Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
14 сентября 08:04-10:1 – электропоезд СПб-Яппиля 10:1 -1 :00 – приход на место, чай 1 :00-13:00 – соревнования «Костер», «Еда» и «Маршрут» 13:00-14:00...полностью>>
'Документ'
Уже на протяжении пяти лет проходит Ижевский Командный Математический турнир, который совместно проводят Ижевский клуб интеллектуальных игр и Экономик...полностью>>
'Расписание'
Расписание проведения олимпиад составляет заместитель директора школы по научно-методической работе не позднее чем за 2 недели до начала 1-ой олимпиад...полностью>>
'Автореферат'
Работа выполнена в Федеральном бюджетном учреждении науки «Государственный научный центр прикладной микробиологии и биотехнологии» Федеральной службы ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

II

Последующие дни у нас совсем были поглощены сборами отца и матери в Россию. Отъезды отца были в семье обычным делом; каждый год в мае или июне он отправлялся по делам в Петербург, Москву или только на Нижегородскую ярмарку и воз­вращался домой осенью в последних числах сентября, а мы в его отсутствие переходили под исключительную и менее суровую команду матери. Возвращение отца было всегда большим событием в доме; он не только привозил нам новые игрушки и подарки, но чуть ли не первый знакомил Иркутск с разными новинками и открытиями, которые только что появлялись тогда в Европейской России; так, я помню, как в один из своих приездов в сороковых годах он привёз фосфорные спички, которым суждено было так быстро вытеснить общеупотребительные до того «серячки»; в другой раз— стеариновые, или, как их называли тогда по имени первого петербургского фабриканта, «каллетовские» свечи, которые, не знаю как теперь, но в 60-х годах ещё не могли изгнать из употребления дешёвые сальные свечи; в третий — первые папиросы только что открытой в Петербурге фабрики Морне и Кадош, с деревянными мундштуками и т. п.

В описываемое мною лето мать вздумала и сама съездить в первый раз посмотреть Петербург и Москву, оставивши нас двух старших детей, на житьё и ученье у Юшневских, а двух младших — дома на попечение старой бабушки, жившей у нас постоянно. Мать, впервые покидавшая детей и дом для такого дальнего путешествия, волновалась, плакала, баловала нас больше обыкновенного. В доме за несколько дней до отъезда началась суета; в комнатах раскинуто было несколько мягких чемоданов, на столах, стульях лежало платье, бельё и разные завёрнутые в бумагу предметы, ожидавшие своей очереди, что­бы войти в утробу пузатых чемоданов, на дворе под навесом появился объёмистый тарантас казанской работы; мы, дети, охваченные общею суматохою, шмыгали везде между свёртками, залезали в тарантас и совали свой нос всюду, вызывая нередко на себя окрики старших. Лихорадочное время это пролетело быстро, отец и мать, наконец, уехали, а нас в день их отъезда перевезли к Юшневским, и для нас началась совершенно новая жизнь в этой чужой семье.

Ранее нас еще был помещен на воспитание к Юшневским мальчик лет 12-ти, сын разбогатевшего крестьянина, по фами­лии Анкудинов. Поместил его к Юшневскому не отец, самый ор­динарный кулак из мужиков и притом горький пьяница, а дядя, тоже крестьянин, но на редкость умный и предприимчивый, и состояние Анкудиновых принадлежало ему и было нажито на почтовой гоньбе. Этот дядя имел в Иркутске большой дом, но­сил городской костюм, с трогательным благоговением относил­ся к образованию и горячо мечтал сделать из своего племянни­ка и единственного наследника по возможности образованного человека. Он беспрестанно заезжал в Малую Разводную, чтобы справиться об успехах своего питомца, но мальчик выдался не из способных, рос до тех пор в семье, мало чем ушедшей от крестьянства, отлично знал все полевые работы и уже много в них практиковался; книга его нисколько не интересовала, а его тянуло из классной комнаты в лес, на пашню и особенно к лошадям, до которых он был страстный охотник, так как дядя де­ржал их целые табуны для почтовой гоньбы. Поэтому не только ученье, а даже и внешний лоск очень туго прививались к маль­чику, и он, по прошествии года и к великому огорчению дяди, оставался всё тем же маленьким мужичком с мужицким скла­дом речи и грубыми ухватками, как ни старалась его отучить от них и сама Юшневская. Я слышал, как Юшневский в разговоре с кем-то о безуспешности своей вышлифовать Анкудинова раз выразился так: «Да, из редьки трудно сделать мороженое». И действительно, так-таки Юшневский с ним ничего и не добил­ся. Не могу сказать наверное, оставило ли какой-нибудь нравс­твенный след воспитание Юшневского на нашем товарище, по­тому что потом я потерял его совсем из виду, а когда, много лет спустя, я, в качестве врача, увидел его однажды уже тридца­тилетним человеком, главой семьи и всего обширного хозяйс­тва умершего дяди, то он ни житейскими взглядами, ни всей обстановкой своей жизни ничем не отличался, как мне показа­лось, от заурядного зажиточного мужика. Случайно и болезнь, ради которой я к нему был вызван, развилась как следствие алкоголизма, унаследованного им от своего отца. Когда же мы с ним познакомились у Юшневских, то по натуре это был маль­чик добрый, а потому мы с ним сошлись и прожили всё время вместе очень дружно.

Как ни резок был для нас переход из тёплого родного гнезда, от шума большой семьи и городской жизни в тихий деревенский Домик пожилой четы, однако мы с ним как-то скоро освоились и не очень скучали. Вероятно, этому способствовал прежде все­го сам Юшневский, который так умело и тепло взялся за нашу Дрессировку, что мы не только сразу ему подчинились, но и привязались к нему со всею горячностью нашего возраста. К со­жалению, я был слишком ребёнком тогда, чтобы теперь с воз­можными подробностями обрисовать выдающуюся личность Юшневского, склад его жизни и отношение его к окружающей обстановке, а потому невольно должен ограничиваться только смутными воспоминаниями, которые у меня сохранились, при­чем всё крупное и рельефное проходило для меня незамеченным, а врезывались в памяти все такие впечатления, которые более были доступны моему детскому пониманию.

В небольшом своём домике, состоявшем из четырёх и самое большее из пяти комнат, Юшневские отвели для нас одну, выхо­дившую окнами на двор; она нам служила и спальнею, и учеб­ною. Алексею Петровичу — так звали Юшневского — было тог­да за пятьдесят лет; это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкат и вечно серьёзными глазами, бороды и усов он не носил и причёсывался очень ори­гинально, зачёсывая виски взад и вверх, что ещё более увели­чивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная; всегда серьёзный, он даже шутил не улыбаясь, и тем не менее в обращении его с нами мы постоянно чувство­вали, хотя он нас никогда не ласкал, его любовное отношение к нам и добродушие. На уроках он был всегда терпелив, никог­да не поднимал своего голоса, несмотря на то, что Анкудинов своею тупостью нередко задавал пробу этому неистощимому терпению. Только однажды за всё время он вспыхнул и крикнул на нас, а потому, вероятно, этот единственный случай так и вре­зался в моей памяти: как-то раз после обеда мы втроём пошли играть в огород, спускавшийся перед домом по откосу к Ангаре; от реки огород отделялся забором с небольшою калиткою, через которую нам запрещено было выходить на берег, чтобы как-ни­будь по неосторожности не свалиться в стремительно несущу­юся реку. На этот раз что-то соблазнило нас нарушить запре­щение, но только что мы стали возиться около калитки, чтобы отодвинуть тугую задвижку, как Алексей Петрович, увидав из окна, чем мы занимаемся, крикнул нам: «Зачем вы это делаете, дети? Оставьте калитку в покое!» — и мы тотчас же отошли, но когда через несколько минут заметили, что Алексея Петровича не видно более в окне, снова принялись за ту же работу и, открыв наконец калитку, готовились выскочить на берег; вдруг из окна раздался тот же голос, на этот раз гневный и повелительный: «Как же вы это не слушаетесь? Марш сейчас же в комнаты!» Мы повиновались, и Алексей Петрович встретил нас сердитый в пе­редней, горячо распёк за непослушание и в наказание приказал нам тотчас же идти в свою комнату. Нас очень смутил этот необычной с его стороны окрик, и мы, робко прокравшись к себе, стали только что рассуждать о постигшей нас беде, как через минуту или две дверь отворилась и Алексей Петрович, спокой­ный и ласковый, как всегда, вошёл к нам и весело спросил: «Ну, дети, кто из вас скажет, как пишется «несколько», через -ё или через е?» Мне теперь далеко за пятьдесят лет, но, мне кажется,я до сих пор помню, как забилось моё сердце от радости, что Алексей Петрович более на нас не сердится, и как мне хотелось броситься к нему с обещанием, что я постараюсь впредь не вы­зывать его справедливого гнева.

К наказаниям Юшневский вообще никогда не прибегал; правда, брат и я были мальчики способные и оба из кожи лезли, чтобы заслужить одобрение своего наставника, так что едва ли ему часто давали поводы быть нами недовольным, но и Анкуди­нов, которому туго давались и русская грамматика, и француз­ский язык, подвергался только усовещаниям и вразумлениям и по временам жалобам на него его старому дяде.

Жена Юшневского, Марья Казимировна, была миловидная, толстенькая старушка небольшого роста; в образование наше она не вмешивалась, но мы её не особенно любили, потому что она строго заботилась о наших манерах и легко раздражалась всякими нашими промахами. Она была полька и ревностная ка­толичка, и самыми частыми её посетителями были два ксёндза, не раз в неделю приходившие пешком из Иркутска. Один из них, по фамилии Гацицкий, худенький, весёлый и очень юркий чело­вечек, не прочь был повозиться с нами, несмотря на свой почтен­ный сан и не менее почтенный возраст. Уже будучи взрослым, я узнал от декабристов, что Марья Казимировна была замужем в Киеве за каким-то помещиком, от которого имела детей, потом Увлеклась Юшневским и после формального развода вышла за него замуж и покорно разделила с ним его тяжёлую участь в Си­бири. Во время нашего прожития в Малой Разводной приезжала навестить её из России и осталась на несколько лет в Иркутске её дочь с мужем, по фамилии Рейхель, очень недурным портретистом, и с целой кучей детей.

Юшневский, кроме того, был хороший музыкант и слыл чуть ли не лучшим учителем для фортепиано в Иркутске, но искусство это в нашей глухой провинции в те времена не пользовалось большим распространением и не могло прокормить учителя. На свои городские уроки Алексей Петрович уезжал раза три в неде­лю утром и возвращался часу в первом к обеду; в отсутствие его для занятий с нами математикою являлся Пётр Иванович Бори-сов, с которым у нас также и тотчас установились наилучшие от­ношения. Если Юшневский нам импонировал своим обширным умом и сдержанностью и мы питали к нему благоговейное ува­жение, не лишённое некоторого трепета, то с Борисовым у нас завязалась прямая и самая бесхитростная дружба, так как при своей непомерной безобидности и кротости он нам был боль­ше по плечу. Не знаю, был ли он хорошим математиком, знаю только, что во мне он ни способностей к этой науке, ни любви к ней не развил, но зато он нас увлекал большою своей страстью к природе и к естественным наукам, которые изучил недурно, особенно растительное и пернатое царства Сибири; рисовал же он птиц и животных, как я упоминал выше, с замечательным мастерством. По окончании уроков он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес, и для нас это со­ставляло великое удовольствие; в лесу мы не столько резвились на просторе, сколько ловили бабочек и насекомых и несли их к Борисову, и он тут же определял зоологический вид добычи и старался поделиться с нами своими сведениями. Иногда при­водил нас к себе в свой крохотный домик, и тогда, лишь только мы переступали порог комнаты, несчастный брат его, никогда не снимавший с себя халата и не выходивший на воздух, порывис­то вскакивал из-за переплётного станка и убегал в соседнюю комнату, так что мы никогда не видели его лица. В жилище Бо­рисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя ис­точник труда и наслаждения в своей однообразной и беспро­светной жизни, а товарищи старались сделать из неё ресурс для материального улучшения обстановки братьев, но довольно безуспешно, потому что тогда интерес к естественноисторическому изучению Сибири ещё не проснулся в России. Впрочем, в рассказываемое время в Восточную Сибирь приехала ревизия сенатора Толстого, и один из чиновников её (Булычёв), человек богатый, без всяких иных побудительных причин, кроме тщес­лавия, задумал составить иллюстрированное описание своей поездки по Сибири и сделал Борисову большой заказ рисунков сибирской фауны и флоры. С каким рвением засел Пётр Ива­нович за любимую свою работу — нечего и говорить и, должно быть, превзошёл самого себя, насколько могу судить по тем вос­торженным похвалам, какие расточали ему Юшневские всякий раз, как он приносил показать только что оконченный рисунок. Позднее я слышал, что богач Булычёв обсчитал без зазрения совести этого труженика, не умиравшего с голоду единственно благодаря помощи товарищей-декабристов, и не доплатил да­леко всего, что было условлено.

Рассказывал иногда нам во время отдыха Борисов и о своём прошлом, о житье в Чите, в Петровском Заводе и т. п. и делал это, конечно, в форме, применительной к нашему возрасту; рассказы эти, к сожалению, давно мною перезабыты, и у меня осталось от них разве то общее впечатление, что когда он сво­им тихим голосом передавал тяжёлые испытания свои и своих товарищей, то нам становилось чрезвычайно жаль этих добрых и симпатичных людей, так много выстрадавших на своём веку, едва ли нужно прибавлять, что он при этом никогда не обвинял правительство и не развивал в нас никаких злобных чувств. Из его рассказов в моей памяти почему-то сохранился следующий. Когда Артамон Захарович Муравьёв был доставлен фельдъе­герем из Петербурга в Читу, то прежде помещения его в казе­мат у него по установленному обычаю сделан был приставом осмотр вещей; Муравьёв был большой щеголь и между прочим любил прыскаться духами, а потому в его чемодане было не­сколько склянок с одеколоном; пристав не имел понятия о таких потребностях, а потому, не удовлетворившись объяснением, что это одеколон, откупорил одну бутылку и взял глоток жидкости в рот; понятно, он поперхнулся, закашлялся и, насилу отплевав­шись, произнёс наконец с раздражением: «Помилуйте, это бог знает что такое! Как же можно употреблять такой горлодёр? Да я Думаю, сам его императорское высочество великий князь Михаил Павлович не разрешает себе таких крепких напитков!» и я помню, как Борисов, рассказывая этот эпизод, благодушно сме­ялся над наивностью захолустного чиновника, полагавшего, что великий князь по своему высокому положению должен употреб­лять не иначе как самые крепкие напитки.

Время для нас проходило незаметно в уроках с Юшневским и Борисовым, в прогулках и играх, а вечерами, когда наступали длинные осенние вечера и если у Юшневских не было гостей, то Алексей Петрович или рассказывал нам что-нибудь, то поу­чительное, то забавное, или заставлял нас по очереди читать вслух разные рассказы и путешествия, достаточно удобопонят­ные, чтобы заинтересовать наше воображение. Я хотя и учился с большим старанием, но в детстве был порядочный разгильдяй и очень рассеянный мальчик, и Юшневский прозвал меня по­чему-то «рахманным», и эта кличка оставалась за мной в про­должение всего пребывания в их доме. Чтобы иллюстрировать степень моей тогдашней сообразительности, могу привести следующий образчик. Как-то в начале осени я схватил насморк, Юшневская заметила это за ужином и приказала мне, когда я буду ложиться спать, намазать хорошенько подошвы свечным салом. Я и исполнил приказание буквально, а так как в то время признавал существование подошв только у обуви, то, улегшись в постель, взял свои сапоги и очень добросовестно начал ма­зать их подошвы салом. За этой работой застал меня Юшнев­ский и с большим изумлением спросил: «Коля, что за глупости ты это делаешь?» — и когда я ему с деловитою озабоченностью ответил: «Марья Казимировна мне приказала от насморка на­мазать подошвы», то даже он, этот никогда почти не улыбав­шийся человек, не мог удержаться и разразился громким сме­хом. И долго мне доставалось за эти подошвы и за этот первый опыт моей медицинской практической деятельности! При этом я был очень застенчив и легко терялся с мало знакомыми мне людьми, а потому всякий наезд гостей, когда в зале накрывали к обеду большой стол, обращался для меня в немалую пытку. Особенно боялся я декабриста Панова, который довольно час­то приезжал к обеду и любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: «А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тот­час же назад!» Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол и был чрезвычайно рад, когда по окончании обеда мог удалиться в свою комнату. Гости бывали вообще нередко, заез­жали большею частию товарищи декабристы из ближайших де­ревень, чаще же всех приходил, отдуваясь и запыхиваясь, сосед А.З. Муравьёв, он был всегда весел, всегда хохотал, и его при­ход составлял для нас праздник: он, бывало, расшевелит даже сдержанного Юшневского, перебудоражит всех в нашем тихом домике, а нам, детям, наскажет с три короба разных смешных анекдотов из разряда «не любо — не слушай». Его все любили за беззаветную и деятельную доброту; он не только платони­чески сочувствовал всякой чужой беде, а делал всё возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами, — всем, чем только мог. Между прочим он изучил и зубоврачебное искусство и мас­терски рвал зубы, что я имел случай лично испытать впоследс­твии на себе, когда мне было около одиннадцати. И замечатель­но, его необычайная тучность не делала его ни апатичным, ни малоподвижным, хотя при его хлопотливости причиняла ему немало бед; так, на моей памяти он при падении из экипажа раз сломал себе ногу, а в другой раз — руку. Чуть ли он и умер не вследствие одного из этих падений, а умер он или в самом конце 40-х годов, или в начале 50-х. Впоследствии он из Малой Раз­водной переселился в Большую Разводную, лежавшую на пять верст выше по Ангаре, где выстроил себе небольшой домик. В этом домике одно время гостили декабристы Бестужевы, Ни­колай и Михаил Александровичи. Средний же брат Александр, известный под литературным именем Марлинского, оставался на поселении недолго и уехал на Кавказ, где ему позволено было поступить на военную службу рядовым, а вскоре был убит. Братья Бестужевы были переведены на жительство за Байкал в Селенгинск, где оставили по себе отличную память, так как много содействовали поднятию этого небольшого городка как в умственном, так и в экономическом отношении. Их труды и участие в обучении детей дали впоследствии таких хороших и образованных сибирских купцов, каковы были Старцевы и Лушниковы. Н.А. Бестужев и умер в Селенгинске; Михаил Алексан­дрович, женившись на селенгинке, дожил до амнистии и умер в Москве по возвращении.

Кроме товарищей нередко посещали Юшневских в качест­ве гостей и кое-кто из образованных городских обывателей; Юшневский был большой хлебосол и очень любил угощать ма­лорусскими и польскими блюдами, а потому гости эти нередко оставались к обеду. Во время нашей жизни у него он отвёл на дворе небольшое место перед окнами, огородил его частоколом и посеял кукурузу; нянчился он с ней с удивительным старанием, сам поливал, укрывал от утренников и добился-таки своего; я помню, с каким торжеством он потом угощал за обедом своих гостей разваренной кукурузой. Гости ели этот неизвестный до того в Сибири продукт, а хозяин был очень доволен своей по­бедой над суровым климатом. Вообще за довольно обширным своим огородом он следил сам, хотя поддерживал его исключи­тельно для своей домашней потребности; сельским хозяйством вовсе не занимался.

Несмотря на это, деревенское население относилось к нему с большим уважением и часто обращалось за советом. Смут­но припоминаю, что за преобладание влияния на мирские дела боролись тогда в Малой Разводной два мужика, оба Петры по имени и которых в различие, по росту, одного называли Петруха Большой, а другого — Петруха Малый; вся деревня поделилась между этими предводителями на две партии, отношения между которыми до того обострились в описываемое время, что дело часто доходило до ссор и потасовок, после чего мир обращался к Юшневскому с просьбою рассудить их дело. Нередко Алексеи Петрович с свойственным ему юмором рассказывал за обедом, как к нему поутру в десятый раз приходил то тот, то другой из крестьян как к посреднику для разбора их пререканий то из-за бабы, то из-за какой-нибудь оглобли и т. п.

Лето 1842 г., которое мы прожили у Юшневских, прошло очень тревожно для Иркутска. Оно ознаменовалось эпидемией страшных пожаров, впоследствии поджогов сначала в восточной России, а потом в Сибири: сначала в несколько приёмов горела Казань, затем чуть не дотла выгорела Пермь, сильно пострадал Томск, и наконец очередь дошла до Иркутска. В городе одновре­менно во многих местах были подняты подмётные письма, в ко­торых население предупреждалось приблизительно за неделю впредь, что такого-то числа июля город будет зажжён с разных концов и предназначается к полному истреблению огнём. Ввиду дошедших уже известий о том, какие ужасные бедствия причи­нили поджоги, обративши названные выше города в груды пеп­ла и оставивши тысячи жителей без крова и без средств, невоз­можно было пренебречь такими предостережениями, а потому весь Иркутск всполошился и был охвачен паникой; не только по­лиция усилила свой надзор, но и домохозяева сами образовали из себя патрули, обходившие денно и нощно свои участки. Как всегда бывает в таких случаях, паника порождала появление ложных слухов о найденных будто бы в разных местах приготов­лениях для поджога в виде смоленых стружек, пакли, о поимке каких-то подозрительных людей и т. п. и возросла до того, что накануне предсказанного для пожара дня более зажиточная и трусливая часть населения стала складывать пожитки на воза и выезжать в разных направлениях из города за реки, благо город с трёх сторон окружён водою; многие выбирались на ближайшие к Иркутску горы, Верхоленскую и Кайскую, рассчитывая, что это самые удобные обсерватории для наблюдения за ходом пожа­ра в городе. Грозный день наступил и прошёл без всяких при­ключений, так же благополучно миновали и последующие дни, и население стало успокаиваться и понемногу возвращаться на свои места. Для нас, детей, эти дни общей тревоги, напротив, в Разводной прошли шумнее и веселее обычных, потому что один из иркутских знакомых Юшневских — купец Баснин — прислал к нам своих сыновей, чтобы удалить их в безопасное место на случай пожара, — и это увеличение нашей компании немало способствовало большому оживлению наших игр и шалостей но дня через два гости наши вернулись в отчий дом, и у нас сно­ва воцарился прежний порядок и благочиние.

С началом осени мы стали поджидать возвращения отца и матери из Нижнего, и у меня живо сохранился в памяти тот момент, когда мы, в ожидании их оставаясь в Иркутске, дожи­дались, как в конце сентября, в светлое солнечное утро, часу в десятом отворились ворота нашего дома и вкатил пузатый та­рантас, покрытый грязью и пылью, — и мы бросились с крыльца в объятия прибывших.

Мы продолжали ездить к Юшневскому и оставались у него с понедельника до субботы, и не могу наверное припомнить, но, кажется, в январе 1844 г. нашим занятиям суждено было внезап­но прерваться. Случилось, что в это время умер в деревне Оёк (верстах в тридцати от Иркутска) поселенный там декабрист Вадковский; Юшневский отправился на похороны товарища и сам там скончался совершенно неожиданно для своих друзей: во время заупокойной обедни, при выходе с Евангелием, он пок­лонился в землю, и когда стоявшие подле него товарищи, удив­лённые, что он долго не поднимается на ноги, решились тронуть его, то он уже был мёртв. Известие это тотчас же дошло до нас, и мы много горевали о смерти учителя, к которому успели сильно привязаться.

Я очень хорошо понимаю, что из моих поверхностных штри­хов, набросанных под руководством детской памяти и сильно затёртых временем, читатель не в состоянии будет сделать себе ясное представление о личности Юшневского, тем не менее я решил отдать в печать свои воспоминания, отчасти в надежде, что они могут всё-таки со временем пригодиться как источни­ки, а отчасти смотря на них как на свой нравственный долг в отношении наставника. Если я не в силах показать теперь точ­но и в деталях педагогические приёмы Юшневского и тайну его влияния на наши детские умы и души, то уж одно то глубокое благоговение, какое сохранилось во мне к его памяти, доказы­вает, что Юшневский, не будучи педагогом по профессии, был воспитатель далеко не заурядный. Впоследствии я слышал от декабристов, что он и в их кругу выделялся наряду с Николаем Бестужевым, Никитой Муравьёвым и Луниным своим необыкно­венно светлым умом и образованностью и пользовался общим уважением за благородство характера и непоколебимость убеж­дений; притом же он и по возрасту был одним из старших из них и во время открытия заговора состоял уже в звании интендан­та южной армии и в чине действительного статского советника. Вдова его вернулась до общей амнистии в Россию и умерла в шестидесятых годах, кажется в Киеве, в глубокой старости.

Через несколько дней отец снова сам повёз нас в Малую Разводную, предупредив, что мы увидим там своего нового бу­дущего учителя. С сжатым сердцем вошёл я в знакомый домик и почти не узнал самой большой комнаты— залы: все стены её были обтянуты чёрным, в переднем углу между двумя окна­ми помещался католический алтарь, убранный также чёрным коленкором и уставленный длинными восковыми свечами; в комнатах пахло ладаном. Марья Казимировна вышла к нам за­плаканная, тоже вся в чёрном и при виде нас разразилась рыда­ниями; понятно, и наши нервы не могли выдержать такого испы­тания и мы также горько разрыдались. Но тут вскоре подошёл к нам будущий учитель, увёл нас за руки в ту комнату, которая во время пребывания нашего в Разводной служила нам классной, и подверг лёгкому экзамену наши сведения во французском языке. Благоговение и привязанность, какие внушил нам к себе покойный Юшневский, были так глубоки, что я помню, с каким недоброжелательством и даже враждебным чувством смотрели мы на человека, который должен был заменить его для нас, и как неохотно ему отвечали. Учитель этот был Александр Вик­торович Поджио, также декабрист, но которого мы до сих пор ни разу не видали у Юшневских. С этим наставником связали меня впоследствии самые тёплые и дружеские отношения, про­должавшиеся до самой его смерти, постигшей его в 1873 году, а потому я имею возможность привести о нём более подробные сведения.



Похожие документы:

  1. А. И. Щербаков Хрестоматия по психологии: Учеб пособие для студентов Х91 пед нн-тов/Сост. В. В. Мироненко; Под ред. А. В. Петров­ского. 2-е изд., перераб и доп. М.: Просвещение, 1987. 447 с

    Документ
    ... отчуждает свое собственное внут­реннее содержание и как бы опустошается, становясь во все но ... составляет основу для формирования мыслительиоых процессов. Поэтому разработка психологических проблем сенсорного воспитания является ...
  2. Творчество советского писателя-сатирика Викто­ра Ефимовича Ардова (1900-1976) давно известно читателям. Вэтой книге собраны лучшие его про­изведения, писавшиеся

    Документ
    ... во всю щеку, а ее мамаша загораживает дочку собственной тучной персоной и топает на меня ... именно является автором этой работы и когда он проживал в доме творчества, ... Для того, чтобы сразу познакомить начинающего литератора со всею сложностью литературной ...
  3. Литература для самостоятельной работы 21

    Литература
    ... всех народов ... собственным поведением. Все ... стной ... литературному творчеству ... давних вре­мен ... го народа ... писателями и поэта­ми родного края, праздниках народного творчества ... является основой для развития лич­ности вообще. Но в чем же заключается его значение во ...
  4. Учебное пособие для вузов (1)

    Документ
    ... ­тической деятельности на всех уровнях. Собствен­но говоря, именно для этого она и появилась ... социально-группо­вое сознание и является основой идеологии большой социальной группы — кристаллизованного, обобщенно­го и научно ...
  5. Федеральная целевая программа книгоиздания России Издательская программа «Учебники и учебные пособия для педагогических училищ и колледжей» Руководитель программы

    Программа
    ... народов и во ... основе всех ... вре­мени ... народного творчества (сказки, загадки, былины и пр.). 4. Известно, что в своем творчестве художники, писатели ... собственного нрав­ственного поведения и нормы нравственного убеждения. Все, что для нас является ... литературные ...

Другие похожие документы..