незамедлительно наказать нахала, вырвав у него хотя бы часть хвоста.

— Пепел, брысь! Нельзя!— прикрикнул Ваня из кухни, но куда там — котом уже владели бешенство и охотничий азарт.

Двумя метровыми прыжками он нагнал самолёт и сунулся носом к его хвосту, собираясь вцепиться зубами в гузку, но из хвоста дерзкого чужака ударило вдруг таким рёвом и пламенем, что кота оглушило и опалило ему всю морду, а ноздри забило копотью. От неожиданности кот реванул что было духу, упал, на миг потеряв сознание, но тут же очнулся, вскочил на все четыре лапы, двумя новыми прыжками обогнал огнедышащую птицу и смело, как живая баррикада, встал на её пути, вздыбив и распушив для пущего устрашения свой великолепный хвост. Благо, что к этому моменту скорость почти погасла и самолёт остановился сам собой, лишь слегка уткнувшись носом в мягкий кошачий бок. «Ну, то-то, знай наших, а то ишь — разбежался!» — такая, похоже, мысль мелькнула в грозных зрачках Пепла.

Мальчишки на четвереньках бежали следом, вдыхая аромат выхлопных газов, такой сладостный мальчишеским ноздрям. К самолёту они уже подползали на животах, разгорячёнными ще­ками касаясь холодного пола, а у самолёта замерли бездыхан­но. Это был настоящий воздушный лайнер ТУ-154, из двигателей ещё курился лёгкий дымок.

— Что творится! — прошептал зачарованно Щука. — Что тво­рится! Чудеса! Смотри, Вань, и пилоты в кабине, и что-то кричат нам!

Ребята прямо прилипли лбами к пилотской кабине и замети­ли испуг и растерянность на лицах пилотов, сменившихся вдруг выражением ужаса в тот момент, когда между мальчишеских го­лов просунулась кошачья морда и тоже заглянула внутрь кабины и даже скребанула по стёклам когтистой лапой.

Пилоты отшатывались, отмахивались, заслоняя ладонями глаза, и, крестясь и что-то нашёптывая, отворачивались, думая, наверное, что это всё им мерещится.

Ваня понял их испуг и ещё раз пристрожился:

— Брысь, Пепел! — и оттолкнул кота подальше. Да кот и сам, ощутив, что эта птичка ему не по зубам, вдруг потерял к ней ин­терес и лениво побрёл прочь.

— Чудеса! — повторил Васька, пожирая глазами самолёт.

— О, смотри, и люк открылся! Жаль, трапа нет!

— Подать трап! — скомандовал Ваня в футлярчик. Из-под дивана выехал автомобильный трап и пристыковался к борту самолёта, откуда тотчас по пояс высунулась стюардесса, ойкну­ла и громко спросила:

Граждане великаны, мы где?

__ Не волнуйтесь, вы дома! — ответил Ваня.

__- А где дома-то? Дом у нас большой! Где именно?

— В Братске!

— Да? Как быстро и странно обстроили аэропорт!

— А это не аэропорт!

— А что это?

— Это квартира!

— Ещё чего не хватало! — Стюардесса исчезла, люк закрыл­ся - там, очевидно, принялись совещаться.

— Ну, теперь-то ты веришь в моё всемогущество? — спросил

Ваня.

— Верю! Ещё бы!.. Ой, Вань, а как это ты?

— А, сразу — как? А то — не-е!.. А вот с помощью этой штуч­ки! — Ваня вынул трубку и повертел её перед скошенными гла­зами друга.

— Ну-ка, ну-ка! — занукнукал тот, от любопытства высовы­вая язык.— А можно мне поиграть?

— Это не игрушка, Щука! — отрезал хозяин.— Это инстру­мент всемогущества!

— Да ну-у?.. Ну дай хоть подержать!

— Подержи, только молча, а то ляпнешь чего-нибудь не по­думавши — весь мир перевернётся! Надо выбирать спокойные, разумные желания, а не такие вот сумасшедшие, как это при­земление.

И лишь после такого инструктажа Ваня передал трубочку, которую тот взял со всею возможной аккуратностью и для по-рядка продул её. Но даже и на продувку раздался ответ:

— Я вас слушаю!

Щука поражение дёрнул губами и хмыкнул, потом спросил, отведя трубку в сторону:

Вань, а можно хоть одно пожелание высказать?

— Какое?

— Малюсенькое!

— Ну, какое? Давай обсудим!

- Я хочу, чтобы самолёт навсегда стал моим!

— Ничего себе малюсенькое! Это же огромное, может быть, даже несбыточное желание!.. Дай-ка я сам выясню! — Ваня пе­рекатился на спину, взял трубку и осторожно, с придыханием пе­редал просьбу «наверх».

— Прости, хозяин, но это невозможно, — мягко, но решитель­но ответила тётушка Атиса.— Дело в том, что это настоящий са­молёт, он совершает настоящий рейс № 142 «Москва — Братск», на его борту настоящие пассажиры, которых ждут и встречают в аэропорту друзья и близкие. А я вдруг возьму и подарю всё это какому-то заполошному мальчишке! Нет и нет, хозяин. Изви­ни! Есть вещи, которые даже волшебники не вправе творить! То есть физически я могу, конечно, всё это проделать, но совесть не позволяет. Кстати, наша космическая совесть острее и чище вашей, земной!.. Настоящий самолёт для мальчика — это очень рискованно! Он может бед всяких натворить! Ты согласен?

— Вообще-то да! — поддержал Ваня. — Но что делать, если мой лучший друг мечтает стать лётчиком и хочет настоящий са­молёт, а, тётя Атиса?.. А если настоящий, но игрушечный? Ну, чтобы...

— Я понимаю! Такой, пожалуй, можно! Уже есть! На кухон­ном столе! Та самая недоклеенная модель стала действующей моделью-автоматом!

— Ну, что там, Вано? — нетерпеливо затормошил друга Щука. — Что?

— Будет тебе самолёт, но не этот, а другой, ещё лучше! Без людей!

— Ой, спасибо! Когда?

— Уже есть! На кухонном столе! Иди бери! — Щуку как вы­дуло из комнаты, а в трубке раздался серьёзный голос тёти Атисы:

— А теперь попрошу освободить взлётную полосу! И даю старт! Рейс и так задерживается на полчаса по вашей милости! И вообще я объявляю перерыв на обед!

— Минуточку, тётя Атиса! Ты ещё не умираешь с голоду?

— С минуточку ещё не умру!

— Тогда сделай, пожалуйста, так, чтобы Щука убрался домой вместе со своей моделью, а то я что-то устал от него. Я вообще устал и, кажется, спать хочу! Пусть уберётся!

- Немедленно?

_ Только дай ему посмотреть старт самолёта. Он же буду­щий лётчик, ему это важно видеть!

- Хорошо, хозяин!

— Слушай, тётя Атиса, не зови меня хозяином!

— Почему?

— Это не наше слово!

— Хорошо, я подыщу эквивалент!

— Что подыщешь?

— Эквивалент, подходящий синоним... Ну, с дороги, куриные ноги!

— Щука, ложись! — крикнул Ваня появившемуся из кухни другу, и тот послушно рухнул на пол, бахнувшись при этом лок­тем, но бережно удерживая урчащую модель.

Трап от ТУ-154 отъехал, люк дёрнулся и закрылся плотнее, моторы взревели. Ваня отполз в сторону. Лайнер развернулся, вырулил на самую длинную и цельную, без стыков, половицу, побежал, оторвался от пола, взмыл над кухонным столом, мель­кнул в форточке, и рёв его, замирая, удалился и затих.

Щука поднялся и направился к Ване, держа перед собой за шасси рвущуюся из рук модель и восклицая:

— Ну, спасибо, Вано! Ну, спасибо! — сыпал благодарностями Васька, столько уже отпустив «спасиб» за эти полчаса, сколько не сказал, наверное, за всю свою жизнь, причём отпускал легко, вдохновенно, с явным удовольствием:— Ну, спасибо, чудодей ты, необыкновенный человечище! Аладдин! Старик Хоттабыч!.. Век не забуду твоего подарка! Спасибо, дружище!.. А вообще-то знаешь бы что?

— Что ещё? — почти раздражённо отозвался Ваня. — Ещё желание?

- Да, если честно! Даже не новое желание, а поправка к первому желанию. Можно?

— Поправка? Валяй!

— Знаешь, Вано, самолёт для домашнего пользования — это слишком хлопотно и непрактично. Ему нужен простор. Это у вас хоромы — разбегайся в любую сторону, а у нас-то всего две комнаты, тесный коридор, маленькая кухня — шибко-то не разбежишься!

— Вась, что ты хочешь? Ты отказываешься от подарка? — в лоб спросил Ваня.

— Что ты! — воскликнул Щука, плотнее ухватывая вибрирующий фюзеляж.— Что ты! Что ты, Ваня! Я не отказываюсь!

— Тогда что? Говори яснее, быстрее и короче! Там обеден­ный перерыв! — и Ваня указал пальцем наверх.— Ну!

— Лучше бы не самолёт, а вертолёт! — выпалил Щука и при­кусил язык, робко глядя на модель, не исчезнет ли она безвозв­ратно. Она не исчезала, и мальчишка смелее пояснил: — Пони­маешь, вертолётом проще управлять в квартире. Его и садить легче куда угодно, хоть деду на лысину! Вот! Ты можешь об этом попросить? — И Васька сдержанно кивнул на потолок. — Это последнее желание, честно!

— Ладно, Щука, попробую! — И Ваня передал просьбу фут­лярчику.

И тотчас рёв самолётных двигателей заглох, но тут же возоб­новился, но это был уже не пронзительный свист, а тарахтенье, и в руках Щуки трепыхал уже вертолёт, образовав своими враща­ющимися лопастями сплошной горизонтальный диск.

— Вот спасибо! — воскликнул Васька, разжал ладони, осво­бождённая модель взмыла и зависла над головой хозяина.— Вот здоровски! Ну, спасибо, чудодей! Слушай, а закажи себе такую же штуку, и мы будем вместе... — не договорив, Щука исчез, как и было условлено.

Снова вызывать друга, чтобы дослушать его мысль, у Вани не было ни желания, ни сил. В самом деле он ужасно устал. Приподнявшись на колени, он еле дополз до дивана, последним сознательным жестом сунул заветный футлярчик под подушку, ткнулся в неё лицом и погрузился в мертвецкий сон.

В дверях появился встревоженный чем-то Пепел, увидел хозяина, успокоенно шевельнул опалёнными усами, подошёл к дивану, запрыгнул и свернулся клубочком под тёплым челове­ческим боком. По привычке он затянул было своё мур-мур, но тотчас же умолк, спохватившись, что его песня сейчас пока ни­кому не нужна.

Весь вечер Ваню так и подмывало связаться с тётушкой Атисой и что-нибудь у неё выпросить, какой-нибудь пустячок, например, вазу фруктов на кухонный стол во время ужина, когда вся семья Петуховых единственный раз за день собирается месте: дедушка, бабушка, папа, мама и старшая сестра. Дело бы для тети Атисы облегчилось тем, что ваза уже была, почти всегда пустующая, несокрушимо возвышалась на холодильни­ке.

То-то был бы сюрприз, то-то было бы радости и восторгов,

появись вдруг в вазе горка яблок, груш, персиков и винограда!..

Но какое-то колючее чувство настораживало и мешало мальчишке выйти на связь, и, подумав, он понял, что это была боязнь слишком обременить космическую волшебницу, бо­язнь лишний раз озаботить её и этим доставить ей неудоволь­ствие, а может быть, даже и озлобление. Ведь, думал Ваня, и волшебнику наверняка его фокусы даются не просто так, шутя-нарочно, и ему надо как-то трудиться, напрягаться. Даже для себя-то часто не хочется и пальцем шевельнуть, а тут вка­лывай на какого-то случайного дядю! Эка радость! Должна же быть совесть у этого дяди! Не эксплуататор же он, не рабов­ладелец, а пионер, который, впрочем, не против тоже иногда прокатиться на чужой шее, но хоть крохи совести у него всё же остались!

Поэтому Ваня сдержался за ужином, но, улёгшись спать и дождавшись, когда квартира затихла, закрылся одеялом с голо­вой, вынул из-под подушки футлярчик, извлёк трубку, коснулся её губами и прошептал:

— Привет, тётя Атиса!

— Я к вашам услугам! — бодро долетело из поднебесья.— Что угодно, хозяин?

— Ничего, проверка слуха! — привычно пошутил Ваня.

— Пожалуйста! Может, спеть? Хочешь послушать романс Де­мона «На воздушном океане»?

— Нет.

— Чудак! Не я же буду петь, а Фёдор Иванович Шаляпин!

— Всё равно! Я не люблю романсов!

— Жаль, хозяин!

— Опять «хозяин»? — пристрожился мальчишка.— Мы же договорились!

— Ах, да! Прости, повелитель!.. А как это обращение? Старо­модно, конечно, немножко, но по существу верно! Не возража­ешь? Я долго думала и вот придумала: по-ве-ли-тель.

— Хорошее слово. Я тоже долго думал и тоже придумал, но другое — шеф! Ты можешь звать меня шефом?

— Шефом? Могу, шеф!

— Вот и договорились!

— А что ты так тихо разговариваешь?

— Наши спят уже.

— Понимаю. Разумно.

— Ну, спокойной ночи, тётя Атиса!

— Чао, бамбино! (Пока, парень!) — И гудочки.

Искушение получить вазу фруктов было пустяком в сравне­нии с тем искушением, которое Ваня испытал, собираясь утром в школу. Вопрос встал так: брать или не брать с собой волшеб­ную трубку?

Горы соблазнов рисовались мальчишке: от невинного вызо­ва к доске, где он мелет какую-то чепуху, но получает, однако, за это пятёрку, а Люська Зыкина, у которой урок, как всегда, отска­кивает от зубов, наоборот, получает «пару», до более серьёзных проказ, таких, например, чтобы все учителя начали путать свои классы и как угорелые бегать по всей школе, или бы заколотить парадные школьные двери двумя мощными досками крест-на­крест и повесить табличку — «Ремонт до Нового года!» Всё это были весёлые, конечно, затеи, но и грустные в то же время, по­тому что Ваня по своей натуре не был шкодливым, хотя любил наблюдать за «хохмами» других. Душевные боренья мальчика кончились тем, что он всё же взял трубку, но с условием, что совершит всего одну небольшую шкоду. Только одну! Одно чудо!

Но выбрать одну шкоду из бесконечной массы возможных оказалось очень трудно. Помог случай.

Был в их классе один противоза — Дима Кудимов. Он посто­янно всех задирал, особенно девчонок, тех, кто прилично учил­ся, обзывал почему-то «примусами», выматывал учителям нервы, и дня не проходило без его «номеров». Ваня ненавидел его всей душой и не раз жалел, что нет в нём достаточной силы и смелости начистить Димке физиомордию. И тут на втором уроке произошла такая история.

Во время перемены доску всю так исчертили мелом и так из­рисовали всякими рожицами, что Зинаида Николаевна ахнула, зайдя в класс и увидев не подготовленную к уроку доску.

— Кто дежурный? — спросила она.

— Я! — сидя ответил Кудинов.

— Немедленно вытри доску.

Димка покорно, как это ни странно, вышел и начал так раз­машисто вытирать доску, что только клубы пыли и мела полете­ли, потому что тряпка была предельно сухой и жёсткой.

— Ты что пылишь? Пойди смочи!

И опять Димка не ослушался, а сходил в туалет и смочил тряпку, но не отжал, а так и принёс мокрой, капающим комком плюхнул её на приступочку доски, так что брызги полетели, а потом спокойнёхонько сел на своё месте.

— Ты что? — удивилась учительница.— А кто будет выти­рать?

— Второй дежурный! — ответил Димка и кивнул на пустую­щее рядом место.— Нас же двое за партой.

— А где он? — спросила Зинаида Николаевна.

— Сегодня его нет, он болеет, — ответил Димка, и все по­чувствовали, что вот он, концерт, начинается.

— Ну раз его нет, значит, ты один за двоих дежуришь!

— Ещё чего не хватало, за двоих! С какой это стати я дол­жен за двоих дежурить? Все по двое дежурят, а Димка Кудинов один за двоих дежурь! Нашли дурака! — и он скорчил кислую обиженную физиономию.— Я не виноват, что он болеет! Пусть скорей выздоравливает, приходит и вытирает доску! Он будет хворать себе на здоровье, а я за него вкалывай! А может, он уже тут, да притворяется невидимым, чтобы отлынивать от работы,а?' Он такой! Эй ты, лентяй! — Он толкнул локтем воображаемого соседа.— Чего расселся? Иди вытирай доску, видишь, целый класс тебя ждёт! Не хочет! Он не желает, Зинаида Николаевна! Поставьте ему двойку, выгоните из класса, и пусть без родителей не является. Бездельник! — разыграл целую сцену Димка некоторым на потеху, некоторым на осуждение.

Близсидевшие девочки зашикали на него: не ломайся, мол, бесстыжий! Кто-то из них даже руку протянул, прося разреше­ния за Димку вытереть доску, но учительница отвергла помощь, заявив, что нечего поощрять нахалов, что поскольку он закон­ный дежурный, то пусть и выполняет свои обязанности.

— Ну, Кудинов, ты будешь стирать с доски?

— Не-а! — развалясь, ответил Димка.

— Хорошо, мы подождём!

— Бесполезно!

— Но если ты сорвёшь урок, разговор будет другой!

Ване вдруг стало так пронзительно жалко Зинаиду Никола­евну, и весь класс, и себя самого, и даже грязную доску, что он решил прекратить эту издевательскую сцену и полез в парту за сумкой... Вот только какую небесную кару наслать на Димку? Может, пусть с потолка на макушку противозы обрушится шмат штукатурки, но так, чтобы не убить, а хорошенько оглоушить. Но как бы от такого удара Димка не сделался дураком, а то он уже и без того, кажись, полудурок. Нет, этот вариант отпадал, тем более что на потолке не было штукатурки, а лежали гладкие железобетонные плиты, только побеленные, без подштука-туривания. Конечно, если поручить дело тёте Атисе, то она и наведёт штукатурку, и обрушит её, а то и просто отломит кусок бетона от арматуры. Вот уж тогда точно Димку укокошит. И не только Дим­ку, но и весь класс погребёт, потому что арматура без бетона сразу согнётся, плита упадёт, потянет за собой другие плиты, и придёт кровавая мясорубка. Нет же, чур-чур, с потолком лучше не связываться!..

Может, пусть из пола ударит Димке под зад какой-нибудь чернильный фонтан? Или, например, пусть из сиденья парты ему кольнёт шилом — вот уж взорвётся противоза.

Но это больше походило на личную месть, чем на обществен­ное позорище... Что же, что же изобрести?.. Ване вдруг захоте­лось самого простого и естественного: чтобы сидевшая позади Кудинова девочка, а это была как раз отличница Люська Зыко­ва, имевшая на Димку зуб, выхватила бы из парты свой портфель и трахнула бы им выпендрялу по башке, да так, чтобы у того челюсти заклинило. Самое бы то наказание! Только ведь Димка, наверное, ответит тем же, завяжется потасовка. Но до­саднее и обиднее будет то, что чуда не произойдёт, а выйдет обыкновенная драчка, а надо, чтобы случилось именно чудо, то единственное чудо, ради которого Ваня и уговорил себя взять в школу волшебную трубку...

Ваня вынул сумку, просунул туда руку и приоткрыл футляр­чик... А может, вообще ничего не надо? Пусть всё остаётся как есть! И если бы Димка в этот момент вдруг успокоился, перестал паясничать, то Ваня бы и отказался от своей затеи, но Димка продолжал куролесить, и лицо учительницы, заметил Ваня, ста­ло от негодования и бессилия покрываться бурыми пятнами... Нет уж, противозу надо наказать, осрамить публично. Ваня ещё раз оглядел класс, и у него блеснула замечательная идея. Он наклонился к сумке и отдал распоряжение. Мокрая тряпка сор­валась с приступа доски и, разлетевшись, смачно врезалась в нахальную Димкину физиономию и прилипла к ней. Конечно, был взрыв смеха всего класса, был испуганный крик самого Димки, и была тщетная попытка Зинаиды Николаевны выявить проказника, и было главное— полное публичное посрамление этого губошлёпа.

Но этим дело не кончилось. Это было только начало номера! Чудесного номера! Димка мотал головой, стараясь сбить тряпку с лица, срывал её руками, но тряпка как приросла. Вдруг шея мальчишки начала вытягиваться, потянула за собой тело, и Ване стало совершенно ясно, что тряпка сама, впившись в лицо, тя­нет «героя». Вот она приподняла его, вывела в проход и повела к доске. Как Димка ни выплясывал, ни вертелся, пытаясь отде­латься от посторонней силы, всё было бесполезно, и он впервые подчинялся чужой воле. Кудинов, заплетаясь ногами, вышел к Учительскому столу, повернулся к классу, зачем-то поклонился, как настоящий артист перед своим коронным номером, затем устремился к доске и давай её вытирать своей физиономией. То есть тряпкой, конечно, но прижимал и двигал её лицом, а поскольку со стороны тряпку не было видно, то казалось совершенно чётко, что вытирал он прямо лицом — лбом, носом и щеками, благо, щёки его были мясистыми и пухлыми, то есть было чем вытирать.

Ваня удивлённо таращил глаза в недоумении, поскольку он ничего подобного не заказывал тёте Атисе, это она сама, по­нимая детскую психологию, додумала эти каверзные детали, а шеф, в общем-то, не возражал против такой самодеятельности.

Класс стонал, изнемогая от хохота. Зинаида Николаевна, в панике всплескивая ладонями, не знала, что и предпринять. Она то призывала класс:

— Тихо, дети! Успокойтесь! Ти-ши-на! — То кричала проказ­нику; — Кудинов, прекрати! Дима, это уж слишком! Перестань!

И даже пыталась ухватить мальчишку за плечо, но Димка увёртывался, мыча и продолжая полировать доску.

Хоть это было и весёлое, но чем-то и печальное зрелище. Сверхъестественные силы издевались над человеком, издева­лись безжалостно и откровенно, впрочем, сам Димка только что так же издевался над бедной учительницей. Может быть, именно вопреки этой безжалостности Ване вдруг стало жалко Димку, и он даже захотел прервать этот дикий, несуразный «концерт», но одновременно хотелось и досмотреть его.

А смотреть было на что! Кудинов творил прямо чудеса ак­робатики у доски. Докуда он не доставал лицом, дотуда пора­зительным, неимоверным образом допрыгивал, словно его, как куклу-марионетку, кто-то дёргал за невидимые нити. Изредка Димка зачем-то затравленно оглядывался на класс, его, очевид­но, считая виновником своего унизительного представления, но тут же отворачивался и с новым рвением продолжал вытирать доску и успокоился лишь после того, как последний меловой след был изведён. Доска сияла влажной чистотой, зато Димкина физиономия представляла собой такую несусветную мазню, какой ещё не видывали в школе, только выпученные глаза пер­возданно блестели среди грязевых разводов,

«Ну, кажется, всё!» — подумал Ваня с облегчением.

В этот момент тряпка отлипла от его лица, но не упала на пол, что было бы естественно, а мотнулась к доске на присту­почку, она как бы перепорхнула на своё законное место. Поняв, что эта жуткая вещь оставила его в покое, Димка сперва отдышался, потом покосился на чудовищную тряпку, не шевелится ли она и не собирается ли вновь взнуздать его. Потом убедился, что лоб, нос и щёки в целости и сохранности, а не стёрлись до нуля, а потом пулей вылетел из класса. Вернулся он только к концу урока, когда Зинаида Николаевна начала уже волновать­ся и бросать на дверь тревожные взгляды — мол, где он и уж не натворил ли чего с собой с перепугу этот ершисто-взбалмошный мальчишка? Она даже чуть было не отправила в разведку двух шустрых пареньков, но тут дверь открылась и какое-то время зияла пустотой, словно её распахнуло сквозняком, и лишь спус­тя секунды показался Димка, умытый и вытертый до блеска, но пришибленный и вялый, как бы уменьшившийся в росте и объё­ме, с поверженными долу глазами, с выпущенными из пиджака ниже пальцев рукавами рубашки и с выбившимся из штанов по­долом, которым он, похоже, и вытирался, а уж заправиться как следует ему не хватило ни терпения, ни сил, ни старанья. Это был выжатый лимон, проткнутый футбольный мяч, а не человек. Еле плетясь до своей парты, он бессильно рухнул на сиденье и как бы окаменел. Он сполна сознавал своё положение и свой позор, но не имел ни малейшего представления, как выпутаться из этого нелепейшего положения.

Уже отхохотавший класс встретил его гробовым молчани­ем и с подозрением, даже с некоторым страхом воззрился на своего запасного хохмача, не выкинет ли он ещё какого-нибудь коленца, но тому было явно не до хохм.

Ваня заключил, что это конец программы, вздохнул и удов­летворённо шепнул в сумку:

— Спасибо, тётя Атиса! Всё, отбой до обеда! А в обед, уже дома, где опять никого не было, Ваня поставил Раскрытый футлярчик посреди кухонного стола и сказал:

— Тётя Атиса, я хочу тебя увидеть!

— С чего это вдруг, шеф? — удивилась волшебница.

- Не знаю. Захотел — и всё тут.

— Но я, шеф, большая!

— Всё равно!

— Очень большая!

- Тем более интересно! — настаивал Ваня.

— Я огромная!.. Чтобы дать тебе понятие о своей величине, я пошлю тебе маленький сувенир! Внимание! Три-четыре! В форточку со скрипом просунулась и со стуком упала на пол какаято полуметровая болванка с перламутрово-гладкой блестящей поверхностью.

— Что это? — спросил Ваня.

— Кусочек моего волоса. Это самое малое, что я могу пока­зать тебе!

— Ого-го!

— Да, вот такая я великанша! Теперь представляешь?

— М-да-а!..

— Но чтобы ты ещё чётче представил меня во всём, так ска­зать, величии, выгляни на улицу.

Ваня выскочил на балкон, который в полдень всегда ока­зывался на солнечной стороне и, не зная, куда смотреть и что искать, задрал голову кверху. Палящее солнце одиноко висело в синем небе. Но вдруг к нему устремилась какая-то бог весть откуда взявшаяся продолговатая розовая тучка. Она была такой плотной, что, когда наплыла на солнце, закрыла его, как заслон­кой, и даже контур её не осветился, как это обычно бывает у нормальных облаков. На земле вмиг потемнело, похолодало и подул ветер — то есть случилось затмение, натуральное солнеч­ное затмение, не предусмотренное, очевидно, никакими астро­номическими календарями.

Наплывя на солнце, тучка не двинулась дальше, как это по­ложено облакам, а замерла, точно навсегда решила погасить солнце.

Вглядевшись внимательней, Ваня вдруг с трепетом разли­чил в этой продолговатой тучке женский силуэт. Далёкая ог­ромная женщина, то ли совсем обнажённая, то ли в лёгком га­зовом одеянии, лежала в невесомости на боку, простерев одну руку вперёд, а другую, красиво изогнутую, положив на бедро. Длинные рыжеватые волосы дождевым занавесом спадали далеко вниз и шатались, ходили ходуном. Но вот та рука, что лежала на бедре, приподнялась и приветливо помахала ему, Ване. Это было что-то вроде космического дружеского посла­ния.

Вздрогнув и как бы испугавшись величия происходящего события, мальчик заскочил в комнату и, схватив трубку, зашептал задыхаясь:

— Тётя Атиса, это ты хулиганишь на небе?

— Я!

— Кончай! Открой солнце, а то на земле жутко, и люди пере­полошились!

— Но ты же хотел видеть меня, шеф! — с кокетливой капризностью ответила волшебница.

— Всё, спасибо, увидел!

— Ну и как?

— Моща!

— А не хочешь ли ты в гости пригласить вот такую, пока я в лирическом настроении, а, шеф? — со смешком и издёвкой поинтересовалась волшебница.

— Нет, тётя Атиса, едва ли...

— Что так?

— У нас тесновато для тебя. Вот если бы ты превратилась в маленькую девочку!..

— Ишь ты, шеф! Губа не дура! Девочку ему! Увы, шеф! С со­бою я ничего поделать не могу! Над собою я не властна!

— Жаль! А что мне делать с твоим сувениром? — и мальчик ногой колыхнул перламутровый обрубок.

— Что хочешь, хоть на дрова пусти!

— Ну, что ты! Такую красоту!.. О, тётя Атиса, идея! Сделай-ка мне из него турнирные шахматы. Мы с Щукой любим играть в шахматы...

Не успел Ваня договорить, как болванка рассыпалась на мно­жество перламутровых фигурок, чёрных и белых, естественно, появилась шахматная доска, которая своими крышками, как ди­ковинным ковшом, сгребла все фигурки, захлопнулась и прыгну­ла на стол, пред очи повелителя. Ваня в восхищении ощупал пер­ламутровые клетки, потом приподнял крышку, выхватил взглядом несколько нужных фигур и удовлетворённо вздохнул: всё в поряд­ке, морды коней были целы и невредимы, а на коронах шахматных монархов торчали, искристо мерцая, положенные пипочки. Не утерпев, Ваня взял одного коня, белого, в руки и пристальнее разглядел его. Оскаленная пасть, с закушенными удилами и частью поводов, была вырезана с такой достоверной тщательностью, что было даже страшновато держать фигуру в руках.

Конь, как живой, косил на мальчика бешеный глаз, так и ка­залось, что вот сейчас он встряхнёт своей почти натуральной гривой, всхрапнёт и издаст призывное ржание, по которому вся спящая королевская рать очнётся, встрепенётся и, постукивая подошвами, выстроится в свой законный боевой порядок. Вооб­ще все фигурки сияли таким таинственным внутренним светом, что казались самородками, только что извлечёнными из-под створок гигантских раковин-жемчужниц. «Теперь, Щурёнок, пос­мотрим, чьи шахматы лучше!» — радостно подумал Ваня, поло­жил коня на место и закрыл доску.

— Спасибо, тётя Атиса! — шепнул он и, спохватившись, то­ропливо распорядился: — Давай-давай, тётя Атиса, марш с солн­ца! Кончай затмение!

— Слушаю, шеф! — стало стремительно светлеть, и вот сол­нышко открылось целиком, и жизнь продолжилась, по-прежне­му радостная и тёплая. Ваня бросил последний взгляд на свою небесную покровительницу, но той уже не было: соскользнув с солнца, она куда-то мигом и бесследно исчезла, словно испари­лась. Правда, Ване показалось, что в последний момент к тёте Атисе подлетело другое продолговатое облако, тоже имеющее форму человеческого тела, только покрупнее, и то ли эти облака слились в одно и взаимо уничтожились, то ли большее поглоти­ло меньшее, то ли подхватило его и куда-то решительно увлек­ло — Ваня ничего не понял, ему хватило того, что небо расчис­тилось и мир просветлел.

И уж чего сполна, прямо по горло хватило мальчишке, так это воспоминаний и переживаний. Вспоминал он и переживал явление тёти Атисы до самого вечера, так что едва успел спра­виться с уроками и не захотел даже навестить своего друга Ваську, чтобы похвастаться новыми шахматами, а то и сгонять партию-другую.

Щука сам дал знать о себе. Уже около одиннадцати он поз­вонил и сказал:

— Привет, чудодей! Не спишь?

_- Нет ещё.

— Тогда принимай гостя!

— А не поздновато ли по гостям шляться?

— Для такого гостя никогда не поздно!

- Для какого это такого?

— Узнаешь. Иди к себе в комнату, открой форточку и жди.

Понял?

— Не-а! Зачем форточку открывать?

—Надо!

— Зачем надо?

— Балда! Ты же сам вчера говорил, что мы с тобой необык­новенные люди, то есть, что ты необыкновенный, а поскольку я — твой друг, то и я необыкновенный! Говорил?

— Говорил.

— Ну и вот!

— Что вот!

— Что я стал необыкновенный независимо от тебя! Понял?

— Не очень.

— Скоро поймёшь! Иди открывай форточку и жди!

— Она у меня всегда открыта.

— Тогда ступай к себе и жди! — повелительно заявил Щука.

— Есть, товарищ командир, — вяло, безо всяких претензий на остроумие, отозвался Ваня.

Однако ушёл в свою комнату.

Минуты через три в форточку влетело жужжащее существо, дало под потолком, возле светильника, круг и плавно опусти­лось на Ванин письменный стол, прямо на раскрытый дневник, который мальчишка приготовил для подписи родителей, но всё медлил, ибо дневник был перенасыщен тройками и неизбежно предстояли тягомотные объяснения. Но сейчас Ваня начисто за­был про дневник— всё его внимание сосредоточилось на ле­тательном приборчике. Это был тот самый пластмассовый вер­толёт-автомат, который тётя Атиса подарила Щуке.

Когда винты остановились, Ваня пальцем, осторожно, чтобы не вышло через силу, покрутил винты туда-сюда, потом мизинцем погладил весь вертолётик от носа до хвоста и вдруг заметил маленький клочок бумаги, торчавший в стабилизаторе. Он выдернул его и развернул. Там было написано фломастером всего четыре чётких знака: е2 — е4.

Значит, Щука предлагал сыграть партию по переписке. Не­плохо придумано! Браво, Щука-карась! Обычно, сидя друг против друга, они уже наигрались до тошноты, кажется, даже по телефону наигрались, а вот так, с таким почтальоном, будет конечно, интереснее. А может быть, Щука не столько сыграть захотел, сколько похвастаться тем, как он ловко научился уп­равлять моделью. Да, ничего не скажешь, управлением модели он владел мастерски! Да и сыграть было кстати! Сыграют они по переписке, а разбирать партию Ваня пригласит друга на новой доске — то-то Щука будет потрясён!

Не раздумывая далее, Ваня схватил со стола карандаш, приписал свой ход е7 — е5 и заткнул листок на место. Словно именно этого и дождавшись, модель засвистела, запуская мо­тор, рванулась, взлетела и исчезла в форточке. Следом Щука позвонил вновь и без предисловий спросил:

— Ну как гость?

— Моща!

— Чем я не волшебник.

— М-да!

— То-то! Не удивляйся, что я так быстро освоил модель! При ней была инструкция, такая подробная, что и дурак бы разобрал­ся, а я-то не дурак в авиации, скажи!

— Конечно, не дурак!

— Говорил тебе: выпроси такую же! Сейчас бы вместе пор­хали! — упрекнул Щука, но, не получив вразумительного ответа, примирительно заключил:— Ладно уж, одним наиграемся, но хозяином, чур, буду я!

— Согласен!

— Предлагаю неторопливую игру, чтобы растянуть удоволь­ствие: по одному ходу в день, не возражаешь?

— Не возражаю.

— Будем глубже рассчитывать варианты. Ну, пока, Вано!

— Чао, бамбино!

После этого Ваня раскинул на столе перламутровую доску любовно расставил божественные фигуры и, сделав записанные ходы, задумался: партия предстояла длинная и наверняка напряжённая — Щуке палец в рот не клади, он в блицах слабак, а когда есть возможность подумать, он — молодцом!

Но за всей этой приятной суетой Ваня не забыл свою небес­ную покровительницу. Перед сном, как и вчера, он забрался с головой под одеяло и вызвал её:

— Тётя Атиса!

— А-у, шеф!

— Добрый вечер!

— Добрый! У вас что, вечер?

— А у вас?

— А у нас что хочешь: повернусь лицом к солнцу — день, от­вернусь — ночь! Обычный эффект космоса!

— Ой, как интересно!

— Да, но слишком прозаично, без переходов, без игры све­тотеней, всё лобово-прямолинейно. Вот, например, замерла я профилем — так с одной стороны носа — ночь, с другой — день! Проза! Вот станешь космонавтом — сам увидишь!

— А я не хочу быть космонавтом! — вдруг ответил Ваня.

— По-моему, все мальчишки мечтают стать космонавтами!

— Кроме меня!

— Ну, шеф, это пока зависит от меня!

— А почему «пока»? — насторожился мальчик.

— Да уж так судьба поворачивается!.. Как хорошо, что ты вышел на связь! Самой-то мне не докричаться до тебя, потому что я не имею права орать на всю вселенную, а только через трубку. И это разумно, иначе бы мы оглушили мир своим громогласьем!

— Мы?.. Ты разве там не одна?

— Конечно, нет! Нас здесь целее скопище! Вернее — целая Цивилизация, клан чародеев и волшебников!

— Ого! А я у тебя единственный шеф или у тебя их много!

- Единственный!

— Это хорошо!

— Вот потому-то у меня к тебе, единственному моему шефу-делителю, есть срочный и серьёзный разговор! Жизненно важный, судьбоносный!

— Я слушаю тебя, тётя Атиса! — с некоторой важностью ц ленцой, словно поменявшись ролями с тётей Атисой и сам став всемогущим, отозвался мальчишка.

— Дело в том, шеф, что мы должны расстаться!

— Почему? Нет! Не хочу! — завосклицал мальчишка и кап­ризно задрыгал ногами так, что с него слетело одеяло. — Не хочу! Не хочу!

— Но так получается, шеф!

— Как это так получается?

— Я влюбилась!

— Ну и что?

— Да ты выслушай спокойно, шеф, и постарайся понять меня! Свои желания и страсти понимаешь, пойми теперь и мои! Я ведь тоже живое существо! У меня тоже есть желания и страсти!

— Конечно! — согласился Ваня, успокоившись. — Я слушаю!

— Итак, я влюбилась! А вернее, в меня влюбились! Влюбил­ся один дядя АТС. Атис, по-твоему — Автономный Трансцендент­ный Субъект! Влюбился давно, как он заверяет, страстно и почти безнадёжно, потому что до сих пор я не знала, что я — женщина и могу отвечать любовью на любовь. Но ты вчера открыл мне глаза, назвал меня женщиной, и вот я увидела его в новом све­те, и мне он очень понравился. Я вдруг стала без ума от него! Я его полюбила, что называется, с первого взгляда! Да ты его видел! Он снял меня с затемнения, видел?

— Видел! — сказал Ваня, вспомнив второе облако.

— Вот! Он подхватил и унёс меня на праздник! У нас сегодня было чудесное зрелище — парад планет! Это когда все девять планет солнечной системы выстраиваются по одной линии от солнца — фантастическая картина! И вот в конце парада Атис попросил моей руки! — Волшебница, чувствуется, так развол­новалась, что как будто даже всплакнула, голос её пресёкся и перешёл почти на шёпот.

— Ты, шеф, понимаешь, что значит «просить руки»?

— Это, когда, кажется, жениться хотят, — неуверенно отве­тил мальчик.

— Правильно, шеф! И я очень хочу выйти замуж за этого дядю' Я уверена, что буду с ним счастлива! А ведь счастья так хочется!

__ Ну и выходи на здоровье!

— Спасибо, шеф, но!.. В этом случае мы должны расстаться! Пело в том, что, выйдя замуж, я теряю все свои волшебные спо­собности!

— Как так?

- А вот так! Так замыслила природа!

— Так нельзя, тётя Атиса! — глубоко вздохнул Ваня.

— И это ещё не всё, шеф, для того, чтобы дальнейшая моя жизнь в браке сложилась благополучно, нужно, чтобы мой пове­литель и шеф, то есть ты, добровольно отрёкся от меня, дал своё разрешение на мой брак и даже благословил его — вот так!

Ваня охнул и застыл, приподнявшись на локтях.

— Тётя Атиса, а нельзя, чтобы и то, и то...

— То есть чтобы и волки сыты и овцы целы?

—Да!

— Нельзя, шеф! Так задумано свыше! Наверное, для того, чтобы я не раздваивалась, а все свои усилия сосредоточила на любви и потомстве! Да! У меня для тебя сюрприз: когда у нас ро­дится ребенок, он автоматически становится твоим слугой, всё равно кто: мальчик или девочка! Вместо меня!

— Вот это здорово придумано! А когда родится?

— Всё зависит от свадьбы: чем быстрее свадьба, тем скорее родится! Ну как, шеф, отпускаешь меня замуж?

Ой, как не хотелось мальчишке расставаться со своей все­могущей покровительницей, в сотрудничество с которой он ещё толком-то не вошёл, ой, как не хотелось! Но он представил, как бы было тяжело, если бы ему не разрешили сделать то, чего он хочет всеми силами души, и он смирился с мыслью о потере чуда. К тому же Ваня вспомнил, как в прошлом году его старшая сестра Наталья-каналья, учась ещё в десятом классе, вот так же захотела вдруг замуж, привела домой жениха, одноклассника, и они объявили родителям, что любят друг друга, жить друг без Друга не могут и решили пожениться. Отец спустил жениха по лестнице со второго этажа, а дочь запер в её комнате на два дня.

Наталья-каналья наглоталась сдуру таблеток и чуть не померла. Её отходили в больнице, но она грозилась всё равно отравиться или повеситься. И единственное, что спасло ей жизнь был японский магнитофон «Шарп». Потихоньку сестра успокои­лась, погрузилась в музыку и забыла жениха. Вот и сейчас из её комнаты просачиваются дёрганые звуки, и сама наверняка дёргается, сидя или стоя. Ваня и сам задёргался на перине в пред­чувствии какого-то радостного, облегчающего душу поступка.. А вдруг и тётя Атиса, не разреши ей замужества, наглотается чёрт знает каких небесных таблеток, а там-то таблетки, небось, покрепче земных, да и вообще, рассудил Ваня, каждый человек имеет право на счастье: великан ты или карлик, раб или госпо­дин, волшебник или простой смертный — просто у каждого своё счастье.

И ещё Ване льстило и согревало душу сознание, что вот от него, сопляка в сущности, зависит счастье космического сущест­ва, что ему доверяют как равноправному члену вселенской се­мьи, значит, надо оправдывать это доверие и не ударить лицом в грязь.

Неизъяснимое волнение сдавило грудь мальчика, он захлест­нул лицо ладонями, качнулся несколько раз торсом туда-сюда и, облегчая стесненное дыхание, зашептал в трубку:

— Да-да, тётя Атиса, я отпускаю тебя! И благословляю!

— Ой, спасибо, дорогой шефчик! Мой жених кругами плава­ет поодаль и ждёт твоего решения. Спасибо, Ваня! Ты спас от мук и страданий, ибо муки несостоявшейся любви — это самые страшные муки!.. Сегодня же мы сыграем небольшую свадеб­ку на кольцах Сатурна. Атис уже слетал туда, смахнул с колец космическую пыль. Сегодня же, шеф, трубка твоя исчезнет, но появится опять, как только мой первенец научится кое-чему. Ну, будем прощаться, шеф!

— Погоди, тётя Атиса! А на прощанье ты можешь кое-что сделать для меня? — спохватился вдруг Ваня.

— Могу! Только побыстрее, а то жених, по-моему, начал уже нервничать, как бы чего не натворил!

— Я быстро, тётя Атиса! Поехали: во-первых, сестре Ната­лье достань кассету с какой-нибудь потрясающей космической музыкой!

— Есть, шеф!

- Во-вторых и в-третьих, чтоб у дедушки исчезла тросточка, У бабушки — очки, то есть...

— Я поняла: чтобы у него пропала хромота, а у неё — близо­рукость. Будет сделано!

— В-четвёртых, хоть папа и мало курит и пьёт, но чтобы сов­сем не курил и не пил!

— Есть, шеф!

И тотчас в туалете, где только и разрешалось курить отцу, раздались ругань и кашель, дверь распахнулась, отец выскочил, откашливаясь и рассыпая проклятья на весь дом:

— Что за сигареты стали выпускать, чёрт бы их побрал! Га­дость!

— Спасибо! — шепнул Ваня в трубку. — В-пятых... Или это уже много?

— Нет-нет, продолжай! Это пустяки для меня! Семечки!

— Пусть тот тип в нашем классе, Димка Кудинов, ну, которо­му ты сегодня мокрой тряпкой шмякнула по физиономии...

— Помню, помню... Хочешь, чтобы он исправился раз и на­всегда?

— Да, что бы он стал нормальным.

— Есть, шеф!

— Кстати, тётя Атиса, что такое «примус»?

— Примус?.. Ну, во-первых, это нагревательный прибор. А во-вторых, это — первый ученик по-немецки!

— О, ты знаешь иностранные языки?

— Да, я знаю все без исключения земные языки и парочку космических.

— Моща!.. Значит, Димка не случайно не кого попало, а толь­ко лучших учеников называет «примусами»! Значит, не такой уж он болван, как кажется! — И мысленно добавил: — «Меня-то, между прочим, он ни разу «примусом» не обозвал, потому что я закоренелый, махровый троечник, хотя и очень способный, как утверждает Зинаида Николаевна. А вообще-то если поднажать на учёбу, то и мне можно в «примусы» выбиться!»

И вслух продолжал:

- А что, вот возьму и поднажму!.. Интересно!..

- Что интересно, шеф?

— Нет, это я так, про себя... Да и, в-шестых, тётя Атиса!.. бы Васька Щукин в конце концов стал лётчиком, это можно?

— Можно, шеф!

— И уж самое последнее, если тебе не тяжело, а, тётя Ати са?

— Давай-давай, шеф, пока жених о чём-то задумался.

— Наверное, самое трудное... у мамы болит голова...

— Гипертония? Это я мигом сниму!

— Нет, тётя Атиса, это не та болезнь! Это и не болезнь вовсе, а что-то другое, не знаю, как называть. В общем, у мамы голова разламывается, чем бы нас накормить — вот какая штука. Я ду­маю, чтобы этого не было, надо битком набить наш холодильник мясом, колбасой и сосисками. А вазу на холодильнике — фрук­тами, а под вазу поставь коробку с тортом и конфетами. Уф! Можно так сделать?

— Можно! Это я мигом!

— Нет, не сейчас, а среди ночи, когда все наши уснут, а то они с ума сойдут от радости или насмерть перепугаются.

— Слушаю, шеф!

— Ну вот и всё, иди замуж!

— А почему ты себе ничего не попросил?

— Как ничего? А торт-то?

— Ах, да, торт, а посущественнее?

— А что посущественнее? У меня вроде пока всё есть: ноги ходят, руки делают, голова варит. А если что посущественнее понадобится, я потерплю, а потом попрошу у твоего будущего ребёнка — атисёнка!

— А ты, однако, неприхотлив, шеф, и простодушен, не то что мой прежний повелитель, который не давал мне покоя ни днём ни ночью, то одно ему надо, то другое, а ты... — вздохнула с яв­ным одобрением небесная покровительница. — Ну, шеф, поду­май ещё разок! Может, всё-таки ещё что-нибудь?

— Да я и так уже вон сколько всего понапросил!

— Повторяю: это для меня семечки!

— Значит, можно ещё?

— Господи, да, конечно! Жених вон, кажется, метеорит пой­мал и помчался куда-то, — наверное, к ювелиру! Он пообещал подарить мне к свадьбе обручальное кольцо небывалой красо­ты! Так что у нас есть ещё несколько минут!

__ Тогда сейчас! — и Ваня принялся напряжённо думать, кого и чем бы ещё одарить. Никто из близких не обойдён, кажется, и не обижен, а на более дальних мысли и чувства мальчика по­чему-то не простирались. Но вдруг одна новая озабоченность почти уколола его, и он встрепенулся:

— Да, тётя Атиса!

— Слушаю, шеф?!

— Ты уже достала для Натальи кассету?

— Да. Я запрятала её среди прочих кассет, так что она на­ткнётся на неё случайно. Сюрприз есть сюрприз! Закон неожи­данности. А ты хочешь, чтобы она сейчас же заиграла?

— Нет, чтобы никогда не заиграла! Я передумал, тётя Ати­са! Давай сделаем по-другому, пусть кассета исчезнет, а вместо кассеты пусть лучше встретится Наташке хороший парень! Же­них! Можно так переделать?

— Можно? Только почему вместо? Не лучше ли «вдобавок», а, шеф?

— Конечно, лучше! Это было бы вообще здорово!

— Да будет так! — прошептала тётя Атиса.— Вот теперь, шеф, наше время истекло! Вот Атис, кажется, возвращается! Да, это он!

— Ну, будь счастлива, тётя Атиса! Спасибо тебе за всё! И привет дяде Атису!

— И ты будь здоров и счастлив, мой славный повелитель! Это не просто пожелание, а приказ, заклинание, воля моя! Да будет так! Чао, бамбино!

Футлярчик с трубкой исчезли, но Ваня этого уже не заме­тил — на последних словах тёти Атисы он откинулся на подушку и мертвецки, со здоровым всхлипыванием, заснул. Одеяло само скрыло его и подоткнулось по бокам — это была прощальная земная забота тёти Атисы.

Вопросы и задания

Несомненно, рассказ Г Михасенко понравился вам. Поп­робуйте выразить своё отношение к прочитанному, отве­тив на вопросы:

1. Показалось ли вам интересным развитие событий? Что больше всего удивило или поразило вас?

2. Каков характер главного героя Вани Петухова? Подтвер­дите своё мнение цитатами из рассказа.

3. Какие жизненные противоречия затронуты в произведе­нии? Конфликт между чем и чем кажется вам важным (между детьми, детьми и взрослыми, трудностями сущест­вования и радостью жизни)? Смогли бы вы охарактеризо­вать конфликт произведения?

4. Почему рассказ назван фантастическим? Верно ли, что тётя Атиса реагирует только на звук человеческого голо­са? Докажите своё мнение,

5. Можем ли мы сказать, что фантастический образ Атисы очеловечен, т.е. автор использует приём олицетворения? Связано ли такое изображение фантастического персона­жа с характером и пониманием жизни Вани?

6. Что общего в рассказе и волшебной сказке?

7. Устройте турнир на лучшего рассказчика: участники тур­нира тянут жребий с названием фрагмента текста, напри­мер: «Ваня и Вася Щука — «необыкновенные» люди», «Кто наказал Кудинова?» и т.д. Весь класс слушает и оценивает лучшего рассказчика. Главным критерием оценки являет­ся умение видеть и понимать значение художественной детали,

8. Попробуйте пересказать содержание рассказа с точки зрения тёти Атисы.

Марк Сергеев (1926 – 1997)

Марк Давидович Сергеев родился в 1926 году в городе Енакиево Донецкой области. Со сту­денческой скамьи историко-филологического факультета Иркутского университета в 1943 году ушёл на фронт. Первая книга стихов «Спасибо вам, люди» вышла в 1958 году.

М. Сергеев — автор многих стихотворных сборников, прозаи­ческих произведений, статей о сибирских писателях, о жизни де­кабристов, пьес. Он активный общественный деятель. Почётный гражданин города Иркутска.

Для чего нужна нам сила, или как не стать посмешищем

Давай поговорим. Поговорим о храбрости и трусости.

Мне почему-то вспомнились сейчас старые стихи, ко­торые мы учили когда-то, в тридцатые годы, в сельской школе на Украине:

— Что ты, братец, побледнел, что с тобою сталось?

— Ой, за мною через хлев аж сто волков гналось...

Впрочем, вспомнил я эти стихи не случайно, а потому, что сейчас как раз переводил на русский язык книгу стихов моего туркменского друга, замечательного поэта Каюма Тангрыкулиева. И что же? Смотрю, а в его книжке на туркменском языке есть стихотворение, в котором происходит почти то же самое, что и в Давнем украинском стихотворении, четыре строчки из которого я только что привёл. Значит, многих людей на земле интересует: как это растёт человек, который даже собственной тени боится? Как он может вырасти бойцом, защищать мать свою, отечество от врагов, если уже в детстве боится заступиться за товарища, сказать правду, разнять драчунов? Такой человек вызывает у окружающих презрение, ему и попадает больше других от всякого рода хулиганов и просто грубиянов.

И писатели, изображая трусишку в смешном виде, тоже хо­тят одного: посмотри на себя со стороны, убедись, как неестес­твенно твоё поведение. Об этом и стихи Каюма Тангрыкулиееа, которые я специально для тебя, друг мой, и для твоих товарищей перевёл: вдруг и у вас в классе есть трусливые ребята, которые чуть чего — сразу в кусты? Стихотворение это называется: «Хо­чешь — верь, а хочешь — нет».

Что случилось? Что с тобою?

Эй, Арчил, держи ответ!

Сто свиней гналось за мною —

Хочешь — верь, а хочешь — нет!

Брось, сосед. У нас от силы

Десять их на всё село.

Ну а если десять было?

Убежал — так повезло!

Но никто не встретил стада,

Ведь свинья — она видна.

Всё равно спасаться надо —

Может скушать и одна.

Ну пойдём, её отыщем.

Где там, толстая, лежит?

Убедишься сам, дружище:

След её не убежит.

В этом поле съесть Арчила

Нынче вздумала свинья?

Здесь. Да мимо проскочила,

Где там ей догнать меня!

А не та ль, что у дороги

На траве лежит, сосед?

От неё унёс я ноги,

Хочешь — верь, а хочешь — нет.

Ну, теперь поверил, что ли?

Видишь, спасся я едва...

Это ж перекати-поле —

Шаровидная трава.

Ветер куст по полю, видно,

За Арчилом гнал вослед,

Этой травкой безобидной

Был напуган мой сосед.

Это было в самом деле,

Мы смеялись две недели,

Хочешь — верь, а хочешь — нет!

«Трус от страха медведя «тятей» зовёт», — говорят армяне, с большой иронией говорят они, а вот у туркмен, земляков Ка­юма Тангрыкулиева, пословица жёсткая, грозная: «Кто от бит­вы бежит — пусть в земле лежит», а мы говорим: «Трус умирает дважды», то есть первый раз от страха, а уж потом от истинной причины.

Значит, дорогой Марк Давидович, скажешь ты, чуть что — нужно в драку? В драку-то в драку, да по какой причине? — от­вечу я тебе вопросом на вопрос. Все ли споры на белом свете нужно разрешать кулаками?

Впрочем, послушай, я перевёл для тебя ещё одно стихотво­рение Каюма Тангрыкулиева, называется оно «Петухи»:

Я вёл под уздцы

По селу ишака...

Упало на землю

Зерно из мешка.

И два петуха,

О покое забыв,

Рванулись к нему,

Раздувая зобы.

Есть повод для драки,

Поскольку зерно

На двух петухов

Оказалось одно.

И грозные птицы

(Вот удаль и прыть!)

Давай петушиться

И крыльями бить.

Их гребни горят,

Как в печи уголёк...

Но что там за шум

Их от драки отвлёк?

Глядят петухи:

Под берёзой рябой

Идёт петушиный

Упорнейший бой.

Не перья летят —

И пестры и легки,

А пуговиц белых

И чёрных кружки.

И вороты рвутся

У пёстрых рубах,

И лица надуты

У хмурых рубак.

Свалились на землю

Средь пыльной трухи

Нет, драки такой

Вам не знать, петухи.

Зерно их раздора —

Словечко одно...

Возьмите, петух,

Это — ваше зерно.

Давайте на драку

Наложим запрет:

Посмешищем станем,

А сытыми — нет!

Да, так вот решили петухи, глядя на мальчишек. Конечно, слово слову рознь, бывает такое слово, что унижает тебя, ударя­ет по твоему самолюбию, больно ранит, особенно если слово это произнесено человеком, от которого ты не ожидал такой обиды. Но поможет ли драка? Если твой противник сильнее — он тебя поколотит, а потом еще этим же словом будет дразнить, если ты сильнее — ты его поколотишь, он станет всё равно злиться на тебя и уже тайком оскорблять твоё достоинство. Где же выход?

Сложный это вопрос. Наверное, у тебя были подобные слу­чаи.

А теперь я расскажу тебе историю, которая была со мной. В первом классе сельской школы, в деревне Грузкозорянка, на Украине, я дружил с девочкой, второклассницей, дочерью нашей учительницы Марии Ивановны Бурыма. Девочку звали Юля, я часто бывал у них в доме, потому что брат Юли, Николай, или, как мы звали его — Колян, был большим выдумщиком. Во дворе мы с ним прокопали глубокую колею, сделали разъезды, ответ­вления, достали колёса от тачек, катали их по колеям, представ­ляя, что это — поезда. И вот, видя меня часто с Юлей, мальчиш­ки и девчонки с нашей улицы, в том числе и моя одноклассница Вера, в доме родителей которой мы снимали комнатку, стали дразнить нас «жених и невеста». Да ты знаешь эту дразнилку: «Жених и невеста, тилинь-тилинь-тесто»! Мне было обидно, а Юля — та вообще плакала. Но дружба наша была крепкой, и мы всё равно ходили вместе. Но всё же я злился, это было видно, и это ещё более подзадоривало дразнилыциков. Наконец я не выдержал, завязалась драка, кого-то я поколоти л, от кого-то мне досталось, стукнул я и Верку. Сижу на крыльце, идёт её мать Анна Григорьевна, смотрит на меня сурово. Ну, думаю, сейчас ещё и от неё попадёт. А она подходит, садится рядом на крылеч­ко хаты и говорит спокойно:

— Отлупцовалы тэбэ, хлопчэ?

— Ага, — говорю.

— А чого ж ты до ных лиз? Их жэ он скилько, а ти — один. Чы усих хотив побыты?

— Ага, — говорю, — усих...

— От чудак. Хиба ж усих побьёшь?

— А что они дразнятся?

— А ты йих нэ слухай. Собака лае— витер носэ. Йидить з своею Юлькою, кав будто вы и е женых та невеста. Боны й отстануть….

И что же ты думаешь? Отстали. Стали мы ходить с Юлькой не только рядом, а взявшись за руки, нам кричали «жених и невеста», а мы говорили: «А вам завидно?» И отстали.

Прошло с той поры столько лет, а совет Анны Григорьевны, нашей хозяйки, простой доброй крестьянки, впитавшей мудрость от отцов и дедов, до сих пор помогает мне в жизни. И когда я слышу я слышу в свой адрес порой напраслину, я продолжаю жить так, как жил до того, если я уверен, что это напраслина, а не критика моих действительно неверных поступков. И как тут не вспомнить русскую нашу пословицу: «Кто гнев одолевает — тот крепок бывает».

Что же, значит, всё прощать? Нет, не прощать, но уметь быть выше мелочей, зато, как говорят в народе: «На крепкий сук точи топор, на брань умей давать отпор». Просто для того, чтобы дать отпор, не обязательно пускать в ход кулаки. Живи достой­но, учись отлично, будь добрым и верным товарищем, вступись за слабого, признайся честно в совершённом проступке— не в этом ли доказательство силы, куда более надёжной, чем кула­ки.

Вот для чего нужны нам силы: для защиты Отечества, для борьбы с тем, кто мешает жить людям, для того, чтобы встать стеной за справедливость. Тут уже себя жалеть нечего. А драть­ся по мелочному пустячному поводу — не походить ли на тех пе­тухов, которые в стихах Каюма Тангрыкулиева говорят: «Посме­шищем станем, а сытыми — нет».

Вопросы и задания

1. Подумайте над следующими вопросами:

а) для чего же нам нужна сила?

б) как нам не стать посмешищем в глазах других?

в) как вы понимаете значение поговорок и пословиц, при­ведённых в рассказе?

2. Выпишите важные, на ваш взгляд, советы М.Д. Сергеева в свою тетрадь. Попробуйте примером из жизни подтвер­дить необходимость этих советов.

Геннадий Машкин (1936 – 23.01.2005)

Геннадий Николаевич Машкин родился в 1936 году в Хабаровске. После окончания Иркут­ского горно-металлургического института ра­ботал геологом. Литературную известность принесла повесть «Синее море, белый пароход» (1965 г.). Г. Машкин __ автор многих прозаических произведений, лауреат Все­российского конкурса на лучшее художественное произведение для детей.

Лютня

Энтузиасты Дома пионеров небольшой железнодорожной станции Княж-Погост решили совершить поход по родному краю. Сколько было горячих споров, давалось советов и принималось решений, — рассказывать не стоит: многие бы­вали в подобной обстановке.

В конце концов всё было утрясено. Не оказалось на месте только нашего руководителя, учителя ботаники и зоологии Иго­ря Александровича — он внезапно заболел. Без руководителя нас, учеников пятых-шестых классов, понятно, не отпускали. Что было делать? Нам снились каждую ночь непролазные дебри, ла­зоревые горы, таинственные реки. И вот из-за какого-то пустя­ка, болезни руководителя, который как раз должен был стеснять наши вольности в походе, все мечты рушились. Наши старшие Участники решили добиться нового руководителя. Но мужчину-Учителя найти не так-то просто.

И вдруг кого-то осенила блестящая мысль: «Ребята, а если Петра Демьяновича?»

Кто-то в ответ засмеялся. Да и было с чего расхохотаться. Пётр Демьянович Семечко, преподаватель пения, был одинокий чудак, над которым подшучивали не только ученики, но и учителя школы. Наш Семечко руководил малочисленным струнным кружком и его можно было видеть с двумя-тремя энтузиастами струнной музыки. Его далеко замечали по лохматым седовато-чёрным волосам, добрым глазам и мятому пиджачку. Он вечно переписывал ноты на цифровые обозначения, чтобы привить новичкам какие-нибудь навыки игры на домрах, балалайках, мандолинах,

Впрочем, на домрах приходилось играть самому Петру Демьяновичу: капризные ученики требовали более романтические музыкальные инструменты — мандолину и гитару.

Идея позвать бессемейного Петра Демьяновича, которому летом нечего было делать, оказалась самой реальной. И мы всей гурьбой пошли в его струнный закуток, откуда доносился печальный звон опробываемой струны. Услышав нашу просьбу, он закрутил лохматой головой: годы не те, и специальность не позволяет, и нот сколько надо порасписывать к новому учебно­му году. В ответ на это мы не поскупились на лесть:

— Да у вас, Пётр Демьяныч, вид — как у Прежевальского!

— Вы ещё совсем молодой, Пётр Демьяныч!

— В музыке нет стариков!..

Мы галдели, что под его чутким руководством собьёмся в кружок, который с осени целиком станет струнным. Наконец кто-то предложил взять с собой инструмент, ведь в походе без музыки скукота. Кто-то из младших заикнулся, что медведи лю­бят музыку и могут прийти послушать её, но остряка оттеснили старшие.

— Что с вами делать, мои золотые разбойники! — вздохнул наш струнщик.— Только не Прежевальский, а Пржевальский.

На следующий день все были в сборе, при рюкзаках. Пётр Демьянович пришёл с лютней в руках. Мы так и прыснули, когда увидели его с этим редким инструментом, в старом демисезон­ном пальто и большой железнодорожной фуражке с поломан­ным козырьком.

— Ну, пошагали, орлята! — скомандовал наш командир.

И мы торжественно пошли через посёлок, под горн и ба­рабанный бой. Босоногие мальчишки бежали вслед за нами и дразнились:

— Команда «Гоп», скажите «Стоп»!

— Лучше пятками назад!

— Пока не поздно — марш домой!

— А в балалайке картошку будете варить?

Мы понимали, что ребята просто завидуют нам, и не отвеча­ли на выкрики. А скоро Княж-Погост остался позади. Перед нами закружилась заманчивая жёлтая лесная дорога, похрустываю-щая галькой. Мы вздохнули с облегчением, выйдя в безлюдье: всё-таки наш руководитель выглядел нелепо со своей любимой лютней в руках. «Она ещё сослужит нам службу, — говорил Пётр Демьянович, как бы понимая наши броские взгляды.— Лютенка — это человек!»

Но обойти населённые пункты нам было никак нельзя — посёлки Севера связаны общей дорогой. Да ещё надо было проплыть по Вычегде на пароходе... Здесь-то, на дебаркадере, и случилась история, после которой мы открыли заново нашего Петра Демьяновича Семечко.

В походе порой надо было помогать нашему главному понес­ти лютню. Но охотников на это не находилось. Постепенно мы сами стали подшучивать над инструментом.

В лютне предлагали таскать воду для варева. Кого-то осени­ло использовать инструмент в качестве сухого материала для разведения костра, когда нас под Серёгино до нитки промочил дождь. Наконец наш острослов Борька Бабич предложил ввиду полной нелепости «бандуры» трахнуть её об пень — и крышка. А Пётр Демьянович молчал, только мудрые глаза его источали укор: «Эх, мелюзга верхушечная!»

От этого взгляда даже Борька смирялся и, сгибаясь под тя­жестью своего рюкзака, продолжал бесконечный счёт шагов до очередного километрового столба.

Но вот мы вышли к широкому ветристому простору Вычег­ды.

— Ура! Ушли от комаров!

Оставалось сесть на пароход и доплыть до посёлка Айкино от которого до нашего Княж-Погоста можно добраться по­ездом.

В маленькой баржонке под громкой вывеской «Речной вок­зал села Усть-Вымь» мы расположились в ожидании парохода.

Дебаркадер был наполнен праздным шумком, как поло­жено вокзалу. От нечего делать люди тянулись друг к другу и нашего Петра Демьяновича сразу же заприметила пожилая женщина, как оказалось, колхозница, со скуластым добрым лицом. «В Котлас еду, к дочке», — ударяя на «е», стала она рас­сказывать Петру Демьяновичу, который охотно завёл с ней и её соседом, квёлым стариком, престранный разговор о точности пароходного расписания на Вычегде. К ним тут же присоеди­нился бравый парень-круглячок в брезентовом плаще и с поле­вой сумкой через плечо. Как после выяснилось, это был геолог, добиравшийся с отчётом в Москву. Женя Петров и Борька Ба­бич, которые всю дорогу искали минералы, втайне надеясь на­брести на золотишко, быстро завязали знакомство с геологом. Постепенно к нам подтянулась артель молчаливых, кряжистых сплавщиков.

Лишь в отдаленье продолжал задумчиво отсиживаться на чемодане солдат, видно, приезжал в отпуск, а вот теперь про­стился опять с домом, родными местами, подругой. Но тут и сол­дата привлёк к себе появившийся откуда-то развесёлый парень с гармошкой в руках. Безмятежно лыбясь, гармонист затянул, зафальшивил вальс «Амурские волны».

Бежит голубая волна,

Поёт золотая струна...

Когда гармошка врала особенно сильно, взвизгивая или за­хлёбываясь, Пётр Демьянович морщился, как от зелёной клюк­вы.

Наконец учитель не выдержал:

— Эй, гражданин хороший, зачем искажаешь музыку! Не умеешь, так не стоит терзать инструмент.

Парень, всегда встречавший, как видно, восторг у слушате­лей, на минуту бессмысленно уставился на дерзкого критика, потом оскалил зубы с проблесками металла.

— Ишь ты, маэстро нашёлся!

— Маэстро не маэстро, а си-бемоль от бегемота отличить су­мею, — сдержанно возразил наш командир.

— Может, на гармошке сумеешь, — повёл гармонист вибри­рующим голосом.— Сыграй, уважь народ.

— На гармошке не обучен, — сознался Пётр Демьянович.

— А на чём же умеешь, маэстро? — настаивал гармонист. — На рукаве или на радиве, а может, на нервах только?

По дебаркадеру прошелестел разноголосый смешок. Пётр Демьянович с тоской поглядел куда-то вслед речному текучему плёсу, обнял за плечи патлатую Людку Солнечную и прижал её к себе, словно давал знать, что дальше намерен заниматься толь­ко своей ребятней.

— Да вы сыграйте на лютне, Пётр Демьяныч! — нашёлся я, полез через рюкзаки и извлёк инструмент из укромного угла.

Задев за топорище, лютня издала мелодичный звон, будто обрадовалась, что наконец-то её поднимают для дела. Инстру­мент быстро передали по цепочке нашему руководителю. Пётр Демьянович застенчиво ссутулился над своим любимым дети­щем, задумчиво перебрал струны и крутнул головой.

— Вроде как-то не к месту...

Под сводами дебаркадера смешались протестующие голоса.

— Очень даже к месту, маэстер!

— В самом деле, Демьяныч, побалуй нас.

— Не требуй нашим братом, товарищ учитель.

— Скрась нам минуту-другую, дядя.

— Просим!..

Пётр Демьянович растроганно закивал, прислушался к шлеп­кам волн о днище баржи и будто настроился на шорох воды. Правая рука его затанцевала над струнами то в стремительном темпе мотылька, то в медленном парении чайки. Пальцы левой руки сильно, властно и нежно перехватывали лады, так что дека издавала щемящий звук скольжения. Музыка лилась раздумчиво-печальная, мягкая и какая-то звёздная. Мы слушали её, ра­зинув рты, не отрывая глаз от нашего преобразившегося Петра Демьяновича.

А он закончил долгим пронзительным аккордом, обвёл всех лучистым взглядом и произнёс:

- Это старинная лютневая музыка. Сам восстановил по крохам, литературным отрывкам и разным мелодиям. Хорошая музыка переживает века, передаётся из поколения поколению хотя и сильно искажается разными исполнителями.

— Стало быть, я тоже из тех... исполнителей? — прорычал гармонист, оглядел свой инструмент и качнулся в сторону проё­ма с перилами.— Та что? Играло поломать?!

Парень размахнулся гармонью, и она жалобно вздохнула ба­сами и голосами.

— Стой, играло! — вскрикнул солдат, сорвался с чемодана и в два прыжка настиг гармониста. — Гармошка не виновата, друг!

— Дай я попробую!

Солдат отнял у хозяина его гармонь, возвратился на чемодан и впрягся в «тулку». Потом подмигнул нам соколиным глазом, пробежался по ладам с обеих сторон и заиграл старую песню «Далеко, далеко, где кочуют туманы...»

С другой стороны вступила наша лютня. Над речным просто­ром покатилась-поплыла звуковая река. Удивительно слажен­ным дуэтом оказались солдат и Пётр Демьянович.

О тебе, светлоокой, моей зорьке красивой, На далёкой границе вновь задумался я...

Я закрыл глаза — и мне показалось, что рядом играет целый оркестр удивительной мелодичности, выразительности и спаян­ности, а слова внутри наплывали сами собой.

И вдруг всхлип донёсся до моих ушей. Я осторожно покосил­ся в ту сторону и увидел, как женщина утирает кончиком платка глаза и покрасневший нос.

— Сына у неё год назад на границе...— виновато объяснил старичок, незряче достал кисет и стал сворачивать цигарку.— Хорошо хучь дочка ещё есть.

Его окающий говор, музыку и всхлипы женщины заглушил тягучий пароходный гудок. К дебаркадеру, дымя, подходил боль­шой серый пароход. На речном вокзале с неохотой зашевели­лись, стали надевать на себя рюкзаки и подвигаться к выходу.

— Такой концерт первый раз слышу.

— Этот «Север» когда надо — не дождёшься, а когда не надо — он тут как тут.

- На пароходе поиграют ещё.

— Уважут.

— Вперёд музыкантов!

— Маэстров вперёд, мужики!

Солдат, застенчиво улыбаясь, пошёл вперёд. А мы не давали шагнуть Петру Демьяновичу, облепив его со всех сторон.

— Пётр Демьяныч, дайте мне лютню!

— Нет, Пётр Демьяныч, мне!

— А кто первый догадался подать инструмент Петру Демьянычу?

— А кто придумал записать всех в струнный?!

— Пётр Демьяныч, меня можете сейчас записать!

— Меня тоже!

— Я третий!

Маэстро только успевал поворачиваться на наши звонкие голоса. Разбитый козырёк его кепки подбрасывало в такт взма­хам ресниц, в глазах зыбились текучие радужки, а губы вздра­гивали, как струны, только перебить нас не мог вежливый Пётр Демьянович.

— Не будем спешить в кружок, ребята, — воспользовался он паузой.— Я сам предложу поступить ко мне осенью тем, кого замечу. Присматриваюсь к вам всю дорогу — не все вы годитесь в музыканты. Из вас выйдут славные учителя, инженеры, офи­церы. Только чтоб каждый в своём деле не портил мелодию — вот вам мой совет и наказ. А сейчас — на пароход!

По сходням, брошенным на дебаркадер, уже застучали ноги в сапогах, ботинках, ботах... Но мы не бросились на абордаж, проявляя спокойствие, выдержку и самоуважение... Надо было учиться не портачить.

Как советовал Пётр Демьянович.

Как вёл он сам себя.

Вопросы и задания

1- Почему изменилось отношение ребят к лютне и учителю?

2. Что вы узнали об учителе и его музыке?

3. Как вы понимаете слово «самоуважение»?

4. Составьте рассказ о поездке с точки зрения пожилого учи­теля Петра Демьяновича.

6

класс

Эпос народов Восточной Сибири

У каждого народа существуют свои представления о зарождении мира. В течение нескольких тыся­челетий он помнит своих героев, совершавших подвиги во имя добра и справедливости. В прежние времена на Руси имена Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алёши Поповича воспринимались как имена реально существовавших людей, родовитые князья вели от них родос­ловную. Например, воин Добрыня Никитич был в родстве с Вла­димиром Красное Солнышко, Тот же Добрыня Никитич сразился со Змеем Горынычем в его логове на Пучай-реке и победил его, несмотря на многие хитрости Змея. А бурятский герой Гэсэр очи­щал земли от чудовищ, победил демона севера, людоеда Лубсана. И сегодня мы любим героев национальных сказаний, гордим­ся их силой и достойной жизнью.

В хрестоматию включены отрывки из героических сказаний коренных народов Восточной Сибири, появившихся за многие тысячелетия до прихода в Сибирь русских.

Гэсер

Бурятский героический эпос

С древнейших времён почитали героя, посланного небом для очищения земли от демонов и чудовищ. Отцом Гэсэра было божество Эсэгэ Малаан-менгри, живущий в Верхнем Мире — на небе. Рождается он на «самом краю земли», в маленькой из­бушке в семье бедных стариков. «Был румян он, крепок, здо­ров, только с виду очень суров. Ничего ещё он не пил и не ел, а пелёнки перепачкать успел». Его так и прозвали: пачкун. А имя ему дали Нюргай. С самого рождения он проявлял чудеса силы и храбрости.

Эпос «Гэсэр» включает в себя девять книг, девять ветвей зелёного дерева жизни. Вам предлагается отрывок из второй книги, в котором повествуется о том, как Гэсэр обретает свой истинный облик и имя.

Две жены теперь у Нюргая,

Стали жить они не ругаясь.

Две жены у него прекрасных,

Две жены у него солнцеликих,

Две жены у него ясноглазых,

Дочки ханов они великих.

Но ведёт себя Нюргай очень странно,

Спать он с жёнами не ложится,

Под шубёнкой истёртой, старой

Одиноко в углу ютится.

После каждой прошедшей ночи

Две жены удивлялись очень:

Что же с мужем-то их творится?

Так и дальше жить — не годится.

И решили они, сговорились,

Ночью спящими притворились.

По одному глазу — закрыты и спят,

По другому глазу — вовсю глядят.

Видят жёны, что муж их одевается

И куда-то уходить собирается,

Надевает рубашку драную,

Надевает шубёнку старую.

Изловчилась одна из них,

Привязала к шубёнке нить.

Удаляется муженёк их прытко,

За ним следом тянется нитка.

Удаляясь он, видно, радуется,

В темноте за ним жёны крадутся.

Подошли они к горе Сумбэр,

Встали около обрыва высокого.

Вдруг их мальчик, соплив и сер,

Превратился в ясного сокола,

Крылья по небу распростёр

И поднялся превыше гор.

На вершину Сумбэр опустился,

В великана преобразился.

Ну, а женщины, конечно, бескрылы,

Смотрят вверх, только рты раскрыли.

Посмотрят сзади — стоит гора,

Посмотрят спереди — стоит скала.

Велик богатырь, громаден и всё ж

На лицо поглядеть — на человека похож.

Лицо загорелое, красное,

Глаза чёрные, ясные,

Чёрная коса в аршин,

Небесных бурханов сын...

Обрадовались жёны-красавицы,

Такой-то муж им нравится.

А богатырь с просветлённым лицом

Начал на горе огонь разводить,

Эсэгэ Малаану, отцу отцов,

Начал жертву творить,

А также живущим в верхней обители,

На землю его пославшим,

Пятидесяти пяти небожителям,

Бурханам белым и славным.

Принялся он за важное дело,

Красно-алая кровь из раны

На горячих углях зашипела.

Эту жертву от сердца чистого

Принося, он усердно молился,

Запах жареного, душистого,

От костра в небеса заструился.

Отец небожителей Эсэгэ Малаан

На своих небесах протяжённых

Запах жареного тотчас узнал,

Вопрошает у приближённых:

Это чей там костёр на земле горит,

Это кто там жертву мне творит?

— А это, — ему говорят, —

На земле Улгэн дровишки горят,

Белолобый баран там в жертву приносится,

Вот откуда запах доносится.

Это Хана Хурмаса

Сын Бухэ Бэлигтэ,

Могучий и славный батор,

Обращается, наш владыка, к тебе,

Находясь на вершине пустынных гор.

Доложить разрешите ли,

Недостойному внемля.

Советом небожителей

Он послан на землю.

Он отправлен для смелых

И решительных действий,

Чтоб людей неумелых

Избавить от бедствий.

А теперь у жертвенного огня

Он просит у вас боевого коня,

А ещё он просит, о, наше солнце,

Тридцать трёх достойных оруженосцев

И оружие достойное чтобы было,

Чтобы врагов оно наповал разило.

Эсэгэ Малаан докладчика выслушал,

Из хоромов наружу вышел он.

Быстрых белых посланцев

Отправляет он на тысячу разных сторон,

Точных, метких посланцев

Отправляет на десять тысяч сторон.

— Мчитесь, — приказывает, — быстрее молнии,

Приказанье мое исполните.

Небожителей всех оповестите,

На собрание их пригласите.

Быстрые, белые гонцы

Разбежались во все концы,

Всех бурханов оповестили,

На собрание пригласили.

На звёздах все располагаются,

Собрание начинается.

На Луне все устроились,

К рассуждениям приготовились.

Долго ли, коротко ли всё это было,

Но собранье постановило:

«Хана Хурмаса

Среднему, красному сыну,

Бухэ Бэлигтэ батору,

Сидящему сейчас у жертвенного огня,

Выдать всё, что просил он.

Во-первых, достойнейшего коня,

Во-вторых, оруженосцев достойных и сильных

Чтобы оружие его за ним носили,

Отпустить, как и просит он, тридцать трёх...»

Так сказал Эсэгэ Малаан —

Верховный бог.

Постановление утвердили,

Печатью скрепили,

Поговорили немного, а там

Благополучно разъехались по домам.

На вершине горы Нюргай молился,

Дымок от костра к небесам струился.

Дул ветерок, была тишина,

Мерцали звёзды, светила луна.

Вдруг

С крепким горячим телом,

С лоснящейся гладкой шерстью,

С лёгкими прочными костями,

С нескользящими копытами,

С неутомляющейся спиной,

С туловищем в тридцать шагов длиной,

С зубами в три пальца,

С ушами в три четверти,

С хвостом в тридцать локтей

(Над крупом его развевая),

С гривой в тридцать аршин

(На холку её забросив),

Копытами огонь высекая,

Из чёрных глаз молнии испуская,

С седлом и уздечкой в серебре,

Появился конь на Сумбэр-горе.

Бухэ Бэлигтэ батор

Вещего сказочного коня

За красный шёлковый повод схватил,

В звенящие серебряные стремена

Точно и прочно встал.

В якутское серебряное седло

Крепко сел

И с этого мгновенья называться стал

Абай Гэсэр.

Вещий конь до небес начал взвиваться,

Абай Гэсэр уменьем своим сумел удержаться,

Сказочный конь по земле начал пластаться,

Абай Гэсэр удалью своей сумел удержаться.

Спрашивает конь у своего седока:

Много ли силы в тебе и насколько она крепка?

Отвечает седок:

— Не буду хвалиться,

Хвалиться батору — последнее дело,

Но будь у земли ручка, за которую бы ухватиться,

Повернул бы землю и вправо, и влево.

А теперь ты отвечай мне, —

Спрашивает седок на гнедом коне, —

Насколько ты быстр, чего ты стоишь,

От кого ускачешь, кого догонишь?

— Три травинки в огне не успеют сгореть.

Я нашу круглую землю обегу на треть.

Пока девять травинок сожжёт огонь, З

емлю вокруг обежит твой конь.

— Если так, мы удачно соединились,

Быстрота и сила тут породнились.

При таком удачном союзе нашем

Ни один супротивник нам не страшен, —

Так коню своему седок сказал

И в сторону дома поскакал.

Вещий конь гнедой

Как стрела летит,

Между небом и землёй

Как орёл парит,

Земля под конём

Звенит, сотрясается,

Небо по краям

Содрогается,

Чёрные горы разваливаются,

Чёрная пыль поднимается,

Красные горы разламываются,

В красную пыль превращаются.

Синие горы дробятся,

Синей пылью клубятся.

В это самое время

Там, где кончаются южные горы,

На просторной поляне

Появляются тридцать три батора.

Навстречу Гэсэру они идут,

Оружье Гэсэру они несут,

Вверх поглядят — смеются,

Вниз поглядят — печалятся,

Со своим начальником и вождём

Тридцать три батора встречаются.

По решению божественного совета,

По предначертанию пяти божественных книжек

Из чертогов верхних и светлых

На землю гористую, нижнюю,

Для решительных сражений и действий,

Для спасенья людей от бедствий,

Для возрождения жизни народной,

С целью вот какой, благородной,

Хана Хурмаса средний сын,

Бухэ Бэлигтэ батор,

Спустился на землю лесов и гор.

А назвали его в краю том,

Земном и сером,

Абай Гэсэром.

Таково стало земное имя

Прославившегося подвигами своими.

Теперь

Абай Гэсэр,

Чтобы по твёрдой земле скакать,

Чистокровного аргамака имеет,

Теперь

Абай Гэсэр,

Чтобы всех врагов поражать,

Боевое оружие имеет,

Теперь

Абай Гэсэр,

Чтобы всех врагов побеждать,

Богатырей-оруженосцев имеет.

Народившийся у старичков сиротливых,

Побыв мальчонкой сопливым,

Поездив на лошадёнке дрянненькой,

В седле простом, деревянненьком,

Сын Хана Хурмаса в конце концов

Принял подлинный вид,

Обрёл подлинное лицо.

К жилищу

Благородного Саргал Ноёна

Абай Гэсэр подскакал,

К коновязи, золотом оплетённой,

Он коня привязал.

С коня он слез горделиво,

Коня привязал неторопливо.

Саргал Ноён

К нему навстречу идёт,

Руку для приветствия подаёт.

Поздоровались они неторопливо,

Поприветствовали друг друга красиво.

Саргал Ноён в золотой бубен бьёт,

Северных людей призывает.

Саргал Ноён

В серебряный бубен бьёт,

Южных людей собирает.

Саргал Ноён,

Во всём порядок любя,

Сажает гостя по правую руку от себя.

Озерко вина

Наливается в чашу,

Пригорок мяса

Взгромождается перед нею.

Никогда Абай Гэсэр не пивал слаще,

Никогда Абай Гэсэр не ел вкуснее.

Наслаждаясь питьём и яствами,

Беседой доброй друг друга даруя,

Восемь дней они празднуют,

Девять дней они пируют,

На десятый день все опохмеляются,

По домам своим разъезжаются.

Но прежде чем разъехаться всем домой

И увидеть каждому свой табун,

Присваивают доброму молодцу прозвище «Удалой»

Стал он зваться Абай Гэсэр хубуун.

Перевёл с бурятского языка на русский В.

Вопросы и задания

7. Прочитайте внимательно текст, подумайте: что предшест­вовало преображению Нюргая в Гэсэра?

2. В чём проявляется в эпосе связь Верхнего Мира (неба) и Среднего Мира (земли). Найдите в тексте и прочитайте примеры этой связи.

3. Как описывается конь богатыря Гэсэра?

4. Как описывается сила богатыря Гэсэра?

5. Можно ли назвать Гэсэра обыкновенным человеком? Под­твердите своё мнение цитатами из текста. Обратите вни­мание на художественные детали.

6. Докажите, что Гэсэр — мифологический герой.

7. Подготовьте сообщение о подвигах Гэсэра.

8. Подготовьте рассказ об образе жизни бурят в Сибири. Подберите иллюстрации к рассказу.

9. Вспомните содержание сказок из первого раздела хрес­томатии. Какие из них напоминают вам мифы? Почему? Докажите своё мнение.

Олонхо

Якутский героический эпос

Нюргун Боотур Стремительный

лонхо — это общее название древних якутских ска­заний о борьбе богатырей человеческого рода — айыы аймага против злых чудовищ — абаасы аймага. Герой сказания Нюргун Боотур родился на небе, но был отправлен на землю, потому что ему судьбой предназна­чено быть главой вольных богатырей могущественной страны, чтобы «защитить племена айыы и оградить улусы солнца».

Повествование олонхо о Нюргуне начинается с описания дивной красоты Средней Страны (Земли), где девяносто речек, «с гулом соединившись», «важно и шумно слившись», «прозве­невшие, как медь, изначальной матерью стали», где «словно де­вять разъярённых жеребцов, готовых броситься в драку, девять высоких мысов гордо, приосанившись, встают... и крупные дере­вья с чешуйчатой корой растут».

Вам предлагается вступление к олонхо, в котором даётся представление о зарождении матери-Земли в космическом про­странстве. Читать сказания не просто. В них отражается особое мифологическое сознание человека, для которого все в мире равны: человек, дерево, гора, — все равны перед матерью-Зем­лёй, перед небом. И все они — живые, как и сама Земля. По­этому описание зарождения Земли в космосе воспринимается столь эмоционально. Представьте себе картину, когда «с хрус­том, свистом взлетает красный песок над материковой грядой..." Что вы видите, чувствуете? Не захочется ли вам услышать звуки, увидеть воочию то, о чём вы прочитаете?

После чтения отрывка попробуйте пересказать его, подоб­рать или самим создать живописные или музыкальные иллюс­трации.

Вступление

Осьмикрайная,

06 осьми ободах,

Бурями обуянная

Земля — всего живущего мать,

Предназначенно-обетованная,

В отдалённых возникла веках.

И оттуда сказание начинать.

Далеко, за дальним хребтом

Давних, незапамятных лет,

Где всё дальше уходит грань

Грозных, гибельных бранных лет,

За туманной дальней чертой

Несказанных бедственных лет,

В дни, когда тридцать пять племён

Населяющих Средний Мир,

Тридцать пять улусов земных,

Были неведомы и тому,

Кто ходит на двух ногах,

У кого лицо впереди;

Задолго ещё до того,

Как родился Арсан Дуолай*,

Злодействами возмутивший миры,

Что отроду был в преисподней своей

В облезлую доху облачён,

Великан с клыками, как остроги;

Задолго ещё до того,

Как отродий своих народила ему

Старуха Ала Буурай**,

С деревянной колодкою на ногах

Появившаяся на свет...

Арсан Дуолай — владыка Нижнего Мира.

Ала Буурай — старуха с деревянной колодкой на ногах, жена владыки Нижнего Мира.

Тридцать шесть порождённых ими родов,

Тридцать шесть имён их племён

Ещё были неведомы сыновьям

Подсолнечного улуса айыы*

С поводьями за спиной,

Поддерживаемые силой небес,

Провидящих будущий день...

И задолго до тех времён,

Когда великий Улуу Тойон**

И гремящая Куохтуйа-Хотун

Ещё не жили на хребте

Яростью объятых небес,

Когда ещё не породили они

Тридцать девять свирепых племён,

Когда ещё не закаляли их

Словами, разящими, словно копьё,

Люди из рода айыы

С поводьями за спиной,

В те времена

Была создана

Изначальная мать-Земля.

Прикреплена ли она к полосе

Стремительно-гладких, белых небес —

Это неведомо нам.

Иль от плавно вертящихся в высоте

Трёх небесных ключей

Она ступенями низведена —

Это не видно нам.

Иль над гибельной, бурной, яростной бездной

Сгущённым, воздушным смерчем взметена —

Летает на крыльях она?

Или кружится на вертлюге своём

С песней жалобной, словно стон?

Этого не разгадать.

Но ни края нет, ни конца,

Ни пристанища для пловца

Средь пучины неистово-грозовой

Моря, дышащего бедой,

Кипящего солёной водой,

Моря гибели, моря Одун,

Бушующего в седловине своей.

Плещет в грохоте грозовом,

Дышит яростью, дышит злом

Море грозное Сюнг

С неколебимым дном,

Тучами заваленное кругом,

Кипящее солёной водой,

Мглой закрывающее окоём,

Сонма лютых смертей притон,

Море горечи, море мук,

Убаюканное песнями вьюг,

Берега оковавшее льдом.

С хрустом,свистом

Взлетает красный песок

Над материковой грядой;

Жароцветами прорастает весной

Жёлто-глинистая земля

С прослойкою золотой,

Пронизанная осокой густой,

Бело-глинистая земля

С оттаявшею корой,

С поперечной балкой столовых гор,

Где вечен солнечный зной,

В широких уступах глинистых гор,

Объятых клубящейся голубизной,

С высоким гребнем утесистых гор,

Перегородивших простор;

С такой твердынею под пятой, —

Нажимай — не колыхнётся она!

С такой высоченной хребтиной крутой, —

Наступай — не прогнётся она!

С широченной основой такой, —

Ударяй — не шатнётся она!

Осьмикрайная, на восьми ободах,

На шести незыблемых обручах,

Убранная в роскошный наряд,

Обильная щедростью золотой,

Гладко-широкая, в ярком цвету,

С восходяще пляшущим солнцем своим,

С дресвами, роняющими листву,

С шумом убегающих вод,

Расточающимся изобильем полна,

Возрождающимся изобильем полна,

Бурями обуянная,

Зародилась она,

Появилась она —

В незапамятные времена —

Изначальная мать-Земля.

Перевёл с якутского языка на русский В. Державин

* Улус айыы — улус солнечный, то есть племя солнечное, происходящее от солнца.

* Улуу Тойон — владыка многолюдного племени, обитающего на нижних ярусах западного неба, враждебный жителям Среднего Мира — племени айыы.

Вопросы и задания

Вы прочитали вступление к сказанию о Нюргуне Боотуре Стремительном. Думается, нельзя с уверенностью сказать, что вам абсолютно всё понятно. Один школьник признался, что понимает значение всех отдельных слов, а смысл предложения ускользает, поэтому пересказать вступление затруднительно. Попробуйте преодолеть по­добное затруднение, выполняя задания и размышляя над вопросами.

1. Прочитайте первый и последний фрагменты вступления? начиная со слов "Осьмикрайная, на осьми ободах...» Вы понимаете, что речь идёт о зарождении Земли. Какими словами обозначается время возникновения Земли?

2. При чтении всего текста вы обратили внимание, что в со­держании основной части вступления развиваются две темы. Первая — утверждение беспредельности времени зарождения Земли (от слов «Далеко, за дальним хребтом давних незапамятных лет...» до слов «В те времена была создана изначальная мать-Земля». Вторая тема — утверждение тайны зарождения и беспредельности про­странства Земли (от слов «Прикреплена ли она к полосе стремительно-гладких, белых небес...» до слов «С широ­ченной основой такой, — ударяй — не шатнётся она!» ).

2.1. Обратимся к первой теме. Подчеркните карандашом и назовите все прилагательные, относящиеся к сущест­вительным, обозначающим время. Как характеризуются годы жизни Земли, то есть время?

2.2. Как вы думаете, для чего во вступлении упоминаются «тридцать пять племён, населяющих Средний Мир», «тридцать шесть родов», порождённых Арсаном Дуолаем и Ала Буураем, «тридцать девять свирепых племён» великого Улуу Тойона? Можем ли мы соотнести эту ин­формацию с развитием времени? Докажите свою точку зрения.

2.3. Найдите слова, относящиеся к людям племени улуса айыы. Как характеризуются люди этого племени?

2.4. Вы заметили, что в развитии темы беспредельности вре­мени встречаются обороты «были неведомы», «задолго до», отрицательная частица не-. Как вы думаете, помо­гают ли эти обороты и повторяющаяся частица создать образ постоянно длящегося, не имеющего начала и кон­ца времени? Помогают ли эти обороты и частица понять, что вступление к сказанию передаётся от имени лица, обладающего общими для якутов представлениями о жизни Земли и хорошо знающего историю народа?

2.5. Дайте развёрнутую характеристику первой темы Вступ­ления.

2.6. Обратимся к теме зарождения и беспредельности про­странства Земли. Как вы думаете, почему несколько раз повторяется частица не- с глаголами «видеть», «разга­дать», в слове «неведомо»? Почему трижды повторя­ется разделительный союз «или (иль)»? Можем ли мы говорить об отсутствии научно обоснованного, точного знания о существовании Земли в космическом пространстве? Какие слова вы употребили бы при характеристи­ке миропонимания повествователя, то есть человека, от которого ведётся повествование? Можно ли считать, что повествователь отражает миропонимание древних яку­тов?

2.7. Как характеризуется море?

2.8. Как характеризуется Земля?

2.9. Дайте развёрнутую характеристику второй темы Вступ­ления.

3. Отвечая на вопросы и размышляя над Вступлением к сказанию о Нюргуне Боотуре Стремительном, вы сопри­коснулись с тайной особого видения мира, особенного сознания древнего человека, которое называют мифоло­гическим сознанием. Такое сознание отражено в мифах Древней Греции, ирландских сагах, русских былинах. На­зовите основные свойства мифологического сознания, основные качества миропонимания древнего человека. Для этого вспомните о взаимоотношениях человека и природы, представлениях древних о богах и человеке, о существовании разных миров. Охарактеризуйте созна­ние древних якутов.

Древнерусская литература Сибири

Сибирская литература древней Руси представлена прежде всего историческими повестями, так назы­ваемыми сибирскими летописями. Они были созданы в XVI— XVII веках и посвящены важному для России событию — походу казачьей дружины Ермака в Сибирь. До наших дней дошло несколько летописных сводов, которые имеют разные названия: «Румянцевский летописец», «Хроног­рафическая повесть», «Строгановская летопись», «Кунгурский летописец» и другие. Вам предлагаются фрагменты из «Пого­динского летописца». Этот свод летописей сохранился до наших дней в единственном списке XVII века в составе рукописного сборника из собраний МЛ. Погодина, известного русского исто­рика, приятеля А.С. Пушкина.

Этот раздел дополнен балладой К.Ф. Рылеева «Смерть Ер­мака».

Летопись

О приходе Ермака в Сибирь

1581 году, в царствование великого государя и вели­кого князя всея Руси самодержца и повелителя Ива­на Васильевича, послал Бог искупить грех идолопоклонства и одержать верх над царём Кучумом и басурманством его, а дал Бог мужество человеку не из знатного рода, предводителю не по царскому наказу, а вооружил Бог удачей и ратным умением ата­мана Ермака Тимофеева сына; прозвище у него было среди ка­заков Токмак, а с ним набралось 540 человек казаков вольных. Путь Ермака с соратниками в Сибирское царство. С Яика через верховья Иргиза, да вниз по Иргизу, а Иргиз-река бежит в Волгу с левой стороны; а Волгой шёл Ермак вверх, а из Волги — в Каму-реку, а Камой — вверх же; а из Камы-реки повернул направо в Чусовую-реку и Чусовой — вверх же, а из Чусовой-реки — в Серебряную-реку; а Серебряная-река бежит с правой стороны в Чусовую-реку из Сибирской земли, а Серебряною-рекою — вверх же, а из Серебряной-реки шёл до реки до Баранчука волоком, и суда на себе тащили, а рекой Баранчуком — вниз в реку Тагил; а Тагилом-рекою плыли вниз же до Туры-реки, а ныне по той реке Тагилу (путь) в Верхотурский уезд; а от Тагила поплыл Ермак с соратниками вниз по Туре-реке и на вёслах (...) подошли к Епанчину, который ныне известен как Ту­ринский острог и здесь у Ермака с татарами Кучума бой был, а языка татарского взять не смогли. Тогда же стало известно о них Кучуму-царю, но нападения Ермака на себя не ждал, а считал, что тот возвратится обратно на Чусовую. А от Епанчина пошли (казаки) на вёслах вниз Турою-рекой в Тобол-реку, а Тобол-река течёт с правой стороны из Степи, а Тура-река впадает в Тобол-реку. И Тоболом-рекой дошли до Тавды-реки; а Тавда-река впа­дает с левой стороны в Тобол-реку у Пелымского острога, за сто вёрст до города до Тобольска. И в устье той реки Тавды захвати­ли в плен татарина по имени Таузак, из придворных царя Кучу­ма. И рассказал (он) им про царя Кучума и его войско.

Когда царь Кучум услыхал о приходе в Сибирь русских вои­нов, и о доблести, и о храбрости их, то весьма был этим озабочен и сразу послал повсюду за своими: подданными, — чтобы соби­рались к нему в город Сибирь все воины и встали на бой против русского войска. И вот в скором времени собрались к нему мно­гочисленные татары и остяки, вогулы и другие ему подвластные народы. А царевича Маметкула послал царь Кучум навстречу русскому отряду с огромным войском и приказал изготовиться к бою. Сам же велел засеку устроить возле реки Иртыша под Чувашевым: насыпать земли и разными защитными приспособ­лениями укрепить, как необходимо для усиления обороны.

Маметкул же с войском своим дошёл до некоего урочища на реке на Тоболе, которое называется Баба-чанами. Ермак же и его воины, увидев такое сборище неверных, нисколько не испу­гались. И был здесь бой тяжкий, и перебили многих неверных, а оставшиеся отступили в город, к царю Кучуму. Казаки же поплы­ли в стругах своих по реке Тоболу к реке Иртышу. Татары нача­ли стрелять с высокого берега на струги их, но то место казаки прошли без потерь.

Об убийстве Ермака и других казаков царём Кучумом

1584 году предначертанный час настал— пришла к воинам смерть. Прибыли от бухарских от торговых лю­дей гонцы к Ермаку в город Сибирь и сообщили, что царь Кучум их в Сибирь не пропустил. Ермак же, услышав об этом, с боль­шим воинским отрядом вышел в стругах им навстречу, по реке Иртышу. А когда они дошли до реки Вагая, не найдя бухарцев, то поднялись ещё по реке Вагаю вверх до урочища, которое назы­вается Атбаш, но, не обнаружив их тут, возвратились. Настала ночь, казаки утомились от долгого пути, дошли до Перекопа и тут заночевали, раскинули шатры, а крепкого караула не поста­вили. Ослабели умами своими, как подошёл их смертный час! А Марь Кучум, обнаружив их, приказал в ту ночь быть настороже и многих татар по разными местам разослал. И тогда, в ту ночь, сильный дождь. А в полночь подошло множество неверных. Казаки же спали без всякой охраны, и напали на них неверные и перебили всех, только один казак убежал.

Когда Ермак увидел, что его воинов уничтожают неверные то помощи ни от кого не ожидая, бросился один к своему стругу но струг отошёл от берега, и (он) не смог догнать, поскольку одет был в железа, в тяжёлый панцирь, и, не доплыв до струга, уто­нул. Случилось это с воинами по Божьей воле в 5-й день месяца августа. Когда услышали оставшиеся в городе казаки о том, что Ермак и остальные казаки убиты, то очень горько и долго печа­лились.

А вскоре после этого пришли от государя из Москвы с воинс­ким отрядом князь Семён Волконский и головы Иван Киреев да Иван Глухов, а с ними казанские, и пермские, и вятские стрель­цы. А о приходе князя Семёна Волконского, и о том, как князя Семёна Волконского в городе Сибири не стало, как многие из Ермаковых казаков и из тех, кто из Руси пришёл, поумирали в городе от голода, как Иван Киреев отправился с царевичем Маметкулом в Москву, я выше говорил. А когда Иван Киреев с ца­ревичем Маметкулом пришёл в Москву в 1584 году, в то время по воле Бога царя Ивана Васильевича не стало. А завещал после своей смерти возвести на престол сына своего благочестивого государя царя и великого князя всея Руси Фёдора Ивановича.

Когда привезли царевича Маметкула, то по государеву ука­зу встречали его по достоинству, и одарил его государь царь и великий князь всея Руси Фёдор Иванович всякими милостями, а после — и служилых людей. А в Сибири в городе остался только Иван Глухов да с ним лишь девяносто человек Ермаковых каза­ков, побоялись здесь жить, и запасы все кончились. Вышли из города Сибири и поплыли вниз по реке Иртышу и по Великой Оби вниз же, а через Камень перешли Собью-рекою в Пустоозеро, а с ними казак Черкас Александров. А каким путём нынче ходят через Камень, того пути тогда не было. А из Пустоозера пришли в Русь, а город Сибирь покинули.

Кондратий Рылеев (1795 – 1826)

Кондратий Фёдорович Рылеев происходил из среды мелкопоместного дворянства. По окон­чании Петербургского кадетского корпуса в 1814 году, во время войны с Наполеоном, начал службу в действующей армии. Вышел в отставку спустя четыре года, служил в уголовном суде, а затем, с 1824 года, — в Россий­ско-Американской компании. Активная литературная и полити­ческая деятельность К. Рылеева начинается с 1820 года, когда была опубликована сатира «К временщику». Вместе с А.А. Бес­тужевым он издавал альманах "Полярная звезда», был одним из лидеров тайного Северного общества. Вдень восстания 14 дека­бря 1825 года К. Рылеев проявил бурную деятельность, в ночь на 15 декабря был арестован и спустя семь месяцев, 13 июля 1826 года, казнён вместе с пятью товарищами.

Смерть Ермака

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали...

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Товарищи его трудов,

Побед и громозвучной славы,

Среди раскинутых шатров

Беспечно спали близ дубравы.

«О, спите, спите, — мнил герой, —

Друзья, под бурею ревущей;

С рассветом глас раздастся мой,

На славу иль на смерть зовущий!

Вам нужен отдых; сладкий сон

И в бурю храбрых успокоит;

В мечтах напомнит славу он

И силы ратников удвоит.

Кто жизни не щадил своей

В разбоях, злато добывая,

Тот думать будет ли о ней,

За Русь святую погибая?

Своей и вражьей кровью смыв

Все преступленья буйной жизни

И за победы заслужив

Благословения отчизны, —

Нам смерть не может быть страшна;

Своё мы дело совершили:

Сибирь царю покорена,

И мы — не праздно в мире жили!»

Но роковой его удел

Уже сидел с героем рядом

И с сожалением глядел

На жертву любопытным взглядом.

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с рёвом в прах,

Бия о брег, казачьи чёлны.

С вождём покой в объятьях сна

Дружина храбрая вкушала;

С Кучумом буря лишь одна

На их погибель не дремала!

Страшась вступить с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках —

И окровавилась долина,

И пала грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина...

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны,

Душа отвагою полна,

Но далеко от брега чёлны!

Иртыш волнуется сильней —

Ермак все силы напрягает

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает.

Плывёт... уж близко челнока —

Но сила року уступила,

И, закипев страшней, река

Героя с шумом поглотила.

Лишивши сил богатыря

Бороться с ярою волною,

Тяжёлый панцирь — дар царя

Стал гибели его виною.

Ревела буря... вдруг луной

Иртыш кипящий серебрился,

И труп, извергнутый волной,

В броне медяной озарился.

Носились тучи, дождь шумел,

И молнии ещё сверкали,

И гром вдали ещё гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

1821

Вопросы и задания

Вы ознакомились с текстом летописи и баллады Кондратия Рылеева «Смерть Ермака». Подумайте и ответьте на вопросы:

1. Какие исторические факты упоминаются в обоих текс­тах?

2. В каком произведении — летописи или балладе — они изображаются полнее и точнее?

3. Как описывается смерть Ермака в этих произведениях?

4. В каком из этих описаний сильнее выражены эмоции?

5. С помощью каких изобразительно-выразительных средств передаётся отношение к Ермаку и его гибели?

6. Почему баллада К. Рылеева «Смерть Ермака» стала на­родной песней и многие не знают имени её создателя?

ИРКУТСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

Иркутск — один из немногих городов Сибири, в ко­тором развивалось городовое летописание. Что представляет собой летопись, вы уже знаете, а слово городовая, как вы уже догадались, означает, что летопись связана с историей отдельного города. Иркутск в этом отношении — счастливый город. Его жителям всегда важ­но было узнать все подробности жизни края: кто и как жил на Ан­гаре перед Байкалом до прихода русских, как осваивали казаки эту землю, когда появился острог.

Вам предлагаются фрагменты из летописи, которую состави­ли иркутские жители П.И. Пежемский и В.А. Кротов. Впервые ле­топись печаталась в 1858—1861 годах в газете. Книгой летопись была опубликована в начале XX века, в 1911 году, и до последнего времени не переиздавалась. Прочитайте текст летописи очень вни­мательно. Вы узнаете о многих-многих событиях, оставшихся в па­мяти иркутян. Обратите внимание на то, насколько подробно опи­сываются события, всегда ли указывается точная дата. Увидели ли вы отличия иркутской летописи от «Повести временных лет»? Для того, чтобы точнее назвать отличия, обратите внимание на время создания летописей, соотнесите время создания и датировки собы­тий, подумайте об источниках информации для летописей.

1652 год есть год основания Иркутска, которому положил начало сын боярский Иван Похабов, близ устья р. Иркута, на Дьячем острове, в виде зимовья, для безопасности от набегов бурят. Развалины этого зимовья видны и по сие время в ямах и окладных брёвнах.

1653 г. Сотник Пётр Бекетов, посланный из Енисейска с сот­нею чел. казаков, прошёл чрез Иркутск за Байкал для покоре­ния тамошних бурят.

1656 г. Определённый воеводою в г. Нерчинск Афанасий Филипыч Пашков с правом начальника здешнего края, оставил правителем Иркутска приказчика Самойлова перваго.

4661 г. Иркутск Высочайше возведён на степень острога.

1669 г. На нынешнем месте г. Иркутска сего года построена деревянная крепость, с тремя по углам башнями и четвёртою среди крепости, обведённая рвом. Окружность крепости составила 288 сажень.

1670г. Проехал в Китай гонец Аблин с бумагами. Аблин сколько известно, есть первый посланный в Китай чрез Иркутск а до сего времени посланцы ездили из Тобольска, прямо степя­ми, как-то, Банков и другие.

1672 г. Начало Вознесенского монастыря, основанного стар­цем Герасимом, по грамоте Сибирского митрополита Корнилия.

Сего же года положено основание Иркутской деревянной Спасской церкви.

1675 г. Сентября 6-го проехал чрез Иркутск в Китай первый Российский посол, Сибирского приказа переводчик Николай Спафарий. Цель этого посольства состояла в укреплении торговых сношений и в удержании реки Амура во власти русской. Спафарий, по характеру своему, не сошёлся с китайскими властями, а потому он выехал без успеха и даже без ответной грамоты. Пре­дание говорит о неудовольствии самого богдыхана на Спафария: когда последний, будучи сам отличный астроном, спросил русско­го посланного о некоторых звёздах, Спафарий будто бы ответил довольно грубо: «Я на небе не бывал и звёзд там не считал».

1676г. Января 20-го скончался строитель Вознесенского монастыря, старец схимонах Герасим, оставив святую память о себе чтущим его по сие время жителям г. Иркутска.

Сего же года Иркутск по всем делам управления подчинён г. Енисейску, в котором Высочайше повелено быть разряду и сто­лу, с правом заведывания Ангарских и Забайкальских острогов, также Илимска и Нерчинска.

1677 г. Приехал в Иркутск, на смену приказчика Самойлова, приказчик же сын боярской Иван Перфильев.

1679 г. Декабря 26-го Вознесенский монастырь сделался добычею пламени.

Сего же года Сибирский приказ заботился о служащих лю­дях в Сибири, как военных, так и приказных: велено в помощь недостаточного получаемого ими жалованья давать пахотные места: от 5 до 10 десятин земли каждому.

1680г. Вознесенского монастыря чёрный поп Тарасий лично просил Сибирского митрополита Павла о возведении после пожара Вознесенского монастыря вновь на что и получил грамоту.

1681 г. Получено в Иркутск предписание построить острог Аргунский, что за Байкалом.

1682 г. Определён в Иркутск первый воевода, Иван Евстафьевич Власов, вскоре пожалованный в чин думного дворянина.

1683 г. Сибирский приказ, указом от 17 февраля с. г., воеводу Власова перевёл в г. Нерчинск, а на место его определил пись­менного голову Леонтия Кислянского.

1684 г. В первый раз Иркутяне построили для ходу по Байка­лу карбаз, и на нём первый переехал чрез Байкал нерчинский воевода Иван Власов.

1685 г. Вторично правит г. Иркутском Иван Перфильев. Пра­витель Кислянский по делам отозван в г. Енисейск. (...)

1854 г. В июле месяце во 2-й части города, против флигеля дома военного губернатора Венцеля, начали строить на камен­ном фундаменте большой деревянный дом для Александрий­ского приюта.

25 июля по получении с почтою (известия) отправляемо было благодарственное господу Богу молебствие по случаю победы, одержанной генерал-лейтенантом князем Андрониковым на реке Челок, на границах Гурии: разбит наголову 34-тысячный турецкий корпус и взято при этом деле у неприятеля три лагеря со всем имуществом и все 13 пушек, 35 знамён и значков и мно­жество оружия; победа эта происходила 4 июня 1854 года.

В июле из Иркутска выехал по Московскому тракту в Россию бывший бригадный командир казачьих конных полков, генерал-майор Александрович с семейством, по прошению его уволен­ный от службы с мундиром и 2/3 жалованья.

4 августа утром в Иркутск прибыл с Якутского тракта из Аяна состоящий при генерал-губернаторе Восточной Сибири Муравьё­ве подполковник Корсаков и с ним красноярский купец Кузнецов, бывшие оба с генералом на Амуре, и того же дня вечером Кор­саков выехал из Иркутска в С.-Петербург с пакетами от генерала Муравьёва — донесением о его поездке и о благополучном проплытии в Китайском государстве по реке Амуру до устья её при впадении в море, где и построена наша новая крепость.

6 августа в 8 часов вечера по 1-й части города по Луговой улице, против дома чиновника Сукачёва и купца Базанова подвале иркутского мещанина Алексея Петровича Кузнецова вспыхнул фосфор и произошёл пожар; по прибытии пожарной команды с инструментами скоро прекращён без большого вреда зданию.

В первых числах августа общее губернское управление пе­реведено во вновь отделанный большой флигель при доме воен­ного губернатора Венцеля.

В августе месяце по 2-й части города, недалеко от Преобра­женской церкви, у жандармских казарм вновь выстроен на ка­менном фундаменте большой деревянный дом для манежа.

30 августа вечером, в день тезоименитства наследника престола Александра Николаевича, иркутский публичный сад у Спасской церкви и дом благородного собрания были велико­лепно иллюминованы плошками в разных видах; на крыше дома были вензеля, освещённые плошками, а по аллеям сада везде были довешаны разноцветные фонари. За рекою Ангарою про­тив сада на острове был пущен прекрасный фейерверк; всё это освещение и фейерверк были за счёт содержателя винного от­купа г-на Соловьёва, по распоряжению его сына Степана Фёдо­ровича Соловьёва, проживавшего в Иркутске и управлявшего делами откупа; зрителей было множество всех сословий и вход в сад был для всех свободный. По приказанию частной упра­вы, всем домохозяевам в городе в этот день приказано всякому против своих домов ставить на улице плошки; по всем улицам горело плошек очень много; вечер был тихий, без ветра.

На 7 сентября, ночью, в Вознесенском монастыре скончался скоропостижно архимандрит Амвросий, бывший прежде в По­сольском монастыре настоятелем, впоследствии уволенный на покой; погребён 10 сентября в Вознесенском монастыре,

8 сентября с почтою (известия) в кафедральном соборе преосвященным Афанасием с градским духовенством отправ­ляемо было благодарственное господу Богу молебствие по случаю победы, одержанной начальником Эриванского отря­да, генерал-лейтенантом бароном Врангелем 17 июля 1854 г. в Азии, и совершенного разбития двенадцатитысячного турецкого корпуса, а 19 июля — занятия города и двух замков Баязета и всего Баязетского санджака; трофеи сей победы — 4 орудия, 3 зарядных ящика с полною упряжью, 16 знамён, 3 значка, 370 пленных, оружие, барабаны и более 2 тысяч трупов; разбросан-ные снаряды, вьюки с зарядами, амуниция и одежда покрывали поле сражения; два лагеря со всем имуществом и припасами провианта были брошены турками; в числе убитых турок нахо­дился начальник башибузуков Али-паша; главнокомандуюший Лим-паша бежал вместе с другими. В Баязете найдено 3 орудия, одно знамя, большие запасы пороха, артиллерийских снарядов, более 2,5 миллионов патронов, 1800 ружей и сабель, амуниция, 10 больших ящиков медикаментов английского и французского приготовления, пшеницы 300 четв., полбенной крупы 1000 четв., ячменя 1600 четв., коровьего масла 300 пуд., соли до 500 пуд., буйловые кожи, различная одежда, обувь и прочее. Кроме того, в лагере при Арзабе и в Мусуне взяты большие запасы ячменя и пшеницы, количество коих не приведено в надлежащую извест­ность.

12 сентября, по получении с почтою (известия), в кафедраль­ном Богоявленском соборе преосвященным Афанасием с град­ским духовенством отправлено было благодарственное господу Богу молебствие, с коленопреклонением, по случаю победы над турками генерал-лейтенантом князем Бебутовым: 24 июля на­несено совершенное поражение шестидесятитысячному турец­кому корпусу российским отрядом, состоящим из 18 тысяч под Ружьём. (...)

26 сентября, в 10 ч. вечера, в Иркутск прибыл по Якутскому тракту генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николае­вич Муравьёв из поездки своей на Амур. От российской границы с Китаем и в китайском владении проплыл по реке Амуру до впа­дения в море и морем прибыл в Аян, а оттуда в Якутск. Назавтра приезда его 27-го числа в 11 часов утра представлялись ему чиновники всех ведомств и граждане всех сословий, а потом по Распоряжению его следовали все в кафедральный собор, куда прибыл его высокопревосходительство Николай Николаевич с супругою и всем своим штабом, где по предварительному его Распоряжению ожидало духовенство. За отлучкою преосвященного Афанасия, архиепископа Иркутского, в Кяхту, инспектор Иркутской духовной семинарии, архимандрит Пётр со старшим градским духовенством отправлял господу Богу благодарствен­ное молебствие по случаю счастливого окончания дальнего пути на Амур и благополучного возвращения в Иркутск. Провоз­глашено многолетие государю Императору и всей Августейшей фамилии и христолюбивому воинству. Стечение народа в собор было очень большое.

На 15 октября, в 3 часа ночи, по 2-й части города, в Спасском приходе, при доме чиновника Василия Никифорова Парнякова сгорел его сарай до основания.

28 октября, в 3 часа дня, в Иркутск прибыл из Байкала преос­вященный Афанасий, архиепископ Иркутский. Изволил прибыть прямо к кафедральному собору в дорожном экипаже, тут встре­чен был духовенством, по входе в собор слушал молебствие и произнёс краткую речь.

На 30 октября, в 1 часу ночи, по 1-й части города, в Троицком приходе, недалеко от каменного дома купца Малкова, к берегу, сгорел дом мещанина Попова, занимавшегося выделкою воско­вых свеч. Того же 30 октября, в 5 часов по полудни, в Рабочем доме сгорела баня.

31 октября, в 5 часов вечера, в Рабочем доме сгорел дом.

6 ноября утром к генерал-губернатору Восточной Сибири Му­равьёву прибыл нарочный из Камчатки — лейтенант князь Дмит­рий Максутов 1-й, от Камчатского военного губернатора Завойки с донесением от 1 сентября 1854 года, что англо-французский флот, состоявший из шести судов, 18 августа подошёл к порту и 20-го числа сделал нападение на Петропавловский порт: начал бомбардировать со своих судов порт и город и сделал высад­ку из 600 человек, которые были отражены и бежали обратно к своим шлюпкам, и более 8 часов 11 наших орудий выдерживали действие против 80 неприятельских. Одно гребное судно было потоплено, а прочие удалились, и ночь прекратила бой. По пре­кращении бомбардирования неприятель отошёл в море для по­чинки своих судов, потерпевших значительное повреждение от наших выстрелов. 24-го числа сделал опять общее нападение и высадку на берег десантного войска до 650 человек и хотел решительно овладеть портом, но, благодарение всевышнему Богу, он отражён с большою потерею. Всего наших было 347 человек, кои стремительно ударили в штыки, и неприятель не выдержал нападения, несмотря на храбрость своих офицеров; враги наши бежали в беспорядке по гребню Никольской горы прямо к обры­вам и побросали ружья и знамя; одна часть людей была сброше­на с крутого оврага и погибла, а другая достигла шлюпок, про­вожаемая нашими ружейными выстрелами. Неприятель потерял кроме убитых и раненых на судах, ещё около 300 человек. (...)

По получении сего радостного известия, генерал-губернатор немедленно дал знать преосвященному Афанасию, архиеписко­пу. В 10 часов утра в кафедральном соборе начался благовест в большой колокол; тот же час собралось в собор старшее град­ское духовенство и преосвященный Афанасий, потом прибыл генерал-губернатор Муравьёв со всем своим штабом, чинов­ники всех ведомств и граждане, преосвященный Афанасий от­правлял благодарственное господу Богу молебствие по случаю одержанной победы над неприятелем и провозглашено много­летие государю Императору всей Августейшей фамилии и по­бедоносным войскам. В тот же день у генерала Муравьёва был обеденный стол, после стола для показания народу возили по главным улицам города отнятое в сражении у англичан знамя в сопровождении отряда конных казаков и полицеймейстера. На второй день вторично возили знамя по улицам таким же поряд­ком, как и в первый день, а вечером в доме благородного соб­рания дан был бал градским главою Медведниковым от имени градского общества, и дом был освещён плошками.

В Иркутске по этому случаю написаны стихи учеником Иркутской гимназии Лисавиным:

Раздался колокольный звон.

Народ шумящими толпами

Идёт, бежит со всех сторон,

И мчатся сани за санями,

Лишь у коней из-под копыт

Пыль серебристая летит.

Но что всё это знаменует?

Куда теперь спешит народ?

Сибирь победу торжествует —

Разбит англо-французский флот!

Уже давно Сибири влажной

Военный гром не оглашал:

С тех самых пор, когда отважный

Её Ермак завоевал.

Но вот на севере туманном,

Где с бурей спорит океан,

В Камчатку к нам француз нежданный

Пришёл с ватагой англичан.

И дорогим гостям навстречу

Пустили русские картечу

И пулей град. Вот грянул гром,

И содрогнулся Альбион,

И сшиблись трёх народов груди.

Свист пуль, гром пушек, стон людей,

И говор волн, и стук орудий,

И треск разбитых кораблей —

Всё это чудно было слито

В один торжественнейший гул,

И гордый враг, стыдом покрытый,

К нам в страхе руки протянул.

Завойка всех на пир кровавый

Камчатских жителей созвал

И долго он ещё на славу

Гостей незваных угощал.

Теперь мы ясно доказали

На нас озлобленным врагам,

Что груди русских крепче стали,

Что Бог защитой служит нам.

И Богу славному в соборе

Молебен служит архирей,

И вот зачем, как волны моря,

Текут туда толпы людей.

Вопросы и задания

1. Каким вам видится Иркутск в XVII, XIX столетиях?

2. Описание каких событий вам больше понравилось и за­помнилось?

3. Нарисуйте иллюстрацию к записи Иркутской летописи.

4. Напишите рассказ, в основе которого должен лежать исто­рический факт, взятый из Иркутской летописи.

Произведения сибирских литераторов XIX века

Первые литературные произведения о Сибири были написаны уроженцами Иркутска в нача­ле 30-х годов XIX века. С повестью Н.А. Поле­вого "Сохатый» и романом Т.Н. Калашникова «Дочь купца Жолобова», положившими начало сибирской ли­тературе, вы познакомитесь в старших классах. Сейчас же вам предлагаются фрагменты из воспоминаний врача и обществен­ного деятеля Н.А. Белоголового и писателя В.М. Михеева. В их произведениях говорится не о воображаемых, а о реально про­исходивших когда-то событиях.

В раздел включены стихотворения коренного сибиряка Д. Давыдова и произведения декабристов. Декабристами назы­вают участников восстания на Сенатской площади в Петербур­ге 14 декабря 1825 года. После восстания пятеро декабристов были приговорены к смертной казни. Многих декабристов сосла­ли в Сибирь, Об их образе жизни в Иркутске — воспоминания Н.А. Белоголового.

Декабристы были высокообразованными людьми, их де­ятельность, творчество, образ жизни значительно повлияли на развитие культурных и научных представлений сибиряков.

Николай Белоголовый (1834 – 1895)

Николай Андреевич Белоголовый родился и вырос в Иркутске в семье купца, очень энер­гичного и уважаемого в городе человека. Все четыре сына Белоголовых учились у дека­бристов. Н.А. Белоголовый окончил Московский университет, стал врачом. В 1855 году он возвращается на родину. В Иркутске его уважали как хорошего медика и общественного деятеля.

Воспоминания Н.А. Белоголового — это документальные очерки, то есть записи, основанные на личных воспоминаниях фактов из детской жизни автора. Характерной чертой очерков является стремление к точности. Все события, факты, даты ав­тор проверяет— иные с помощью старшего брата, лучше пом­нившего годы детства, иные — по печатным источникам.

Воспоминания сибиряка

Из детских лет

В один светлый майский день 1842 года отец за обедом обратился к старшему моему брату Андрею и ко мне со словами: «Сегодня после обеда не уходите играть во двор, мать вас оденет, и вы поедете со мной». Отец не объяснил, куда он хочет везти нас; мы же, в силу домашней субординации, Расспрашивать не смели, а потому наше детское любопытство было очень возбуждено. Старшему брату было в это время де­сять лет, а мне восемь; жили мы в Иркутске в своей семье, со­стоявшей, кроме отца, матери и нас, ещё из двух меньших братьев; учились дома, и для занятий с нами являлся ежедневно какой-то скромный и угреватый канцелярист, а так как мы оба мальчики прилежные и способные, то программа элементарного обучения, какую мог дать наш учитель, была исчерпана и старший брат начал ходить в гимназию, и отец поговаривал что пора и меня отдать туда же. Отец мой был купец, далеко не богатый, очень деятельный, замечательно умный и не останав­ливавшийся ни перед какими жертвами, чтобы доставить нам наивозможно лучшее образование, что было тогда в Иркутске крайне трудной, почти неисполнимой задачей.

Когда мы, вымытые, приглаженные и одетые в наше лучшее платье, уселись на долгушу (длинные безрессорные дрожки, ко­торые, кажется, и до сих пор в большом употреблении в Сиби­ри), запряжённую парой сытых лошадок, и быстро покатили по городу, то отец стал объяснять нам, что везёт нас в деревню Ма­лая Разводная к декабристам Юшневским, у которых мы начнём учиться и для этого скоро совсем переберёмся на житьё к ним, просил нас, как водится, держать себя умниками и не ударить лицом в грязь, если нас сегодня же вздумают проэкзаменовать. Мы были ещё так юны и неопытны, что название «декабристы» не имело для нас решительно никакого смысла, а потому мы с самым невинным любопытством ждали предстоящего свида­ния.

Деревушка Малая Разводная лежит всего в пяти верстах от Иркутска, причём дорога вначале версты три идёт по Забайкаль­скому тракту, а потом сворачивает вправо по узкому просёлку, поросшему по бокам молодым корявым березняком, и приво­дит к названной деревушке, заключавшей в себе тогда домов двадцать пять или тридцать. Мы миновали несколько вытянутых в улицу крестьянских домов и подъехали к тесовым воротам, а через них попали в довольно обширный двор, среди которого стоял небольшой одноэтажный домик Юшневских, обращённый главным фасадом на Ангару, протекавшую под крутым обры­вом, на котором раскинута была деревушка. К сожалению, па­мять мне изменяет, и я смутно вызываю в себе только немногие подробности этого первого приезда нашего в Малую Разводную. Отца моего везде встречали с большим уважением; кроме при­родного ума он обладал редкою начитанностью, был превосход­ный рассказчик, много видал на своём веку, так как по торговым делам должен был каждое лето совершать поездку в Нижний, Москву и часто вплоть до Петербурга; эти постоянные поездки особенно способствовали его сближению с декабристами, пото­ку что он доставлял контрабандные письма и посылки от них к родным и наоборот и нередко выступал в многоразличных делах устным посредником между ссыльными и их знатными столич­ными родственниками. Поэтому приём нам сделан был самый радушный; Юшневские, особенно муж, расспрашивали брата и меня о наших занятиях, но формальному экзамену, кажется, нас не подвергали. Помню одно, как общее впечатление этого визи­та, что Юшневский как-то сразу покорил наши детские сердца и что на обратном пути мы с братом находились в восторженном настроении от мысли, что поступаем на руки к такому прекрас­ному учителю.

У Юшневских мы пробыли недолго, ибо отцу, к немалому нашему удивлению, надо было сделать в этой крохотной де­ревушке целый ряд визитов. Сначала Юшневский повёл нас в соседний дом, двор которого прилегал ко двору Юшневского и был отделан частоколом, в котором была прорезана калитка. Здесь в небольшом доме с мезонином, стоявшем также среди двора, проживал другой декабрист — Артамон Захарьевич Му­равьёв; это был чрезвычайно тучный и необыкновенно весёлый и добродушный человек; смеющиеся глазки его так и прыгали, а раскатистый, заразительный хохот постоянно наполнял его не­большой домик. Кроме ласковости и весёлых шуток он нас рас­положил к себе, помню, ещё и оригинальным угощеньем; сидя по-турецки со сложенными ногами на широком диване, он нам скомандовал: «Ну, теперь, дети, марш вот к этому письменно­му столу, станьте рядом против правого ящика; теперь закройте глаза, откройте ящик, запускайте в него руки и тащите, что вам попадётся». Мы исполняли команду в точности, по мере того, как она производилась, и объёмистый ящик оказался доверху на­полненным конфетами. Как видно, он сам был охотник до слад­кого и вообще, как я узнал впоследствии, любил поесть и поль­зовался репутацией тонкого гастронома.

На этом же дворе у ворот стояла ещё небольшая крестьян­ская изба с окнами, выходившими на деревенскую улицу, и в ней помещались декабристы — два брата Борисовы; отец прошёл с нами и к ним. Старший брат, Пётр Иванович, был необыкновенно кроткое и скромное существо; он был невысокого роста, очень худощав; я до сих пор не могу позабыть его больших вдумчи­вых глаз, искрившихся безграничной добротой и прямодушием его нежной, привлекательной улыбки и тихой его речи. Он представлялся совершенною противоположностью только что остав­ленному нами А.З. Муравьёву: насколько последний был шумен неудержимо весел и экспансивен, настолько первый казался тих, даже застенчив в разговоре и во всех своих движениях, и какая-то сосредоточенная, глубоко застывшая на душе грусть лежала на всём его существе. О П.И. Борисове мне придётся говорить ещё не раз, так как он вскоре сделался также нашим наставником. Жил он вместе со своим братом Андреем Ива­новичем, у которого развилась в ссылке психическая болезнь, что-то вроде меланхолии; он чуждался всякого постороннего че­ловека, тотчас же убегал в другую комнату, если кто-нибудь за­ходил в их избушку, и Пётр Иванович был единственным живым существом, которое он допускал до себя и с которым свободно мог разговаривать, — и взаимная привязанность этих братьев между собой была самая трогательная. Из России они ни от кого помощи не получали и жили скудно на пособие от товарищей декабристов; кроме того, Пётр Иванович зарабатывал ничтож­ные крохи рисованием животных, птиц и насекомых и был в этом искусстве, не находившем в то время почти никакого спроса в России, тонким мастером. Андрей Иванович тоже не оставался без дела: он научился переплётному ремеслу и имел небольшой заработок. Но и этим визиты наши ещё не кончились, и от Бори­совых мы перешли через улицу ещё в одну крестьянскую избу, где жил декабрист Якубович. Странное дело! Когда недели че­рез две мы сделались совсем обитателями Малой Разводной, мы Якубовича там, кажется, уже не застали; то ли я забыл, то ли за этот короткий промежуток он переселился в другое место*, только мне помнится, что я его видел всего один раз, и тем не менее его внешность сильно врезалась в мою детскую память:

это был высокий, худощавый и очень смуглый человек, с живыми, чёрными глазами и большими усами; все движения его были полны живости и энергии; детей, видно, он очень любил, потому что тотчас же занялся с нами с великой охотой и, будучи большим любителем живописи, скоро и бойко нарисовал карандашом два рисунка и подарил нам каждому на память. Наконец от Якубовича мы поехали домой, и тут дорогой отец старался нам объяснить, какого рода людей мы посетили, и хотя главное в его словах оставалось для нас темным, но мы теперь уже с большим смыслом отнеслись к названию «декабристы» и связали его с определенным типом наших новых знакомцев; так картинки в книге часто объясняют ребёнку многое, что в прочитанном тек­сте оказалось выше детского понимания. Всё вместе: и наши личные приятные впечатления, полученные от недавних зна­комцев, и тёплый, симпатичный тон, с которым отзывался о них отец, — сразу вызвали в наших восприимчивых сердцах благо­говейное уважение к этим таинственным людям, которое потом росло с нашим ростом и крепло по мере того, как мы более и более входили в их круг.

" Впоследствии из печатных источников я узнал, что Якубович жил на поселении в Усолье, верстах в шестидесяти от Иркутска, и, вероятно, временно находился в Малой Разводной, приехав навестить своих товарищей (примеч. автора).

II

Последующие дни у нас совсем были поглощены сборами отца и матери в Россию. Отъезды отца были в семье обычным делом; каждый год в мае или июне он отправлялся по делам в Петербург, Москву или только на Нижегородскую ярмарку и воз­вращался домой осенью в последних числах сентября, а мы в его отсутствие переходили под исключительную и менее суровую команду матери. Возвращение отца было всегда большим событием в доме; он не только привозил нам новые игрушки и подарки, но чуть ли не первый знакомил Иркутск с разными новинками и открытиями, которые только что появлялись тогда в Европейской России; так, я помню, как в один из своих приездов в сороковых годах он привёз фосфорные спички, которым суждено было так быстро вытеснить общеупотребительные до того «серячки»; в другой раз— стеариновые, или, как их называли тогда по имени первого петербургского фабриканта, «каллетовские» свечи, которые, не знаю как теперь, но в 60-х годах ещё не могли изгнать из употребления дешёвые сальные свечи; в третий — первые папиросы только что открытой в Петербурге фабрики Морне и Кадош, с деревянными мундштуками и т. п.

В описываемое мною лето мать вздумала и сама съездить в первый раз посмотреть Петербург и Москву, оставивши нас двух старших детей, на житьё и ученье у Юшневских, а двух младших — дома на попечение старой бабушки, жившей у нас постоянно. Мать, впервые покидавшая детей и дом для такого дальнего путешествия, волновалась, плакала, баловала нас больше обыкновенного. В доме за несколько дней до отъезда началась суета; в комнатах раскинуто было несколько мягких чемоданов, на столах, стульях лежало платье, бельё и разные завёрнутые в бумагу предметы, ожидавшие своей очереди, что­бы войти в утробу пузатых чемоданов, на дворе под навесом появился объёмистый тарантас казанской работы; мы, дети, охваченные общею суматохою, шмыгали везде между свёртками, залезали в тарантас и совали свой нос всюду, вызывая нередко на себя окрики старших. Лихорадочное время это пролетело быстро, отец и мать, наконец, уехали, а нас в день их отъезда перевезли к Юшневским, и для нас началась совершенно новая жизнь в этой чужой семье.

Ранее нас еще был помещен на воспитание к Юшневским мальчик лет 12-ти, сын разбогатевшего крестьянина, по фами­лии Анкудинов. Поместил его к Юшневскому не отец, самый ор­динарный кулак из мужиков и притом горький пьяница, а дядя, тоже крестьянин, но на редкость умный и предприимчивый, и состояние Анкудиновых принадлежало ему и было нажито на почтовой гоньбе. Этот дядя имел в Иркутске большой дом, но­сил городской костюм, с трогательным благоговением относил­ся к образованию и горячо мечтал сделать из своего племянни­ка и единственного наследника по возможности образованного человека. Он беспрестанно заезжал в Малую Разводную, чтобы справиться об успехах своего питомца, но мальчик выдался не из способных, рос до тех пор в семье, мало чем ушедшей от крестьянства, отлично знал все полевые работы и уже много в них практиковался; книга его нисколько не интересовала, а его тянуло из классной комнаты в лес, на пашню и особенно к лошадям, до которых он был страстный охотник, так как дядя де­ржал их целые табуны для почтовой гоньбы. Поэтому не только ученье, а даже и внешний лоск очень туго прививались к маль­чику, и он, по прошествии года и к великому огорчению дяди, оставался всё тем же маленьким мужичком с мужицким скла­дом речи и грубыми ухватками, как ни старалась его отучить от них и сама Юшневская. Я слышал, как Юшневский в разговоре с кем-то о безуспешности своей вышлифовать Анкудинова раз выразился так: «Да, из редьки трудно сделать мороженое». И действительно, так-таки Юшневский с ним ничего и не добил­ся. Не могу сказать наверное, оставило ли какой-нибудь нравс­твенный след воспитание Юшневского на нашем товарище, по­тому что потом я потерял его совсем из виду, а когда, много лет спустя, я, в качестве врача, увидел его однажды уже тридца­тилетним человеком, главой семьи и всего обширного хозяйс­тва умершего дяди, то он ни житейскими взглядами, ни всей обстановкой своей жизни ничем не отличался, как мне показа­лось, от заурядного зажиточного мужика. Случайно и болезнь, ради которой я к нему был вызван, развилась как следствие алкоголизма, унаследованного им от своего отца. Когда же мы с ним познакомились у Юшневских, то по натуре это был маль­чик добрый, а потому мы с ним сошлись и прожили всё время вместе очень дружно.

Как ни резок был для нас переход из тёплого родного гнезда, от шума большой семьи и городской жизни в тихий деревенский Домик пожилой четы, однако мы с ним как-то скоро освоились и не очень скучали. Вероятно, этому способствовал прежде все­го сам Юшневский, который так умело и тепло взялся за нашу Дрессировку, что мы не только сразу ему подчинились, но и привязались к нему со всею горячностью нашего возраста. К со­жалению, я был слишком ребёнком тогда, чтобы теперь с воз­можными подробностями обрисовать выдающуюся личность Юшневского, склад его жизни и отношение его к окружающей обстановке, а потому невольно должен ограничиваться только смутными воспоминаниями, которые у меня сохранились, при­чем всё крупное и рельефное проходило для меня незамеченным, а врезывались в памяти все такие впечатления, которые более были доступны моему детскому пониманию.

В небольшом своём домике, состоявшем из четырёх и самое большее из пяти комнат, Юшневские отвели для нас одну, выхо­дившую окнами на двор; она нам служила и спальнею, и учеб­ною. Алексею Петровичу — так звали Юшневского — было тог­да за пятьдесят лет; это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкат и вечно серьёзными глазами, бороды и усов он не носил и причёсывался очень ори­гинально, зачёсывая виски взад и вверх, что ещё более увели­чивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная; всегда серьёзный, он даже шутил не улыбаясь, и тем не менее в обращении его с нами мы постоянно чувство­вали, хотя он нас никогда не ласкал, его любовное отношение к нам и добродушие. На уроках он был всегда терпелив, никог­да не поднимал своего голоса, несмотря на то, что Анкудинов своею тупостью нередко задавал пробу этому неистощимому терпению. Только однажды за всё время он вспыхнул и крикнул на нас, а потому, вероятно, этот единственный случай так и вре­зался в моей памяти: как-то раз после обеда мы втроём пошли играть в огород, спускавшийся перед домом по откосу к Ангаре; от реки огород отделялся забором с небольшою калиткою, через которую нам запрещено было выходить на берег, чтобы как-ни­будь по неосторожности не свалиться в стремительно несущу­юся реку. На этот раз что-то соблазнило нас нарушить запре­щение, но только что мы стали возиться около калитки, чтобы отодвинуть тугую задвижку, как Алексей Петрович, увидав из окна, чем мы занимаемся, крикнул нам: «Зачем вы это делаете, дети? Оставьте калитку в покое!» — и мы тотчас же отошли, но когда через несколько минут заметили, что Алексея Петровича не видно более в окне, снова принялись за ту же работу и, открыв наконец калитку, готовились выскочить на берег; вдруг из окна раздался тот же голос, на этот раз гневный и повелительный: «Как же вы это не слушаетесь? Марш сейчас же в комнаты!» Мы повиновались, и Алексей Петрович встретил нас сердитый в пе­редней, горячо распёк за непослушание и в наказание приказал нам тотчас же идти в свою комнату. Нас очень смутил этот необычной с его стороны окрик, и мы, робко прокравшись к себе, стали только что рассуждать о постигшей нас беде, как через минуту или две дверь отворилась и Алексей Петрович, спокой­ный и ласковый, как всегда, вошёл к нам и весело спросил: «Ну, дети, кто из вас скажет, как пишется «несколько», через -ё или через е?» Мне теперь далеко за пятьдесят лет, но, мне кажется,я до сих пор помню, как забилось моё сердце от радости, что Алексей Петрович более на нас не сердится, и как мне хотелось броситься к нему с обещанием, что я постараюсь впредь не вы­зывать его справедливого гнева.

К наказаниям Юшневский вообще никогда не прибегал; правда, брат и я были мальчики способные и оба из кожи лезли, чтобы заслужить одобрение своего наставника, так что едва ли ему часто давали поводы быть нами недовольным, но и Анкуди­нов, которому туго давались и русская грамматика, и француз­ский язык, подвергался только усовещаниям и вразумлениям и по временам жалобам на него его старому дяде.

Жена Юшневского, Марья Казимировна, была миловидная, толстенькая старушка небольшого роста; в образование наше она не вмешивалась, но мы её не особенно любили, потому что она строго заботилась о наших манерах и легко раздражалась всякими нашими промахами. Она была полька и ревностная ка­толичка, и самыми частыми её посетителями были два ксёндза, не раз в неделю приходившие пешком из Иркутска. Один из них, по фамилии Гацицкий, худенький, весёлый и очень юркий чело­вечек, не прочь был повозиться с нами, несмотря на свой почтен­ный сан и не менее почтенный возраст. Уже будучи взрослым, я узнал от декабристов, что Марья Казимировна была замужем в Киеве за каким-то помещиком, от которого имела детей, потом Увлеклась Юшневским и после формального развода вышла за него замуж и покорно разделила с ним его тяжёлую участь в Си­бири. Во время нашего прожития в Малой Разводной приезжала навестить её из России и осталась на несколько лет в Иркутске её дочь с мужем, по фамилии Рейхель, очень недурным портретистом, и с целой кучей детей.

Юшневский, кроме того, был хороший музыкант и слыл чуть ли не лучшим учителем для фортепиано в Иркутске, но искусство это в нашей глухой провинции в те времена не пользовалось большим распространением и не могло прокормить учителя. На свои городские уроки Алексей Петрович уезжал раза три в неде­лю утром и возвращался часу в первом к обеду; в отсутствие его для занятий с нами математикою являлся Пётр Иванович Бори-сов, с которым у нас также и тотчас установились наилучшие от­ношения. Если Юшневский нам импонировал своим обширным умом и сдержанностью и мы питали к нему благоговейное ува­жение, не лишённое некоторого трепета, то с Борисовым у нас завязалась прямая и самая бесхитростная дружба, так как при своей непомерной безобидности и кротости он нам был боль­ше по плечу. Не знаю, был ли он хорошим математиком, знаю только, что во мне он ни способностей к этой науке, ни любви к ней не развил, но зато он нас увлекал большою своей страстью к природе и к естественным наукам, которые изучил недурно, особенно растительное и пернатое царства Сибири; рисовал же он птиц и животных, как я упоминал выше, с замечательным мастерством. По окончании уроков он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес, и для нас это со­ставляло великое удовольствие; в лесу мы не столько резвились на просторе, сколько ловили бабочек и насекомых и несли их к Борисову, и он тут же определял зоологический вид добычи и старался поделиться с нами своими сведениями. Иногда при­водил нас к себе в свой крохотный домик, и тогда, лишь только мы переступали порог комнаты, несчастный брат его, никогда не снимавший с себя халата и не выходивший на воздух, порывис­то вскакивал из-за переплётного станка и убегал в соседнюю комнату, так что мы никогда не видели его лица. В жилище Бо­рисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя ис­точник труда и наслаждения в своей однообразной и беспро­светной жизни, а товарищи старались сделать из неё ресурс для материального улучшения обстановки братьев, но довольно безуспешно, потому что тогда интерес к естественноисторическому изучению Сибири ещё не проснулся в России. Впрочем, в рассказываемое время в Восточную Сибирь приехала ревизия сенатора Толстого, и один из чиновников её (Булычёв), человек богатый, без всяких иных побудительных причин, кроме тщес­лавия, задумал составить иллюстрированное описание своей поездки по Сибири и сделал Борисову большой заказ рисунков сибирской фауны и флоры. С каким рвением засел Пётр Ива­нович за любимую свою работу — нечего и говорить и, должно быть, превзошёл самого себя, насколько могу судить по тем вос­торженным похвалам, какие расточали ему Юшневские всякий раз, как он приносил показать только что оконченный рисунок. Позднее я слышал, что богач Булычёв обсчитал без зазрения совести этого труженика, не умиравшего с голоду единственно благодаря помощи товарищей-декабристов, и не доплатил да­леко всего, что было условлено.

Рассказывал иногда нам во время отдыха Борисов и о своём прошлом, о житье в Чите, в Петровском Заводе и т. п. и делал это, конечно, в форме, применительной к нашему возрасту; рассказы эти, к сожалению, давно мною перезабыты, и у меня осталось от них разве то общее впечатление, что когда он сво­им тихим голосом передавал тяжёлые испытания свои и своих товарищей, то нам становилось чрезвычайно жаль этих добрых и симпатичных людей, так много выстрадавших на своём веку, едва ли нужно прибавлять, что он при этом никогда не обвинял правительство и не развивал в нас никаких злобных чувств. Из его рассказов в моей памяти почему-то сохранился следующий. Когда Артамон Захарович Муравьёв был доставлен фельдъе­герем из Петербурга в Читу, то прежде помещения его в казе­мат у него по установленному обычаю сделан был приставом осмотр вещей; Муравьёв был большой щеголь и между прочим любил прыскаться духами, а потому в его чемодане было не­сколько склянок с одеколоном; пристав не имел понятия о таких потребностях, а потому, не удовлетворившись объяснением, что это одеколон, откупорил одну бутылку и взял глоток жидкости в рот; понятно, он поперхнулся, закашлялся и, насилу отплевав­шись, произнёс наконец с раздражением: «Помилуйте, это бог знает что такое! Как же можно употреблять такой горлодёр? Да я Думаю, сам его императорское высочество великий князь Михаил Павлович не разрешает себе таких крепких напитков!» и я помню, как Борисов, рассказывая этот эпизод, благодушно сме­ялся над наивностью захолустного чиновника, полагавшего, что великий князь по своему высокому положению должен употреб­лять не иначе как самые крепкие напитки.

Время для нас проходило незаметно в уроках с Юшневским и Борисовым, в прогулках и играх, а вечерами, когда наступали длинные осенние вечера и если у Юшневских не было гостей, то Алексей Петрович или рассказывал нам что-нибудь, то поу­чительное, то забавное, или заставлял нас по очереди читать вслух разные рассказы и путешествия, достаточно удобопонят­ные, чтобы заинтересовать наше воображение. Я хотя и учился с большим старанием, но в детстве был порядочный разгильдяй и очень рассеянный мальчик, и Юшневский прозвал меня по­чему-то «рахманным», и эта кличка оставалась за мной в про­должение всего пребывания в их доме. Чтобы иллюстрировать степень моей тогдашней сообразительности, могу привести следующий образчик. Как-то в начале осени я схватил насморк, Юшневская заметила это за ужином и приказала мне, когда я буду ложиться спать, намазать хорошенько подошвы свечным салом. Я и исполнил приказание буквально, а так как в то время признавал существование подошв только у обуви, то, улегшись в постель, взял свои сапоги и очень добросовестно начал ма­зать их подошвы салом. За этой работой застал меня Юшнев­ский и с большим изумлением спросил: «Коля, что за глупости ты это делаешь?» — и когда я ему с деловитою озабоченностью ответил: «Марья Казимировна мне приказала от насморка на­мазать подошвы», то даже он, этот никогда почти не улыбав­шийся человек, не мог удержаться и разразился громким сме­хом. И долго мне доставалось за эти подошвы и за этот первый опыт моей медицинской практической деятельности! При этом я был очень застенчив и легко терялся с мало знакомыми мне людьми, а потому всякий наезд гостей, когда в зале накрывали к обеду большой стол, обращался для меня в немалую пытку. Особенно боялся я декабриста Панова, который довольно час­то приезжал к обеду и любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: «А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тот­час же назад!» Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол и был чрезвычайно рад, когда по окончании обеда мог удалиться в свою комнату. Гости бывали вообще нередко, заез­жали большею частию товарищи декабристы из ближайших де­ревень, чаще же всех приходил, отдуваясь и запыхиваясь, сосед А.З. Муравьёв, он был всегда весел, всегда хохотал, и его при­ход составлял для нас праздник: он, бывало, расшевелит даже сдержанного Юшневского, перебудоражит всех в нашем тихом домике, а нам, детям, наскажет с три короба разных смешных анекдотов из разряда «не любо — не слушай». Его все любили за беззаветную и деятельную доброту; он не только платони­чески сочувствовал всякой чужой беде, а делал всё возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами, — всем, чем только мог. Между прочим он изучил и зубоврачебное искусство и мас­терски рвал зубы, что я имел случай лично испытать впоследс­твии на себе, когда мне было около одиннадцати. И замечатель­но, его необычайная тучность не делала его ни апатичным, ни малоподвижным, хотя при его хлопотливости причиняла ему немало бед; так, на моей памяти он при падении из экипажа раз сломал себе ногу, а в другой раз — руку. Чуть ли он и умер не вследствие одного из этих падений, а умер он или в самом конце 40-х годов, или в начале 50-х. Впоследствии он из Малой Раз­водной переселился в Большую Разводную, лежавшую на пять верст выше по Ангаре, где выстроил себе небольшой домик. В этом домике одно время гостили декабристы Бестужевы, Ни­колай и Михаил Александровичи. Средний же брат Александр, известный под литературным именем Марлинского, оставался на поселении недолго и уехал на Кавказ, где ему позволено было поступить на военную службу рядовым, а вскоре был убит. Братья Бестужевы были переведены на жительство за Байкал в Селенгинск, где оставили по себе отличную память, так как много содействовали поднятию этого небольшого городка как в умственном, так и в экономическом отношении. Их труды и участие в обучении детей дали впоследствии таких хороших и образованных сибирских купцов, каковы были Старцевы и Лушниковы. Н.А. Бестужев и умер в Селенгинске; Михаил Алексан­дрович, женившись на селенгинке, дожил до амнистии и умер в Москве по возвращении.

Кроме товарищей нередко посещали Юшневских в качест­ве гостей и кое-кто из образованных городских обывателей; Юшневский был большой хлебосол и очень любил угощать ма­лорусскими и польскими блюдами, а потому гости эти нередко оставались к обеду. Во время нашей жизни у него он отвёл на дворе небольшое место перед окнами, огородил его частоколом и посеял кукурузу; нянчился он с ней с удивительным старанием, сам поливал, укрывал от утренников и добился-таки своего; я помню, с каким торжеством он потом угощал за обедом своих гостей разваренной кукурузой. Гости ели этот неизвестный до того в Сибири продукт, а хозяин был очень доволен своей по­бедой над суровым климатом. Вообще за довольно обширным своим огородом он следил сам, хотя поддерживал его исключи­тельно для своей домашней потребности; сельским хозяйством вовсе не занимался.

Несмотря на это, деревенское население относилось к нему с большим уважением и часто обращалось за советом. Смут­но припоминаю, что за преобладание влияния на мирские дела боролись тогда в Малой Разводной два мужика, оба Петры по имени и которых в различие, по росту, одного называли Петруха Большой, а другого — Петруха Малый; вся деревня поделилась между этими предводителями на две партии, отношения между которыми до того обострились в описываемое время, что дело часто доходило до ссор и потасовок, после чего мир обращался к Юшневскому с просьбою рассудить их дело. Нередко Алексеи Петрович с свойственным ему юмором рассказывал за обедом, как к нему поутру в десятый раз приходил то тот, то другой из крестьян как к посреднику для разбора их пререканий то из-за бабы, то из-за какой-нибудь оглобли и т. п.

Лето 1842 г., которое мы прожили у Юшневских, прошло очень тревожно для Иркутска. Оно ознаменовалось эпидемией страшных пожаров, впоследствии поджогов сначала в восточной России, а потом в Сибири: сначала в несколько приёмов горела Казань, затем чуть не дотла выгорела Пермь, сильно пострадал Томск, и наконец очередь дошла до Иркутска. В городе одновре­менно во многих местах были подняты подмётные письма, в ко­торых население предупреждалось приблизительно за неделю впредь, что такого-то числа июля город будет зажжён с разных концов и предназначается к полному истреблению огнём. Ввиду дошедших уже известий о том, какие ужасные бедствия причи­нили поджоги, обративши названные выше города в груды пеп­ла и оставивши тысячи жителей без крова и без средств, невоз­можно было пренебречь такими предостережениями, а потому весь Иркутск всполошился и был охвачен паникой; не только по­лиция усилила свой надзор, но и домохозяева сами образовали из себя патрули, обходившие денно и нощно свои участки. Как всегда бывает в таких случаях, паника порождала появление ложных слухов о найденных будто бы в разных местах приготов­лениях для поджога в виде смоленых стружек, пакли, о поимке каких-то подозрительных людей и т. п. и возросла до того, что накануне предсказанного для пожара дня более зажиточная и трусливая часть населения стала складывать пожитки на воза и выезжать в разных направлениях из города за реки, благо город с трёх сторон окружён водою; многие выбирались на ближайшие к Иркутску горы, Верхоленскую и Кайскую, рассчитывая, что это самые удобные обсерватории для наблюдения за ходом пожа­ра в городе. Грозный день наступил и прошёл без всяких при­ключений, так же благополучно миновали и последующие дни, и население стало успокаиваться и понемногу возвращаться на свои места. Для нас, детей, эти дни общей тревоги, напротив, в Разводной прошли шумнее и веселее обычных, потому что один из иркутских знакомых Юшневских — купец Баснин — прислал к нам своих сыновей, чтобы удалить их в безопасное место на случай пожара, — и это увеличение нашей компании немало способствовало большому оживлению наших игр и шалостей но дня через два гости наши вернулись в отчий дом, и у нас сно­ва воцарился прежний порядок и благочиние.

С началом осени мы стали поджидать возвращения отца и матери из Нижнего, и у меня живо сохранился в памяти тот момент, когда мы, в ожидании их оставаясь в Иркутске, дожи­дались, как в конце сентября, в светлое солнечное утро, часу в десятом отворились ворота нашего дома и вкатил пузатый та­рантас, покрытый грязью и пылью, — и мы бросились с крыльца в объятия прибывших.

Мы продолжали ездить к Юшневскому и оставались у него с понедельника до субботы, и не могу наверное припомнить, но, кажется, в январе 1844 г. нашим занятиям суждено было внезап­но прерваться. Случилось, что в это время умер в деревне Оёк (верстах в тридцати от Иркутска) поселенный там декабрист Вадковский; Юшневский отправился на похороны товарища и сам там скончался совершенно неожиданно для своих друзей: во время заупокойной обедни, при выходе с Евангелием, он пок­лонился в землю, и когда стоявшие подле него товарищи, удив­лённые, что он долго не поднимается на ноги, решились тронуть его, то он уже был мёртв. Известие это тотчас же дошло до нас, и мы много горевали о смерти учителя, к которому успели сильно привязаться.

Я очень хорошо понимаю, что из моих поверхностных штри­хов, набросанных под руководством детской памяти и сильно затёртых временем, читатель не в состоянии будет сделать себе ясное представление о личности Юшневского, тем не менее я решил отдать в печать свои воспоминания, отчасти в надежде, что они могут всё-таки со временем пригодиться как источни­ки, а отчасти смотря на них как на свой нравственный долг в отношении наставника. Если я не в силах показать теперь точ­но и в деталях педагогические приёмы Юшневского и тайну его влияния на наши детские умы и души, то уж одно то глубокое благоговение, какое сохранилось во мне к его памяти, доказы­вает, что Юшневский, не будучи педагогом по профессии, был воспитатель далеко не заурядный. Впоследствии я слышал от декабристов, что он и в их кругу выделялся наряду с Николаем Бестужевым, Никитой Муравьёвым и Луниным своим необыкно­венно светлым умом и образованностью и пользовался общим уважением за благородство характера и непоколебимость убеж­дений; притом же он и по возрасту был одним из старших из них и во время открытия заговора состоял уже в звании интендан­та южной армии и в чине действительного статского советника. Вдова его вернулась до общей амнистии в Россию и умерла в шестидесятых годах, кажется в Киеве, в глубокой старости.

Через несколько дней отец снова сам повёз нас в Малую Разводную, предупредив, что мы увидим там своего нового бу­дущего учителя. С сжатым сердцем вошёл я в знакомый домик и почти не узнал самой большой комнаты— залы: все стены её были обтянуты чёрным, в переднем углу между двумя окна­ми помещался католический алтарь, убранный также чёрным коленкором и уставленный длинными восковыми свечами; в комнатах пахло ладаном. Марья Казимировна вышла к нам за­плаканная, тоже вся в чёрном и при виде нас разразилась рыда­ниями; понятно, и наши нервы не могли выдержать такого испы­тания и мы также горько разрыдались. Но тут вскоре подошёл к нам будущий учитель, увёл нас за руки в ту комнату, которая во время пребывания нашего в Разводной служила нам классной, и подверг лёгкому экзамену наши сведения во французском языке. Благоговение и привязанность, какие внушил нам к себе покойный Юшневский, были так глубоки, что я помню, с каким недоброжелательством и даже враждебным чувством смотрели мы на человека, который должен был заменить его для нас, и как неохотно ему отвечали. Учитель этот был Александр Вик­торович Поджио, также декабрист, но которого мы до сих пор ни разу не видали у Юшневских. С этим наставником связали меня впоследствии самые тёплые и дружеские отношения, про­должавшиеся до самой его смерти, постигшей его в 1873 году, а потому я имею возможность привести о нём более подробные сведения.

Вопросы и задания

1. Расскажите о своих впечатлениях от прочитанного. Каков тон рассказчика? Можем ли мы представить автора-рас­сказчика взрослым, а не мальчиком, о котором говорится в очерках?

2. Как описывается семья Белоголовых? Что вам запомни­лось и понравилось в описании семьи автора?

3. Кого из декабристов называет автор? Как описывается внешний вид, образ жизни и поведение декабристов?

4. Кто из декабристов больше всех запомнился вам? Поче­му?

5. О каком времени идёт речь в очерке?

6. Подготовьте заочную экскурсию «Иркутск исторический», уточните по карте или по рассказам взрослых расположе­ние деревни Малая Разводная.

7. Подберите иллюстрации к документальному очерку Н. Бе­логолового.

8. Подготовьте сообщение о его жизни и деятельности в Ир­кутске.

Василий Михеев (1859 -1908)

Василий Михайлович Михеев родился в Иркутске. После окончания Иркутской гимназии продолжил образование в Москве. Первые стихи опублико­вал в 1882 году в газете «Восточное обозрение». Кроме стихов, писал рассказы, романы, пьесы. Сибирская тема прошла через всё его творчество. Автор сборника стихов «Песни о Сибири», романа «Золотые россыпи», многих рассказов.

Учитель

Воспоминание

Это было в Сибири. Ехал я в середине очень дождливого лета из Якутской области в Иркутскую губернию. Дож­дями совершенно размыло дороги; лошади на всех станциях были измучены до последней степени; мне пришлось бросить свой экипаж и сесть в перекладную: лошади были не в силах везти тяжёлый, сравнительно с перекладной, тарантас. Но и в перекладной переезды между станциями тянулись бесконечно: бедные кони едва плелись.

Во время одного из таких переездов я увидел другую пере­кладную, которая тащилась ещё медленнее моей. В полуобод­ранной повозке сидела бедно одетая старушка с грустным, Добрым лицом, а рядом с парой совершенно отощалых коней, по липкому месиву грязи, в которой тонули ступицы колёс, шли ямщик, напрасно понукавший лошадей, дёргая вожжи, и чело­век лет под 30, с умным болезненно-бледным лицом. Мужицкие сапоги по колено, поношенное пальто и засаленная фуражка блином придавали ему вид приказчика, которого сквалыга хо­зяин не балует жалованьем. Но лицо — мыслящее, задумчивое, скорбно-спокойное — говорило о чём-то ином...

Мой ямщик, вероятно, желая щегольнуть перед парой собрата последними силами своей, также достаточно тощей, тройки, ударил её ожесточенно кнутом; кони понеслись судорожными, напряжёнными прыжками, и пара, со старухой в повозке и загадочным субъектом рядом, промелькнула мимо меня, как сон. Когда я доехал до станции, там не оказалось ни одной лоша­ди, способной везти дальше; пришлось ждать до завтра, когда наличные клячи достаточно напитаются, отдышатся, отстоятся... В ожидании я напился чаю, от нечего делать сел на крыльцо станционного дома и стал глядеть, как босоногие мальчишки иг­рали в бабки.

Пока я сидел, к этому крыльцу подъехала и отставшая от меня пара, со старушкой в повозке. Человек, с умным, болезнен­ным лицом, шёл по-прежнему рядом, страшно бледный и край­не утомлённый. Но он был спокоен и, проходя мимо мальчиков, игравших в бабки, ласково погладил двоих, троих по головам и спросил, есть ли у них в деревне школа. Они нетерпеливо отмах­нулись от его назойливого участия и, занятые бабками, неохотно ответили:

— Нет у нас училища.

Он слегка поник головой и пошёл дальше, за повозкой со старухой. У крыльца повозка остановилась. Он бережно выса­дил старуху, собственноручно вынул и перетаскал немногие скудные пожитки из перекладной в станционный дом, куда уп­лелась и старуха; потом сам скрылся в этот дом. Делал он всё неторопливо, с усталым, но спокойным лицом.

Я продолжал сидеть на крыльце. Я знал, что происходит в станционном доме. Смотритель, конечно, объявил, что лошадей нет, что надо ждать, и новоприезжие принялись вероятно за не­избежный в таких случаях чай. Я не ошибся. Заинтересовавший меня незнакомец вскоре вышел на крыльцо с самоваром, на­литым водой, который уже слегка кипел; незнакомец начал на крыльце раздувать самовар. Очевидно, он сам наставил само­вар. Когда последний зашумел как следует, он унёс его в ком­наты; по виду незнакомец был всё тот же: очень усталый, груст­ный, но спокойный.

Долго просидел я на крыльце, не желая своим присутствием стеснять его и старушку в маленьком помещении станции. Дети кончили играть в бабки. Начало темнеть. На небе выступили звёзды и отразились в огромных лужах улицы тихими, бледны­ми огоньками. На крыльце послышались шаги. Я оглянулся. Мой незнакомец стоял сзади меня, закинув руки назад, и, подняв го­лову, упорно смотрел на небо. В полумраке лицо его казалось особенно бледным и усталым.

Вдруг он, точно невольно, повернулся ко мне и тихо сказал, указывая на одну звезду:

— Если не ошибаюсь, это Арктурус?

Мои познания в астрономии были всегда плохи. Я затруднил­ся ответить. Но повод завязать разговор нашёлся. Мой собесед­ник в астрономии оказался сильнее меня, хотя немного. Впро­чем, разговоре названия звёзд перешёл на более общие темы по поводу небесных светил. Незнакомец вспомнил, хотя очень неточно, цитату Канта о том, что, смотря на светила, этот фило­соф всегда находил мир душевный и высокий полёт мысли. Оче­видно, незнакомец был хотя отрывочно, но всё-таки начитан.

Интересовал он меня всё более. И я уже хотел перейти к вопросам, касающимся его особы, но он вдруг пошёл с крыльца внутрь дома, сказав озабоченно:

— Пойду посмотрю: заснула ли матушка?

И он скрылся. Ломая голову, кто он такой, я забрался в пус­тую перекладную, куда уже были уложены мои вещи, и заснул в ней, — объятый душистым запахом сена, набитого в повозку под ковёр, на который я лёг. Я заснул, дыша этим сладко-пьянящим запахом, очень скоро. Проснулся я с солнцем. Оно и разбудило меня, ударив яркими лучами мне в лицо. Я вылез из повозки, почти ослепленный блеском лучей в лужах, в обильной утрен­ней росе. Когда я протёр глаза, я увидел на крыльце станции старушку, мать моего незнакомца. Она сидела и, очевидно, со старческой негой грелась на солнце. Я подошёл к ней.

  • А ваш сын? — спросил я неожиданно для самого себя.

  • Убежал цветы рвать ни свет ни заря, — охотно ответила старушка.

Мы незаметно разговорились. Понятно, она говорила только о сыне. И вскоре я знал всё. Мой незнакомец был сын нижнеудинского чиновника, умершего уже давно от запоя. Учился он в Иркутской гимназии, содержа в то же время уроками мать. Но доучиться по недостатку средств не мог; сдал экзамен на город­ского учителя и, после долгих хлопот и мытарств, добился места в Якутске в приходском училище, пробыл на этом месте 7 лет и вдруг был уволен без объяснений.

Старушка утверждала, что причина одна: нужно было дать место учителя сыну местного диакона, а оный диакон был родич местного начальства. Теперь они едут в Иркутск на последние крохи.

  • Что же, места добиваться? — спросил я её.

  • Какое! Разве дадут ему, гордецу, место? Еду, говорит, не места искать, а сказать начальству, как недостойно, унизитель­но для людей учёных поступают его ставленники, больше ничего мне не надо, — сокрушаясь, передавала слова сына старушка.

  • А дальше что же будет и с ним и с вами? — спросил я участливо.

  • А бог весть, — совсем поникла головой старушка.— Толь­ко вы уж с ним не заводите разговора о беде нашей. Страсть не любит перед посторонними сокрушаться. Ишь, ведь, он какой! Всю дорогу, почитай, пешком идёт, чтобы матери было не тесно да коням полегче. А теперь ни свет ни заря за цветами побежал, мол, мать «пукеты» любит, а на лужке под станцией он видел их много. О-хо-хо! — закончила глубоким вздохом свои речи ста­рушка.

В это мгновение сын её подошёл к нам, оживлённый, разру­мянившийся, с огромным букетом жарких, растущих в Сибири, полевых ярко-оранжевых цветов... Букет так и сверкал росой, точно алмазами, — алмазами-слезами искрились и глаза стару­хи, когда она брала букет из рук сына.

Вскоре мы расстались. Я уступил им первую отдохнувшую пару лошадей. Я ни о чём не расспрашивал этого «учителя, лишённого без объяснения места», не любившего «сокрушаться при посторонних» и, ввиду голодного прозябания, со старухой матерью на плечах, любовно рвавшего для неё цветы, говорив­шего об Арктурусе, о Канте, гладившего головки деревенских ребят, заботясь о том, есть ли у них училище.

Вопросы и задания

  1. Можно ли рассказ «Учитель» назвать документальным? Докажите свою точку зрения.

  2. Как характеризуются персонажи рассказа, их взаимоот­ношения?

  1. Попробуйте выявить конфликт (главное противоречие), который положен в основу воспоминания.

  2. Увидели ли вы образ автора-рассказчика? Опишите его.

  3. Запишите 5 — 7 прилагательных, наиболее точно характе­ризующих учителя из рассказа В. Михеева.

Дмитрий Давыдов (1811-1888)

Дмитрий Павлович Давыдов родился в городе Ачинске Енисейской губернии, с 15 лет служил канцеляристом в окружном суде. В 1829 году Давыдов был принят в Иркутскую губернскую гимназию «кандидатом учительского звания», а через год, вы­держав экзамен, назначен учителем 1-го класса Троицкосавского уездного училища. Дальнейшая его судьба была связана с просвещением: он был смотрителем училищ Якутской области, Верхнеудинского округа. Принимал участие в научных экспедициях. Литературная деятельность Д. Давыдова начинается в Кях­те, расположенной рядом с Троицкосавском, где жил Давыдов. Он был членом литературного кружка местной интеллигенции. Д. Давыдов является автором стихотворения «Думы беглеца на Байкале», которое до сих пор многие считают народной песней.

Думы беглеца на Байкале

Славное море — привольный Байкал.

Славный корабль — омулёвая бочка.

Ну, Баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко.

Долго я звонкие цепи носил;

Худо мне было в горах Акатуя.

Старый товарищ бежать пособил,

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь;

Горная стража меня не видала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка — миновала.

Шёл я и в ночь — и средь белого дня;

Близ городов я поглядывал зорко;

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне

Вплавь чрез глубокие реки пускался;

Мелкие речки встречалися мне —

Вброд через них пробирался.

У моря струсил немного беглец;

Берег обширен, а нет ни корыта;

Шёл я каргой, — и пришёл, наконец,

К бочке, дресвою залитой.

Нечего думать, — бог счастья послал:

В этой посудине бык не утонет;

Труса достанет и на судне вал —

Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней было бы жить омулям;

Рыбки, утешьтесь моими словами:

Раз побывать в Акатуе бы вам,

В бочку полезли бы сами.

Четверо суток верчусь на волне;

Парусом служит армяк дыроватый,

Добрая лодка попалася мне, —

Лишь на ходу мешковата.

Близко виднеются горы и лес,

Буду спокойно скрываться под тенью,

Можно и тут погулять бы, да бес

Тянет к родному селенью.

Славное море — привольный Байкал,

Славный корабль — омулевая бочка...

Ну, Баргузин, пошевеливай вал...

Плыть молодцу недалечко.

Вопросы и задания

  1. Слышали ли вы когда-нибудь песню «Славное море — свя­щенный Байкал»? Как вы думаете, почему сибиряки полю­били эту песню? Размышляя над этим вопросом, обратите внимание на её содержание, а также на художественные детали, особый ритм, напевность, то есть на форму.

  2. Прочитайте текст песни в песеннике или запишите со слов взрослых. Какие изменения произошли в народной песне по сравнению с авторским стихотворением? Почему?

Вильгельм Кюхельбекер (1797-1846)

Вильгельм Карлович Кюхельбекер — сын небо­гатого саксонца, переселившегося в Россию в 1770-х годах. Раннее детство провёл в неболь­шом имении отца в Эстонии. В 1811 году был оп­ределён в Царскосельский лицей одновременно с А. Пушкиным и Н. Дельвигом, которые стали его ближайшими друзьями. Пос­ле окончания лицея служил в архиве коллегии иностранных дел. В конце 1825 года В. Кюхельбекер был принят К. Рылеевым в тайное общество. В ночь на 15 декабря, переодевшись, Кюхель­бекер скрылся из Петербурга и был захвачен только 19 января 1826 года в Варшаве. Закованный в кандалы, он был доставлен в Петропавловскую крепость. В течение десяти лет его держали в одиночных камерах в Шлиссельбургской, Динабурской, Ревельской и Свеаборгской крепостях. В декабре 1835 года был сослан в Восточную Сибирь — в Баргузин.

Ночь

Ночь, приди, меня покрой

Тишиною и забвеньем,

Обольсти меня виденьем,

Отдых дай мне, дай покой!

Пусть ко мне слетит во сне

Утешитель мой ничтожный,

Призрак быстрый, призрак ложный,

Лёгкий призрак милых мне!

Незабвенных, дорогих

Наслажуся разговором:

Повстречаюся с их взором,

Уловлю улыбку их!

Предо мной моя семья —

Позабыты все печали,

Узы будто не бывали,

Будто не в темнице я!

1827 — 1828

Родство со стихиями

Есть что-то знакомое, близкое мне

В пучине воздушной, в небесном огне;

Звезды полуночной таинственный свет

От духа родного несёт мне привет.

Огромную слышу ли жалобу бурь,

Когда умирают и день и лазурь,

Когда зазывает и ломится лес, —

Я так бы и ринулся в волны небес.

Донельзя постыли мне тина и прах...

Мне там в золотых погулять бы парах:

Туда призывают и ветер и гром,

Перун прилетает оттуда послом.

Туман бы распутать мне в длинную нить,

Да плащ бы широкий из сизого свить,

Предаться бы вихрю несытой душой,

Средь туч бы летать под безмолвной луной!

Всё дале и дале, и путь бы простёр

Я в бездну, туда — за сапфирный шатёр!

О, как бы нырял в океане светил!

О, как бы себя по вселенной разлил!

1834

Александр Бестужев (Марлинский) (1797-1837)

Из дома Бестужевых вышло четыре брата-декабриста: Николай, Александр, Михаил и Пётр. После учёбы в Горном корпусе Александр Бестужев поступил в военную службу — в гвардей­скую кавалерию. Его эскадрон был расположен в Петергофе, недалеко от дворца Марли; отсюда — литературный псевдоним Бестужева: Марлинский. После участия в восстании 14 декабря 1825 года А. Бестужев провёл некоторое время в крепости (в Финляндии), а потом переведён на поселение в Якутск, где жил до 1829 года.

К облаку

Куда столь быстро, и легко,

И гордо, и прелестно

Ты пролетаешь, облачко,

Скиталец поднебесный?

Земли бездомное дитя,

Игралище погоды,

Напрасно, радугой блестя,

Ты, радостью природы!

Завоет вихрь, взметая прах, —

И ты из лона звёздна

Дождём растаешь на степях

Бесславно, бесполезно!..

Блести, лети на ветерке,

Подобно нашей доле, —

И я погибну вдалеке

От родины и воли!

1829

Оживление

Чуть крылатая весна

Радостью повеет,

Оживает старина,

Сердце молодеет;

Присмирелые мечты

Рвут долой оковы,

Словно юные цветы

Рядятся в обновы,

И любви златые сны,

Осеняя вежды,

Вновь и вновь озарены

Радугой надежды...

1829

Александр Одоевский (1802-1839)

Александр Иванович Одоевский был продолжателем древнего княжеского рода. Получил блестящее образование. Сблизившись с К.Ф.Рылеевым, А.А.Бестуже­вым, В.К. Кюхельбекером, он вступил в Северное общество за полгода до декабрьского восстания.

После поражения восстания А. Одоевский больше года про­сидел в одиночном заключении в Петропавловской крепости, по­том его в кандалах повезли в Сибирь. Пять лет он провёл на ка­торге, в 1832 году был поселён под Иркутском, в 1836 году, после настойчивых просьб родных, был переведён в Западную Сибирь, в Ишим.

Утро

Рассвело, щебечут птицы

Под окном моей темницы;

Как на воле любо им!

Пред тюрьмой поют, порхают,

Ясный воздух рассекают

Резвым крылышком своим.

Птицы! Как вам петь не стыдно?

Вы смеётесь надо мной.

Ах! теперь мне всё завидно,

Даже то завидно мне,

Что и снег на сей стене,

Застилая камень мшистый,

Не совсем его покрыл.

Кто ж меня всего зарыл?

Выйду ли на воздух чистый? —

Я, как дышат им, забыл.

1826

***

Из детских всех воспоминаний

Одно во мне свежее всех;

Я в нём ищу в часы страданий

Душе младенческих утех:

Я помню липу; нераздельно

Я с нею жил; и листьев шум

Мне веял песней колыбельной,

Всей негой первых детских дум.

Как ветви сладостно шептали!

Как отвечал им лепет мой!

Мы будто вместе песнь слагали

С любовью, с радостью одной.

Давно я с липой разлучился;

Она как прежде зелена,

А я? Как стар! Как изменился!

Не молодит меня весна!

Увижу ль липу я родную?

Там мог бы сердце я согреть

И песнь младенчески простую

С тобой, мой добрый друг, запеть.

Ты стар, но листья молодеют.

А люди, люди! Что мне в них?

Чем старей — больше все черствеют

И чувств стыдятся молодых!

1832 — 1835 (?)

Произведения Сибирских поэтов и прозаиков XX века

Двадцатый век открыл многие имена писателей, в произведениях которых воссоздан много­трудный и противоречивый путь развития Рос­сии. Сибирь уже не воспринимается далёкой и отсталой окраиной. Здесь прокладываются дороги, строятся заводы и фабрики, гидроэлектростанции. Полезные ископае­мые, продукция заводов-гигантов, электрический ток являются основой экономического развития не только региона, но во мно­гом — России.

Главным же богатством края по-прежнему остаются люди — сибиряки. Сильные, выносливые, самостоятельные в мысли и в деле, они внесли и вносят сегодня достойный вклад в развитие родины. Во время Великой Отечественной войны сибирские ди­визии сыграли решающую роль в обороне Москвы от фашис­тов. Во второй половине XX века сибиряки сделали свой край лидером во многих отраслях промышленности. Сибиряки первы­ми увидели и негативные результаты преобразования природы, забили тревогу, подняли голос в защиту земли, воды, воздуха, а также культуры.

Мысли и чувства жителей нашего края с наибольшей полно­той выражают сибирские поэты и прозаики. Они дарят нам собс­твенное понимание человека и мира и помогают нам, читателям, открыть в себе мир и осознать свою индивидуальность.

Джек Алтаузен (1907-1942)

Джек (Яков) Моисеевич Алтаузен родился в го­роде Бодайбо Иркутской области. С 1922 году начал печататься в иркутских газетах. Погиб в бою под Харьковом в 1942 году.

Родина смотрела на меня.

Я в дом вошёл, темнело за окном,

Скрипели ставни.

Ветром дверь раскрыло —

Дом был оставлен, пусто было в нём,

Но всё о тех, кто жил здесь, говорило.

Валялся пёстрый мусор на полу,

Мурлыкал кот на вспоротой подушке,

И разноцветной грудою в углу

Лежали мирно детские игрушки.

Там был верблюд и выкрашенный слон,

И два утёнка с длинными носами,

И дед Мороз — весь запылился он,

И кукла с чуть раскрытыми глазами.

И даже пушка с пробкою в стволе,

Свисток, что воздух оглашает звонко,

А рядом, в белой рамке, на столе

Стояла фотография ребёнка...

Ребёнок был с кудряшками, как лён,

Из белой рамки, здесь, со мною рядом,

В моё лицо смотрел пытливо он

Своим спокойным, ясным взглядом...

А я стоял, молчание храня,

Скрипели ставни жалобно и тонко.

И родина смотрела на меня

Глазами белокурого ребёнка.

Зажав сурово автомат в руке,

Упрямым шагом вышел я из дома

Туда, где мост взрывали на реке

И где снаряды ухали знакомо.

Я шёл в атаку, твёрдо шёл туда,

Где непрерывно выстрелы звучали,

Чтоб на земле фашисты никогда

С игрушками детей не разлучали.

Девочка играла возле дома

Выбежала девочка из дома

Маленькая, в мамином платке.

Старенькие валенки знакомо

Весело блестели вдалеке.

Куклу на салазках покатала...

С чёрной собачонкой у ворот

Долго по-ребячьи лопотала,

Рукавичку ей совала в рот.

Бегала то к дому, то к сараю

И шептала, прячась за крыльцо: —

Я с тобой, собачка, не играю,

Ты чего слюнявишь мне лицо?

Топала по тропке возле дома,

Щёчки на морозе расцвели...

Вдруг, хрустя по снегу незнакомо,

Злые люди к дому подошли.

Вытащили всё, что в доме было,

Даже карандашик и тетрадь —

Ту, в которой девочка любила

Ласточек для мамы рисовать.

Вынесли подушки и корзины,

Свёрток детских трусиков цветных,

И такие были образины

Лютые и жадные у них.

Разбросали карточки по дому,

Снимки, что в альбомах берегли,

И потом зажжённую солому

Равнодушно к двери поднесли —

Зазвенели выбитые рамы.

Полыхнуло пламя через край.

И раздался хриплый голос мамы:

— Доченька, любимая, прощай!

Чёрным дымом крыша вся покрылась,

Вспыхнул клён, что рос невдалеке.

Губки задрожали, покатилась

Крохотная слёзка по щеке.

— Мамочка, мамусенька, родная!
Посмотри, сейчас расправлюсь я
С этим, на котором шерстяная
Вязаная кофточка твоя.

Кулачонки маленькие сжала —

Сердце быстро прыгнуло в груди, —

К рыжему фашисту подбежала

И сказала звонко: — Уходи!

Был он длинный, грязный и плечистый,

Был он молод, жаден и жесток.

И сорвал он с девочки пушистый,

Тёплый, мамин, ласковый платок.

Волосёнки ветром растрепало.

Слёзы стыли возле самых век.

Треснул выстрел — девочка упала

Личиком курносым прямо в снег.

В это утро мы в окопах были,

А потом рванулись точно в срок

И атакой яростной отбили

Небольшой районный городок.

Моисей Рыбаков (1919-1943)

Моисей Александрович Рыбаков родился в Ир­кутске. Уже в школе писал стихи, печатал их в иркутских газетах. После окончания Иркут­ского университета ушёл на фронт. Погиб 17 июля 1943 года неподалёку от села Русское Ростовской области. Его имя увековечено на мемориальных досках школы № 11 и Ир­кутского государственного университета.

Мы с Байкала

Песня призывников

Эх, Байкал, родной, гривастый,

Едем, едем на войну.

Вспоминать мы станем часто

Синюю твою волну.

Многих хищников пленяла

Вольной, ты, волна, игрой.

Нас немало,

Мы с Байкала,

Мы встаём в единый строй

Под военный ветер вьюжный,

К нам на западный рубеж

Всех в семье единой, дружной

Ты сынов своих пошлёшь,

И крепки крутым за калом,

За родимый край горой

Встанем мы,

Друзья с Байкала,

В нерушимый братский строй.

Нам знакомы самолёты.

Мы в седло взлетим, легки

Молодые патриоты

И отличные стрелки.

Ты нас долго колыхала

Жаркой летнею порой,

Синяя волна Байкала,

Встать готовила нас в строй.

Сталь клинков в бою речиста,

Всем поведают клинки,

Как без промаха фашиста

Бьют в бою сибиряки.

Из сибиряков удалых

Выйдет не один герой...

Нас немало,

Мы с Байкала,

Мы встаём в могучий строй.

Два русских слова

Опять бои... И, двигаясь упрямо

По снежным сёлам, средь гремящей тьмы,

В часы затишья с детским словом «мама»,

Таким родным, не расстаёмся мы.

И каждый вспомнит о своём, о дальнем,

О городе над гордою рекой.

О мирных днях, о детстве беспечальном,

О шумных играх и о ней, родной...

Стучит метель обледенелой рамой.

В чужом дому, за тридевять земель,

Два русских слова — родина и мама —

К нам прилетают в холод и метель.

Как близнецы, они неотделимы.

Они — одно, и нам без них не жить,

Бесценный клад их в сердце сберегли мы

С тех пор, как научились говорить.

Удивлённо смотрят сестры:

«Уткин, милый... Это вы ли?!»

И опять шинель — как лодка.

Я плыву куда-то... это

Сестры грустные в пилотках

На руках несут поэта!

И от слёз теплее глазу.

И тоска меня минует:

Сколько рук прекрасных — сразу —

За одну найти, больную.

Если будешь ранен, милый, на войне...

Если будешь ранен, милый, на войне,

Напиши об этом непременно мне.

Я тебе отвечу

В тот же самый вечер.

Это будет тёплый, ласковый ответ:

Мол, проходят раны

Поздно или рано,

А любовь, мой милый, не проходит, нет!

Может быть, изменишь,

Встретишься с другой —

И об этом пишут в письмах, дорогой! —

Напиши... Отвечу

Ну, не в тот же вечер...

Только будь уверен, что ответ придёт:

Мол, и эта рана,

Поздно или рано,

Погрущу, поплачу... всё-таки пройдёт.

Но в письме не вздумай заикнуться мне

О другой измене — клятве на войне.

Ни в какой я вечер

Трусу не отвечу.

У меня для труса есть один ответ:

Все проходят раны

Поздно или рано,

Но презренье к трусу не проходит, нет!

Валентин Распутин

Сейчас на месте старинного русского села Аталанка Устъ-Удинского района Иркутской области, где в 1937 году родился Валентин Григорьевич Распу­тин, плещутся воды Братского водохранилища, а село перенесено на более высокое место. Ангара, Байкал, сибир­ское село, Иркутск — любимые, дорогие сердцу писателя места. О людях, живущих на берегах Ангары, Распутин написал свои повести и рассказы. Некоторые из них он предлагает юным чи­тателям. Основой повествования «На реке Ангаре» является ху­дожественный очерк «Вниз и вверх по течению», в котором рас­сказывается о первой поездке писателя в родные места после того, как они были затоплены. Герой очерка Виктор вспоминает себя мальчиком и реку Ангару такой, какой она осталась в его душе и памяти.

На реке Ангаре

День рождения

Мальчику исполнилось шесть лет, и не просто испол­нилось, а именно в этот день — Первого мая. Ледо­ход обычно тоже приходился на конец апреля — начало мая. Ему, мальчишке, мало было того, что его день рождения столь удачно совпал с праздником, ему ещё хотелось, чтобы к этому дню обязательно тронулся лёд на Ангаре.

С раннего утра Первого мая он сидел на берегу, вглядыва­ясь в посиневший, вспучившийся лёд. Никогда ещё не прихо­дилось ему видеть первый, решающий толчок, который срывал лёд с места, и теперь он ждал его с нетерпеливым вниманием, больше всего на свете боясь, что день кончится раньше. Где-то в деревне пели, ярко светило солнце, с низовий даже и не дул, а легонько плыл над рекой мягкий, ровный ветерок, донося от­куда-то свежий и прохладный вербный запах только что осво­бодившейся воды. Река беспокойно возилась, покачивалась, вздыхала. Порой изнутри доходил глухой, утробный шум, затем раздавался быстрый и сильный, как выстрел, треск, и по льду вспыхивали трещины. Вот-вот всё это должно было сорваться с места, закружиться, зашуметь, поплыть, но стояло. Держалось какими-то силами, цеплялось за что-то, упиралось, но никуда не двигалось. Весь день он прождал понапрасну, вечером его с тру­дом увели домой.

Ночная гроза

Среди ночи он проснулся от неясного, дальнего гула, который то затихал, то вдруг возникал снова. В другой раз шестилетний мальчишка наверняка тут же спрятался бы от него с головой под одеяло и постарался скорей уснуть, но теперь пос­ледняя надежда заставила его пересилить страх и подняться с постели. Следуя какой-то посторонней властной силе, он ощу­пью добрался до двери, неслышно приоткрыл её и выскользнул на улицу. И небо, и земля были затянуты сплошной, кромешной теменью, сквозь которую ничто нигде не проступало, но дорогу к реке он знал и с закрытыми глазами. Смешно и неловко под­прыгивая, боясь налететь на забор, но ещё больше боясь идти шагом, он бросился на берег.

Здесь было светлее. Ото льда поднималось слабое серое мерцание. И в нём он легко рассмотрел, что река как стояла, так и стоит. Ничего в ней с вечера не изменилось. Она даже как бы успокоилась, притихла.

Где-то далеко в тайге зарокотало, набрало силу и покати­лось, покатилось прямо на деревню, грозя раздавить и смять её, и, только чуть-чуть не докатившись, развалилось. Надвигалась гроза. То, что он принял за шум реки, было громом небесным, первым в ту весну, родившимся нежданно и поначалу негромко. Вспыхнул и тут же погас короткий свет молнии, и снова напра­вился гром, выпрямляясь в своём движении над рекой, и снова застрял неподалёку от деревни.

Небо теперь было могучее и страшное. По краям, сливаясь с землёй, оно уходило в бесконечную темь, сверху нависало ог­ромной неспокойной тяжестью. В нагромождении туч, двигаясь и меняясь, зловещей синевой пылали какие-то полосы и пятна. В промежутках между ударами грома, когда наступала тишина, с высоты доносился невнятный, едва уловимый шум — не то шуршание туч, не то приглушённый свист ветра.

Гром гулял уже над самой деревней. Он начинался неохотно, лениво, словно не зная, стоит или не стоит греметь, но, растра­вив себя ворчанием, вдруг делал мгновенный и яростный пры­жок в сторону и тяжело, натужно лопался, взрывался, разбрасы­вая вокруг множество гремящих осколков. Не успевал отшуметь один раскат, возникал другой.

Гроза, добиваясь дождя, всё накалялась и накалялась. Небо из совершенно чёрного, непроглядного стало тёмно-багровым и выделилось чётче. Гром бил размеренно и зло, без той сдержан­ности и игривости, что были вначале, он взрывался сразу и, не ослабляя, гнал этот взрыв, покуда где-нибудь в другой стороне не вспыхивал новый. Всё вокруг было заполнено только грохо­том, подстегиваемым частыми взмахами молний, всё сжималось и трепетало перед ним, а ему уже не хватало пространства, он задыхался от ярости... — вот-вот должно было произойти что-то и совсем уж страшное.

Лёд идёт!

И оно произошло. Молния хлестнула, как обычно, тон­ким, длинным росчерком, но не погасла, а вдруг, слов­но запутавшись, закружилась, заплясала и разошлась широким концом, обнажив жуткий голубой огонь.

Бешеной, небывалой силы грохот сразу же охватил всё небо, раздирая его на части, — оно треснуло и обвалилось.

Мальчишка закричал и упал, не смог устоять, но сразу же опять вскочил на ноги. Он услышал, хотя не в состоянии был ни слышать и ни видеть, каким-то чудом он услышал, как звук раздираемого неба слабей и легче, но тот, тот самый звук пов­торился где-то неподалёку от него. В неожиданно-радостном предчувствии он вскинул голову и увидел, как, ломая лёд, вы­носит середину реки. Её только-только сорвало, её полоса была совсем неширокой.

И сразу же упал дождь. Гроза стала быстро отходить, молния взблескивала лишь в одной стороне, на самом краю неба, туда же, совсем присмирев, переместился гром. Небо потемнело и притихло. Из него сыпал дождь.

Ещё несло льдины, лёд лежал на берегах, а ребятишки уже забрасывали в мутную зеленоватую воду перемёты. Вскрывша­яся река была полной и нетерпеливо-быстрой; от её открытого, свободного движения вокруг становилось сразу просторней и выше; в звонком и лёгком воздухе со свистом проносились стри­жи, снижаясь и чиркая о воду белыми брюшками; звучала капель из нависших над каменишником тяжёлых ледяных козырьков; весело и широко играло солнце. Было какое-то особое — чуткое и тайное счастье в том, чтобы, чуть приподняв нитку перемё­та над водой, слушать, как тюкает рыба наживку; в волнующем ожидании замирало сердце, и весь огромный мир сходился в одну эту тонкую нитку, по которой передавались толчки.

Скоро река выправлялась, освободившись от всего лишне­го, чужого, снесённого в неё с гор шалыми весенними речками и ручьями; вода в ней становилась тёмно-голубой, прозрачной, так что далеко было видно дно; течение натягивалось, находи­ло свою неторопливую, спокойно-быструю силу, которую могло сбить только долгое ненастье.

На теплоходе

В своё первое путешествие мальчик тоже отправился по реке... За окном теплохода, за неширокой полосой воды, всё скользил и скользил берег, за кормой удивлённо и не­охотно вскипала вода и, подобравшись, катила на две стороны волны. Берег часто менялся: то низкий, ярко-зелёный, на све­жей зелени пасутся коровы, то за поворотом сразу яр, наверху постройки, вниз, к воде и лодкам, ведут ступеньки, возле лодок прыгают, что-то кричат и машут руками ребятишки, возле домов, прикрываясь от солнца ладошками, стоят взрослые.

Вот и солнце ушло, на берега легла сплошная густая тень, и только у самой воды узкой полоской желтел каменишник. Горы вдали, молчаливые и низко сгорбленные, заволакивало серой, едва уловимой дымкой. Кое-где уже пробивались огоньки, но, помигав, пропадали, растворялись в неверном и зыбком све­те сумерек. Небо казалось подтаявшим, размытым, звёзды на нём ещё не проклюнулись, горизонт мягко и невидно сливался с землёй. Мерно и приглушённо шумела за бортом вода, да от катившейся по камням волны долетало осторожное и ленивое журчание.

Мимо, совсем близко, прошумел остров, высокий и закруг­лённый, как баржа. Как хорошо теперь на островах, где подни­маются мягкие и нежные, будто мех, травы и особенно ярко и щедро цветут цветы. От ветров гнутся в одну сторону деревья, но стоят крепко, кряжисто, широко раскинув цепкие и тугие корни. Возле воды заросли ольхи и тальника, а дальше ягод­ник — больше всего смородины. И всегда на острове возникает удивительное — обманчивое и одновременно верное ощущение движения, словно ты на корабле, на пароходе, плывущем мед­ленно и важно. Знаешь, что стоишь на твёрдой земле, но под но­гами, передвигаясь, мелко подрагивает, поворачивает то влево, то вправо, и ты уже не в состоянии сопротивляться — плывёшь куда-то осторожно и загадочно.

Ночь на реке. Звёзды, ещё не назрев, были по-весеннему далёкими и мелкими. Зато луна, круглая и полная, висела под небом совсем низко и празднично. В её серебристом свете всё вокруг лежало в блаженном оцепенении, и только река, в глуби­не которой отражалось ночное небо, сверху отсвечивала зелё­ным надменным сиянием.

С неба сорвалась звезда и, прочертив горящую линию, по­гасла. И тут же невесть с чего, как спросонья, коротко и жалоб­но хныкнул гудок теплохода. В отходящей к берегу волне, уд­линяясь в свечки, играли звёзды. Встречный ветер, треплющий освещенный прожектором флаг теплохода, дул поверху и не тревожил речную гладь. Изредка сбоку возникали жёлтые или красные огни бакенов, возле них шумела вода.

Широко и ярко гуляла над землёй ясная майская ночь, но на востоке, там, где заниматься заре, начинал слабеть край неба. Шёл новый день...

За рекой

Летом они всей семьёй уплывали за реку на сенокос, брали там ягоды, потом грибы. Мальчик выпраши­вал себе у бакенщика два ближних к сенокосному наделу бакена, по вечерам зажигал их, по утрам гасил, научился не хуже взрос­лых подниматься в лодке на шесте, управляться с одноручным веслом. Ему доставляло неустанное, бесконечное удовольствие бывать на реке, заглядывать в её жуткую, заманчивую глубину, в сильный вал, испытывая своё счастье, сталкивать лодку и грес­ти от берега, всё дальше и дальше, взлетая и проваливаясь в волнах, а затем, удачно вернувшись, считать себя победителем и думать, что река после этого сразу стала спокойней.

В лодке

В тёмные осенние ночи дедушка брал мальчика с собой лучить. В носу лодки ярко и бойко горело смольё. Де­душка, широко расставив ноги и терпеливо вглядываясь в воду, стоял подле огня с наготовленной острогой, а он, сидя в кор­ме, бесшумно правил веслом. Река устало и глухо сносила их вниз. В тяжёлом металлическом цвете воды слабо поблескивал опавший лист. Лопались и меркли пузырьки. Где-нибудь пос­реди реки невесть с чего в спокойную погоду долго держалась на одном месте длинная полоса зыби, мерцающая непонятным волнением, которая затем так же неожиданно, как и появлялась, исчезала. Было сыро и зябко, огонь лишь дразнил недостающим теплом, но было и тревожно-сладостно, необыкновенно на душе от проплывающих в строгом молчании склонённых с берега кус­тов, от таинственных всплесков, возникающих то здесь, то там, от дальнего крика ночной птицы, от сказочной пляски огня, на который где-то мчится и никак не может остановиться ошалев­шая от его сияния рыбина.

336 и одна

Тайга никогда не волновала и не пытала мальчика так, как река. Тайга оставалась и должна была оставаться на месте, между тем как река могла исчезнуть, уплыть, кончиться, обнажив на память о себе голое каменистое русло, по которому станут бегать собаки. По утрам, боясь признаться в этом даже самому себе, он осторожно шёл проверить, не слу­чилось ли что-нибудь с рекой, и не понимал, почему это больше никого не тревожит, почему все спокойны, что река и завтра бу­дет течь так же, как текла вчера и позавчера.

Потом взрослые люди объяснили ему, что его река особен­ная, не похожая на обычные реки, которые начинаются с ма­леньких ручейков, а затем, набирая воду, принимая в себя всё новые и новые притоки, становятся широкими и полноводны­ми, такими, какие они есть. Его же река вытекает из огромного озера, даже моря, из знаменитого Байкала, богаче и красивей которого во всём мире ничего нет. В Байкал впадают 336 боль­ших и маленьких рек, а выносит эту воду одна Ангара. Поэтому она не может кончиться, объяснили мальчику. Он представил себе 336 рек и свою реку, с восхищением подумал о её силе и успокоился. Нет, его река, не похожая на все другие реки, самая замечательная в свете река, высохнуть и умереть не мо­жет.

Он был ещё мальчик и других опасностей для реки не знал.

Вопросы и задания

  1. Какие чувства и мысли вы пережили во время чтения по­вествования «На реке Ангаре»?

  2. Какой рассказ или фрагмент рассказа вам более понра­вился и запомнился? Почему? Попытайтесь пересказать его близко к тексту используя слова автора.

  3. Какие слова вы выбрали для более точной передачи свое­го впечатления?

  4. Какой поэтический приём использует В. Распутин для того, чтобы мы почувствовали и пережили вместе с мальчиком состояния, описываемые в тексте?

  1. Если бы вам предложили написать иллюстрации к этим рассказам акварельными красками, какие цвета и оттенки вы бы выбрали к каким рассказам? Почему?

  2. Вы слышите звучание музыки при чтении этих рассказов? Уточните, какой — громкой, грозной, нежной — музыки, если, конечно, вы смогли её услышать.

  1. Учёные утверждают, что художественный мир произве­дений В. Распутина невозможно разделить на отдельные части, он един. Подтвердите или опровергните эту точку зрения. Для доказательства обратите внимание на худо­жественные детали.

  2. Как вы думаете, почему повествование завершается сло­вами: «Он был ещё мальчик и других опасностей для реки не знал»? Что имеет в виду автор?

  3. В повествовании идёт речь о мальчике, о том, что он ви­дел, чувствовал. В то же время чувствуется присутствие взрослого человека, когда-то бывшего мальчиком. С чем связано это впечатление? Попробуйте увидеть в тексте детали, с помощью которых мы понимаем, что речь идёт о личном опыте писателя Валентина Распутина.

Дмитрий Сергеев (1927-2000)

Дмитрий Гаврилович Сергеев, почётный гражда­нин города Иркутска, учился в школе № 8, со школьной скамьи ушёл на фронт, был ранен. О войне и человеке на войне написал повести и романы. Многие годы работал геологом. Жизни людей этой ро­мантической, но трудной профессии он посвятил много произве­дений. В трёх повестях писатель рассказал о жизни в Иркутске на разных исторических этапах. Вам предлагается глава из по­вести Д. Сергеева «За стенами острога». Действие происходит в те времена, когда Иркутск был острогом, а вокруг него обустраи­вали свою жизнь не служилые казаки, а посадский люд, горожа­не. Герой повести Тимошка в первый раз в своей жизни увидел особенное таинство природы: победу зимы над осенью.

Рекостав

Тимошка пробудился среди ночи. Невдалеке, види­мо за Епишкиным выпасом, тоскливо выли волки. Их вой и поднял Тимошку. Всего лишь мгновение назад он ви­дел даже в лунном свете задранную кверху остроухую морду и горящий глаз.

Но не только волчий вой был причиной, разбудившей Тимош­ку, — зачем-то ему непременно нужно было проснуться. Во сне он знал зачем, но едва открыл глаза, вылетело из памяти.

Зеленоватый отсвет с жёлто-оранжевой каймою продолго­ватым пятном падал на стену в запечек. Эта цветная полоска на стене озадачила Тимошку — откуда взялась?

Непривычно ломило плечи и поясницу, будто по нему про­скакал табун. Однако Тимошка тут же вспомнил, откуда ломо­та, вспомнил весь прошедший день, заполненный переправой через Ангару. И мигом всё окружавшее его, перепутанное с не­давними картинами из сна, обратилось в привычную явь. Вол­чий вой, разбудивший его, стал детским плачем — за стеной в другой половине избы болезненно уросил младший брат Тимош­ки — Гарька. Тимошка услыхал голос матери, в напев пригова­ривающий что-то над зыбкой, и ясно представил, как она в полу­сне качает люльку. Гарька вскоре затих, убаюканный любящим голосом. В доме установилась тишина зимней ночи.

Тимошка вспомнил, зачем ему нужно было проснуться, вско­чил и поспешно начал одеваться. Слезая с полатей, мимоходом разгадал тайну цветного пятна в отступе: то был отсвет зажжён­ной лампадки, отражённый слюдяной заставкой на иконе. Если бы не этот трепетный огонёк, так в доме и вовсе была бы кро­мешная темень. На залавке отыскал отцовские сапоги, шитые по-тунгусски мехом наружу. Соломенные стельки сушились тут же. Тимошка наскоро обулся, чувствуя ногами сладостную тепло­ту просушенной и нагретой обуви. В таких сапогах никакой мороз не страшен. Тихонько выскользнул в сени, без стука притворил за собой дверь. Воздух в сенях был стылым. Тимошка глубже на­пялил на уши малахай. Нестерпимо хотелось пить. Деревянным ковшом насилу продавил лёд в кадке и зачерпнул. Выпил не­сколько глотков. Ломило зубы, но во рту отмякло и прояснилось в голове. Повёл плечами, разминая натруженные мышцы.

Из конуры вылез белолобый пёс — даже ночью видно было эту отметину. Тимошка хотел отвязать его, но раздумал: моло­дой, резвый пёс переполошит соседских собак. Не в Тимошкиных интересах устраивать собачий гомон. Кобель прыгал на Ти­мошку, осыпая куржак с заиндевелой шерсти, дыша на хозяина горячим паром.

— Ничего, Батыр, побудешь дома. Скоро ворочусь.

Тропка, промятая прямиком через засугробленный огород позади дома, вела к калитке в заулок. Над Ангарой по-прежне­му стлался туман, косматым рукавом заходя в устье застывшей Иды. Острог и добрая половина посада тонули в плотной завеси. Зау