Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
'Программа'
В 11:00 всех гостей МамФестиваля ждет торжественная церемония открытия НА БОЛЬШОЙ СЦЕНЕ МамФестиваля на 1 этаже ГКЗ. Вас ждет уникальный номер, которы...полностью>>
'Документ'
Руководителям муниципальных органов управления сферой культуры. Директорам муниципальных образовательных учреждений дополнительного образования детей....полностью>>
'Документ'
В настоящее время там же является аспирантом , специальность сравнительно-историческое, типологическое и сравнительное языкознание. Работает преподава...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Лев Пучков

Дикая степь

Киллер-3

Глава 1

…По прибытии в Элисту я попросил Бо покатать меня на верблюде. Дескать, давно мечтал познакомиться с горбатым другом скотоводов, вынес из тревожного детства страстное желание, навеянное романтическим хаггардовским флером: подрастрясти когда-нибудь задницу на этом гордом корабле пустыни…

— П…дец пришел твоим кораблям, — пробурчал Бо, нежелая изменять своей обычной манере. — Утопили нафуй.

— ???!!!

— Да сожрали, блин! Че тут непонятного? Оказывается, напряг в Калмыкии с верблюдами. Мало их. По улицам косяками не шатаются. И чтоб покататься, надо пилить черт-те куда, блукать по чабанским точкам — по случаю, может быть, и напорешься ненароком.

Так что — терпи, брат. Если поедем в ту сторону, тогда посмотрим. А пока катайся на джипе — дешевле обойдется.

Вот так сказал Бо. И я ему поверил: Бо — мой учитель, он старше, мудрее и так далее. А ещё он местный. Значит, все знает.

Оказывается, Бо слегка ошибался. Не нужно никуда ехать и искать. Достаточно несколько разойтись во взглядах с тибетскими монахами, невесть как угодившими на калмыцкую свадьбу, и некорректно отправить их в известные места. Они вам ласково этак улыбнутся и кольнут ненароком в плечико какой-то дрянью. От этой дряни у вас в башке случится цветной коллапс с погружением, а очнетесь вы уже на верблюде, который мерно вышагивает по необозримой калмыцкой степи. Вот и покатались…

Вы когда-нибудь путешествовали на верблюде, будучи посажены в глубокий мешок и привешены сбоку наподобие какого-нибудь тюка? Если нет — примите мои соболезнования. Незабываемые ощущения! А ежели к тому же у вас связаны руки и ноги, а на голову надета нехорошо пахнущая тряпка, получается вообще полнейшая экзотика.

О том, что это верблюд, я догадался по мерному колыханию своего многострадального тела и характерному всхрапыванию чуть спереди по курсу: по телевизору доводилось слышать. А с другой стороны висел Бо: его красноречивое сопение я узнаю даже по телефону в три часа пополуночи.

Тот факт, что Бо рядом, несколько успокаивал. Его присутствие на меня всегда действует умиротворяюще и снимает всякую ответственность за развитие событий: нормальная атавистическая реакция бывшего военного на присутствие умного командира, который решает все вопросы одним движением бровей. Но вот положение, в котором мы пребываем, положение…

Ах да — совсем запамятовал: здравствуйте, уважаемый читатель! Это я забылся от досады великой.

Давненько со мной не случалось такого безобразия. Почти шесть лет в режиме благоденствия и разгильдяйства сказываются на бойцовских качествах самым пагубным образом: смекалка и осторожность загибаются от дистрофии, интуиция покрывается внушительным слоем целлюлита и работать отказывается напрочь.

В общем, везут нас по степи черт знает куда и зачем, когда прибудем в пункт назначения — неизвестно. Так что давайте помаленьку знакомиться. А те, кто помнят нас с Бо по первым двум книгам1, могут сразу перевернуть несколько страниц и продолжить чтение.

Бакланов Эммануил Всеволодович. Это я. Спасибо родителям — Иваны и Василии отдыхают. Хотя, если честно признаться, начиная с того момента, как стал себя осознавать членом — мироздания, системы, коллектива и т. д., всегда горько сожалел, что меня этак зверски обозвали. А хотелось как-нибудь попроще: допустим, Женей или Колей.

Это у меня в детстве друзья были: Женя Ткач и Коля Поздняк. Парни, конечно, не без недостатков, а ежели конкретно — ну просто оторви да брось, отъявленные мерзавцы. Но имена их в нашей ребячье-тусовочной интерпретации звучали просто восхитительно! Вот смотрите: «…Жека сказал…» или «…Жека отвечает!». А ещё вот так: «… Колян передал…», «…Тот поц че-то быканул, Колян его моментом урыл!».

Здорово, правда? Жека сказал, и — ша! Все, вопросов нету. А теперь сопоставьте, каким отвратительным диссонансом звучало в таком же контексте мое имечко: «…Эммануил сказал… Эммануил отвечает…» Ну согласитесь — это же просто недоразумение какое-то! За что может отвечать человечишко с таким стремным имечком?

Поэтому издавна повелось, что все, кто ко мне хорошо относится, зовут меня как-нибудь по-другому, а по имени величают, желая поприкалываться. Для своих я — Бак. Звучно, коротко, весомо. Для чужих — господин Бакланов. А Бо по старой памяти обзывает меня Про или Профессор. Нет, ученой степени я не удостоился и преподавательской деятельностью тоже не балуюсь. Просто члены коллектива, в котором мы с Бо познакомились, считали, что я слишком интеллигентный и начитанный для рода моих занятий.

Теперь угадайте, кто я такой. С трех раз, как у нас водится. Раз, два… А вот и неправильно! Привыкли, понимаешь, к стереотипу: главные герои у наших детективщиков все время — кто? Перечисляю: спецназовцы разнообразные, бесстрашные ужасно, битые-ломаные, под звук военного марша на броне рожденные; мастера каких-то там единоборств универсальных, только что из шаолиней повылезавшие; жутко засекреченные агенты спецслужб, с портативной спутниковой антенной заместо некоего органа и имплантированной в левый глаз цифровой видеокамерой; ловкие опера-затейники, что скуки ради выводят под корень всю местную мафию и по ходу дела плотоядно облизываются на мафию соседнюю — вот ужо, мля, разберусь — и до вас, блин, доберусь! На худой конец — совершенно нечаянно попавшие в бандитскую группировку все те же мастера чего-то там, которые мучительно ищут по всей канве повествования свое место в жизни и ближе к концу обязательно находят. И все они, как водится, чистые и светлые, до денег лишь чуть-чуть охочие, а главное для них: Светлая и Высокая Цель. Добро, Справедливость и так далее.

А я… президент провинциальной сельскохозяйственной корпорации. Ха-ха три раза. Наша фирма называется «Даная» и специализируется на производстве и реализации в области и за её пределами разнообразной деревенской снеди: курка, яйко, млеко, огурчики, грибочки и так далее. Вот такая проза, никакого героизма. Вы имеете дело с простым предпринимателем.

Нет, я не толстый плешивый семьянин преклонного возраста: мне всего лишь тридцать пять лет, волосат по норме, холост, вешу восемьдесят пять кило при росте 174 см, и эти восемьдесят пять — хорошо тренированные мышцы. Физкультуру я люблю: по утрам бегством страдаю, три раза в неделю посещаю спортзал, регулярно наведываюсь в сауну и балую свое мясо профессиональным массажем. А ещё я заочно учусь на пятом курсе Международной экономической академии на факультете «Менеджмент и маркетинг». Хочу быть ученым руководителем с евродипломом.

Фирма вроде бы закономерно досталась мне по наследству от моего почившего биопапы (о том, что он — папа, я узнал лишь после его смерти, а до того момента думал, что мой настоящий отец — человек, который меня воспитывал). Там все отлажено до мелочей, руководят ею мастера своего дела, являющиеся владельцами приличного пакета, так что мне остается лишь вовремя расписываться, читать месячные отчеты да на совещаниях делать умное лицо.

Времени свободного навалом, и я трачу его в свое удовольствие: потихоньку развлекаюсь тем, что с детства приятно моему сердцу. А приятны ему дао, ушу, йога и иные восточные прелести, а также мистика и разнообразный оккультизм во всех его проявлениях. Живу в гармонии с собой и окружающим миром: не курю, сильно люблю женщин и дорогие машины, хороший стол и качественные напитки (дагестанский коньяк по 116 рубчиков за бутылку пить не буду даже под угрозой расстрела), иногда — в хорошей компании да под настроение — могу употребить достаточно много без особого ущерба для организма. Потом, правда, жестоко страдаю, пока не выгоню всю дрянь на тренировке да в бане.

Вот такой я славный парень, можно сказать — «новый русский» во всем блеске и великолепии.

Но это я сейчас — такой. А для полноты картины, полагаю, следует упомянуть, чем я занимался несколько ранее. Потому что несколько ранее — опять ха-ха три раза… ну да, где-то они правы, эти детективщики вредоносные, куда деться! Служил я в спецназе Внутренних войск. Шесть лет. Окончил Новосибирское высшее командное училище ВВ МВД СССР, был кадровым офицером, дослужился аж до капитана, поучаствовал чуть ли не во всех кавказских войнушках. Затем меня выперли за плохое поведение — углубляться не буду, недосуг.

Но это ладно, это ещё куда ни шло: хотя спецназ и выполнял достаточно специфические задачи, все это делалось с милостивого соизволения Родины и во её благо, как говорится.

А вот чуть позже… Черт, даже вспоминать не хочется — до того это было нехорошо.

Однако из песни слова не выкинешь. Увы, не герой я. Не светлый и вовсе не чистый. Два года я прилежно вкалывал на некую организацию, именуемую промеж своих Профсоюзом. Сначала они меня подловили на одном мерзком деле, затем чуть-чуть обучили по своей методе и использовали на полную катушку. А по истечении двух лет устроили все таким образом, чтобы я стал президентом «Данаи»…

По молодости лет я грешным делом воображал себе, что Профсоюз — некая могущественная частная мафия наподобие масонского ордена: больно у них были методы и формы работы нехороши для нормального госучреждения. Однако сейчас, по истечении достаточно внушительного срока общения с этой организацией, я твердо уверен, что это — государственное образование, одна из крепких составляющих какой-то спецслужбы. И не только сфера интересов данного учреждения наводит на такую мысль, но и практически легальное предоставление высокого покровительства, и железные гарантии безопасности. Теперь наша фирма пребывает под надежной «крышей» Профсоюза и исправно перечисляет на его счета достаточно внушительные суммы. А я, как конечный продукт всей этой аферы, в течение вот уже почти шести лет избавлен от необходимости заниматься грязной работой и могу жить, как уже упомянул выше, в гармонии с собой и окружающим миром.

Да, чуть не упустил: по поводу грязной работы…

Там, в Профсоюзе, меня не заставляли грядки по колено в навозе окучивать. И ассенизаторскими забавами развлекаться не приходилось. Хотя, доведись мне выбирать, с удовольствием превеликим занимался бы чем-то подобным, лишь бы не делать той подлинно грязной работы, что поручал мне Профсоюз.

Дело в том, что я людей убивал.

Причем не посредством прямого контакта, ножом, пулей либо минно-взрывным способом, а гораздо более изощренно. Смерть моих «клиентов», ввиду подтасовки обстановочных факторов и умелой режиссуры, всегда была достоверно натуралистичной: ни у кого не возникало сомнений, что почили они самопроизвольно, без вмешательства чьей-то злой воли.

И пусть эти клиенты были кончеными подонками, но тем не менее это все же люди. Были. Живые, теплые, со своими чаяниями и надеждами. Маленькие миры, которые я, ничтоже сумняшеся, профессионально пускал под откос…

Но хватит о грустном: это было давно и минуло, как дурной сон.

А сейчас я хороший. У меня доброе и открытое лицо — чужие младенцы, например, с охотой позволяют мне брать их на руки и гукают от удовольствия. А эти хитрые гаденыши так вот запросто далеко не всем доверяют: чутье у них звериное, не загубленное пока что цивильными манерами.

Ну вот, со мной более-менее ясно.

А теперь — Бо. Жалко, что он не горбатый. Я бы представил его с интонацией: а теперь — горбатый! Я сказал — горбатый! Но он просто толстый. Летом весит сто двадцать кило при росте 172 см (а зимой, как вы знаете, все нормальные обжоры толстеют). И эти сто двадцать — могучее мясо. Бо от природы наделен невероятной физической мощью, которая, как это ни странно, сочетается с незаурядным умом, развитой в неблагоприятных для жизни условиях интуицией и сугубо азиатской хитростью.

Да, почему — Бо? Извольте — Бокта Босхаевич Болдырев. Тройной Бо. 1958 года рождения, калмык. Сын репрессированного народа, родился в поселке Решеты Красноярского края, куда в декабре 1943 года шаловливый затейник Сталин определил его родителей в числе двухсот тысяч калмыков, депортированных из родной Степи в сибирскую тайгу.

Бо учился в том же заведении, которое несколько позже окончил ваш покорный слуга, так что наша душевная общность была некоторым образом предопределена с момента первой встречи. Прилежно трудился в Афганистане и во всех заслуживающих внимания точках Северного Кавказа и Закавказья.

Два с половиной года этот прожорливый толстяк был моим командиром роты. Из сопливого салаги с неумеренными амбициями и пригоршней навыков выпестовал из меня настоящего воина: всем, что умею делать на поле боя, я обязан Бо.

Потом его, как и меня в свое время, выперли из войск. За скверное поведение на первой чеченской.

Бо долго горевать не стал: прихватил с собой соратников, пожелавших одновременно с командиром покинуть армию, заявился в мой родной город и нашел себе на периферии непыльную работенку, возглавив… криминальную группировку. Для этого, правда, ему предварительно пришлось кое-кого аннулировать и железной рукой наводить пошатнувшийся порядок в тамошних бригадах.

Но ничего — справился… А чуть позже мой бывший ротный не без моей помощи плавно перетек в легальную и вполне респектабельную ипостась и в настоящее время возглавляет охранную фирму «Гарант» города Новотопчинска.

Что еще? В быту скромен. Любит хорошие машины, хорошую еду и дам с упругими пышными формами — их красота и интеллект его при этом совершенно не интересуют (желательно только, чтобы они реагировали на ряд команд: «лежать — стоять — сидеть», «выше — ниже», «правее — левее», «быстрее — тише» и — «вали отсюда»).

Побрякушки и другие внешние атрибуты сытой жизни принципиально презирает: часы не носит вообще, золото игнорирует — толстенная его шея и пальцы свободны от типичных признаков «новых русских».

В общем-то можно долго рассказывать об этом уникальном экземпляре, но я журчать попусту не стану, а просто приведу для полноты характеристики один из эпизодов нашего совместного военного прошлого. Должен сразу оговориться: эпизод отнюдь не самый впечатляющий, а, можно сказать, достаточно рядовой. Один из самых впечатляющих, да простят меня те, кто сейчас впервые читает про наши похождения, я привел в качестве иллюстрации в книге «Испытание киллера». Так что повторять такой достаточно длинный кусок повествования будет просто некорректно…

Случилось это лет за пять до первой чеченской. Мы с Бо тогда выполняли СБЗ2 в одной из республик Северного Кавказа — я был уже зрелым лейтенантом, с солидным служебным стажем в один год и три месяца, а Бо — молодым майором (месяц назад присвоили), которого можно было в любой момент выгнать на пенсию.

В комендатуре, к которой мы были прикомандированы, произошло ЧП — пропал зам по технике и вооружению майор Попов. Поехал в соседнее село — на обрезание пригласили — и обратно не вернулся. А спустя сутки к коменданту пожаловал очень авторитетный в селе гражданин и сообщил: так и так, майора вашего забрал Хамид. Теперь ждет кого-нибудь на переговоры — хочет чего-то за майора просить.

Хамид — местный головорез, командир небольшого НВФ3 стволов в двадцать. Гуляет по горам, пакостит помаленьку, в своем районе, по славному местному обычаю, считается народным героем и первым кандидатом в шахиды4. Тип ещё тот — умный, бесстрашный, беспощадный к врагам рейха и все такое прочее. Головорез — это не метафора, он головы врагам самолично резал.

Еще местный авторитет сообщил: Хамид поставил условие. На переговоры должны прийти не более двух человек, и без оружия. В противном случае он лично отрежет Попову башку…

Вот такая нехорошая история. А особенно досадным данное обстоятельство выглядело ввиду того, что через три дня весь состав комендатуры собирался домой — ждали плановую замену. Представляете — подфартило под смену!

Комендант размышлял недолго: вызвал Бо, сказал ему, чтобы взял с собой лейтенанта своего рукопашного и ехал, куда скажет авторитет, — общаться с Хамидом. Оружия с собой не брать — ни в коем случае! А то получим голову Попова…

Рукопашный лейтенант — это ваш покорный слуга. Я первенство комендатуры по рукопашке взял (Бо не участвовал — он понарошку никогда не дерется, боится людей покалечить);

Бо распоряжение коменданта выполнил — но по-своему, с учетом местной специфики. А специфика такова, что командир мой неоднократно испытал коварство местных товарищей на собственной шкуре, ни на грош им не верил и к самоубийству склонен не был.

Поэтому мы с ним, разумеется, отправились без оружия. Но прихватили с собой взвод до зубов вооруженных бойцов на двух бэтрах5 с полным боекомплектом. Ехать-то нам на чем-то надо?! А то, что бойцы, — так это их дело, может, они просто гуляют себе, воздухом дышат!

Авторитет указал нам место: два километра от села, на верхней дороге. Сразу за селом начинается гора, вдоль которой, постепенно поднимаясь вверх, к перевалу, струится тонкой змейкой серпантин старого шоссе. Вот это и есть верхняя дорога.

Добравшись до указанного места, мы обнаружили впереди «Ниву» с тонированными стеклами и остановились метрах в трехстах от неё — какой-то вахлак на миг выскочил из машины и грозно крикнул, что дальше ехать нельзя. А то — хана.

Крикнув, вахлак тотчас же спрятался обратно и более ничего не сказал. Но нам было ясно, кому — хана, и потому Судьбу испытывать не стали. Бо коротко отдал распоряжения: наводчик головного бэтра и два снайпера взяли на прицел «Ниву», а мы слезли с брони и потихоньку потопали к вражьей тачке.

— Хорошо встали, — похвалил Бо Хамида. — Если не сговоримся — пи…дец Попу.

— Точно, — согласился я, оценив диспозицию.

Да, встали нормально: справа — отвесная стена, слева — пропасть. Шоссе узкое — метра четыре, левые колеса «Нивы» стоят на самой бровке, в шаге от края пропасти. Стекла тонированные, в кого стрелять, снайперам не видно. В общем, обойти, объехать, подкрасться поближе и адресно, взять ворогов на прицел — никак не выходит.

— Мы, вообще, договариваться идем, — продолжал Бо, беспечно глазея по сторонам. — Но случиться может всякое… Ты вот что — будь готов.

— Всегда готов, — по-пионерски ответил я, но на всякий случай уточнил: — А к чему быть готовым?

— Ко всему, — буркнул Бо. — Слушай меня внимательно. Если скажу — жопа чешется, значит, будем работать.

— Как это тонко! — съерничал я. — Жопа — это да. Это очень актуально.

— Не умничай, Профессор, — одернул меня Бо. — Если про жопу услышал — все бросай, смотри на меня очень внимательно. И команды слушай в оба уха — повторять некогда будет. Понял?

— Понял, — подтвердил л. — Я не подведу…

В «Ниве» было пять человек. Когда мы приблизились, супостаты предложили взглянуть, как они ловко обставились: приспустили стекло на правой двери, чтобы можно было просунуть голову — нате, любуйтесь.

Мы посмотрели: Бо просунул голову в образовавшийся проем, я расплющил нос, прижавшись лицом к заднему боковому стеклу.

В общем-то ничего там сногсшибательно хитрого не было — один из обычных горских вариантов переговоров об обмене заложника.

Двое сидели спереди — с автоматами. Трое — сзади. Спутанный километром репшнура Попов, в натянутой до горла шерстяной шапке, —. посреди, два бородача — по бокам. В кармашках чехлов передних сидений вольно болтались шесть гранат «Ф-1» с разогнутыми усами предохранительной чеки. В колечки был продет тонкий стальной трос, конец которого намотал себе на руку тип, представившийся Хамидом, — он сидел сзади, слева от Попова.

Как видите, схема незатейливая, но безотказная. Если вдруг что — за трос дернул, и привет! Разлет осколков — двести метров. Время горения замедлителя запала — не более четырех секунд. Не убежишь, не спрячешься. Если ты наделен великолепной реакцией и не отягощен экипировкой — то есть не потратишь пару секунд на обычную в таких случаях суету, — можно успеть отскочить на десяток метров и залечь. Есть шанс получить тяжкие увечья (помимо осколков в тебя полетят фрагменты машины), но остаться в живых. А спутанный по рукам и ногам заложник, зажатый на заднем сиденье, однозначно превратится в фарш — мне такое доводилось наблюдать.

— Ты как, Поп? — участливо спросил Бо.

— Бьют, — прорвался из-под шапки осипший голос Попова.

— Все — морда назады забрал, — недовольно буркнул Хамид, красноречиво натянув трос. — Забрал и слушал, как я сказал!

Бо вынул голову и смиренно сложил руки на животе — слушать приготовился.

Слушать долго не пришлось: требование было конкретным и кратким. Если комендант хочет получить обратно Попова — пусть до исхода завтрашнего дня вернет все оружие, принадлежащее Хамиду. Если нет — мы получим майорскую голову.

Я знал, о каком оружии идет речь. Накануне мы выпасли богатый схрон с вооружением и экипировкой, которых отряду Хамида хватило бы, чтобы страдать ратными забавами минимум квартал. Все это хранилось в комендатуре — со сменой должна была подскочить комиссия для •пересчета и ликвидации.

Бо досадливо прищурился в небо и принялся размышлять. Нет, глупого Попа ему жаль не было — сам попался. Само предложение его здорово напрягало. Это же сколько лишней работы! Готовить спецоперацию, «выводить», предполагаемые места обмена, участвовать в обмене, а потом, непосредственно после обмена, ломиться по горам за Хамидом… А тут — вот они, оба, и Хамид и заложник.

— Дался вам этот обмен, — недружелюбно буркнул Бои вульгарно почесал задницу. — Че-то жопа чешется. Видать, к дождю…

Вахлаки на передних сиденьях гыгыкнули — шутка юмора понравилась.

Я обмер. Что он собирается делать? Расстреляй меня на месте — совершенно не представляю, что можно сделать в такой ситуации!

— Ти нэ понал?! — угрозливо воскликнул Хамид. — Я сказал! Шьто ищо хочиш?

— Понял, понял — пошли мы. — Бо шагнул влево, оттесняя меня, и флегматично распорядился: — Переднее крыло.

— Не по… — только и успел я разинуть рот.

Трах! Мощным тараном мотнувшись вперед, Бо сжатыми кулачищами прошиб стекло со стороны заднего сиденья и до половины нырнул в салон.

— Вах! — охнул кто-то в салоне.

В следующее мгновение Бо моторно рванулся назад, выдрав из окна Попа, как легкую тряпичную куклу, «Плюх!» — Спеленатый Поп рухнул на асфальт.

— Ар-ррр!!! — дурным голосом взвыл Хамид.«Ч-чек!» — в салоне одновременно щелкнули шесть детонаторов.

— Ой бля!!! — панически завопил кто-то у меня в башке. — Писец!!!

— Переднее крыло, — невозмутимо повторил Бо, нагибаясь и подхватывая «Ниву» за нижнюю кузовную грань.

Я вцепился в крыло и набрал в грудь побольше воздуха.

— Рр-ррр!!! — Взревев не хуже Хамида, мы напряглись в чудовищном усилии и опрокинули «Ниву» в пропасть.

— Ложись, — хрипло просипел Бо, плюхаясь на дорогу. Я рухнул рядом с Попом и зачем-то прикрыл голову руками — как учили.

«Ба-бах!» — мощно рвануло где-то внизу.

— Тормоз, — констатировал Бо, поднимаясь с асфальта и озабоченно щупая натруженную спину. — Долго соображаешь…

…Видите, дорогие мои: вот такие мы славные парни — в прошлом военные до невозможности и все из себя потенциально крутые, готовые в любой момент порадовать вас ратными подвигами.

Один лишь у нас маленький недостаток. Малюсенький такой, при иных обстоятельствах и внимания обращать на него не стоило бы…

Связаны мы по рукам и ногам. Пленены какими-то стремными монахами, внешне совершенно безобидными.

И тащат нас черт-те куда и зачем, не спрашивая на то у нас соизволения…

* * *

…Человек лежал на старой бараньей шкуре, просунув голову сквозь плохо пришитый полог юрты и уткнувшись лицом в землю.

Сырой весенний ветер, мимоходом кусая обильно вспотевший бритый затылок, игриво трепал измочаленный низ полога, обещая собраться с вилами и совсем ободрать ненужную хозяину старую тряпку. Если ты с утра наполнил живот арзой6 и, невзирая на мартовскую непогодь, ковыряешь носом землю, тебе не нужен не только полог, но и сама юрта!

В общем-то ничего особенного в том, что человек валялся в таком вот непотребном виде, не было: похода нет, соседи притихли, за табунами и отарами приглядывать есть кому… А то, что носом в землю, так ведь, как говорится, хозяин — барин!

Несуразица состояла в том, что человека звали Дондук-Омбо и являлся он великим ханом калмыцким, выше которого, по табели о рангах Российской империи, стояло только лицо, облеченное императорским титулом.

В России и Европе хан имел репутацию умного и образованного человека, турки, крымские татары и непокорные народы Северного Кавказа знали его как удачливого полководца и мудрого военачальника, а каждый житель Дикой Степи при упоминании имени Дондук-Омбо торопливо склонял голову и подносил правую руку к сердцу…

Иными словами, не подобало человеку такого ранга валяться на пороге черной7 юрты, подобно последнему подпаску, который на празднике обожрался из жадности дармовой хозяйской арзой. Нехорошо это было, неправильно. И неправильность эту отчетливо чувствовали все, кто в этот момент удостоился чести соприсутствовать…

Стыдливо потупив взгляды, стояли могучие нукеры гвардейского полка, образующие вокруг юрты повелителя запретную зону радиусом в тридцать саженей, входить в которую имели право только баурши8 и юртджи9. Несколько поодаль мрачно выжидали знатные нойоны и родственники хана, третий день томившиеся в неведении в своих роскошных шатрах, разбитых на берегу Маныча, как и полагается — на расстоянии полета стрелы от ханского куреня…

И никто из присутствующих не смел приблизиться к повелителю, дабы придать ему положение, более приличествующее его высокому сану.

Желание жить было выше норм приличия. Три дня назад хан распорядился: всем, кто без его соизволения попробует войти в тридцатисаженную охранную зону, независимо от сословной принадлежности и заслуг — на месте рубить голову. И это тоже было дико и неправильно: над Великой Степью завис холодный март 1741 года, эпоха варварства и кровавых законов вроде бы канула в Лету…

Хан умирал…

В небольшой ложбинке, расположенной в ста саженях от охранного круга, торчали три кола, на которых заходились в посмертном оскале головы китайского врачевателя и двух известных татарских лекарей, присланных лично астраханским губернатором.

Возле кольев раскладывали свои причиндалы два старых шамана, которых юртджи Басан вчера вечером притащил из какого-то дальнего ущелья.

Шаманы готовились к камланию, опасливо косясь на приткнувшуюся неподалеку кибитку хамбо-ламы10. В настоящий момент мертвые головы и непредсказуемый нрав хана их беспокоили гораздо меньше, нежели столь неприятное соседство. Надо побыстрее умилостивить богов да удирать отсюда: как только хан отойдет в Верхний Мир, первосвященник в суматохе обязательно даст гэлюнгам11 команду схватить шаманов. А как обращаются с адептами старой веры в подвалах центрального дацана, знает каждый степняк…

Хан медленно поднял голову, вяло выдул из ноздрей песок и, мутным взором скользнув по спинам телохранителей, болезненно поморщился.

Несчастные лекари, разумеется, тут ни при чем. Они сделали все, что было в их силах, и даже больше. Но человек не может противостоять воле Судьбы. В жизни каждого — будь то Повелитель Вселенной или простой чабан — наступает час, когда человек внезапно понимает: время его пребывания в этом мире подходит к концу…

Счастлив тот, кто может опередить этот час, ворвавшись на взмыленном коне в самую гущу врагов и геройски сложив голову в кровавой сече. Удел остальных — тягостное ожидание, дни и часы, до краев наполненные отчетливым понимаем того, что ты лишний на этом свете и принадлежишь уже к иному Миру…

Хан был прирожденным воином, большую часть своей жизни посвятил ратному делу и теперь, не имея возможности умереть, как подобает багатуру, жестоко страдал…

В начале прошлой луны приснилась Повелителю Степи каменная спина Сульдэ12.

Сначала хан обрадовался: показалось, что Сульдэ зовет его в новый поход, приказывая встать и следовать за ним. Но бог войны был нем и глух, каких-либо знаков, указующих на благорасположение, не подавал и лик свой грозный явить не пожелал. Он отвернулся от своего земного наместника, ясно дал понять, что более не желает иметь с ним никаких дел.

Вот такой дурной и странный сон…

Проснувшись поутру, хан почувствовал легкую слабость и головокружение. Выгонял лихоманку обычным способом: охотой на волков. Весь день скакал на арабском скакуне, продираясь сквозь тальник и сигая через балки, а к вечеру почувствовал себя ещё хуже. Рвала на части странная боль в груди, не дававшая нормально вздохнуть в первой половине дня и приносившая ужасные страдания к вечеру.

Почти две луны лекари пытались вернуть степному царю прежние бодрость и силу. Измывались как могли: заставили отказаться от мясных и мучных блюд, кормили ухой из щучьих плавников, поили горькими отварами степных трав…

Лечение не помогало: больному становилось все хуже и хуже. Чувствуя, что силы покидают его, хан отдался припадку дикой ярости и самолично обезглавил незадачливых эскулапов.

Двор был в смятении: в Степи давненько уже переняли европейские манеры, предписывающие травить родичей ядами, исподтишка колоть недругов кинжалами профессиональных убийц и лишать головы всех подряд строго в судебном порядке. Не пристало монарху сабелькой размахивать…

Утолив ярость, хан впал в детство. Дал Басану два поворота клепсидры13, чтобы добыл в ближайших кочевьях пару бурдюков кислой арзы, изготавливаемой простыми степняками из снятого молока, одежду попроще и… юрту шамана, в которой он, Повелитель Степи, родился. А ещё приказал разыскать шамана Агунджаба, который воспитывал его в детстве, и, коли ещё жив старый колдун, срочно привезти…

Адъютант справился: спустя малое время юрта стояла, где приказал повелитель.

Агунджаба долго искать не пришлось. Узнав о болезни своего питомца, он сам отправился в путь и вскоре прибыл в Ставку. Хан уединился с шаманом в юрте, и целую ночь они провели вместе: жгли костер, дымили благовониями, стража слышала какие-то заунывные песни и странные крики…

Утром произошло удивительное событие, которое иначе как капризом больного не назовешь. Хан со скандалом выдворил своего воспитателя из юрты и пинками гнал до первой линии стражи, осыпая страшными проклятьями и бия его по костлявой спине плетью.

Старый ведун, плача от неслыханного позора и смертельной обиды, укрылся в шатре черкешенки14 Джан — людям в глаза стыдно было смотреть.

Царица обласкала незаслуженно оскорбленного белобородого старца, просила, чтобы не насылал гнев степных богов на голову выжившего из ума больного, и вместо хана просила у него прощения. Затем, щедро одарив шамана баранами и тканями, собственноручно посадила на самого лучшего верблюда и отправила домой.

А хан тут же забыл о вопиющей несправедливости, допущенной им в отношении близкого человека. Владыка Степи переоделся в грубую конопляную рубаху, накинул бараний телогрей, отнятый у какого-то пастуха, и, велев наполнить черную юрту своим любимым оружием,, объявил, что пускается в последний загул, желая предстать перед Сульдэ, как подобает настоящему воину в мирное время: бедным, пьяным до потери способности узнавать родных, но во всеоружии.

— Зачем Господин позорит нас перед лицом всей Степи?! — возопила любимая жена — черкешенка Джан, возглавившая делегацию родственников, пожелавших урезонить хана. — Чем мы прогневали Господина, что он отказался от подобающих его положению привычек и уподобился низкому харачу?15 Мы в страхе думаем: а не сошел лис ума повелитель? Не одержим ли он злыми духами, что терзают по ночам его бессмертную душу…

— Идите все в заскорузлый зад больного верблюда, —повелел хан, не дослушав горскую красавицу. — А кто придет ещё без спроса — велю отрубить башку…

Глава 2

Тимофей Христофорович Шепелев был не согласен с пунктуальными европейцами и прагматичными до мозга костей американцами, которые назойливо пытаются всучить всему миру постулат: каждый сам хозяин своего счастья и может подчинить Судьбу своей железной воле. И все невзгоды и происки врагов этому хозяину не помеха, если он крепко держит в руках штурвал своего корабля, ведя его уверенно среди коварных рифов по Реке Жизни.

Разумеется, эти ребята в чем-то правы, если им верит чуть ли не половина нашего шарика. И вообще, идея насчет крепких рук на штурвале Тимофею Христофоровичу вполне импонировала: как и большинству здравомыслящих людей, ему хотелось думать, что он также относится к числу тех самых сильных личностей, что не твари дрожащие, а право имеют.

Но в отличие от этих западных товарищей господин Шепелев, проживший на свете сорок два года, твердо знал: миром правит его величество Случай. Будь ты хоть семи пядей во лбу и весь из себя зацелованный прогрессивным обществом речной волк — искусный борец с подводными рифами, все твои потуги бессильны, если в жизнь твою решил вмешаться Случай.

По долгу службы Тимофею Христофоровичу приходилось серьезно заниматься историей, и в анналах он находил немало подтверждений своим воззрениям. Примеров было — тьма!

Вот наиболее яркие.

Сидит себе греческий товарищ в ванне, жрет потихоньку финики, вдруг как заорет — эврика, блин! И до сих пор ведь все помнят!

А вот: ходит себе по английскому лесу некий Флеминг (не Ян, а Александер и к тому же — микробиолог), ищет травку всякую. Вдруг — бац! Башкой шарахнулся об дерево, тут же рухнул без сознания и в падении себе рожу ободрал о кору — не хуже уссурийского тигра.

А на дереве том некий плесневый грибок рос…

Очухался Александер, побрел домой в печали великой. Башка — хрен с ней, лобная кость крепкая, а вот рожа гнить будет месяца два: климат в Англии — сами знаете. А через два дня смотрит — затянулись царапины, ничего не гниет, заживает на глазах!

Что за чудеса? Побежал Александер к тому дереву, обследовал его, собрал в пробирку грибок… Дальше можно не продолжать: каждый знает, какую революцию в медицине произвело открытие пенициллина.

Или так: один наш гражданин сверхплотно поужинал и лег почивать. И от переедания ему кошмарики всякие сниться стали. Буквы какие-то, цифры и валентность. Очнулся товарищ — ого! Оказывается — система. Периодическая.

Теперь все пользуются. А ну как не переел бы на ночь?

Но это — случаи благоприятные и весьма полезные для общества. А ведь бывают и совсем наоборот! Да ещё и такие, что при всей их первоначальной незначительности вызывают лавинообразные процессы, чреватые всякими гадостями крупномасштабного характера.

Вот из жизни.

Шел бандит по улице, шел издалека — в розыске он был, с Севера свалил. Потихоньку поспешал, под плащом обрез держал. А на людном перекрестке двухментов он увидал. Сильно сгорбился, заохал, в подворотне тормознул. Типа — дедом притворился, что больной совсем и, типа, ласты чуть не завернул. Переждать хотел ментов, соскочить чтоб без понтов! На свою беду студентик, сердобольный и активный, проходил. Видит — вроде деду плохо, подскочил к нему, дебил. Ухватил под локоток, потянул к себе чуток…

А дальше — сплошная проза.

Дед ему — отвали, помощь не нужна.

А студент — активный. Все люди — братья, помогать надо друг другу.

Дед опять: отвали по-доброму, блин!!!

Студент настаивает — помогу, и все тут! Не был он в армии, это там учат, что дурная инициатива — наказуема. Вцепился в деда, поволок.

Дед телодвижения студента истолковал превратно и мгновенно открыл пальбу.

Народу вокруг было — немерено. Результат первых пятнадцати секунд недоразумения: двое «двухсотых», пятеро «трехсотых». Но это только первичный результат…

Мимо проезжал пожилой дядя на панелевозе, испужался зело стрельбы и крови, хватил его сердечный приступ — за рулем. Представляете? Скорость на перекрестке не бог весть, километров двадцать пять — тридцать, но — панелевоз же! Груженый. А тут красный врубили!

Три спереди стоявших легковухи — всмятку, газетный киоск — долой и — на тротуар. На тротуаре — толпа зевак. Еще пятеро «двухсотых», шестнадцать «трехсотых».

Те менты, что шли себе спокойно по перекрестку, на стрельбу таки отреагировали, метнулись туда — а деда и след простыл: соскочил, пользуясь паникой.

Вот такой плачевный результат.

А самое обидное: как потом выяснилось, на той хате, куда жулик направлялся, часа за три до происшествия организовали засаду. Оперы как раз срисовали адресок и решили — отработать. Тихое, безлюдное местечко, засадники — свежие еще, жулик в точке уверен, в побеге третью неделю, вымотан донельзя, еле держится… Наверняка слепили бы без особого труда. Если бы случайно не подвернулся настырный студент…

Тимофей Христофорович к феномену случая относился серьезно — отчасти из-за специфики своей нынешней профессии, отчасти в силу хронического фатализма, всерьез подхваченного на прежнем месте службы. Хотя при первом взгляде на Христофорыча заподозрить его в а-ля печоринских меланхолиях было никак нельзя. Высокий, мясистый, сильный мужчина сорока двух лет, снабженный Природой-матерью добродушным лицом, смеющимися глазами и красивой блестящей плешью без бородавок, а также крупным жизнерадостным носом, запрограммированным на хорошие запахи. И вообще — очень жизнелюбивый и коммуникабельный тип.

Наверно, все-таки профессиональная деятельность повлияла…

Всего год с небольшим назад Тимофей Христофорович работал подполковником на Старой площади и о переменах в своей жизни даже не помышлял. Все у него получалось ни шатко ни валко и как-то само собой взаимоуравновешенно. Должность не шибко высокая, но и не из самых низких. Детей и беременных девчат убивать не приходилось, но кое-какие подлости служебного характера совершал — специфика работы такая. Зарплата смешная по столичным меркам, зато бесплатные командировки по СНГ и отчасти за бугор — и без таможенных деклараций.

Можно со знанием дела отовариться и кое-что выгадать на разнице в ценах. Плюс обширные знакомства с нужными людьми и, как следствие, три торговых места на вещевом рынке под бесплатной «красной» «крышей».

Жена, сын и невестка — в реализаторах (это так продавцы сейчас обзываются). Самому подполковнику стоять за прилавком, сами понимаете, не с руки, а торговля шмотками давно уже стала одной из основных статей семейного дохода. Не бог весть что, конечно, но жить, в принципе, можно.

Так вот, хоть товарищ Шепелев к Случаю с большой буквы относился вполне корректно, но, как законченный реалист социалистической школы, был твердо уверен, что на его персону влияние такового случая не распространяется вовсе. Тимофей Христофорович, обладая хорошо развитым воображением, диссоциирование видел себя этаким упорным рабочим муравьем, который медленно и неустанно тащит хвоинки и прочую строительную дрянь к своему лесному муравейнику, потихоньку, слой за слоем, увеличивая его в размерах.

Какие могут произойти с муравьем Случаи, если не брать во внимание неурочное падение медведя-шатуна, списывание бродячими бичами, лесной пожар и другие катаклизмы вселенского масштаба, которые равновероятно пагубно действуют на всех муравьев сразу? Да, в общем, никаких. Глупо было бы муравью надеяться, что в один прекрасный день у него вырастут крылья, здоровенный твердый клюв и он начнет порхать над лесом, высматривая себе на ленч огромных по муравьиным меркам стрекоз, бабочек и прочих летучих гигантов.

Подполковник мечтательством пустым не страдал, развитие событий на ближайшие три пятилетки давно спланировал и ничего выдающегося в своей жизни не ждал.

Получить полковника, достроить наконец дачу в Кунцеве, выйти на пенсию и заняться садовым участком. За счет новых доходов с садового участка подкопить деньжат, купить где-нибудь на окраине двухкомнатную хреновенькую квартирку и отделить сына: молодая семья, третий год живущая с родителями, некоторым образом напрягала.

Затем заняться здоровьем: с этой службой все как-то недосуг, все некогда! Почистить организм по Малахову, сбросить вес, разобраться с остеохондрозом, слегка отрегулировать метаболизм — в последнее время самую малость ноги пованивать стали. А уже потом, в поздоровевшем и обновленном виде, вовсю жить припеваючи, пропадая на даче целыми днями и пописывая мемуары.

Из приключений подполковник запасным пунктом спрогнозировал себе легкий амур. Если вдруг так случится, что подвернется по соседству в Кунцеве умненькая дачница от тридцати до сорока пяти, с хорошей фигурой, без целлюлита, желающая системно общаться в орогенитальной проекции с интеллектуально матерым, надежным мужчиной, — почему бы и нет? Это тебе не командировочный перепих-сеанс, как правило, сопряженный со многими факторами риска. Только чтобы обязательно — замужем и в разумных пределах счастлива в браке. Если без этого — чревато. Будет потом маньячить в кустах да под окнами, попугаев в микроволновке коптить и кошек дохлых супруге подкидывать!

Вот такая программа-минимум. Как видите, взлетов и падений в этой программе не было, приключениями глобального характера даже и не пахло…

Некоторое количество лет назад Тимофей Христофорович был по командировочным делам в Европе и совместно с неким «местным» коллегой попал в небольшую передрягу. По нашим, российским меркам и передряги-то было всего ничего: пили мужики пивко в пабе, сделали замечание за хамское поведение буйной компании соотечественников-туристов кавказского профиля, намекнули: у них, дескать, в таких заведениях не принято подавальщице в декольте марки пихать и под юбку лазить. И вообще — не позорьте страну, ведите себя прилично.

Знаете, наверно, как реагируют крепко поддатые товарищи этого самого профиля на подобные замечания. В общем, полиция ехала долго, а события разворачивались не в пример быстрее.

Но наши парни справились. Товарища Шепелева — вы в курсе — Природа-мать статью не обидела, а коллега, организовавший пивную экскурсию гостю, хоть и был на вид вполне невзрачным, в деле показал себя отменным бойцом.

Разбирались на ступеньках летней террасы. Одного толстого хачика, вздумавшего, несмотря на численное превосходство компании, воспользоваться топором с пожарного щита, сноровистый коллега Тимофея Христофоровича исхитрился так швырнуть на эти ступеньки, что тот нездорово шлепнулся на бок, неестественно вывернув левую ногу в бедре, зловеще хрустнув сразу тремя ребрами и издав такой ужасный вопль, будто его прямо сейчас собирались расчленять заживо.

Ну что вам сказать — удрали наши молодцы с места происшествия. Не стали дожидаться официальной оценки своего участия в происшествии. Благо в пабе том коллегу Шепелева никто не знал: бывал он там нечасто и объявлять о себе необходимости не было.

Но это — сугубо административный аспект случившегося. Существует ведь ещё и профессиональная этика данного учреждения, в соответствии с которой о любом, даже самом незначительном происшествии, случившемся с ним в зарубежах в неслужебное время, сотрудник обязан докладывать рапортом по команде. А уж о таком инциденте — немедля, во всех подробностях! Свои, разумеется, никогда не выдадут сотрудника местным властям, но уж сами отреагируют так, что мало не покажется!

А теперь нюанс: шустрый коллега, оказывается, метанием отечественного хачика на ступеньки занимался в служебное время! То есть в момент посещения паба он как раз числился на дежурстве и выезжал с гостевым товарищем якобы по оперативной разработке! Нормально?

— Ты в рапорте — объективно. Постарайся ничего не упустить, — попросил при расставании заметно погрустневший коллега Тимофея Христофоровича. Уже только за одно посещение паба в служебное время ему грозила серьезная выволочка — остальное же тянуло «как минимум на высылку, а по большому счету пахло увольнением из органов с «волчьим билетом». — И еще… Если ты укажешь, что это не я тебя таскал на экскурсию, а ты сам предложил зайти в этот паб… буду очень обязан, независимо от результата.

— Я на тех, кто со мной плечом к плечу, в рукопашной схватке… Рапорта не пишу, — сообщил Тимофей Христофорович. — Нас там никто не знает, так что — можешь сэкономить бумагу.

Коллега посмотрел на Шепелева с большим недоверием и слабенькой надеждой.

Это был поступок. Самое большее, что грозило гостю, как второстепенному участнику заварухи, — прерывание командировки и выговор по прибытии. Кроме того, «стук» на коллег в Учреждении всегда поощрялся и на этом можно было заработать не только прощение за участие, но и хорошие карьерные баллы. А вот за укрывательство и недоносительство можно было моментально вылететь из органов — с таким же «волчьим билетом», что и коллега-заводила.

— Шутишь?

— Нисколечко. Я слову хозяин. А с тебя — коньяк…Вот такой случай. Пивка попили, хачиками побросались — и разъехались. По службе больше не пересекались…

А два годика назад вызывает Тимофея Христофоровича начальник и, грозно округлив глаза, интересуется — чего ты такого наворотил, сокол мой ясный, что тебя в Кремль просят?

Да ничего особенного… приятель у меня там — пивко вместе пили. Шутка, конечно…

Приехал — точно, приятель! Не забыл неуместно рыцарский для Учреждения поступок коллеги, спустя столько лет вспомнил. И без обиняков предложил войти в команду. Давай, мол, ко мне — и без всяких!

В общем-то предложение было не из тех, от которых, как говорится, не принято отказываться, и перспективы в тот момент выглядели весьма расплывчато. Но шустрый коллега ещё тогда, в командировке, чем-то неуловимо понравился Шепелеву, расположил к себе, не производя для этого никаких усилий. Почесал затылок Тимофей Христофорович, глянул пристально в глаза бывшего коллеги да и согласился…

В настоящий момент господин Шепелев возглавлял Комиссию по археологии и историографии при Администрации Президента. С характером прежней деятельности данная специализация не была связана никоим образом — работая подполковником на Старой площади, Тимофей Христофорович занимался в основном идеологическими диверсиями и противоборством с оными.

Тут базовое образование роль сыграло.

Что заканчивал?

Фак ист МГУ. Но это уже давно…

Очень приятно! Ничего, что давно. Вот и займись…

Комиссия, возглавляемая товарищем Шепелевым, состояла из его бывших сослуживцев, имеющих хороший стаж оперативной работы и умеющих держать язык за зубами. Они постоянно шарились по музеям, архивам и заказникам, вечно таскали в свой офис груды пожелтевших бумажек, какие-то черепки, деревянные ступы, всевозможные обломки и вообще занимались такой рутиной, что вызывали дружное сочувствие членов других, более солидных комиссий, коллегий и палат.

Но историография и археология являлись прикрытием и одновременно хорошей базой для основного рода деятельности, ради которого, собственно, и была сформирована данная комиссия.

Тимофей Христофорович со товарищи занимались… поисками сокровищ. Со знанием дела, с неограниченным доступом к архивной информации любого рода, имея в наличии соответствующую экипировку и материально-техническое обеспечение, методично и профессионально искали захоронения, клады, схроны, разнообразные старозаветные «нычки» и так далее.

Хозяин и его ближайшее окружение на полном серьезе считали, что не все богатства России лежат на поверхности и глубоко в недрах в виде природно-сырьевых ресурсов. Имелось мнение, что многие поколения старорежимных богачей, сановников и вельмож большую часть своих материальных ценностей хорошенько припрятали, дабы не достались оные ценности неблагодарным потомкам. И ежели основательно поискать, то непременно обнаружатся такие колоссальные ценностные резервы, что долг Парижскому клубу можно будет отдать как обеденные чаевые в «Три-пятнадцать»! И вся страна моментально заживет счастливо и весело, поголовно дефилируя по улицам городов с откормленными красными рожами не хуже евдокимовской. Вот так вот…

Сказать, что комиссия за год активного функционирования нашла какие-то значительные ценности — значит несколько исказить истинное положение дел.

Несмотря на чрезвычайно интенсивную деятельность и хорошую организацию труда, реально удалось добыть всего четыре клада в пределах Садового кольца, общей стоимостью аж в полтора миллиона рублей (наших сегодняшних рублей, а не того времени, когда клады прятали!).

Для рядового гражданина, конечно, деньжата неплохие, но по масштабам государственным — такая смехотворная сумма, что даже и говорить об этом не стоит. Коллеги из соседних офисов, например, в разговорах оперировали исключительно суммами на порядок выше — за время работы в Администрации Шепелев ни разу не слышал, чтобы в столовой в обеденный перерыв кто-нибудь упомянул о каком-то вшивом миллионе в рублях. Расхожей разговорной единицей были миллиарды и триллионы. Ежели проскальзывал миллион — то непременно в баксах.

Тимофей Христофорович, однако, не унывал, памятуя о том, что: лиха беда — начало, первый блин комом и не сразу Москва строилась. Основным же результатом годового труда комиссии была наработка колоссального информационного массива по специфике производства и обкатка специалистов. Получив доступ во всевозможные архивы и закрытые библиотеки, Шепелев, засучив рукава, сам трудился по двенадцать часов в день и подчиненным не давал продыху.

Теперь сотрудники его комиссии могли с ходу защитить докторскую по некоторым специфическим направлениям историографии или работать консультантами в любом из архивов. В процессе работы с информацией удалось отследить зачатки некой системы в психологии прятальщиков кладов, независимо от эпох и сословной принадлежности, — система эта обещала в скором времени проявиться окончательно и в значительной степени облегчить труд Тимофея Христофоровича и его коллег. Кроме того, в стадии разработки пребывали очень перспективные в плане склонности к сокрытию ценностей исторические фамилии, грозившие в конечном пункте возни с ними дать хороший результат.

В общем, все было очень даже неплохо. Шепелев, привыкший отождествлять себя с рабочим муравьем и скрупулезно планировать свою деятельность, до недавнего времени считал, что дела идут как надо. Результат деятельности комиссии рассчитан на перспективу, сиюминутным и впечатляюще эффектным быть не должен, а проявится лишь со временем. В перспективах новоизбранного поприща Шепелев не сомневался: крепко покопавшись в закрытых анналах, он пришел к выводу, что исторические хапуги разных эпох так много украли и спрятали, что это вообще ни в какие ворота не лезет! Оставалось лишь спокойно и системно со всем этим разобраться и потихоньку отыскать…

Увы, Хозяин мнение Тимофея Христофоровича не разделял. Вернее, разделял, но не по всем пунктам. Насчет «отыскать» — да, безусловно. А вот по поводу «потихоньку» получались существенные расхождения в воззрениях.

— Время не ждет. Летит время, мчится! В затылок дышит, за плечи хватает, — шутил Хозяин. — Сегодня не успел — завтра уже поздно будет…

А чуть погодя, в прямом соответствии с фабулой капиталистического способа производства, чуждого духу воспитанного в советскую эпоху товарища Шепелева, шутки закономерно трансформировались в намеки.

'Эти проклятые капиталисты, там, на Западе, они же как — они же просто так в дело денежки вкладывать не желают, а хотят непременно видеть результат. И желательно — побыстрее. Потогонщики вредоносные — лишь бы выжать максимум пользы из человека, из механизма, из метода!

А наша советская система, прогрессивная и человечная, выпестовала с десяток поколений товарищей, подобных Тимофею Христофоровичу, базируясь на твердом принципе милитаризованного общества, который в контексте трактовки ротного старшины звучит примерно так:

«…чем бы дитя ни маялось — лишь бы куньк не дрючило!»

То есть результат — это дело второе, это уж — как получится. А главное — чтобы коллектив все время был занят, запряжен, загнан в стойло, максимально загружен и работал слаженно и без сбоев.

Так вот, коллектив работал слаженно и без сбоев и наверняка через определенное время начал бы потихоньку выдавать результат — Тимофей Христофорович в этом не сомневался. Но вот намеки, намеки…

Нет, Хозяин видел, что соратник вкалывает не покладая рук, и за рвение хвалил.

Информационный массив, говоришь? Перспективы, наработки? Это да, это прекрасно… А вот всего ли в достатке из материального обеспечения? Все есть? Точно? Может, чего-то не хватает? А методика… может, попробовать как-то интенсифицировать? Не стоит? Точно не стоит? Вы попробуйте — может, все-таки стоит… И люди все — на месте? Может, кого-нибудь поменять, пересмотреть как-то кадровый вопрос — в некоторых случаях это бывает отнюдь не лишним…

Иными словами, на общем фоне положительной оценки деятельности комиссии, между строк так сказать,, давали Тимофею Христофоровичу понять: все, конечно, хорошо, дорогой друг, но результатов пока не видно.

И это печально, дорогой друг… Будь ты хоть с ног до головы талантливый организатор и до последней капли крови преданный и верный, толку пока от тебя, товарищ, — ноль. В то время как команда из кожи вон лезет, выдавая на-гора ощутимые результаты и регулярно отчитываясь в реальных цифрах, ты пока у нас баловством маешься…

Тимофей Христофорович между строк читать умел и намеки понимал с полуслова — на прежней работе приучили. И потому в последнее время пребывал в состоянии понятной нервозности и тревожной задумчивости по поводу и без. Он прекрасно знал, как система поступает с товарищами, по каким-либо причинам не оправдавшими надежд.

Те планы, что два года назад казались вполне радужными и оптимистичными, в настоящий момент отставного подполковника уже не устраивали. Повращавшись в сфере сильных мира сего и некоторым образом вкусив от этого вращения мирских благ, Тимофей Христофорович теперь не желал довольствоваться ролью заурядного пенсионера, вкалывающего на садовом участке и лишенного всех привилегий, каковые, несомненно, остались бы при нем, прояви он в свое время необходимую сообразительность и покажи тот самый пресловутый результат…

* * *

…Великий инквизитор всея Руси, граф, сенатор Андрей Иванович Ушаков, по табели о рангах имевший чин генерала и состоявший в должности начальника Имперской канцелярии тайных разыскных дел, читал донос. Сначала мимоходом, мельком, в числе прочей почты, поданной по обычаю на утренний обзор. Затем, ухватив суть, — внимательно, по слогам, останавливаясь после каждого предложения.

Вглядываясь в писанные наспех корявые буковки, Ушаков пытался представить себе лицо Демьяна Пузо, которого видел лишь единожды, когда самолично ставил деликатную задачу, ни до кого другого касательства не имеющую.

Лицо представлялось смутно и расплывчато — какая-то бесформенная маска, без каких-либо отличительных особенностей — и вдобавок поперек себя шире.

Сколько их, таких, прошло через жизнь Великого инквизитора! А запомнилась почему-то борода. Рыжая такая бороденка, препротивная, жиденькая, неровно резанная да вдобавок с изъяном от природы: чтой-то справа, у самого уха, совсем не росло и получилась смешная проплешина, придающая всему обличью Пуза какую-то потешность. Глянешь на такого казака, и ни за что в голову не придет мысль, что это — хитрющий лазутчик, озадаченный тайною миссией.

Именно потому и выбрал Андрей Иванович Демьяна из двух десятков претендентов, рекомендованных верными людьми. По обличью выбирал, на приятственность взору. Время показало — не ошибся. Третий годок верой и правдой служит Пузо, пользу принес немалую и напакостил совеем мизер: разве что на пару раз по двадцать плетей заработал, никак не более…

Демьян слал донос из Казачьей заставы (представительства) при ханской ставке. Хороший донос, складный — все в тему и толково. Жаль, писано коряво да по большей части совсем без правил: ну не дьяк Пузо, что тут поделать! Андрей Иванович, вообще говоря, ожидал доклада об обстоятельствах поездки хана к ногаям, подозревая в сих тайных сношениях некий коварный умысел.

А вместо этого получилось вот что:

«…а посередь первейших хановых нукерей подметил десятника Бадму, яко многа пьющева. Това десятника многажды залучал на заставу, и полюбовно питие с ним делал. Ихние арзу и арху, с молока деланыя, жреть многа и безо всякова ущербу для живота сваво. Когда же наливал нашей хлебной, не боле полштофа, Бадма делался зело дурен и в речах себя блюсти был не мочен. Што ни спросиш, все сказывает охотно, а про што скажеш — не верю, мол, дак он сразу дратса желает. Опричь того, поутру Бадма совсем ништо не помнил, што вечор был сказамши. А до угощения халявного зело горазд оказался сотник…»

— Хорош фигурант! — одобрительно отметил Андрей Иванович, перечитывая донос во второй раз. — Аки действительный агент людишек высматривает да припасает…

«…и това Бадму десятника впослед за походом во ногаи снова зазвал, да питие с ним снова творил. И Бадма десятник, крепко нашей хлебной пожрамши, вдругоряд себя не помнил, да всю правду сказывал, зачем ездили во ногаи. А кабы не соврал спьяну, многажды потом переспрашивал яво, ну-ка, пусть скажет снова, как там дело было? Това Бадму тяжко поить стало, потому как многа боле стал жрать — ужо привыкши к нашей хлебной. Когда ни спро-сиш — скажи опять, как было дело, снова желает дратса — зачем не вериш такому другу? Но все сказал, как было, многажды повторив, стало ясно — не брешет. И вот тебе, Господин, това Бадмы сказка про поход во ногаи…»

«Сказка» была совсем не той, что ожидал Андрей Иванович…

Оказывается, поездку к ногаям Дондук-Омбо объявил для отводу глаз. До ногаев не доехали, а направились совсем в другую сторону. Где-то в степи встретили девять крытых повозок, которые вел с кавказской стороны дарга Мамут. Встретили, встали ненадолго, поклажу завьючили, перегрузили на верблюдов и по-военному спешно пошли к слиянию Еруслана с Волгой.

Вот так новости!

Караван получился изрядный — для того чтобы снести всю поклажу с девяти повозок, потребовалось три десятка верблюдов.

Основную часть поклажи составляли хорошо просмоленные трехведерные бочонки с закатанными крышками и десятка полтора кованых сундучков объемом чуть больше ведра16.

Один такой сундучок довелось кантовать Бадме. Бывалый воин, десятки раз участвовавший в грабежах покоренных городов, десятник сразу понял, что там лежит, тряхнув из любопытства свою ношу. Изнутри сундучок отозвался знакомой сыпью крупных горошин: такой звук издают спешно уложенные драгоценные камни, которые не потрудились поместить аккуратными слоями между мягким войлоком и стружкой!

Бочонки были странно тяжелыми. Багатуры, что на праздничных торжествах с легкостью бросали через грудь да за спину откормленного четырехпудового барана, с превеликими потугами ворочали парой по одному такому бочонку, увязывая вьюки. Не обошлось без оказии: при погрузке на верблюда прочная парусина тюка не выдержала непомерной тяжести груза и разошлась. Бочонок скакнул на камень, крышка отскочила, и… на песок брызнул дождь золотых червонцев!17

«…и Бадма десятник сказал, что никто смерти лютой предан не был, како и порот никто не был. Мамут дарга огласил, дескать, везем тайной великой Русским Царям ихню казну, ибо есмь сия казна крадена ногаями у татарвей крымчаков. За то Цари Русские будут зело любить калмыков и всяко жаловать, но тайну блюсти хотят. А кто где проболтает, отцу, брату, жене — без разбору, тот лютой смерти предан буде со всем семейством…»

На том, увы, откровения десятника и закончились.

До слияния Еруслана с Волгой он не добрался: хан в сопровождении неизменного Назара и до странного малого конвоя (троих личных телохранителей), а также Мамут с десятком преданных челядинцев погнали караван дальше.

Остальные, кто участвовал в погрузке, встали малым лагерем по-над Волгой и ждали сигнала Назарова рога. Мамут объявил, что дальше их должны встретить верные слуги русских царей, которым и будет передана казна. Ну а ежели вдруг случится что, Назар и подаст сигнал: в этом случае оставшийся отряд должен стремглав мчать на помощь.

Однако все обошлось, на следующее утро хан с даргой благополучно прибыли обратно. Мамут ещё раз упредил всех присутствующих о суровой каре за разглашение тайны и выдал каждому по три ефимка за верную службу.

«…И понеже печалую не в доклад, а новости для, поелику доклад будет по казачьему реестру в срок. Который казак Андрюшка Кривой питие с нами третьим делил, поутру после того разговору Божьей волей помре. Сказаться никому не поспел, потому как почивал совместно с нами, а пойдя на двор, пал чрез юртину веревку, да и зашиб совсем башку. Хоронили без шуму болылова, потому как сам повинен…»

Вот такая сказка получилась. Вопреки ожиданиям — без воровства подлого супротив могущественного сюзерена, зато с какими-то действительно сказочными сокровищами и приключениями.

А в конце доноса, между делом, Пузо сообщил, что двумя днями ранее того часу, что он пишет сии строки, хан опасно занемог…

Говорят, что, ежели через месяц не поправится, — помрет…

Глава 3

…Итак, ваш покорный слуга очнулся от цветного коллапса, случившегося после коварного укола какой-то хитрой дрянью.

Что это за дивное снадобье используют монахи для подобных целей? Я, в принципе, имею понятие о некоторых психотропных веществах определенного спектра — спасибо Профсоюзу, пришлось в свое время ознакомиться для практического применения. По типу воздействия это похоже на известные всем дурман, белену, белладонну или что-либо в том же духе, содержащее атропин и скополамин. Однако эффект «выхода» максимально смягчен: ни тебе характерной тяжести в черепе, ни тошноты с головокружением — очнувшись, чувствуешь себя как после здорового ночного сна накануне приятной поездки на пикничок с шашлыками. Может, в Калмыкии растет какой-нибудь особый гриб либо травка, не указанные в классификаторах? Надо будет поинтересоваться, коль скоро удобный момент представится.

А представится он в том случае, ежели монахи вредоносные нас не укокошат после использования в каких-то своих целях и нам удастся с ними некоторым образом подружиться…

В общем: очнулся, понюхал, послушал…

Путы на конечностях, тряпка на голове, верблюд — очевидно, двугорбый и слегка некормленый, — Бо сопит рядом. Голововерчения после цветного коллапса, как уже упоминалось выше, отчего-то не было, как, впрочем, и тяжести в мышцах.

А ещё — вокруг просыпалась степь…

Ноздри мои жадно втягивали просачивающийся сквозь тряпку сложный аромат омытых росой трав, слух ласкала беззаботная перекличка каких-то неведомых голосистых птах. Прелесть!

Это хорошо, что мы угодили в передрягу в начале июня — в это время в степи очень даже недурственно, если не брать в расчет самый разгар гона у скорпионов, фаланг и всяких прочих степногадов. Бо сказал, что уже через месяц травы будут выжжены солнцем, над степью зависнет беспощадный зной, убивающий все живое, а к поселкам вплотную подступят пыльные бури.

Да, кстати, — передряга! Несколько придя в себя, я решил привести мысли в порядок и на скорую руку принялся анализировать: а что же все-таки послужило причиной нашего теперешнего бедственного положения?

Свадьба — вот отправной пункт. До свадьбы все было более-менее сносно: мы с Бо вели себя прилично, никого не задевали, гуляли себе, как полагается нормальным туристам. А инцидент с монахами приключился именно на свадьбе…

— Будет тебе экзотика — не хуже верблюдов, — пообещал Бо вскоре после приезда. — Прям на месте, не выезжая из города. Погуляешь на настоящей калмыцкой свадьбе!

Однако, не желая обижать Бо, сообщу вам по секрету: свадьба оказалась суррогатом.

Дядя Бо (младший брат матери) выдавал замуж вполне самостоятельную и современную дочь — преподавателя автодорожного техникума. Жених вообще был нашим с Бо общим коллегой: капитаном внутренних войск, проходившим службу в отдельном батальоне, приткнувшемся где-то на Астраханском выезде.

Никаких шатров, старинных плясок и национальных одежд. Железобетонная столовая швейной фабрики, что на краю города, аппаратура «Sony» с последними хитами MTV, тамада в мини-юбке, с микрофоном и дипломом филолога, гости в европейских костюмах, и никаких тебе намеков на архи (это такая молочная водка — я в книге читал) и целиком зажаренного на костре барашка. Вездесущий «Кристалл» вперемежку с болгарскими винами, ставропольские колбасы, цимлянские рыбные копчености, свадебный торт из Волгограда…

А из всей экзотики, что была представлена, мне запомнилось следующее: красивая песня про степь на калмыцком языке, профессионально исполненная хмурой маленькой мадам в костюме от Валентине, калмыцкая девушка Саглара, волею случая оказавшаяся за столом со мной рядом, и… ну да — и те самые монахи числом семь.

— Внедрение проходит успешно, — возбужденно сообщил я Бо ближе к вечеру, получше познакомившись со своей соседкой по столу и отчетливо почуяв её женскую приязнь, невольно пробивавшуюся сквозь горделивое обличье. — Дама работает в Биде (этак местные товарищи обзывают администрацию — тамошний Белый дом). Может оказаться очень полезной. Хотя на вид неприступна — как скала.

— Двоюродная сестра жениха, — буркнул Бо и, лениво зевнув, предупредил: — Разведена, на выданье. Ты поосторожнее — женят, пукнуть не успеешь. Или в степь вывезут и оставят. А ещё хуже — шпионка окажется. Из Биде же. Тогда весь план п…дой накроется.

— Понял, — по-своему интерпретировал я высказывание боевого брата. — Завидки берут?

— Я тебя предупредил, — благодушно рыгнул Бо. —Так что иди и подумай, бычий фуй. Если что — я рядом…

А свадьба между тем проистекала по обычному сценарию, как две капли воды похожему на сюжет любого масштабного застолья на земле Российской — не углядел я там национальной изюминки, каковой стращал меня Бо. Отличная закусь, нормальное выпиво, люди всякие вперемежку — солидные откормленные товарищи в хороших костюмах и бедные сельские родственники в ярких рубахах начала 80-х, более шумные и непосредственные. Перекрывающие общий гул вкупе с музыкой микрофонные вопли тамады, духота, напоенная винными парами, звон бокалов, поздравления, тосты — в общем, все как положено.

Часикам к одиннадцати все уже изрядно набрались, и моя неприступная администраторша несколько поутратила свой чопорный вид: раскраснелась, похорошела, в глазках чертенята запрыгали. И… вспотела. Жарко в зале, народу — куча, через каждые десять минут все ударно пляшут под «Беламор» младшенького Иглесиаса, дабы утрамбовать желудок для очередных поступлений. А я тоже от публики не отставал, дав себе слово в последующие три дня выезжать в степь на джипе и бегать до одурения, дабы сохранить форму. И разумеется, как и у каждого здорового мужика, моя пьяная мошонка сладко сжималась от близости двадцатипятилетней степной феи, общение с которой могло закончиться чем угодно.

Улучив наконец момент, когда заводного Иглесичьего сынулю сменил задумчивый Стинг (видимо, пьяный диджей с диском обмишулился), я резво потащил свою соседку танцевать. С волнением изрядным обнял хрупкий стан, вежливо прижал к себе и принялся усиленно ее… нюхать.

Чего это я, спрашивается? Думаете, ваш покорный слуга обонятельный маньяк? Да нисколечко! Это все отвязный хулиган Бо, чтоб ему пусто было.

— Бабы? У-у-у… Бабы у нас страшные, — сообщил Бо, когда я перед поездкой поинтересовался, как у них там насчет «клубнички». — Желтые, узкоглазые, кривоногие, вонючие…

— ???

— Ну, жрут все время бараний жир, потому и воняют им, — без тени усмешки на лице пояснил Бо. — Ну ты ж Профессор, знаешь, наверно: что человек жрет, тем он и воняет.

— Ты тоже все время баранину употребляешь, — напомнил я. — От тебя же не воняет!

— Ну, ты ж меня не трахал, — мудро заметил Бо. — А как засадишь ей, так сразу и завоняет. И того… Ну, короче, — п…да у них поперек.

— ???!!!

— Я тебе говорю! Не слыхал раньше, что ли? Они все время на конях ездили, потому — так.

— Брешешь как сивый мерин! — не поверил я в такую невозможную антропологическую вариацию. — Не может такого быть!!! Ну ладно — на коне. А когда пешком?

— А когда пешком ходят — хлюпает, — невозмутимо сообщил Бо. — Потому специальные трусы из верблюжьей шерсти шьют. Так что — возьми парочку журналов. Придется тебе там дрочить…

Я, конечно, информацию хулигана Бо подверг большущему сомнению и никаких журналов с собой брать не стал. Напротив, после такого несуразного заявления отчего-то загорелся желанием непременно сблизиться с какой-нибудь симпатичной калмычкой и самолично проверить все эти гадские инсинуации. Я хоть и реалист, но мнительный — чрезвычайно. Однако тут мы запросто обойдемся без протекции Бо — на такие дела мы и сами горазды!

А потому, помимо всего прочего, я прихватил с собой кучу кондомов фашистской фирмы «Sico», опасаясь, что на месте таковых может не оказаться…

Ну что вам сказать, дорогие мои? Бо — страшный врун. Толстый, противный, беззастенчивый враль.

Неожиданно для себя я обнаружил в Элисте множество весьма привлекательных дам, с каждой из которых я бы с удовольствием и надолго уединился в степном шатре либо в каком-нибудь старозаветном алькове.

Чопорная администраторша Саглара мне понравилась с первого предъявления: стройная, спортивная, где положено округлая, белокожая, с большими миндалевидными глазами и ярко очерченными красивыми губами, лишь едва тронутыми помадой. Ух!

Пахла она хорошим парфюмом от «Yves Rocher» — осторожно касаясь носом её волос, я не заметил никаких посторонних флюидов, хоть как-то подчеркивающих индивидуальность её природного запаха.

Зато явственно ощутил осторожную податливость дамы, плохо маскирующую тайное желание отбросить все нормы приличия и с разбегу прильнуть к моему могучему организму всеми своими выпуклостями и изгибами! И этот самый могучий организм, по ряду причин не вкушавший женской ласки в течение последней недели, мгновенно ответил на сей тайный зов.

— Жарко здесь, — хрипло пробормотал я, с трепетом прислушиваясь к трению, периодически возникающему между предательской вспученностью в области моего гульфика и жесткой резинкой её юбки. — Выйдем подышим?

— Пошли, — с каким-то лукавым безразличием произнесла дама, пряча глаза. И опять я прочел в этом безразличии готовность к чему-то большему, нежели просто стремление побыстрее покинуть душный зал.

«Вот оно! — победно констатировало мое либидо. — Начинаем налаживать интернациональную дрючбу!»

На ярко освещенном крыльце фабричной столовой было людно, несмотря на то что тамада пять минут назад загнала всех куряк в зал для очередных поздравлений молодым.

Куряки просочились потихоньку обратно: в животах полно, водка никуда не убежит, а поздравлять молодых уже наскучило — на крыльце им интереснее. Там можно по очереди вылезать в центр круга и рассказывать, какой ты весь из себя славный малый и как неправильно с тобой по жизни обошлись все подряд: система, начальство, соседи, друзья, общество, Природа-мать, наконец…

Общались громко, преимущественно на калмыцком, оживленно жестикулируя, ухарски взвизгивая и обильно сдабривая россказни виртуозным матом — разумеется, на языке большого брата.

Презрительно глянув на витийствующих земляков, Саглара сморщила носик, дернула плечиком и в некоторой растерянности осмотрелась: для интеллигентной дамы, да ещё и из Биде, дышать воздухом в такой суровой обстановке было вроде как неприлично.

— Гхм, — сымитировал было я движение плечом в сторону толпы, всем своим видом выражая немедленное желание поправить матерщинников, дабы не смели выражаться в присутствии прекрасной дамы. — А ну-ка…

— Куда ты! — зашипела Саглара, хватая меня под руку и быстренько стаскивая с крыльца. — Они же пьяные все!

— Ну и что? — Молодецки расправив плечи, я тем не менее не препятствовал своей спутнице тащить меня по аллее куда-то в обход здания столовой. — Ваш верный рыцарь, королева красоты, готов вступить в бой с целым полком негодяев, дабы уберечь ваши прекрасные ушки от грубых слов невоспитанных мужланов.

— Рыцарь… — смущенно потупилась Саглара, заворачивая за угол. — Этим деревенским только повод дай! Сказано же — пьяный калмык хуже танка!

А за углом — глухомань. Торцевая стена столовой без окон, слегка вибрирующая от «низов», выдаваемых мощными колонками, мертвые фонари вдоль аллейки, торчащие из давно не стриженных шпалеров декоративного кустарника. И — луна, похотливо подмигивающая потухшим давным-давно кратером.

В призрачном лунном свете губы Саглары почему-то серебристо блестели и жили на затененном лице как бы отдельной жизнью.

— Волосы твои — золотые колосья пшеницы… —вкрадчиво сообщил я, осторожно привлекая девушку к себе и невесомо целуя её макушку. Плечи её слегка напряглись, но сопротивления не последовало — она как будто затаилась, выжидая, что же будет дальше. — Руки твои —виноградная Лоза. — Аккуратно распрямив руку Саглары, тронул губами нежную ямочку локтевого сгиба, отчетливо источавшую французский аромат. Все правильно, они всегда тут мажут. — Ушки твои — хрустальный сосуд для прелестных слов… — Я ухватил губами мочку её левого уха, слегка прикусил её и, крепче прижав к себе даму, неуловимым движением расстегнул верхнюю пуговку её блузки.

— Ах! — выдохнула Саглара, невольно вздрагивая и передергивая плечами. — Щекотно…

— Шея твоя прекрасна, как у лебедушки. — Я расстегнул вторую пуговку и поочередно поцеловал ямочки над ключицами. Дева робко взяла мою голову в ладони и в нерешительности застыла. — Грудь твоя — пышный бутон белой розы… — Расстегнув последнюю пуговку, я сноровисто запустил ручонку под лифчик, высвободил небольшую упругую грудь и, ухватив губами сосок, прошелся по нему кончиком своего языка.

— Ой-й-й! — тихонько вскрикнула Саглара, сцепив ладошки на моем затылке. — Щекотно!

Сосок пребывал в тонусе — вел себя не хуже, чем часовой на первом посту, у боевого знамени части.

«Контроль, — подсказало мое либидо. — Одновременный массаж двух превалирующих эрогенных зон».

— Бедра твои — волшебные сосуды райского наслажденья… — Высвободив второй сосок, я запустил шаловливые ручонки деве под юбку и принялся вовсю наминать аккуратную попку, одновременно производя губами манипуляции с её твердыми сосками — не хуже сразу двух беби-сосунков, которых вдруг обуял лютый голод.

— Ох-х-хх!!! — задохнулась дева, как будто ненароком опуская руку и прикасаясь к моему гульфику. — О-о-о!

«Оп-па!!! — заорало мое либидо. — Пора приступать к сельхозработам! То есть — засаживать корень в лунку и бросать семя в благодатную почву».

— Пора, — согласился я, легко подхватывая деву на руки и с бульдозерной мощью проламываясь сквозь декоративный кустарник к скудно освещенному луной подобию лужайки вокруг монументального тополя.

— Не торопись, — прошептала Саглара, обвивая руками мою шею. — У нас вся ночь впереди…

— Ага, — хрипло пробормотал я, опуская деву у тополя, лихорадочно расстегивая свои брюки и приспуская трусы. — Я не подведу — ты не волнуйся. Будет тебе ночь…

— Ты торопишься! — заволновалась Саглара, когда я подхватил её под коленки и, высоко вскинув, припечатал спиной к тополиному стволу. — Аи!

— Р-р-р! — сказал я, ощущая, как мой твердокаменный фрагмент организма, метко угодив куда следует, застрял в преддверии райских врат, натянув прочную ткань шелковых трусиков. — Р-р! Р-р!

—: Ты все испортишь! — огорченно прошептала Саглара. — Отпусти!

— Ур-р! — не согласился я, методом тыка пытаясь нащупать обходные пути. Вот незадача-то! Дело в том, что моя постоянная подружка, желая побаловать меня эротикой, облачается в такие трусики, которые совершенно не мешают процессу: чуть сдвинул в сторонку — и привет. Вот я и попался — привык, что поделать! — Щас, щас, —жарко пробормотал я, ставя свою драгоценную ношу на землю и богатырским движением разрывая её трусики на две части. Это мой коронный номер — люблю, знаете ли,пару-тройку трусьев рвануть на досуге. Бодрит, знаете ли…

— Аи! — вскрикнула от неожиданности Саглара. — Ты что — совсем?!

— Ага, — кивнул я и, подвывая от переполняющего меня желания, опять подхватил даму под коленки, припечатал спиной к тополю и, навалившись на её лоно, на секунду замер, ощутив, что мой фрагмент организма, налившийся необычайной силою, опять угодил в преддверие — на этот раз ничем не защищенное — и напрягся подобно тетиве лука, желающей как можно скорее спустить стрелу.

Врун Бо, аи врун! Все там было в порядке, никаких антропологических изысков. Все там было просто восхитительно!

— А где твой презерватив? — явно пересиливая себя, хрипло поинтересовалась Саглара, воспользовавшись этой томительной паузой перед стремительным натиском. — Ты что — про СПИД не слыхал?

Ой-е-е! Вот так незадача! В курсе я насчет СПИДа. И презервативов кучу прихватил именно потому, что наслышан про этот самый пресловутый калмыцкий СПИД, который в свое время всколыхнул всю страну. Но кондомы свои на данное мероприятие не взял: как-то не подумал, что могут пригодиться. Бо, вредный обманщик, обещал экзотическое национальное блюдо с кучей ритуалов. Ну кто же мог предположить, что этак вот все обернется?!

— Отпусти, — потребовала Саглара, напрягая ноги. —Отпусти же!

Я отпустил — поставил её на землю. Фрагмент организма тихонько утратил свою твердокаменность и удрученно повесил нос. Распаленное либидо мое куда-то спряталось, окаченное, словно ушатом ледяной воды, тревожной мыслью: а ведь минимальный контакт был! Сладкое соприкосновение с преддверием райских врат, суливших неземное блаженство… И что теперь?!

— Трусишка зайка серенький, — усмешливо прошептала Саглара, одергивая юбку и выскальзывая из моих объятий. — Испугался, значит, СПИДа? Ай-я-яй! Рыцарь…Ладно. Это была шутка. Я тут рядом живу — пойду переоденусь, приму душ и вернусь. Ты иди, я быстро.

— Я подожду здесь, — потерянно пробормотал я, отчасти Просто не желая двигаться с места, отчасти памятуя о том, что возвращение без дамы, с которой вышел подышать, может быть воспринято некоторыми не совсем пьяными соседями по столу неоднозначно. — Иди, я подышу…

Проводив взглядом растворившуюся в молочном лунном мраке фигурку, я привалился спиной к тополиному стволу, застегнул брюки и сполз задницей на землю — неохота было вставать и куда-то идти.

«Нет-нет, — успокаивал я себя. — Не может быть! Не может быть, чтобы такая красавица, такая интеллигентная, пышущая здоровьем дама… Нет-нет, лучше об этом не думать!»

«Ой, чмо-о-о!!! — обиженно крикнуло откуда-то из недр простаты ущемленное либидо. — Ой, урод! Вот это ты опарафинился!»

— Мудак ты, Эммануил, — ненавидяще проворчал я, жалея, что не могу от души заехать себе в дыню и пару раз крепко пнуть ногами в живот. — Что же вы так, сударь мой, — с гондонами-то? Ой, какой же мудак…

В общем: горько, досадно и тревожно. Всех обманул: купил кучу резины и оставил в чемодане. Хоть бы один с собой прихватил — как говорится, для блезиру! И обидеться не на кого: сам во всем виноват. А ежели принимать во внимание тревожные угрызения по поводу СПИДа, то вообще — хоть становись на четвереньки и в унисон доносящимся из степи звукам выть начинай…

Кстати, два слова о звуках. Вечер, надо вам сказать, был удивительно теплым и ласковым: хоть ложись прямо под тополем и ночуй. Торцевая стена по-прежнему вибрировала низами, но здесь, на заднем дворе, отчетливо прослеживались подчеркнутые прорывающейся сквозь бетон музыкой тишина и уединенность. Сверчки трещали в кустах, где-то рядом тихо ехала машина, откуда-то из степи доносился хищный крик какой-то большой птицы; возвещавшей о начале ночной охоты. И от этого крика, очень гармонично наложенного на мертвенно-бледный свет луны, на душе поневоле становилось как-то жутковато. Где-то рядом жила по своим законам дикая степь, со своими хищниками и тайнами, которые могли оказаться для постороннего смертельно опасными…

«В степь вывезут и оставят» — так сказал Бо.

Это не просто слова. У калмыков издревле и по сей день существует наказание, с их точки зрения, чрезвычайно жестокое и мало чем отличающееся от тривиального убийства. Сильно провинившегося в чем-то человека после полудня вывозят далеко в степь, отбирают все, до последней нитки, и просто оставляют одного. На ночь. Живи, гад, мы не станем тебя убивать!

Вам, горожанам в седьмом поколении, это может показаться вполне даже гуманным, не правда ли? Может быть, может быть. Однако народная статистика утверждает, что из ста наказанных таким вот образом назад возвращаются три с половиной человека. Это, конечно, больше, чем один процент, и внушает некоторую надежду. Но, согласитесь, отбросив всякие условности, можно просто сказать, что такой способ наказания — обычная смертная казнь. Из числа повешенных в давние времена по приговору официального суда тоже ведь кто-то выживал: то ли веревки дрянные были — рвались в самый неподходящий момент, то ли внезапная амнистия по случаю именин наследника престола…

Да, где-то .в степи кричала птица, кто-то там тявкал и выл непонятными голосами, нагоняя жути. И ввиду этого опасного в своей неизведанности соседства здесь, под тополем, да за двухметровым забором, было как-то по особенному уютно. Приходите, волкодлаки, я вас чаем угощу! Ешьте того, кого после полудня вывезли в степь и оставили. А до меня вам не добраться. Я — в безопасности…

— Все нормально, — окончательно подпав под очарование южной ночи, резюмировал я. — Не может такая дама — и со СПИДом. Хоть режьте меня, не может такого быть! Пошутила — сама сказала. Я бы это дело сразу рассмотрел. А что не вышло с первого раза, тоже вполне решаемый вопрос. Правильно она сказала: у нас впереди вся ночь. И плюс вся предстоящая неделя как минимум. Вот сейчас вернется, посидим ещё пару часиков, а потом…

На этом текущее планирование закончилось: на аллее откуда-то возникли лишние.

Между нами — я отнюдь не дурак насчет своевременно обнаружить подкрадывающегося противника. Если бы в известный период своей жизнедеятельности не обладал этим качеством, вряд ли сейчас имел бы удовольствие с вами общаться. Но этих, к стыду своему, — упустил.

Это были семеро буддистских монахов: гладко лысые, как страусовы яйца, в накидках через плечо, а один вообще — с посохом. Собственно, они и не крались: просто я ожидал появления Саглары со стороны парадного крыльца и сосредоточил внимание именно в этом направлении. А в принципе, совсем ничего такого не сосредоточивал — расслабился, слегка пьян был и отнюдь не расположен к военным действиям.

Лысые же, судя по всему, просочились откуда-то с черного хода и тихонько подошли сзади. И угадайте с трех раз, кто с ними был? Правильно — возьмите с полки булку с маком!

Мой боевой брат — Бо.

Эта живописная группа, хорошо подсвеченная луной, остановилась на аллее неподалеку от места моего восседания, и один из монахов, по моему разумению, их предводитель (это у него посох был, вот я и решил: у кого дрын, тот и главный!), принялся негромко разговаривать с Бо.

Заметив Бо, я хотел было сообщить о своем присутствии, но вовремя сообразил, что это будет не совсем корректно, а для меня где-то даже и неловко. Зачем мужик уединился на заднем дворе и сидит задницей на земле, будучи в хорошем костюме? Прячется, шпионит или ещё каким непотребством развлекается? Нет уж, посижу немножко ещё — меня под тополем с их места стояния не видать. К тому же интерес разбирает. Откуда монахи? Почему — Бо?

Собственно, против монахов я ничего не имел. Днем раньше, проезжая по Элисте, я видел из окошка джипа троих: в краснокирпичных шерстяных накидках, с бритыми наголо черепами. Я живо заинтересовался этим явлением и попросил Бо организовать мне встречу с данными товарищами, пусть даже за деньги. Они наверняка обучались где-то в горах Тибета — доморощенному почитателю даосов и прочей восточной экзотики есть о чем потолковать с такими людьми.

— Обязательно, — ответил Бо в своей обычной манере. — Они тебя наголо обреют, разденут, накинут одеяло это свое оранжевое. И попрете вы пешочком по степи — до самого Тибета. А скорпионы будут вас в жопу жалить. За…бись!

Так что монахи — это для Элисты норма. Но! С самого начала на свадьбе их не было. Они пришли только что. Для отправления каких-либо ритуалов религиозного характера — поздновато. Все гости пьяны, кроме непотребного богохульства, ничего из этого не получится. Раньше надо было!

Теперь: почему — Бо? Он просто гость. Если нужно решить вопросы, допустим, о проведении каких-либо ритуалов в течение завтрашнего дня, договариваться нужно с родителями молодых или как минимум с тамадой. И уж конечно — не на заднем дворе, где нет ни одного фонаря и даже не на что сесть!

Донельзя заинтригованный, я с крайней осторожностью подсеменил гусиным шагом к линии декоративного кустарника, выбрал место, удобное для наблюдения, и прислушался.

Ну и ничего хорошего из этого не вышло. Товарищи в накидках общались с Бо на его родном языке, на котором я мог успешно поздороваться, спросить, как дела, и обозвать кого-нибудь свиньей. Точнее сказать, общался дядька, особо помеченный наличием дрына, а остальные стояли полукругом и почтительно сохраняли молчание. Черепа монахов таинственно отсверкивали в морговском свете луны, говор их старшины завораживающе журчал, как родник в горах Тибета, низкими горловыми переливами булькая на немногочисленных гласных.

В общем, ни слова я не понял, но по интонации было ясно, что старшина монахов настойчиво склоняет Бо к чему-то такому, что для моего боевого брата было совсем неприемлемо.

Бо неуверенно возражал, сердился и одновременно был каким-то сконфуженным — в таком состоянии я этого медведя ещё ни разу в жизни не видел! То ли он и сам слегка подзабыл родную речь (поскольку давно живет среди русских), то ли не вполне поспевал за мыслью собеседника, язык которого имел некоторые расхождения с калмыцким: Бо, по-детски склонив голову набок, внимательно вслушивался в гортанный клекот бритого служителя культа и периодически смущенно разводил руками: нет, вы, конечно, правы, хлопцы, но извиняйте — не согласный я, и все тут!

— Надо же — божьи люди, а такие настырные, — укоризненно прошептал я, аккуратно сдавая назад. Пора возвращаться — торчать тут далее нет смысла. Все равно ничего не понимаю, да и моя несостоявшаяся любушка вот-вот подойти должна.

В этот момент Бо вдруг глухо замычал, как-то заторможенно принялся тереть лицо ладонями и стал медленно оседать: двое монахов незамедлительно подхватили его под руки.

Ни секунды не раздумывая, я обожравшейся кошкой махнул через декоративный кустарник и метнулся к месту событий.

— Что?! — рявкнул я, пытаясь отстранить добровольных помощников. — Сердце?!

Помощники отстраняться не желали: они крепко держали Бо под руки и, как мне показалось, собирались его куда-то тащить.

— Твой друг выпил много вина, — с сильным акцентом сообщил мне главный лысый. — Ему нехорошо. Мы ему поможем.

— Мой друг предпочитает водку, — буркнул я, грубо отталкивая помощников — вот ведь настырные попались! —И помощь ваша не нужна — со своим другом я разберусь сам. Отвалите, я сказал!

— Про… уходим… отсюда, — невнятно пробормотал Бо, заметив наконец мое присутствие. — Они… Быстро!

— Ему плохо, — ласково повторил старшина монахов. И этак по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Аи! — Почувствовав легкий укол, я дернулся назад. Не ожидал такого низкого коварства, не готов оказался! Ну кто бы мог подумать: семеро против одного, расклад по всем статьям в их пользу…

— Иди. Мы ему поможем. Он сам не понял, что сказал! — каким-то тягучим голосом сказал лысый с посохом, начиная вдруг медленно расплываться в лице.

— Н-на! — чуть запоздало отреагировал я, качнувшись вперед и мощно бия кулаком в голову главного мерзавца.

«Бац!» — а попало кому-то другому!

Голова обладателя посоха куда-то пропала, на её месте оказались две другие: товарищи рангом пониже с непостижимой ловкостью заслонили своего предводителя, встревая между мной и им, хотя это стоило одному из них как минимум перелома челюсти — по моей поверхностной оценке. Краем глаза я отметил, что остальные монахи грамотно распределились за моей спиной, образовав полукруг.

— Ар-р-р!!! — взревел я, мощно лягнув левой ногой назад, и, вырываясь из крута, с разворота рубанул ребром ладони, целя наудачу в первое попавшееся горло.

«Хрусть!» — чья-то грудная клетка промялась под моей подошвой, вместо горла в зону действия ребра ладони попал подбородок — но тоже вышло неплохо, с качественным таким чмоком и последующим болезненным вскриком.

— О-о! — А дальше получилась уж вообще полнейшая дичь. Монахи куда-то поплыли, стремительно раздуваясь вширь и покрываясь радужной пленкой наподобие бензина на воде, аллея заструилась ввысь, извиваясь, как американские горки, голос мой превратился в низкий протяжный бас…

А потом все смешалось в разноцветную карусель, образуя передо мной какой-то трубчатый туннель с калейдоскопически оформленными стенами, в который я радостно нырнул, забыв про Бо и вообще про все земные дела…

* * *

…Приподнявшись на локтях, хан всмотрелся в источавшие печаль понурые спины своих верных телохранителей. За спинами расплывающимися контурами маячили высокие шапки знатных родственников, подвергшихся унизительной процедуре отлучения от Повелителя в последние часы его пребывания в Нижнем Мире.

Вспомнилась вдруг каменная спина Сульдэ, явившаяся во сне в начале прошлой луны…

Вот так откровения духовного порядка, ниспосланные свыше, неожиданно находят свое воплощение в привычных нам земных явлениях. Самые сильные и преданные воины отвернулись от него, презрительно демонстрируя свою спину. А самые близкие по крови люди не подойдут к своему царственному родичу и не окажут ему помощи или простых знаков внимания, на которые может рассчитывать любой больной харачу, умирающий в своем забытом богами кочевье. И пусть это происходит по его воле, но тем не менее… Тем не менее, если посмотреть на все это взглядом стороннего наблюдателя, впечатление может сложиться самое удручающее…

— Пусть все ваши бараны превратятся в волков, —хриплым шепотом пожелал хан, с трудом поворачиваясь и отползая в глубь юрты. Привалившись к своему боевому седлу, он натужно просморкался, откашлялся, превозмогая тупую ноющую боль в груди, и, уловив освободившимися ноздрями знакомый аромат, тихо скомандовал: — Заходи!

Осторожно откинув полог, в юрту протиснулся баурши Долан. В руках старого царедворца была деревянная чаша с перебродившим кумысом, настоянным на цветущей полыни прошлого лета.

— Повелитель желает освежиться, — ненавязчиво, но твердо произнес баурши, становясь на колени, и, согнувшись в низком поклоне, протянул чашу хану.

— Кто готовил? — Хан взял лекарство, невольно передернув плечами, поморщился, предвкушая во рту вяжущий, невыносимо терпкий привкус.

— Манжик18 Го. — Баурши склонил голову ещё ниже, вопреки законам природы кончики его ушей начали бледнеть.

— Манжик… — пробурчал хан, задумчиво глядя на бритый затылок баурши. Экое безобразие! Вчера китайский лекарь в очередной раз посмел настаивать, чтобы Повелитель Степи принял с утра это невозможное пойло, от которого сводит скулы и просится наружу содержимое желудка.

За дерзость лекарь поплатился головой, а его татарские собратья по цеху, стоически продолжавшие утверждать, что хан должен принимать лекарство и прекратить пить арзу, разделили участь несчастного эскулапа. А сегодня с утра ученик китайца как ни в чем не бывало снова готовит лекарство, намереваясь всучить его Повелителю. И ведь прекрасно знает, гаденыш, что может повторить судьбу своего учителя!

Какие странные, несгибаемые люди: ради соблюдения своих принципов готовы жертвовать даже жизнью…

— Повелитель желает… — осмелился напомнить баурши.

— Знаю, знаю. — Хан закрыл глаза, поднатужился и тремя долгими глотками осушил чашу. Изможденное чело степного царя скорчилось в страшной гримасе, на несколько мгновений перехватило дыхание, желудок вспучило, перед глазами поплыли красные круги… — Ох-х-х! — осторожно выдохнул хан, приходя в себя. В голове заметно посвежело, вернулась былая ясность взора, застывшие пальцы ног стали наливаться теплом. Боль, рвущая грудь на части, на какое-то время притихла, затаилась где-то в глубине.

— Повелитель желает вернуться в шатер, — уловив перемену в самочувствии хозяина, вкрадчиво произнес баурши. — Повелитель устал…

— Не желает твой Повелитель ничего, — процедил хан, злобно прищурившись на видимые через входной проем высокие шапки, маячившие за цепью охраны.

Повелитель желает! Родичи наверняка обещали баурши златые горы, буде вдруг ему удастся склонить хана вернуться. Ждут, волки алчные, ждут не дождутся последних распоряжений. Не воли его по передаче престолонаследия — вовсе нет. Плевать им на его волю. В Степи давно уже повелось: кого захотят русские цари, тот и будет править…

Родичи ждут, когда хан придет в себя и примется за дележ своих сокровищ, добытых в военных походах. Как водится, каждый харачу доподлинно знает, что приволок Повелитель из тех походов сказочные богатства, на которые купить можно весь Нижний Мир. Как водится, никто не может даже с приблизительной точностью сказать, от кого он об этих сокровищах услышал. Ну и, разумеется, самих богатств никто в глаза не видел…

Ждут родичи. Трясутся в неведении: как поступит хан? Поделит на всех, как принято по калмыцким обычаям, или же оставит все одному, в соответствии с русским порядком? Коли на всех — понятно, никому не обидно. А ежели одному — то кому? А то вообще может поделиться с русскими царями, во искупление своего перемета19, что случился перед турецким походом… Вот ведь морока-то!

— Цх-ххх! — глядя в проем, криво ухмыльнулся хан. Не будет никакого дележа, равно как и сказочного подарка кому-то одному. И в императорском дворе сейчас делиться не с кем. Нет царя. И будет ли — непонятно… Так что алчных родичей ожидает большущий сюрприз…

Вспомнив про сюрприз, Повелитель Степи нахмурился и сник. Да, сюрприз — последнее дело в этой жизни. Единственное, что его удерживает в Нижнем Мире. Если бы не это, давно бы уже отправился Наверх, чтобы не терпеть это ужасное состояние, выматывающее душу и иссушающее тело. Машинально погладил висящий на груди медальон европейской работы: искусно выделанный золотой кречет, державший в когтях ворона, внутри был полым и вмещал огромную дозу не ведомого никому в Степи яда. Достаточно нажать пальцами с обеих сторон птице на глаза, чтобы из клюва выкатилась прозрачная горошинка без вкуса и запаха.

Содержимого кречета хватило бы, чтобы убить целый табун лошадей. В свое время Повелитель Степи опробовал европейскую диковинку и был чрезвычайно доволен её действием: раб, выпивший чашу, в которую хан вытряхнул одну горошинку, умер быстро и безболезненно. Выражение его лица при этом было таким, словно человек только что скушал баранью ляжку и прилег отдохнуть: ни капли тревоги и боли, а лишь полная безмятежность и довольствие. Хороший яд, молодцы европейские лекари…

— Что там? — негромко поинтересовался хан, вяло ткнув перстом в сторону входного проема.

— С утра был свет20 от Кетченер, — доложил баурши. —Назар едет. Везет.

— Плохо. — Лицо хана посетило слабое подобие досадливой гримасы. — Назар на подъезде, а Мамута нет. Опаздывает дарга21.

— Здесь дарга. — Баурши торопливо коснулся лбом края драной шкуры. — Джура трижды повернул хитрую бутылку с тех пор, как он приехал.

— Желтоухие собаки! Почему такой человек… — Хан гневно нахмурил брови и, забывшись, вволю глотнул воздуха, дабы сурово выговорить своему рабу за опоздание новостей на целых три часа… Грудь мгновенно ответила резким болезненным толчком изнутри, что-то там встрепенулось, заворочалось и мягкими щупальцами сдавило сердце. — Ох-х-хх… Почему… так долго…

— Повелитель был занят важными государственными делами, — не поднимая лба от шкуры, вкрадчиво напомнил баурши. — Дарга смиренно ждал, когда Повелитель пожелает обратить к нему свой милостивый взор,

— Занят… — осторожно прошептал хан, дождавшись, когда щупальца в груди слегка ослабят свою хватку. — Да, был занят… Пьянствовал и дрых… Давай.

Баурши резво отполз на коленях к выходу, разогнулся и, высунувшись наружу, выдул мелодичную трель свистком, болтавшимся у него на шее на золотой цепочке. Спустя несколько мгновений явился дарга Мамут: насквозь пропыленный, серый от усталости, с запекшимся песком на губах. Видимо, все это время торчал где-то рядом, ожидая волеизъявления хана, не посмел отлучиться даже на несколько минут, чтобы привести себя в порядок с дороги.

— Садись, говори. — Опустив обычное приветствие путнику, хан кивнул на шкуру перед собой. — Как там?

— Все исполнено, как приказал Повелитель, — коснувшись лбом края шкуры, доложил дарга.

— Хорошо. — Хан перевел взгляд с затылка Мамута на его широкие плечи и сурово нахмурился. Дарга уезжал со собым поручением, имея под началом десяток надежных нукеров и малый караван. А вернулся один: как и было приказано… — Что случилось с твоими людьми?

Мамут поднял голову, с недоумением уставившись на хозяина. Хан едва заметно повел глазами: дарга покосился на смиренно потупившегося у входа баурши, кивнул — понял.

— Проклятые ногайские шакалы напали на нас, Повелитель. — Мамут опять ткнулся лбом в шкуру. — Их было около сотни, и не многие из них вернулись к своим женщинам. Мои воины дрались как львы, они сражались до тех пор, пока ногаи не показали спины. Но… мои воины теперь все в Верхнем Мире, Повелитель.

— Жаль, — смежив веки, произнес хан, наливая в свою чашу арзы и незаметно пуская в мутно-белую кипень горошинку из клюва золотого кречета. — Освежись с дороги, утоли горечь утраты.

— Они были настоящими багатурами. — Голос Мамута дрогнул: приняв обкусанную по краям чашу, он несколько мгновений благоговейно подержал её перед собой и, осушив в один прием, как бы пожаловался хану: — Жены их будут безутешны.

— Хоп, — равнодушно кивнул хан.

В отличие от дарги его совершенно не волновала судьба какого-то десятка нукеров — пусть это были даже самые верные и преданные ему люди. И не близость Вечности была тому причиной. Просто Повелитель Степи привык одним мановением перста посылать на смерть сотни и тысячи воинов, не задумываясь об их судьбах. Что воины? Расходный материал в деле великих завоеваний и Большой Политики, средство достижения цели. Степные женщины любвеобильны и плодовиты, нарожают новых багатуров… А сейчас хана занимал сам дарга: мутный взор степного владыки не отпускал большие, сильные руки Мамута, бережно державшие чашу.

— Никто не знает? — выждав небольшую паузу, уточнил хан.

— Никто. Совсем-совсем никто! Только Повелительи — я… — Мамут, внезапно выпадая из протокола, вольготно швырнул аяк в угол, беззаботно рассмеялся и, уронив голову на грудь, мягко завалился на бок.

— Вай-яй! — невольно воскликнул баурши, по-бабьи всплеснув руками. — Повелитель?!

— Наш верный слуга не вынес тягот пути. — Хан, кряхтя, потянулся, прикрыл пальцами безмятежные очи Мамута. Отличная смерть! Хорошо жил человек — хорошо умер. Не в бою, конечно, но тоже неплохо — о такой смерти можно только мечтать… — Думаю, печаль о погибших багатурах съела его сердце.

— Да, Повелитель! — Баурши повалился у входа, ткнулся лбом в драный войлок. Кончики ушей его опять начали бледнеть. Какой опасный момент! Он, например, тоже знает много чего такого, что хозяин желал бы навсегда унести с собой в могилу. И рад бы не знать, да приходится — положение обязывает. — Это была, тяжелая утрата, Повелитель. Лучшие воины…

— Распорядись. — Хан, не желая выслушивать славословия, досадливо поморщился. — Пусть похоронят по разряду военачальника. Он был славным багатуром. И пусть все будет тихо: мне отдохнуть надо. Боюсь, не дождусь…

Глава 4

…Работая в Администрации, Тимофей Христофорович на курорты не катался. Не то чтобы не мог себе позволить — напротив, положение вполне располагало. Просто в Администрации крепко и длительно отдыхать было не принято. Имелось негласное мнение, что здоровому, полному сил мужчине, вкалывающему по двенадцать часов в сутки и страдающему от хронического недосыпа, вполне достаточно одного дня в конце недели, чтобы полноценно восстановиться и подготовиться к следующей трудовой вахте. Имелось негласное мнение, что каждый сотрудник Администрации должен непременно быть конченым трудоголиком и хорошим спортсменом. Предполагалось, что свой единственный выходной сотрудник должен начинать с шестикилометрового марш-броска по пересеченной местности (ежели зимой — то на лыжах и дистанция в два раза больше), затем плавно перескакивать на татами, с татами — в какую-нибудь полезную коллективную игру, а завершать всю эту благодать обязательно полагалось ударной банькой с сопутствующим купанием в ледяной водице. После этого, вечерком, не возбраняется часовое общение с чадами — в воспитательных целях, и — в завершение — здоровая любовь с супругой. В традиционной позе, но без особого эротизма. Эротизм — это, товарищи, уже лишнее. Организьма слишком возбудится и спать не будет.

Вот такая спартанская концепция. Болеть считалось дурным тоном, а просить отпуск… Какой, в задницу, отпуск, товарищи дорогие?! В стране кризис, коррупция, бандитизм, разруха и бардак, доставшиеся в наследство от прошлого режима. Люди воют от безысходности. Страна, можно сказать, на военном положении, а вы — в отпуск?! Ну уж — извините. Как-нибудь потом отгуляем, все вместе. Когда обстановка более-менее стабилизируется. Нет, если вы настаиваете, мы, разумеется, дадим — конституционное право никто нарушать не собирается. Да, мы дадим и… крепко подумаем — что это с товарищем такое случилось? Если он так устает от работы, значит…

Да, дорогие мои, — мысль о том, что сотрудник может не быть хорошим спортсменом и трудоголиком и не обязан люто фанатеть от своей работы, не допускалась. Если вы, товарищ, не такой, значит, мы с вами ошиблись. Значит, нам не по пути — поищите себе местечко где-нибудь в другом учреждении…

Тимофей Христофорович спортсменом отъявленным сроду не был — слава богу, Природа-мать силушкой не обидела, не было нужды напрягаться. На прежней работе физкультурой занимался только в рамках положенного сотрудникам его квалификации курса — не более того. В Администрации вообще пренебрегал — некогда было.

Отдыхал Шепелев дома. Точнее — не выходя из дома. Новое жилище в Серебряном Бору, которым Тимофей Христофорович обзавелся, благодаря своему теперешнему статусу, вполне к тому располагало.

Свой единственный в неделю выходной Шепелев начинал с подъема в половине десятого, долгого, вдумчивого потребления кофе и прочтения свежих газет в просторном зимнем саду с великолепным видом на речку. Затем принимал душ и шел в бар на первом этаже своего дома, пить пиво с раками в компании трех пенсионеров — высокопоставленных ветеранов органов.

Часиков в пять пополудни возвращался в квартиру, принимал ванну, обстоятельно и долго кушал вкусный обед — он же ужин, приготовленный мастерицей-женой. За обедом, как правило, присутствовали отделенные молодые: несмотря на самостоятельность, по воскресеньям у них почему-то пробуждалась патологическая тяга к родителям. А вернее, к маминой искусной стряпне — отъедались за неделю, восстанавливались от одноразовых супов и разнообразных минутных вермишелей.

После обеда Тимофей Христофорович, желая уединиться от всех, опять шел в зимний сад и до вечера валялся там на широченной тахте, читая книги, лениво просматривая свой персональный малогабаритный «Samsung» и попивая чаек с плюшками.

Вот. этот, пожалуй, самый приятный отрезок выходного дня и был прерван неурочным звонком. Звонком, который резко изменил спокойное течение жизни нашего положительного во всех отношениях председателя комиссии…

— Тебя. — Отделенный сын, дежурно гостивший насчет вкусного обеда и плюшек маменькиных, притащил в зимний сад трубу радиотелефона и легкомысленно сообщил: — Этот уже дня три названивает по старому адресу. Надоел — я ему твой телефон дал. Ничего?

— Чего? — Тимофей Христофорович, недовольно нахмурившись, взял трубку и произвел несколько резковатую отмашку от ширинки в сторону двери: сын имел приказ никому не сообщать нового номера телефона родителей. Приказ, увы, систематически не выполнялся — за полгода все старые «связи», с которыми Шепелев был бы рад разбежаться насовсем, номер узнали и регулярно досаждали напоминанием о былой дружбе. Человек из Администрации — это знакомство особого статуса, сами понимаете…

На канале висел однокашник по МГУ — заведующий Калмыцким краеведческим музеем Сергей Дорджиевич Сангаджиев.

Сие чудесное явление отдыхающего Шепелева изрядно озадачило. После окончания университета однокашники виделись единожды: было это в девяносто третьем, когда майор Шепелев в составе группы идеологического обеспечения был в Калмыкии на мероприятиях по подготовке к выборам нового хана.

Сангаджиев принимал однокашника с душой, широко и радостно: шашлык трое суток напролет в загадочной апрельской степи, катание на конях, много водки, стрельба из карабинов по чему-то движущемуся и какие-то разбитные любвеобильные девицы.

Шашлык был высший класс — впоследствии Тимофею Христофоровичу такого едать не доводилось. Водки оказалось слишком много, потом голова гудела, костер двоился и кони вверх ногами ездили. Карабины вследствие преступно-халатного обращения были утрачены.

С девицами получилось как-то невнятно. И получилось ли вообще — сейчас сказать трудно. Однако особых последствий не было — по прибытии Тимофей Христофорович экстренно проверился на концевую сноску, в результате чего обнаружился лишь вульгарный хламидиоз. Ну и слава богу. И на том спасибо.

— Здорово, пропащий! — жизнерадостно завопил на том конце провода однокашник. — Звоню целую неделю —нету тебя. Ну, думаю, все. Эмигрировал! А ты — вот. Ну как ты там?

— Здорово. Спасибо, ничего, — вяло сымитировал радость Тимофей Христофорович.

Чему радоваться? Человек восемь лет не вспоминал о твоем существовании, а теперь вдруг срочно возжелал пообщаться — неделю на телефоне висит. Только ли чтобы побеспокоиться о здоровье и делах? Держи карман шире! Звонит — значит, экстренно понадобились какие-то услуги.

— Тут у нас проблема небольшая получилась, — после положенных приветствий сообщил Сангаджиев. — Культурно-религиозного плана проблема. Я тут вспомнил, что ты у нас как раз по этой части — большой специалист…Помогать будешь?

— Что за проблема? — слегка взбодрился Шепелев. Оказывается, однокашник не знает об изменении его статуса! Это хорошо, это несколько упрощает ситуацию. Значит, и просить будет меньше!

— Да так, ничего особенного, — поспешил успокоить однокашник. — Справки навести о человеке. Мы сами пробовали — туговато идет. С твоими возможностями это будет полегче. Помогаешь?

— Валяй, — великодушно разрешил Тимофей Христофорович, с какой-то неуместной теплотой вспомнив вдруг те сумасшедшие трое суток в апрельской степи. Такого рода справки — не проблема. Если только человек не числится в закрытом реестре соответствующих служб. А заведующий краеведческим музеем с людьми такого типа по жизни пересекаться не должен. Почему и не помочь в таком случае?

Проблема заключалась в следующем. Есть на Тибете такой замечательный религиозный деятель — преподобный Синкаше. Это духовное имя, а в миру, среди учеников и почитателей, именуют его скромно и просто: Посвященный.

— Во что посвященный? — слегка заинтересовался Тимофей Христофорович. — Кем посвященный? И вообще, кто такой?

Ну разумеется — выходец из Калмыкии. Иначе бы не интересовались. Экстрасенс, маг, мастер духа и так далее. Учеников — море. Тридцать лет прожил на Тибете, ни разу на землю предков не наведывался. А тут откуда-то обрывочная информация поступила, что Посвященный вроде бы собирается приехать на историческую родину. С какой целью — неизвестно, когда — неизвестно. Вообще ничего неизвестно. Связь с Тибетом — никуда! Помогаешь?

— На Тибете звания просто так не дают, — благосклонно вник Шепелев. — Значит, этот ваш Посвященный непростой тип, верно?

Ой не простой, бачка-бачка — совсем не простой! Помимо всего прочего, принадлежит к высшей аристократии по сословно-генеалогическому признаку: предпоследний прямой потомок знаменитого хана Дондук-Омбо. Ветвь его хоть и не от законнорожденного наследника, зато хорошо сохранившаяся в калмыцком исполнении. Законных наследников — Дондуковых-Корсаковых, прижившихся при российском императорском дворе, — мы потеряли: те давно обрусели, растворились в гнилой российской аристократии, начисто утратили корни. А этот — настоящий калмык, предпоследний…

— Значит, есть ещё и последний? — из вежливости поинтересовался Тимофей Христофорович — несмотря на глобальные исторические знания, полученные за последний год, калмыцкая тема для председателя комиссии была здоровенным белым пятном. Как-то недосуг было снизойти, масштабы исследований не позволяли. Знал про калмыка Городовикова — знаменитого кавалерийского генерала Гражданской войны. Еще знал, что была такая Калмыцкая Орда — здоровенная банда злющих монголоидных мужиков, гораздых сабелькой махать да с лука стрелять. Да — на лошадях они ездили, точно. И вроде бы успешно союзничали с Россией в каких-то военных походах. И все — на этом знания ограничивались…

Правильно угадал большой человек Тимоха — есть и последний. Племяш, сын ныне покойного родного брата Посвященного. Он уже далеко не юноша, три дочки у него, а будет ли продолжатель рода — неизвестно. Кстати, этот последний как раз сегодня после обеда приехал погостить на родину — он тоже живет где-то в России.

Но дело, разумеется, не в нем, Посвященный нас интересует гораздо больше. А этот последний как раз кстати именно потому, что есть генеральная задумка: по приезде Посвященного подготовить культурное мероприятие — встречу выдающихся деятелей науки и культуры Калмыкии с выдающимся земляком. И заснять телепередачу. И пригласить на эту встречу племянника — того, последнего. Вот это была бы изюминка…

— Ну и чего волну гоните? — снисходительно заметил Тимофей Христофорович. — Раз собирается этот ваш Посвященный — значит, приедет. Ждите себе спокойно —зачем беспокоиться?

Да не все так просто, дорогой ты наш большой человек Тимоха! Если приедет Посвященный — нужно организовать комитет по встрече, спонсоров привлечь, решить вопросы с культурной программой, проживанием и так далее. А ну как не приедет? Вдруг информация неверная?

Получится, что зря людей побеспокоили, на ровном месте шум подняли, выступили в роли этаких несерьезных горлопанов — в общем, большой удар по престижу. Помогаешь или где?

— Ладно, попробую. Сделаю все, что в моих силах, — пообещал Тимофей Христофорович. — Оставь свои координаты — перезвоню…

При всех недостатках, присущих Тимофею Христофоровичу, в одном замечательном качестве ему отказать было нельзя: он был по-военному конкретен. Если Шепелев, крепко набравшись на одной из нечасто случавшихся дружеских вечеринок, негромко сообщал коллегам что-то типа «Я вот тому сейчас физиономию откорректирую — достал он меня!», то коллеги, в зависимости от обстоятельств, сейчас же делали одну из двух вещей: либо тащили соратника на выход, либо серьезно просили кандидата на коррекцию физиономии быстренько убраться из Тимошиного поля зрения. Потому что твердо верили: сказал — значит, непременно поправит. Привыкли к такой приятной обязательности.

Вот и сейчас Тимофей Христофорович искать причины для уклонения от оказания услуги однокашнику не стал, а поступил именно так, как обещал: сделал все, что было в его силах. Разумеется, канал связи-с Тибетом налаживать не бросился — как-то недосуг было, — а просто звякнул бывшим коллегам. С утра в понедельник, пообещав презентовать бутылку армянского конька, попросил «прозвонить» все рейсы юго-восточного направления.

Прозвонили — и довольно скоренько. Да, есть такой Синкаше. Прилетел вчера транзитным Катманду — Париж, с целым взводом учеников, ночевал в «Чеченской Редиске»22, после обеда собирается на «единице» отбыть в Волгоград. Все.

Спасибо, ребята, — вы по-прежнему на высоте.

«Спасибо» в карман не положишь. Коньяк когда?

Послезавтра.

Ну — до послезавтра…

Позвонив в Элисту, Тимофей Христофорович передал полученную информацию, выслушав в ответ горячие заверения в вечной дружбе и нешуточные зазывания на очередные три ночи — только теперь в июньской степи.

Отговорив с Калмыкией, положил трубку, потянулся с хрустом и вслух предположил:

— Может, прокатиться в «Редиску», глянуть на этого экстра?

Однако это так и осталось предположением — профессиональный интерес взыграл, не более того. Некогда было кататься, работы невпроворот. А в качестве ликвидации белого пятна по Калмыкии Тимофей Христофорович отправил в архив парочку шустрых хлопцев — своих «офицеров по особым поручениям», наказав по-быстрому отыскать что-нибудь про этого… как его… А, ну да — про Дондук-Омбо этого. А если не будет отдельной папки, так хоть надергать чего-нибудь по полкам — про этого Дондуку и по истории Калмыкии вообще. Для общего развития. Желательно, конечно, документы постарше, не попавшие под гнет советской историко-идеологической ревизии…

Хлопцы умчались выполнять распоряжение, а Тимофей Христофорович засел, как обычно, ломать голову над проблемой скорейшей реализации одной из своих наработок — чрезвычайно перспективной, но такой громоздкой и неподъемной, что при более тщательном её рассмотрении все положительные моменты как-то самопроизвольно улетучивались и все более отчетливо начинали обрисовываться контуры печальных ассоциаций, по большей части связанных с обходным листом.

Вот тут в очередной раз сыграл роль тот самый пресловутый Случай.

Ставя задачу подчиненным, Тимофей Христофорович, погруженный в свои размышления, ничего не сказал насчет того, в какой именно архив ехать. Между тем комиссии доступны были практически все архивы без ограничения, на постоянной основе члены её паслись минимум в восьми самых больших учреждениях архивного типа, и, отправляя хлопцев на поиски, Шепелев так и решил: будут кататься по этим восьми адресам и подбирать материал, исходя из определенной шефом цели — для общего развития.

Но, как гласит третий закон Чизхолма, «…любые предложения люди понимают иначе, чем тот, кто их вносит…».

Хлопцы «для общего развития» как-то вообще не приняли во внимание, а сосредоточились почему-то на «по-быстрому». Опасаясь прослыть тугодумами, уточнять задачу не стали, поднапряглись самую малость, решая, как бы это организовать «по-быстрому», и посредством нехило развитой дедукции определились коллегиально: в основной, больше некуда.

Основным для комиссии был исторический отдел Кремлевского спецхрана.

Документов там — тонны, но, поверьте мне на слово, все они вовсе не предназначены «для общего развития». Скорее для определенных специфических отраслей и, по большей части, с различными степенями допусков — от «Сов. секретно» и «Особой важности» до таких вообще замысловатых грифов, как «Только тов. Молотову. Больше — совсем никто!!!» и «Лично Юр. Вл. Читать один раз не выходя».

Куда «не выходя» — в эфир, из себя или просто из помещения, — не уточнялось: видимо, Юр. Вл. был человеком догадливым.

— Нам бы, Настя Ивановна, по Калмыкии чего-нибудь, — задушевно попросил старший в паре — Юра Дружинин, просовывая шоколадку через решетку, отделявшую шестидесятилетнюю хранительницу гостайн от посетителей. — Так сказать, для общего развития.

— Можно без грифов, — обаятельно улыбаясь, дополнил ведомый — Вася Харьковец. — Лишь бы постарше, от ВОСР и — вниз. В глубь веков.

— У меня без грифов только пипифакс, — не купилась на обаяние Настасья Ивановна, оборачиваясь на необозримые ряды стеллажей и напрягая цепкую память. — Калмыкия, значит… Вас депортация интересует?

— Это когда было? — уточнил Вася. — До ВОСР или после?

— Тугой ты, Васятка, — укоризненно глянула поверх очков Настасья Ивановна — с шепелевскими питомцами общалась уже год, могла себе позволить некоторую фамильярность. — Разве такая гадость могла до революции произойти?

— Тимофей Христофорович просил постарше, — напомнил Юра. — Чтобы без коммунистических ревизий и всего такого прочего…

— Ну, тогда ждите полдня. — Настасья Ивановна защекоддила решетку и отправилась в недра своих владений. —Где-то чего-то там такое было — уже и не помню…

Насчет «полдня» и «не помню» Настасья Ивановна кокетничала: более тридцати лет бессменного служения на одном месте и феноменальная память позволяли ей без особого труда ориентироваться в необъятном скопище папок, томов и документов, делая нашу архиваторшу незаменимым человеком как для множества государственных мужей, так и для простых клерков.

— Вот. — Через десять минут на стойку солидно плюхнулась объемная папка из потемневшей от времени серой кожи, на которой примитивным тиснением без краски было выдавлено «Объ калмыкъ». — Первый документ — от семьсот тридцать пятого, последний — девятьсот четырнадцатым. Только предупреждаю, для общего развития здесь — ничегошеньки. Одни документы и переписка. Гражданским шрифтом — четыре документа, остальное —кирилловский полуустав. Да ещё такими корявыми почерками — без лупы не разберешься. Шепелев ваш месяц будет глаза ломать.

— Ничего, зато папка толстая, — солидно заявил Юра, расписываясь в трех местах: за получение 73 листов и собственно папки, за ознакомление с правилами хранения и работы с документами и за неразглашение государственной тайны. — Шеф разберется — он у нас любит шарады разгадывать…

Шарады Тимофей Христофорович и вправду любил, но разгадывать их в одиночестве не собирался: недосуг было. Мельком глянув на содержимое папки, он притормозил собиравшуюся было улетучиться парочку, загадочно хмыкнул и, расчленив содержимое на три примерно равные части, распорядился:

— Запереться в своем кабинете, читать, в тезисной форме законспектировать суть, вывести на печать, дать мне. Файлы не сохранять — в одном экземпляре чтоб было. Вперед!

И, выдав каждому по одной части содержимого расчлененной папки, выдворил парочку вон. А сам принялся бегло просматривать ту часть, что оставил себе.

Что там приключилось у Тимофея Христофоровича, Юра с Васей, разумеется, видеть не могли — как и было приказано, они заперлись у себя в кабинете, разложили на столах пожелтевшие от времени бумаги и кинули рубль — кому идти за пивом.

Выпал орел — Юре идти. Юра собрался было, но в этот момент добротная дверь сказочно легко распахнулась от удара могучего плеча, вырвав с мясом стальную накладку с . косяка, и в кабинете возник шеф.

Был шеф как бы слетка не в себе: целеустремленная озабоченность комкала его чистый лоб в морщинах, глаза блуждали, а на такую мелочь, как запертая дверь, он вообще не обратил внимания.

— Прочитали? — задал Тимофей Христофорович преглупейший вопрос.

— Икх… Да когда же?! — От изумления старший Юра даже икнул. — Мы… Мы только…

— Ну вот и славно, — непонятно чему обрадовался Тимофей Христофорович и, сграбастав бумаги со столов, спешно направился на выход. — И не надо. Я сам!

— Шиза косит наши ряды, — тихо высказался Вася, проводив шефа удивленным взглядом. — Нельзя так много работать…

Запершись у себя в кабинете, Тимофей Христофорович со вниманием просмотрел все бумаги из папки. То, чего хотел, не нашел и вновь вернулся к отдельно лежавшему листу, обнаруженному им, так сказать, навскидку в той трети документов, которые он первоначально оставил себе.

Вот этот-то лист и вызвал приступ неадекватного поведения председателя комиссии, который в обычной жизни слыл человеком весьма обстоятельным и уравновешенным.

Вторично перечитав каракули, писанные более двух с половиной столетий назад, Тимофей Христофорович перенес в компьютер строки документа, содержащие цифирь, на глазок переводя ценностный эквивалент в современные единицы (за год наловчился оценивать камни, слитки, монеты и иные предметы старины не хуже хорошего нумизмата или антиквара!) и подсчитал. Даже если предположить, что автор документа наполовину приврал, все равно сумма получалась настолько внушительной, что сердечко екало, а по спине активно перемещались виртуальные бикарасы.

— И больше — совершенно ничего, — удивленно покрутил головой Тимофей Христофорович, набирая в текстовом редакторе шапку докладной на верхнее имя. — Ни единого упоминания, ни резолюции тебе… Вот же странные были люди! Ленивые — до жути! Поневоле складывается впечатление, что этот донос попал в такие дурные руки, что… Эм-м… Что, вообще, читал ли его кто-нибудь?..

* * *

…Андрей Иванович окончил чтение, машинально снял нагар со свечи и, поплотнее навернув на сухие плечи заячий душегрей, отсутствующим взором вперился в слюдяное оконце.

Оконце тускло серело стылым февральским рассветом, обещая вознаградить русский люд за грехи великие очередным непогожим деньком. Снизу, из пыточного подвала, послышался равномерный негромкий стукоток да поскрипывание: палачьи подручные взделись ото сна да сразу ухватились за мехи — горн раздувать.

Ушаков всегда являлся в канцелярию до рассвета, дабы в тишине и покое разобрать поступившие за предыдущие сутки доносы, наветы, жалобы и прочие кляузы. Позже, когда к службе явятся в урочный час приказные людишки, на всех этих бумажках будет стоять толковая размашистая резолюция. Трудитесь, братие, и воздастся каждому по заслугам его! Летом ли, зимою — пока жив да здрав Андрей Иванович, работы в подвале всегда будет невпроворот, скучать никому не даст. Столько государственной важности дел, столько тайн великих, столько людишек маются, ожидаючи, когда же подвальные ремесленники на дыбу взденут да раскаленными шипцами начнут ребра драть поодиночке. Ждут сего момента, дабы завыть дико от боли адской да с чистою душою выложить Великому инквизитору очередную порцию сокровенных помыслов своих…

Андрей Иванович отрешенно смотрел в оконце, неспешно мял крепенькой рукою больное колено и вяло размышлял. Значит, помер казак Андрюшка Кривой, который оказался третьим лишним. Хорош служака Пузо, инструкцию полученную блюдет верно…

Андрей Иванович покрутил головой и протянул ноги к топленной с вечера русской печи, из широкого зева которой в простывший за ночь кабинет нежарко несло экономным теплом.

— Што ж так припозднилось-то? Кабы ране чуток,— кстати бы пришлось…

Да, случись ему такой донос годика три-четыре назад, когда почившая нонче Анна Иоанновна была в самом соку да в яростном вечном поиске новых средств для изощренных своих увеселений… Тотчас бы все бросил и стремглав помчался будить, ни секунды не раздумывая, презрев оплеухи и немилость монаршую! Жадная до дармовых богатств императрица в полной мере оценила бы находку своего верного пса…

Андрей Иванович не спешил. Времена нонче не те. Набальзамированная императрица — в лавре, а нонешние временщики для Великого инквизитора — пустой звук.

Не для кого глотку рвать… Кроме того, прожив долгую и трудную жизнь, Ушаков прекрасно знал, что большие сокровища прячут так, чтобы никто не смог найти. Прячут, охраняют и берегут пуще ока зеницы. И, по обычаю, стоит добыча тех сокровищ большой крови. Кому это сейчас надо? А потом: на самом ли деле все так, как обсказывает в доносе хитрый Пузо? Кто поручится, что это не праздный треп пьяного калмыцкого воина, желающего произвести на русских дружков впечатление? Или того хуже: никакой это не треп, а контрмина? Что, ежели хитромудрый Дондука ведет какую-то свою игру, суть и цели которой пока что никому не понятны?

— Охти мне, болезному, — широко зевнув и перекрестив рот, пробормотал Андрей Иванович, взяв со стола медный звонец с ручкой из беличьего хвоста, и, дважды тряхнув им, решил: — А щас и поглядим, как оно станет…

На звон спешно вошел приказной дьяк из дежурной ночной тройки — Никифор. Дородный телом, неопрятный, опухший с лица, с топорщившейся во все стороны несолидной бороденкой, на Крещение бритой за проигранный заклад: спал, собака, как обычно!

— Сей документ чел? — скрипучим голосом вопросил Андрей Иванович.

— Усе документы, што на обзор представил, — усе чел, так точно, — бодро закивал Никифор, боясь поднять взгляд на страшного человека. — Кой именно документ интересует, ваше-ство?

— Демьяна Пуза донос, — уточнил Андрей Иванович, впившись взором ястребиным в глупо блымкавшие глазенки Никифора, оплывшие от бессовестного обжорства ипития чрезмерного.

— Так точно, батюшка, чел! — поспешно подтвердил Никифор и вдруг позволил себе личное мнение: — Чудной документик, ваше-ство! Неужто то правда, што Пузо сказывает?

— Должно, так. — Андрей Иванович благосклонно кивнул — туповатый дьяк был прост и прозрачен, как первая мартовская сосуля. — Добрая новость, Никифорушка! Спасибо, разутешили на старости лет. На-ка, прими за работу.

— Да за что же, милостивец?! — с растерянным испугом проблеял дьяк, принимая у Андрея Ивановича серебряный рупь и отвешивая низкий поклон. Куда ж тут денешься? Даже если какой подвох, шутка изуверская — нельзя не принять! Не таков человек, чтобы ослушаться! — Ведь по обычаю службу справлял, ништо не деял лишнего…

— Вот за службу и даю, — твердо сказал Андрей Иванович. — Заслужил, бери — подвоха нету тут никакого. Добрая весть наградой красна. Будет казне весомый прибыток, потому радуюсь я. Давай зови всех, кто с тобой челсию документацию: всем по рублю жалую. В кои-то веки заслужили не плетей за браги питие на службе, а награду стояшшу. Зови, сказал!

— Дак никто не чел боле, — растерянно пробормоталдьяк. — Аккурат Пузин донос предпоследним лежал — ячел, а Нефед с Алексашкой спа… гхм-кх…

— Спали, значит, сучьи дети?! — притворно нахмурился Андрей Иванович, сверкнув взором. — На службе?!

— Прости, батюшка! — Оговорившийся ненароком дьяк сразу пошел пятнами, посунулся на колени, влепив с размаху лбом в не мытый ещё пол, хранивший следы вчерашних людских терзаний, — до того могуч был страх перед сухоньким сенатором. — Не повторится боле — клянусь…

— Встань, дурья башка! — криво хмыкнул Андрей Иванович. — Не ползи, встань — а то вдарю…

Нет, не врал дьяк. Людишек, пребывающих у него в подчинении, Ушаков знал как облупленных: при всех своих недостатках, Никифор никогда не отказался бы порадеть за товарищей, дабы те получили из господских рук по рублю. Не врал!

— Нету зла на вас… Сегодня прощаю все. За то, что благую весть принес, — на-ка тебе…

Никифор от ужаса округлил глаза, наблюдая, как Великий инквизитор достал из кармана плоский металлический полуштоф, откупорил и набулькал добрых полкружки. Судя по запаху, водка была хороша — московская хлебная, тройная, доброй очистки, — какую и положено потреблять высоким господам. Но не в качестве водки дело, а в том, из чьих рук принимаешь! Скажи кому, что за сон на службе принял чарочку из рук Самого, не поверят люди ни за что. Скажут — совсем сдурел с испугу великого, городит что ни попадя…

— На, я сказал! — повысил голос Андрей Иванович, сердясь на робость дьякову. — За добрую весть жалую — не за нерадивость к службе!

— Спаси господь, батюшка. — Истово перекрестившись, Никифор принял чарку, умильно покосился на образа и медленно, запрокидывая голову, в пять глотков выпил огненную жидкость, аки воду простую.

Андрей Иванович, глядя на жирный кадык, дергавшийся в такт булькам под не отросшей как следует бородой, окончательно определился.

Никакой контрмины нету — отсутствуют у Дондуки какие бы то ни было резоны запутывать императорские тайные службы. То, что караван перевозил с бережением великим и отвод сочинял про ногаев, говорит в пользу того, что для хана сия гишперция действительно крайне важна и к огласке никоим образом нежелательна.

Ах какая интересная да занимательная картинка получается! И кому же этот караван предназначался? Вот ведь незадача — нет у Андрея Ивановича ответа на такой вроде бы совсем простой вопрос! Ко всем тайнам империи такого масштаба имеет ключи Великий инквизитор — по чину положено. А вот к этой, поди ж ты, — нету…

— Благодарствую, батюшка. — Выпив водку, Никифорчинно занюхал засаленным рукавом, осторожно поставил кружку на стол и отвесил низкий поклон. — Вовек твоей ласки не забуду…

— Печать… — вдруг смутно озаботился Андрей Иванович. — Печать не вскрыта ли была на пакете с доносом сим?

— Господь с тобой, батюшка! — испуганно всплеснул руками Никифор. — Коли бы так — тут же доложил бы, как Уставом заведено… Целехонька печать была — и курьерский яшшик тож опечатан как следает.

— Ну, добро, — порадовался Андрей Иванович. — Добро, коли так. Цалуй за ласку!

— Благодарствую, батюшка, — истово промычал Никифор, низко склоняясь над столом и раболепно хватая протянутую для поцелую сухонькую длань. — Вовек…

«Стук!!!» Цепко ухватив дьяка за руки, Андрей Иванович потянул его на себя, резким рывком продолжая движение несчастного, и на завершающей фазе с маху прислонил виском к остро выступающей над столом мраморной чернильнице. Брызнуло чернилами на бумаги, слабо ойкнув, дьяк всем телом завалился на стол, по его жирной спине пробежала мелкая дрожь.

— Да ты, никак, пьян, собака!!! — неожиданно громко взвизгнул Андрей Иванович, с трудом спихивая дородное тело на пол и пряча стоявшую на столе кружку в карман душегрея. — Спотыкаться на докладе?! Да я тебя…

На начальственный взвизг тотчас влетели из сеней двое приказных стражей с мушкетами. Испуганно глянули на господина, растерянно мигая на свет. При виде распростертого на Полу тела приосанились, переглянулись понимающе — не повезло, однако, сегодня дьяку, угодил на самого!

— В подвал! — велел Андрей Иванович, коротко ткнув перстом на дверь. — Двадцать плетей за нерадение!

— А он… помре! — втянув голову в плечи, доложил один из стражей, первым ухвативший Никифора за шкирку. — Не шевелится совсем…

— И впрямь — преставился, — подтвердил второй страж, поелозив пальцами под бородой дьяка и закатав ему веко. — Вот неловко упал-то, господи прости…

— Аи-аи! — нешуточно опечалился Андрей Иванович. — Скот был, слов нет, но такой работяшший дьяк… Аи, жалко! Ну — тащите прочь, что ли. Шлите курьера: цирюльника со слободы, пусть посмотрит да приберет как надобно. Да поживее, сучье племя, — мне работать надобно…

Глава 5

…Да, дорогие мои, вот так вероломно с нами поступили служители культа: укололи, утащили, упаковали, увезли…

Стоп… А почему — с нами? Сначала ведь хотели забрать одного Бо — меня никуда не приглашали, это я помню очень хорошо. Зачем же тогда взяли обоих? Меня должны были бросить там, на аллее, как только я нырнул в свою цветную трубу и перестал быть опасен — я-то господам монахам совсем не нужен! Что за прихоть? Ни для противовеса же, чтобы верблюду было удобнее!

— Бо? — вопросительно вякнул я, втягивая голову в плечи. — Ты тут или как?

— Ну, — ответил Бо. — Тут.

Правильно я определил точку сопения: мой боевой брат находился совсем рядом — по ту сторону верблюда. А погонщик верблюжий — он же ближний конвоир — проявляет преступно-халатное миролюбие. Попробовали бы у меня пленные вот так переговариваться в бытность мою верным псом Родины, я бы им устроил веселое времяпровождение!

— Как оно вообще, Бо? — слегка осмелев, поинтересовался я. — Ты живой?

— Ну, — буркнул Бо.

— А почему не спрашиваешь — как я? — продолжал я развивать успех. — Или ты меня уже вычеркнул из своей жизни?

— П…болишь — значит, в норме, — высказался Бо. —Был бы ранен, уже ныл бы вовсю.

— Чего бы это я ныл? — неприятно удивился я. — Разве я не могу, как положено по уставу, стойко переносить…

— А ты по жизни нытик, — бесцеремонно оборвал меня Бо. — Чуть что не по-твоему — сразу ныть!

— Злой ты, — обиделся я. — Толстый, противный, злой и… и попадосный. Это из-за тебя мы попали.

— Я в курсе, — согласился Бо, однако в подробности вдаваться не пожелал — обстановка как-то не располагала.

— Конвоиры у нас — чайники, — совсем обнаглел я. — А?

— У них по-русски понимает только старший, — проинформировал меня Бо. — А он впереди едет.

— А команды пресекать болтовню не получили, — подхватил я. — А сами не догадаются. Тормоза!

— Нет, — возразил Бо. — Они просто не такие, как мы. Они думают по-другому… Говори еще.

— Еще? Пожалуйста. Вот тут меня мучает один вопросишко. — Я не стал себя упрашивать дважды. — Скверный такой вопросец, в общем-то, и ненужный, может быть… С тобой, в принципе, все понятно. Нет, по какому поводу —непонятно. Но в целом ясно: хотели — утащили… А меня?

— Да, залепуха. — Бо всегда понимает меня с полуслова—с ним мне не нужно утруждать себя оформлением своих измышлений в удобоупотребимые формы. Достаточно обозначить направление вопроса. — Херня какая-то. Ащас спрошу…

И действительно: обратился к кому-то в пространство на своем языке. Как ни странно, один из конвоиров ответил на все его вопросы вполне миролюбивым тоном — и даже заткнуться не посоветовал. Чудные вы, ребятишки!

— Ну и что там? — с нетерпением поинтересовался я, дождавшись долгой паузы, вполне могущей означать окончание беседы.

— А все — п…дец тебе, — не стал успокаивать меня Бо. — Ты двоих монахов покалечил. Один — при смерти. Если сдохнет, тебя будут судить.

— Чего это мне — п…дец?! — страшно возмутился я. —Ну ни хрена себе! Напали, укололи, похитили… Да замучаются судить! Как только к ментам заявятся — они оттуда уже не выйдут…

— А кто тебе сказал, что они собираются к ментам? — поправил меня Бо. — У них свой суд. Если их человек умрет, они тебя подвергнут суровому испытанию. Правда, я не понял толком — какому именно.

— Прикалываешься? — не поверил я. — Что за испытание?

— Ни хрена я не прикалываюсь! — Бо даже тон повысил — огорчился моим тугодумством. — Ты сам подумай —какое испытание. Я в их обрядах ни хрена не смыслю —это ты у нас спец по всей этой херомути…

Воодушевленный сообщением боевого брата, я принялся лихорадочно ковыряться в кладовых своих познаний по части судебно-наказательных ритуалов тибетского толка и прикидывать на все лады, как мне оных ритуалов избежать.

Бо, несмотря на его кажущуюся монументальность и грубиянство великое, переживал — я чувствовал это по его мрачному сопению. Как же — затащил младшего брата в передрягу. У нас всегда было наоборот: по младости лет я частенько доставлял ему неприятности, а он выкручивался и меня выручал. А сейчас впервые в жизни получилось так, что я попался из-за него. Только вот не знаю, удастся ли выкрутиться…

Вот такая экзотика получилась. И даже через край. А когда через край — сами понимаете, это уже не радует. Этак и захлебнуться недолго.

— Я сам дурак — ты тут ни при чем, — успокоил я Бо. — Ты же меня не брал — я сам навязался. Вот и…

— А я дурак, что взял, — не согласился Бо. — Мог бы не брать. Но ты не ссы, я тебя не брошу. Если что — сдохнем вместе.

— Спасибо, братка! — возрадовался я. — Утешил, урод толстый…

Повисло тягостное молчание. Как всегда бывает в аналогичных ситуациях, в моем организме вовсю заработал синдром запоздалого раскаяния. Затревожился мой избалованный организм — не желал он после долгих лет благоденствия участвовать в каком-то неизвестном испытании с непредсказуемым финалом. Ему бы, организму, после всех этих перипетий в спортзале попотеть, в баньке прожариться, под искусными руками массажистки покряхтеть, за столом весело посидеть. А на десерт — с победным хрустом внедриться с разбегу в недолюбленную плоть степной красавицы. Вот это да, это нам по душе!

Да, по поводу запоздалого раскаяния. Попадая по младости лет в различные пакостные истории, я всегда горько сожалел, что не наделен каким-нибудь экстрасенсорным умением. Ну, хотя бы минимальным даром предвидения. Допустим, лезешь не туда, куда надо, а тебе — хрясть по башке! Не лезь — попадешь! И ты резво разворачиваешься и идешь себе мороженое кушать, благоразумно глядя со стороны на опасность, которой только что избежал.

Увы мне, увы: ничем таким особенным я не обладал. А потому частенько обзаводился разнообразными неприятностями, для благополучного избавления от которых приходилось вертеться подобно ужу на сковородке. Хотя, насколько мне помнится, непосредственно перед началом очередной такой передряги можно было и безо всякого дара с большой уверенностью предположить, что лучше не соваться — огребешь по самое «не могу»…

Нынешнее наше путешествие в Калмыкию с самого начала сулило обрасти определенными проблемами: это было очевидно даже при поверхностном рассмотрении некоторых деталей. И если брать по большому счету, теперешнее наше положение — не что Иное, как следствие моей фатальной настырности, замешенной на нездоровом любопытстве, более присущем юному повесе, нежели солидному мужчине тридцати пяти лет от роду, главе достаточно крупной фирмы.

Бо, калмыцкий парень, как я уже говорил, длительное время жил среди русских и на родине предков бывал достаточно редко — только по случаю каких-нибудь больших торжеств либо столь же немаленьких печальных событий.

— Делать там не хрена. — Вот так он сам объяснял свои редкие визиты к родным пенатам. — Как приедешь без повода, сразу «шестерки» хана в активность впадают. Без повода — значит, по делу. А по какому такому делу? И давай скрестись вокруг да в рот заглядывать…

Да, дорогие мои, — вот так все непросто. Калмыкия — маленькая отдельная страна, а вовсе не субъект, каковым она декларативно числится в нашем федеральном институте. Европейское ханство с азиатским укладом и отчетливо прослеживаемой клановой иерархией, давно потеснившей официальную структуру государственного управления, в наличие и работоспособность которой продолжают радостно верить наши верхние государственные мужи, пребывающие в приятном заблуждении относительно федерального устройства такого рода «субъектов».

Но это их проблемы — качественно верят они или, напротив, некачественно играют в приятное псевдофедеральное благополучие за особого рода дивиденды. А для нас с вами факт остается фактом: в этом регионе, где сейчас мы с Бо резвимся не по своей воле, все принципы жизнедеятельности основаны на законах правящего клана. Ты можешь быть непревзойденным специалистом в своей сфере и во всех отношениях прекрасным человеком, но, если ты не принадлежишь каким-то боком к правящему клану, извини: тебя непременно выкинут со своего места, а твое место займет «свой» парень. Тот факт, что он непроходимый тупица и никудышный работник, никакой роли не играет — все с лихвой окупает принадлежность к главенствующей социально-семейной группировке. Если не принадлежишь — свободен. На что-либо приличное в пределах региона рассчитывать не приходится.

А ежели тебя угораздило принадлежать к другому клану, который проиграл в тайной войне за власть либо в силу каких-то причин не пожелал примкнуть к насильственно выведенной социометрической элите, тут твой статус определяется уже несколько иначе. Примерно так: пока свободен. Пока не начал, вопреки мнению главенствующего клана, искать себе достойное место под солнцем на земле своей родины…

А потому, если ты полон сил и энергии и не желаешь прозябать в статусе стороннего наблюдателя — добропорядочного безработного, младшего помощника чабана на чужой точке или просто мальчика для битья, — тебе лучше подобру-поздорову убраться куда-нибудь за пределы. В противном случае твои глубокие позитивные качества будут оценены адекватно степени твоей потенциальной опасности для правящего клана и по результатам этой оценки примут надлежащие меры.

Например, просто вывезут в степь. Или, чтобы бензин не тратить, крепко искупают в Ярмарочном23 пруду…

Бо, увы, к правящему клану никаким боком не принадлежал. Родители его, не пожелав возвратиться на родину, так и умерли где-то в Красноярском крае. Родной брат отца, тяжело пережив сибирские испытания, с надломленной психикой укатил на Тибет, постригся там в монахи, и более о нем никто ничего не слышал. Другие родственники, после депортации вернувшиеся в Калмыкию, сплошь и рядом подались в новую формацию интеллигенции, предпочитавшей обучение и воспитание подрастающего поколения хитросплетениям политборьбы и бизнеса. Не было тогда нужды бороться: как-то само собой получилось, что правящим кланом в степной республике длительное время была именно вот эта свежая поросль интеллигенции, выдвигавшая на руководящие посты наиболее достойных своих представителей. В общем-то это было закономерно: после депортации самые умные и талантливые объединились на основе общей идеи и принялись активно «поднимать» республику. И все у них очень даже неплохо получалось — вплоть до апреля 1993 года…

Подрастающее поколение оказалось более жизнеспособным и проворным: встав под знамена молодого хана, старую интеллигенцию моментально попросили из различных присутственных мест, благосклонно кивнув на прощанье: спасибо, выучили, воспитали. Отдыхайте теперь, дальше мы — сами. А по прошествии некоторого времени, обратив внимание на нездоровую активность старых кадров и их безудержную оппозиционность по отношению к новой разрушительной формации, молодой хан провел идеологическую «зачистку»: повышибал из общественно-политической сферы калмыцкого мироустроения всех фрондирующих товарищей, отчасти создав для них невозможные условия существования, отчасти действуя совсем уж нехорошими методами. Иными словами, кого щедро грязью облили, кого — в степь, кого — купаться, кто просто сам удрал из республики, не желая испытать печальную участь некоторых бывших коллег и единомышленников. А те, кто остался, перешли в разряд «кухонной» оппозиции, опасаясь критиковать дурные замашки молодых дебоширов в открытую. Люди все же умные, не самоубийцы…

В разряд «лизунов» Бо переходить не собирался — воспитан не так. Помощником чабана на точке быть не желал. А потому на свою историческую родину последние восемь лет смотрел скептически и с ног до головы состоялся на чужбине.

В свете вышесказанного стоит обратить ваше внимание на тот факт, что Калмыкия хоть и ханское государство, но по сути — большая деревня. Триста пятьдесят тысяч жителей всего, из них девяносто — в единственном более-менее развитом городе, столице республики Элисте. По численной совокупности это средненький район такого города, например, как Волгоград. То есть все друг про друга все знают, предвосхищают и угадывают каждое последующее движение, а любые сплетни распространяются с семафорной скоростью.

Про Бо тоже знают: что он не просто толстый калмык, проживающий вне пределов республики, а герой всех кавказских войн, бывший спецназовец, бывший же бандит, глава крупной охранной фирмы областного центра с более чем миллионным населением.

По калмыцким меркам Бо — большой человек. К тому же этот большой человек — представитель оппозиционного клана, в свое время ответивший отказом на предложение войти в формировавшуюся команду молодого хана и таким образом подтвердить свою лояльность новой формации ловких хапуг, давших себе клятву высосать из родной республики все соки до последней капельки. А потому каждый приезд такой сомнительной личности на родину вызывает самое пристальное внимание со стороны властей предержащих.

А Бо внимания не любит. И вовсе не потому, что скромный уродился. Бо, как и любой нормальный диверсант старой школы, придерживается твердого принципа: чем лучше замаскировался, тем больше шансов выжить…

Теперь пара слов о производственных аспектах нашего нехорошего путешествия.

Помимо всего прочего, мы с Бо держим в Новотопчинске «Славянку». Это ресторан, уютное такое заведеньице для изысканной публики. Банкетный зал, пять кабинетов, три небольших зала по семь столиков, стилизованные по эпохам: европейское Средневековье, древнерусская корчма, самаркандская кябаб хана периода Хорезмского ханства. Кого попало мы не пускаем, всячески поощряем постоянных клиентов — вплоть до именных столиков и персональных официантов, балуем посетителей живой музыкой и хорошенько следим за порядком: в охране ресторана работают лучшие питомцы фирмы Бо. В общем, не буду распространяться далее, скажу лишь, что наше совместное заведение цветет и пахнет.

Однако все вышеперечисленные достоинства мало что значат, если к ним в комплекте не прилагается хорошая кухня. Люди приходят в ресторан в первую очередь вкусно покушать: вы можете ставить на столы золотую посуду, раскладывать приборы, инкрустированные бриллиантами, и посадить в фойе хор им. Александрова — но если у вас отвратно готовят, никто к вам ходить не станет.

В «Славянке» готовят замечательно — я сам гурман, понимаю в этом толк. А гвоздем программы нашего фирменного меню до недавнего времени были некоторые блюда, приготовленные из продуктов, исправно поставляемых родичами Бо из Калмыкии по более чем умеренным ценам. Особенным спросом пользовался шашлык и люляшки из молодых барашков, а также ряд деликатесов из «мраморного»24 мяса. Я в свое время покатался по Кавказу, съел не один пуд шашлыка и со всей ответственностью заявляю: калмыцкие бараны — самые вкусные из всех существующих в природе. Мясо их не имеет характерной для обычной баранины отдушки и сохраняет отменные вкусовые качества даже в холодном виде, спустя много часов после приготовления. Это потому, что курчавый шашлык вскормлен не чем попало, а целебными травами, каковые в ареале Калмыкии представлены более чем тремястами видов. Ну а про «мраморное» мясо и говорить не приходится: раньше, до перестройки, его поставляли исключительно к столу самых больших членов. В смысле — членов ЦК и Политбюро.

Такая милая пастораль сельскохозяйственного типа длилась вплоть до конца зимы этого года. Несложный и компактный механизм поставок из Калмыкии в конце зимы вдруг начал давать сбои, а весной окончательно издох: на три счета. Раз! Перестала поступать осетрина из Цаган-Амана25. Два! Прекратилась доставка «мраморного» мяса из Яшалты. Три! Улан-холские барашки в нашем меню приказали долго жить.

В процессе ухудшения поставок Бо несколько раз проявлял озабоченность по данному поводу и беспокоил родственников звонками: чего, мол, там у вас? Совсем, что ли, от рук оборзели?

— Так это ж временные трудности… — Вот так отвечали родственники. — Неблагоприятный период. Он скоро кончится, и тогда все пойдет по-прежнему…

И в самом деле — период вскоре закончился. Но по-прежнему ничего не пошло: в начале апреля кухня «Славянки» осталась совсем без калмыцких деликатесов.

Мы, разумеется, приняли меры, напряглись, извернулись, по мере сил поменяли основные ингредиенты привычных блюд на вполне приемлемые аналоги местного и околоместного производства. Но публика стала задавать вопросы: она у нас балованная, её на мякине не проведешь!

— Ну и что там у вас стряслось? — слегка осерчав, насел Бо на сородичей. — Мне что — приехать разобраться?

— Приезжать не надо — мы тут сами, — уныло ответили сородичи. — Это нукеры хана балуют. Все государственные заведения разорили под корень, хапнули, что можно было, теперь за частников принялись. Чабанскую точку в Улан-Холе и фермерское хозяйство в Яшалте заставили лучшим друзьям хана продать — чеченам. Рыболовецкую артель в Цагане прикрыли, участок забрал себе концерн «Каспий» — личная фирма хана. Наверно, скоро побегут —потому так вот хапают. Раньше просто доили, сейчас решили, видимо, всех — к ногтю.

— Ничего, я приеду разберусь, — пообещал Бо. —Схожу на прием, поговорим…

— Да ты там совсем от жизни отстал, дорогой ты наш большой человек! — горько возопили сородичи. — Во-первых, ты хана в Элисте не поймаешь — он как неуловимый Джо, постоянно в зарубежах обитает. Во-вторых, тебя к нему на пушечный выстрел не подпустят, потому как ты в черном списке. Хан страшно злопамятный, он хорошо помнит всех, кто хоть раз ему в чем-то отказал. Кроме того, как говорится, — что с возу упало, то пропало. Даже если чего-то с аудиенцией и выгорит, толку от этого не будет. Не станет хан у своих верных нукеров обратно из горла кусок рвать. Так что вы там как-нибудь сами выкручивайтесь с мясом и осетриной. А вмешиваться не стоит — только хуже будет…

— Вот ведь непруха, — огорчился Бо. — Так все хорошо было! А теперь сиди и думай, как это дело урегулировать. Ты как думаешь: мы обойдемся или как?

И знаете — наверняка обошлись бы. Осетрину возили бы из Астрахани — у нас там позиции есть. По всей видимости, можно было бы договориться брать подороже барашков без характерного привкуса и «мраморное» мясо в той же Калмыкии, у тех же чеченов, постепенно прибирающих к рукам степной край. Какая нам, в принципе, разница, Босха Бадминович за этими барашками ходил или Ахмед Абдуллаевич?

— Нет, не обойдемся! — сурово и мужественно вякнул я, идя на поводу у эмоций и не желая глубоко вникать в ситуацию. — Этого вашего зарвавшегося шахматиста пора привести в чувство.

— Ну ни фуя себе! — Бо искренне удивился — и эта искренность показалась мне какой-то совсем не характерной для моего бесстрашного боевого брата. — И кто же этим займется?!

— Не волнуйся, найдутся такие силы, — заверил я, загадочно глядя в окно — голос мой был тверд, как у Левитана, объявляющего о несвоевременном переходе баварских пацанов через Буг. — Придется все-таки товарищу хану поступиться своими принципами. И забрать у своих нукеров тот самый пресловутый кусок.

— Погоди, погоди, — не на шутку озаботился Бо. —Ну-ка, скажи мне, куда ты собираешься обращаться? Ты хоть представляешь, какой это уровень?

— Это мои проблемы. — По понятным причинам я не счел нужным сообщать Бо о существовании такого милого заведения, как Профсоюз. — Но можешь быть уверен: этого парня сурово поправят. Это я тебе обещаю. А ты пока отдыхай — я вскоре тебя проинформирую о положении дел…

Да, дорогие мои, — вы, видимо, уже и сами поняли, что я дурака свалял. От сытой житухи и достаточно длительного пребывания в статусе «большого человека» мозги ожирели. Утратил осторожность, растерял осмотрительность, пренебрег вбитым в башку правилом: сначала добудь всю возможную информацию по объекту приложения усилий, досконально «выведи» его, «разработай», а уже потом, тщательно все взвесив и просчитав, принимай окончательное решение. Да что там говорить попусту: скурвился ваш покорный слуга, нет другого определения!

«Совсем от рук офуел, урод волосатый» — вот так констатирует Бо в аналогичных случаях (у него на теле практически ничего не растет — национальная особенность, а у меня, напротив, лохматенькая такая грудинка и мохнатый пресс. Завидует, лишенец!).

— Что такое — Калмыкия? Кто такой — хан? — более чем легкомысленно рассуждал я, руководствуясь скупыми рассказами Бо да собственными поверхностными знаниями в данном вопросе. — Один район большого города, не более того — как уже говорилось выше. А хан — в лучшем случае — предводитель районной ОПГ26. Щас звякну профсоюзным товарищам, они ужо поправят зарвавшегося младого повесу. Пусть впредь с оглядкой озорничает…

— Ну и куда тебя понесло, красивый ты наш? — неожиданно высказал озабоченность Профсоюз. — Он тебя «заказал»? Украл твоего родственника? Отнял бизнес?

— Да нет, все не так страшно, — успокоил я свою«крышу» и вкратце объяснил ситуацию. — Надо просто поправить мальчика. Пусть вернет, что неправильно взял, —и все дела…

— Не лезь туда, — посоветовал Профсоюз. — Не ищи на задний бампер приключений. Он тебя не трогает, и ты его не трогай. Это совсем другой уровень. Это — «крыша»самого высокого государственного разряда. Это — целая армия. Не лезь — а то по стенке размажут, и мы помочь не сумеем…

Слегка опечалившись, я с некоторым опозданием принялся за сбор информации по объекту приложения усилий. Опросил знакомых в соответствующих органах, поковырялся на некоторых «левых» сайтах Интернета, копнул подшивки «желтой прессы»…

Ну да, правильно подсказывали профсоюзные ребята: совсем другой уровень. Одноразовое притеснение сородичей Бо — жалкая капля в море дивидендов от пресловутой офшорной зоны, стратегических проделок под высоким покровительством, нефтяных проектов и тому подобных замыслов вселенского масштаба. Что там чабанская точка да хозяйство! Уж если молодой хан открытым текстом посылает все подряд комиссии счетной палаты, а москвичи третий год прощают ему недоимку в несколько сот миллионов баксов, то нам остается просто утереться!

Вот с таким безрадостным отчетом я заявился к Бо. Чувствовал себя, мало сказать, сконфуженным. Давненько, давненько мне в роли пустозвона выступать не приходилось! Система, в которой я большую часть своей сознательной жизни функционировал, не любит пустых фраз и предполагает, как нечто само собой разумеющееся, строгую ответственность за каждое твое заявление. Обещал — выполни.

В данном случае спасало то обстоятельство, что пустое обещание состоялось в отношении Бо. Бо — старший брат, с ним можно не напрягаться. В худшем случае обзовет всяко-разно и выпишет подзатыльник.

— Был не прав, погорячился — так я предварил свое выступление, пряча покаяние под напускной небрежностью. — Тут вот такая петрушка получается…

— Да в курсе я, — невозмутимо резюмировал Бо, выслушав мое сообщение. — Мог бы время не тратить. Спросил бы меня, я бы тебе и без Интернета дал полный расклад.

— И что теперь? — уточнил я.

— Прокачусь, посмотрю, — сказал Бо, лениво сощурившись в окно, — принял решение, стервец, даже неспросив моего мнения! — На месте проработаю обстановку. Может, что-нибудь прояснится…

— Ты хотел сказать — «прокатимся»? — обескураженно уточнил я. — Думаю, в таком деле пара умелых рук лишней не будет?

— Там ты мне не нужен, — невозмутимо отверг мое предложение Бо. — Вот как раз там твоя пара будет лишней.

— Ты меня вычеркнул из своей жизни?! — не на шутку обиделся я. — С каких это пор я стал лишним в твоих делах?

— Я сказал — «там», — поправил меня Бо. — Вынь писюны из ушей, слушай правильно.

— Тупой я, тупой, — удрученно покаялся я. — Ну-ка —отчего это я там буду лишний?

— Ты там — чужак, — пояснил Бо. — Мне там и так светиться нельзя. А ты будешь под ногами путаться да внимание привлекать. «Знаете, кого Болдырев привез? Президента сельхозкорпорации! О-е, бачка-бачка!!!»

— Ничего я не буду путаться, — быстро поменял я тактику. — Ненароком скажешь, что я — президент липовый, типа зиц-председателя Фунта. А на самом деле я специалист по восточным религиям — приехал экзотики нахвататься. Вот я и буду этой самой экзотикой заниматься: монахами, шаманами, культами, обрядами — а в твои дела вообще соваться не стану. Занимайся сколько влезет, мое дело — сторона.

— Ну-ну. — Бо хитро прищурился — он меня насквозь видит, такие штуки с ним не проходят. — «Сторона», значит? Ну, смотри! Твоя жопа сам себе хозяин…

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Вот так все с ходу бросить и прокатиться в Калмыкию у нас не получалось — исходя из упомянутого выше статуса Бо. Нужен был веский повод, со всех сторон оправдывающий приезд большого человека Бо и пребывание его в течение какого-то времени на родине предков. А потому мы просто затаили злобу и почти полтора месяца выжидали, собирая между делом любую доступную информацию по интересующему нас объекту.

А в начале июня образовались сразу два повода: свадьба двоюродной сестры, полностью спонсируемая Бо, и последующий за этим через две недели юбилей дяди. Правда, свадьба случилась несколько несвоевременно (у калмыков обычно женят по осени — в данном случае, как сказал Бо, имели место нормальные по современным меркам нюансы сугубо физиологического порядка), но это никого не волновало, а для нас было как нельзя более кстати.

Вот оно, алиби — достойное и исчерпывающее во всех отношениях! Семейственность у калмыков стоит превыше всего: было бы даже странно, если бы Бо вдруг не почтил своим присутствием два столь значимых мероприятия…

Перед отъездом мы обсудили ситуацию и определились с основными задачами путешествия.

Сразу скажу: война с ханом в наши планы не входила. Мы парни хоть и бравые, суровые, испытанные — но отнюдь не камикадзе. Кое-чего в этой жизни достигли, имеем хорошее положение, определенное состояние и неплохие перспективы на будущее. В общем — нам есть что терять, и терять это мы не собираемся. Сражаться с коррумпированной государственной машиной, одним из агрегатов которой является хан, — это удел героев, проникнутых светлым оптимизмом детективных романов, авторы которых живут в своем выдуманном розовом мире и живого убийцу не видели ни разу.

А мы не герои. Мы сами — потертые шестеренки похожей системы. И живых убийц мы не только видели неоднократно, но и руками трогали. И не только руками. И не только живых…

И вообще, имеем мнение, что с машиной бороться нельзя, и прекрасно знаем, чем такие дурные эскапады заканчиваются…

Вопрос: зачем мы вообще поперлись в Калмыкию в таком случае? Да все просто, дорогие мои! Мы с Бо решили собрать на Кирхана компромат. Но не обычную компру по типу журналистского расследования в стиле суровой правдоискательницы Лены Касюм — нет, ни в коем случае! Такая методика только в Европах эффективна, где законность и права человека превалируют над любыми клановыми условностями. А у нас это давно не работает, потому что мы привыкли. Нет, я Лену заочно люблю, и моя личная оценка её профессионализма чрезвычайно высока. Только вот не понял, чем она собиралась удивить почтенную публику, повествуя о детских шалостях уездной степной автократии, в то время как за кадром остались вещи гораздо более несуразные и порой просто необъяснимые?

Судите сами. Снят одним росчерком пера начальник регионального УФСБ, не угодивший правящему клану; полковник МВД из проверочной комиссии, хапнувший дозу летальной информашки, средь бела дня вдруг сигает вниз головой с балкона; в республиканской больнице стабильно поправляются раненые чеченские боевики; для устранения неугодной журналистки сидящего в СИЗО преступника в извращенной форме отпускают в «увольнение»; находящийся в федеральном розыске господин Абу Мовсаев в сопровождении личной охраны вовсю раскатывает по Элисте, нанося визиты чиновникам МВД и госаппарата и производя между делом экскурсию с банкетами по местам прежней27 службы…

…Вот лишь незначительные крохи информации, которая доступна каждому жителю Калмыкии — без какого-либо ограничения! Ну и что — кто-нибудь почесался?

Нет, нам был нужен компромат иного рода…

Мы собирались поискать, чем таким занимается Кир-хан со товарищи, что могло бы сильно не понравиться его могущественной московской «крыше». Эти уездные князья — такие баловники, такие шалуны! При всей их вящей лояльности Центру, на местах всегда сыщется масса соблазнов организовать втихаря свой персональный бизнес, с которого не нужно отчислять проценты Покровителям. Наряду с этим на местах всегда возникают возможности производить кое-какие махинации совместно с некоторыми сторонними силами, которые ханским Покровителям, скажем так, не очень дружественны…

Иными словами, мы с Бо собирались произвести разведку: кое-что снять, записать, сфотографировать, подсобрать материалец какой-никакой и в дальнейшем товарища хана некоторым образом прошантажировать. Нет, не нагло и развязно, как в кино показывают, а так себе — самую малость, слегка. Ты хороший парень, и мы тоже ничего себе пацаны. Вот что у нас есть — глянь-ка. Мы ничего такого не просим: ты только отдай назад что взял — с тебя не убудет. А мы взамен клянемся молчать до гробовой доски и любить тебя как брата…

Экипировались соответствующим случаю образом — благо в средствах мы не стеснены. Взяли ноутбук с наработанной базой и адресом в Интернете, цифровую видеокамеру, два диктофона, пару портативных фотоаппаратов и кое-какие шпионские штучки из арсенала фирмы, возглавляемой Бо. Я очень хотел прихватить пару хороших стволов, но Бо категорически отверг такое заманчивое предложение:

— Мы там стрелять не собираемся. Да и спокойнее так: сам знаешь, когда оно под рукой, трудно удержаться от соблазна…

Ну вот: собрались, посовещались, экипировались, сели на вишневый Джип «Grand Cherokee», принадлежащий Бо, — и покатили себе потихоньку. Благо мой родной Новотопчинск тут неподалеку — каких-нибудь восемьсот километров…

…Мерная поступь корабля пустыни действовала не хуже хорошего транквилизатора. Если бы не дурные мысли да неудобное положение, давно бы уже заснул: солнышко ласково припекает, птички щебечут, травами пахнет так хорошо… А с другого верблюжьего бока соблазнительно храпит мой толстяк. Бо вообще фаталист по натуре: если он будет точно знать, что вечером ему предстоит умереть, то это событие ни в коем случае не будет воспринято им как повод для отказа от хорошего обеда с последующим двухчасовым сном.

А меня терзали дурные предчувствия. Что-то подсказывало, что испытание, уготованное мне монахами в случае смерти травмированного тибетского инока, — полнейшая дрянь. Не будут меня там феи степные ласкать, игриво прислоняясь к организму разными местами и проверяя, скольких за раз я смогу удовлетворить в нетрадиционных позах. И пить армянский коньяк наперегонки с главным монашеским обжорой не заставят. А будет там скорее всего какая-нибудь летальная пакость…

— Приехали? — несколько нервозно поинтересовался я, когда после достаточно продолжительного времени передвижения караван вдруг стал.

— Ты хотел сказать: «Пи…дец, приехали!»? — хриплым ото сна голосом отозвался Бо и, прокашлявшись, задал вопрос приставленному к нашему верблюду монаху.

— Спасибо, ты добрый, — пробормотал я. — Если тебя когда-нибудь поведут расстреливать, я тоже от души посмеюсь.

— За нами кто-то наблюдает, — перевел Бо ответ монашка. — Они встали, потому что не хотят показывать направление движения.

— Вот даже как! — тихонько порадовался я. Наблюдают — это хорошо. Эти наблюдатели могут оказаться дотошными государевыми людьми и припрутся поинтересоваться — кто да кто тут по степям на верблюдах гуляет? То есть у меня есть шанс… — А кто наблюдает? И вообще, хотелось бы хоть краешком узнать, куда нас волокут? Знаешь — такое нездоровое любопытство разбирает, может, даже некоторым образом неуместное в данной…

— Да я тебе скажу — куда, — лениво прервал мои словоизлияния Бо. — Помнишь, у меня дядя — брат отца?

— Помню. — Я подумал, как бы покорректнее подобрать формулировку: — Эм-м… Это тот, что в путешествие отправился?

— Да, это тот самый сумасшедший, — не принял подачки Бо — он вообще любит называть вещи своими именами. — Тот, что сдуру на Тибет удрал и в монахи подался.

— Ну это ничего, ничего — там прекрасный воздух, родниковая вода, там Дао снисходит в души страждущих, и… эм-м… — Я вдруг запнулся — что-то меня в ответе Бо насторожило. — Ну и как он там — на Тибете?

— Никак, — буркнул Бо. — Ни хрена тамошний воздух на него не подействовал — как был сумасшедшим, так и остался. И он сейчас не на Тибете. Он, сволочь, сюда помирать приехал. В родные степи. Вот теперь эти лысые уроды нас к нему и конвоируют. Проститься хочет, псих-одиночка.

— Ай-я-яй! — не на шутку озаботился я. Вот здорово! Шутка Бо насчет какого-то там эфемерного испытания приобрела вдруг более отчетливые очертания. Я, вообще говоря, к сумасшедшим того… не очень. Я бы как-нибудь и без них обошелся — в жизни и так много интересного и занимательного …

— Вот и я сразу сказал: пи…дец тебе, — напомнил Бо. — А ты как-то внимания не обратил…

— А что ж ты сразу не сказал, куда нас тащат? — обиженно воскликнул я. — Мы уже сколько едем — ты ни слова ни полслова…

— А ты не спрашивал, — философски изрек Бо. — А потом — какая разница? Тебе что — от этого… Погоди-ка! Слышишь?

— Слышу! — отозвался я, уловив где-то вдалеке до боли знакомый рокот винтов.

Вот оно — чудо научно-технического прогресса! Железный птица называется. И хорошо, ежели эта птица принадлежит к такому ведомству, как федеральная пограничная служба. Или к другой федеральной службе — немножко непограничной. Тогда люди в железной птице наверняка заинтересуются, что это за караван гуляет тут по степи. Потому как это запросто может быть, например, караван с наркотой или оружием. А такие караваны положено отслеживать со всем пристрастием!

— А они услышали гораздо раньше, — заметил Бо, имея в виду монашков — мои восторги по поводу «вертушки»его не задели. — Стареем?

— Они мяса не едят, — негромко ответил я, держа уши торчком в сторону источника равномерного рокота. — Они постятся, занимаются чем Положено. Они к богу ближе…Интересно, как там поломанный монашек?

— Ему плохо, — раздался вдруг рядом печальный голос старшины монахов. — Совсем плохо. Но он — сильный. Если нам никто не мешает, приходим быстро. Тогда лечим хорошо. Тебе лучше — нет твоей вины.

— Спасибо, — растроганно пробормотал я, а сам подумал: а нет, пусть уж лучше мешают! Как-то там оно выйдет с монашком — бабушка надвое сказала. А к сумасшедшему в гости что-то совсем не хочется — особенно в связанном виде… Увы, вскоре выяснилось, что мои надежды оказались напрасными. «Вертушка» недолго покружила, держась на почтительном удалении, и убралась восвояси.

Незадача! Светлая грусть наполнила мое тренированное сердце. Эх ты, железная птица! То ли принадлежишь ты не тому, кому надо, то ли пилоты подслеповатыми оказались, то ли ещё куда…

— Непруха, — констатировал Бо, когда караван начал движение. — Не твой день. Интересно — что это за испытание такое? Хорошо бы — в клетку со змеями. А?

— Сам дурак, и шутки такие же, — злобно буркнул я. После неких событий в своей жизни я страшно не люблю змей. Бо прекрасно об этой нелюбви знает, хотя и не догадывается, чем она вызвана. — Чем же это хорошо?

— Ну, лучше, чем в чан с кипящим маслом, — невозмутимо пояснил Бо свою точку зрения. — Или жопой на кол. А?

— Лучше, — вынужден был согласиться я. — Чем в чан — конечно… Но лучше как-нибудь обойтись без этого. Что-то я не расположен сегодня…

Часа через полтора, а может, меньше — время в мешке казалось резиновым — караван остановился вновь.

— Вот теперь точно: «П…дец, приехали!» — предположил я. — Бо?

— Ни хрена, — буркнул Бо. — Опять какая-то заморочка.

Толстый, как всегда, оказался прав — что-то там у монахов опять не ладилось. Залопотал старшина монаший, поднялась какая-то нездоровая суета — нас в два приема бесцеремонно вытрусили из мешков, положив верблюда и перекинув меня на сторону Бо (неглупые товарищи — я гораздо легче!).

— Ну ты коленки отъел! — возмутился Бо — при перекидывании я угодил коленом в его мясистый живот. — Полегче!

Ответить я не успел: нас поставили на ноги, быстро развязали и стащили с голов тряпки.

— Ух ты! — Степь нестерпимо ярко плеснула в глаза ослепительным изумрудом разнотравья, шибанула в забитые пыльным мешком ноздри духмяными ароматами нагретых солнцем соцветий. Красота! Лепота! И — жить хочется.

Да, кстати — насчет «жить». Я быстренько проморгался, осмотрелся и принялся разминать затекшие конечности. Караван остановился в небольшой зеленой балке, склоны которой были покрыты не шибко густым кустарником. Невдалеке, подрагивая в сиреневой дымке, виднелись пологие холмы, сплошь покрытые лесом.

— Ну и куда нас занесло? — удивился я вслух: накануне, как полагается любому нормальному вояке перед забросом на плацдарм, тщательно изучил карту Калмыкии. Так вот — лесных массивов такого масштаба там нет! —Бо?

— Погоди, — отмахнулся Бо — он был занят. Старшина монахов, присев перед ним на корточки, быстро лопотал что-то по-своему, показывая рукой на юг и чертя в травеветкой. Бо изредка кивал и выглядел крайне озабоченным.

Монахи в это время проявляли какую-то нездоровую активность: один рвал полынь и набивал ею мешки, из которых нас только что вытрусили, а остальные с лихорадочной поспешностью ковырялись в кустиках, не хуже экскаваторов вырывая пальцами из склона куски дерна — даже легко раненный трудился, действуя одной рукой.

Немало удивившись такой неурочной деловой прыти, я с некоторым опозданием принялся разрабатывать рациональную идею насчет окончательного обретения былой свободы и некоторого возмещения морального ущерба. Погорячились вы, товарищи монахи, так опрометчиво освободив наши конечности! Теперь нас двое, мы в боевой готовности и знаем, каких пакостей от вас можно ожидать.

— Я очень извиняюсь, что прерываю вашу милую беседу… — елейным голоском начал я, пребывая в некотором недоумении по поводу странной недогадливости Бо —обычно он такие вещи с полунамека понимает. — Но не кажется ли вам, что пора…

— Погоди, — опять махнул на меня рукой Бо. — Щас…Старшина монахов прекратил лопотать и поднял вверх руку, призывая к вниманию. На несколько секунд служители культа застыли как изваяние. Мы с Бо тоже замерли и прислушались. Что там — опять «вертушка»?

— Джип, — сумрачно обронил Бо.

Да, где-то вдалеке был слышен приближающийся гул автомобиля. Какой марки машина, разобрать с такого расстояния было проблематично, но Бо сказал — джип. У него у самого — джип, он свою машину любит, лелеет и различает тон работы её двигателя среди десятков аналогичных моделей.

Джип — машина вместительная. На ней могут прикатить семь-восемь человек. И не с пустыми руками!

— Нужно быстро. — Бесстрастное лицо старшины монахов чуть заметно дрогнуло, лоб украсился вдруг капельками пота.

— Пошли. — Бо схватил меня за руку и поволок к импровизированной норе, оборудованной в кустах монахами.

— Хотя бы вкратце — чего мы делаем?! — Я. даже не старался скрыть своего удивления. — Ни слова не понял!

— Спрятаться негде, — пояснил Бо, продираясь сквозь кустики и поудобнее устраиваясь в отрытой монахами нише. — До леса — километр. Они нас сверху завалят. Когда все кончится, мы уйдем. Шевелись!

— Черт знает что, — буркнул я, с сомнением озирая окрестности. Действительно, спрятаться в балке было негде — она хорошо просматривалась на всем своем протяжении. До лесистых холмов — как минимум километр открытого участка степи, просто удрать, чтобы остаться незамеченным, невозможно. Другой вопрос: отчего это мы должны в данном положении слушаться монахов и прятаться или удирать от преследующих их людей? Очень, очень сомнительная ситуация!

— Ко мне, я сказал!!! — возвысил голос Бо, которого уже начали обкладывать дерном.

— Чтоб мне сдохнуть! — в отчаянии воскликнул я, однако не замедлил присоединиться: привычка во всем полагаться на толстяка оказалась сильнее любых сомнений. —Пусть только глаза и уши оставят — иначе я не согласен.

Бо что-то пробурчал на своем: старшина кивнул, отдал трудившимся вокруг нас монахам распоряжение и специально для меня, тупого недотепы, пояснил:

— Оч-чень плохие люди. Очень. Нельзя пускать к Посвященному. Все кончится — вы уходите…

Вскоре нас заложили дерном и травой, оставив небольшие отверстия для глаз, ушей и органов дыхания. Монахи отошли подальше, отряхнули свои накидки, вытерли руки о траву и изобразили томный отдых, слегка усугубляемый некоторой возней с травмированным мною товарищем, который все это время возлежал в тени небольшого деревца.

— Вопросы, — прошептал я, прислушиваясь к приближающемуся звуку двигателя. — Кто такой — Посвященный? Кто такие — плохие люди? И потом, что значит —«все кончится»? Что кончится?

— Ты лежи и смотри, — пробурчал Бо. — Сам все увидишь.

— Имею право знать! — возмутился я. — По-твоему, я похож на барана, который безропотно ложится под нож?

— На барана не похож, — хмыкнул Бо, осторожно выплюнув попавший в рот маленький камешек. — Баран —кудрявый… Посвященный — это мой сумасшедший дядя. Эти лысые считают, что я должен во что бы то ни стало попасть к нему. А следят за ними плохие люди. Кто такие —точно не знаю. Какие-нибудь гондоны, которым нельзя к Посвященному. Все?

— А что — «кончится»? — не удовлетворился я ответом. — Что именно кончится?

— Когда кончится, мы увидим, — философски заметил Бо. — А пока — гляди. Началось…

И впрямь — началось. Солидно рыкнув, на краю балки возникла нахальная джипья морда, оскалилась усиленным бампером и, уставившись мутными фарами на монахов, зависла над склоном.

Из джипа вышли пятеро хлопцев примерно моего возраста: крепенькие такие, проворные, без животов. Хлопцы были облачены в разномастный камуфляж, форменные же футболки, разгрузочные жилеты и кроссовки, а в руках имели «СКС»28 7,62 калибра.

В общем, товарищи могли равновероятно быть либо охотниками, либо бандитами. Четверо явно были тутошние, а один, в котором я сразу определил командира, — метис. Последствия проделок соседей-дагестанцев. Метис этот был в панаме, в аккуратной солидной бородке, а на шее у него болтался двенадцатикратный бинокль.

Панамный метис повесил карабин на плечо, стволом вниз, преувеличенно радостно выкрикнул приветствие и, расплывшись в широченной улыбке, припустил к старшине монахов, лопоча что-то приятственное на слух. Ну ни дать ни взять — заплутавшие в безразмерной степи беззаботные гуляки, несказанно обрадовавшиеся при виде невесть как затесавшихся в эту балочку служителей культа!

Только вот спутники панамного слегка подкачали. Им, судя по всему, уроки коммуникабельности не прививали — не за тем держат. Поэтому спутники улыбки на лицах имели явно натянутые, присоединяться к командиру не спешили, а рассредоточились по склону с интервалом в пять-семь метров, чуть спустились и встали на некотором удалении, держа стоянку под полным огневым контролем. А один вообще остался наверху, у джипа, и улыбкой себя утруждать счел нецелесообразным: настороженно поворачивал башку на 180 градусов, озирая окрестности.

И пожалуй, самый красноречивый штрих в дополнение к сказанному: спутники метиса отнюдь не торопились следовать примеру командира и вешать карабины на плечи — каждый держал оружие в готовности, удобно уложив цевьем на локтевой сгиб.

— Чмошники, — тихонько заметил Бо, послушав лопотание панамного. — Краеведы фуевы!

— Краеведы? — удивился я.

— Ага, — подтвердил Бо. — Этот, в панаме, гонит, что они — краеведы, едут поклониться Посвященному. Да заплутали маленько. Просит дорогу подсказать.

— А старшина — что? — уточнил я.

— Старшина — ничего, — сумрачно прошептал Бо. Да, старшина не спешил обрадовать краеведов — это и без перевода было ясно. Плечами жал, головой мотал и вообще всем своим видом демонстрировал повышенную доброжелательность, сопряженную с некоторым недоумением: какой такой Посвященный? Откуда Посвященный? Где этот самый Посвященный и что он собой представляет?!

Метис в панаме оказался вполне толковым парнем, настаивать не стал, видя такое отношение. Окинув балочку беглым взором, уверенно направился к нашему верблюду, бесцеремонно ощупал мешки, взрезал ножом веревку, их соединяющую, и поинтересовался, что там внутри. А внутри — сами знаете. Свежесорванная полынь его слегка озадачила.

Обернувшись к старшине, метис задал вопрос. Служитель культа обвел рукой вокруг себя, ткнул пальцем в небо и что-то ответил.

— Типа — целебная трава, — прошептал Бо. — Для лекарств собирали…

Отряхнув руки, метис улыбнулся в последний раз и опять что-то спросил. Старшина монаший, красноречиво приложив руку к сердцу, старательно замотал головой: что вы, товарищ, за кого вы нас принимаете?!

«Бац!» — Метис стряхнул карабин с плеча, ловко перехватил за цевье и увесисто закатал прикладом в лоб собеседнику.

— Ом-мани!!! — Монахи мгновенно подскочили, зароптали, подались было к обидчику. Четверо на склоне согласованно ощетинились стволами, воинственно рявкнули хором. Старшина, помотав головой, замахал на своих руками, призывая к смирению.

— Чмо! — прокомментировал ситуацию Бо. — За такие вещи надо опускать на месте…

Метис гадко ухмыльнулся в сторону монахов, повел стволом и коротко распорядился, ткнув пальцем в землю.

Старшина подтвердил команду: монахи послушно распростерлись ниц и положили руки на затылки. Старшина опустился на колени, собираясь присоединиться к меньшим коллегам, но метис имел на этот счет иное мнение: уткнув ствол карабина под подбородок своей жертве, он вновь внятно задал вопрос.

Священнослужитель баловать супостата разнообразием не стал — отрицательно помотал головой и что-то произнес, обратив взор к небу. Клацнув затвором, метис вставил ствол карабина главному монаху в рот и принялся медленно считать — по-русски. Старшина бестрепетно сложил руки перед грудью и зажмурился, всем своим видом выражая покорность суровой судьбе.

Досчитав до десяти, метис вынул ствол изо рта жертвы, огорченно покрутил головой и сильно ударил прикладом карабина старшину промеж лопаток. Тот молча упал на четвереньки, проявляя редкостное терпение: в моей прошлой жизни мне порой перепадало в таком вот ракурсе — уверяю вас, на что я парень крепкий, и то после такого гостинца непременно заорал бы благим матом!

Метис пожал плечами и, нехорошо перекосив лицо, направился к травмированному мною вчера монашку, который все это время лежал в тени небольшого деревца. Приставив ствол карабина к голове раненого, обладатель панамы обернулся к неприступному старшине и задал успевший уже всем надоесть вопрос: за последние пять минут я даже запомнил, как это произносится. Старшина отрицательно помотал головой. Гангстер в панаме немигающе уставился на раненого и на несколько мгновений призадумался…

— Это неправильно, — прошептал я. — Ой как неправильно!

— Угу, — согласился Бо. — Плохо стоят. И — далеко. Пока вскочим, добежим — в пять смычков дуршлаг сделают.

— Да при чем здесь — «стоят»! — возмутился я. — Старшина их неправильно себя ведет. Угробит же мальчишку! Если б с тобой так — я бы не задумываясь сдал бы хоть десяток всяких посвященных. Тем более ему все равно скоро помирать. Если уже не по…

«Ту-дух!!!» — раскатисто шарахнул выстрел. Череп несчастного монашка, пыхнув в небо жарким парком, брызнул во все стороны ошметьями кровавой каши. Однако, разрывными бьет!

— Урод! — выдохнул я, непроизвольно подбираясь для прыжка.

— Стоять! — зашипел Бо, уловив мой порыв. — Рано! А пятерых монахов, лежавших на дне балки, удержать в то мгновение было затруднительно. Разом вскочив, они издали какое-то подобие боевого клича и бросились к супостатам, скрючив перед собой руки, готовые безжалостно впиться во вражьи глотки.

«Ту-дух! Ту-дух! Ту-дух!» — слаженно забухали карабины троих «краеведов», уродуя разрывными пулями взметнувшиеся в бессмысленной атаке жилистые тела. Создавалось такое впечатление, что «краеведы» с самого начала ждали этого момента, что готовы были к такому раскладу…

Через несколько секунд все было кончено. Обильно забрызганные монашьи накидки, завалившиеся вперехлест друг на друга, слабо шевелящиеся тела, чей-то пузырящийся предсмертный хрип на фоне прянувшего в небо испуганной птицей эха выстрелов…

И, казалось, уже навсегда забытый, до боли знакомый запах, господствующий надо всей этой мерзостью: острая смесь пороха и крови, ни с чем не сравнимый фимиам ближнего боя, в котором тебе повезло остаться в живых…

Трое спустились со склона и несколько нервозно организовали контроль в головы: видать, не часто случается у них такое, хлопчики заметно взбудоражены.

Метис меж тем лениво мордовал ногами монашьего старшину — тот в момент общего штурма тоже предпринял какие-то телодвижения, не желая бросать своих питомцев на произвол судьбы.

Я лежал, ощущая, как за ухом возится какой-то вредный букаш, и тихонько плавился от ненависти и страха. Несмотря на то что минут двадцать назад собирался задать монахам за вчерашние галлюциногенные штучки, сейчас я испытывал острое желание как можно скорее удавить всех этих камуфляжных уродов, пока есть преимущество внезапного нападения.

Ощущения — как у нормального юного натуралиста, совсем рядом с которым откуда ни возьмись оказалась вдруг большая ядовитая змея, спешащая куда-то по своим делам и пока что этого натуралиста не успевшая обнаружить. Страшно, опасно, омерзительно — и есть реальный шанс разобраться с источником всех этих ощущений. Только руку протяни…

— Ну что — все кончилось? — еле слышно прошипеля севшим от ярости голосом. — Теперь мы можем уходить, да?

— Рано, — невозмутимо процедил Бо. — Щас они соберутся до кучи. Тогда и пойдем.

Трое, разобравшись с монахами, двинулись к возившемуся со старшиной командиру — часовой так и остался стоять наверху, у джипа, только башкой стал крутить более активно, словно опасался, что сейчас кто-нибудь примчится из-за горизонта и надерет всем подряд задницу.

Обступив корчившегося на земле старшину, вороги коротенько посовещались и занялись делом: кто-то принялся рвать с избитого одежду, кто-то взялся выламывать из кустов сухие ветки и складывать костерок.

— Часовой, — тревожно шепотнул я. — А?

— Ага, — откликнулся Бо. — Это усложняет…

От нас до джипа, стоящего на самом верху склона, было метров пятнадцать. Снизу вверх — очень неудобно. Пока вскочишь, пока добежишь — как минимум пару раз успеет выстрелить. Судя по тому, как держит оружие, стрелять обучен не хуже соратников, только что порезвившихся внизу.

— Мобила, — озарился вдруг Бо. — С собой?

— Не понял? — переспросил я. Мобильный у меня, конечно, с собой — я человек деловой, приходится таскать, даже идучи на свадьбу не сообразил выложить. Бо тоже деловой человек, но мобильный телефон, как и пейджер, игнорирует начисто: у него для этого двое шустрых пареньков приспособлены — трубконосы. Конечно, смотрится солиднее, когда к тебе обращается почтительно из-за плеча крепенький мальчишка и сообщает: звонит такой-то, что передать? Но я открою вам маленький секрет: если у меня язык что помело и я с ходу могу в сносной речитативной форме обмусолить любой вопрос с человеком любого ранга, то мудрый Бо… слегка косноязычен, страшно груб и любит поспать. Попробуй разбуди его кто в неурочный час — обхамит ведь, не спросив, как звали! А общаться зачастую приходится с товарищами, которые шутки юмора понимают слабо и чужого хамства на дух не переносят. Потом приходится разбираться с ними, урегулировать эти неурядицы — примеры место имеют. Передаточное звено в виде трубконоса очень удобно: всегда есть время обдумать ситуацию или просто отказаться от общения, сославшись на свое отсутствие…

А вот вопрос в данной ситуации странный — при чем здесь мобила?!

— Мобила с собой?

— Звякнуть в Новотопчинск — пусть бригаду вышлют? — нашел я в себе силы скаламбурить.

— А если тебе звякнут? — предположил Бо.

Черт!!! Да ты, товарищ Бакланов, совсем инвалид умственного труда! В землю закопался по уши, а такую деталь упустил!

Вообще удивительно, что до сих пор нас никто не спохватился и не названивает по всем подряд номерам. На второй день сказали приходить к двенадцати. Часов не видно, но, судя по солнцу, время как раз около этого. А ну как сейчас дядя Бо похмельной рукой нашарит на тумбочке телефон, и…

— Ты легкий, — не дал развиться моим опасениям Бо. — Часовой — твой. Встал, бросил мобилу, пошел. А я — к куче. На три счета…

— Погоди, погоди, — торопливо встрял я. — Имитация гранаты? Отвратительная идея. Опасности не ждет. Если не профи — долго соображать будет: что за дрянь летит и что неплохо бы упасть… А шмальнуть навскидку — запросто. Понять ничего не успеет, по силуэту лупанет сдуру — и привет…

А в двадцати метрах правее нас между тем уже вовсю занялся нехитрый костерок. Метис панамный достал из ножен на голени нож и сунул лезвие в пламя. Понятное дело — не эксперимента для: закаленный металл или где. Пытать будут. Неприятно — но не смертельно. Смертельно — это мобильник. Щас ка-а-ак…

— Других вариантов нету, — извиняющимся тоном проскрипел Бо. — Целься в голову. Близко, есть шанс попасть. Если что… я буду рад, что умру рядом с таким славным воином.

— Сам дурак — и шутки такие же, — огрызнулся я.

— На три счета, — напомнил Бо. — Раз…

Я, насколько мог, осторожно переместил под слоем дерна руку, нырнул под полу пиджака и нащупал в кармашке мобильник. Отвыкшая от работы система боевой машины по прозвищу Про тихонько скрипнула, пуская в кровь точно соответствующую развитию событий порцию адреналина. Дашь больше — замкнет. Недодашь — значит, полностью не выложишься, будешь работать вяло и быстро умрешь.

Боевая машина, в свое время филигранно отлаженная, ничего не «забыла — выдала норму.

— Два…

Я напряг ягодицы, поискал пятками точку опоры, глубоко вдохнул и принялся аккуратно стравливать воздух через плотно сжатые зубы.

— Три!!!

Воспарив из кустов совместно с жирными кусками дерна, я рванул из кармана мобильник, рявкнул на конечной фазе выдоха: «Ложись, бля!!!» — и метнул свой коммуникатор «Siemens», целя в голову часового. Затем, мгновенно прихлопнув обосновавшегося за ухом наглючего букаша, на получетвереньках ломанулся вверх по склону, вкладывая в движения всю мощь, какую в этот момент было способно выдать мое сытое тело…

Часового подвели отменная реакция и богатый опыт. Действовал он не раздумывая, повинуясь наработанным автоматизмам, вбитым раз и навсегда в голову каждого нормального вояки. То есть, зафиксировав краем глаза летящий в него предмет и услышав сопутствующий крик явно недвусмысленного характера, мгновенно плюхнулся там, где стоял, и прикрыл голову руками.

В таком положении я его и достал. На последних трех метрах прыгнул вперед, отбивая брюхо, на ощупь словил левой рукой потный бритый череп, придавил к земле и с разбегу саданул правым кулаком в темечко. Примерился поточнее, долбанул ещё раз — для фиксации результата. Контроль можно не производить: таким ударом я на тренировке разваливаю два положенных друг на друга огнеупорных кирпича.

«Пиу-пиу-пиу!» — скандально заверещал откуда-то из-под джипа чудом уцелевший мобильник.

«Ту-дух!» — шарахнул снизу выстрел.

Вытаскивать из-под недвижного тяжелого тела карабин было некогда — мне нужно было срочно вниз, к Бо. Не разгибаясь, я кубарем скатился по склону. Финишировав на заднице у кучи, которой занимался мой боевой брат, потратил полторы секунды, чтобы оценить обстановку.

Двое камуфляжных уже не подавали признаков жизни — лежали себе рядышком, неестественно вывернув шеи на юг. Простыли, наверно, бедолаги.

В момент моего приближения к месту событий Бо развлекался с двумя оставшимися и, судя по всему, испытывал страшную досаду по поводу того, что у него нет запасной руки. А ещё лучше — двух.

— Ур-рр! — по-людоедски урчал Бо, всей массой пригвоздив к земле второстепенного «краеведа» и передавливая ему горло левой рукой. Другой рукой толстый держал за середину ствола карабин основного — метиса панамного — и отжимал его в сторону от своего черепа.

Метис, как и полагается, пока что пребывал в ступоре и давил только в одном направлении, пытаясь попасть зрачком ствола в габариты Бо. Был он достаточно крепок, и ствол угрожающе кренился к башке моего боевого брата.

Да, это хорошо, что — Бо. Другого в такой ситуации давно бы уже пристрелили. Хотя и для Бо такие силовые упражнения несколько в тягость — точно, руки не хватает. А спустя пару секунд метис придет в себя, сообразит, что нужно всего лишь сделать скрутку, и…

«Ту-дух!» — вторично взлаял карабин метиса, отчетливо вибранув в руке толстяка и опалив газами его макушку.

— Фули сел — возьми — взвыл багровый от напруги Бо.

Почему не взять, если просят? Привстав с задницы, я со всего маху зарядил метису каблуком в висок. Тот дернулся, судорожно станцевал кроссовками по травке и затих.

— Уф-фф! — облегченно выдохнул Бо и одним движением додавил второстепенного. Пороховой фимиам омерзительно дополнился чужеродным компонентом — запахло свежим дерьмом. — Ну — слава яйцам. Теперь — все. Можем идти…

«Пиу-пиу-пиу!» — напомнил о себе мой коммуникатор, оказавшийся, ко всем прочим наворотам, ещё и противоударным.

— Это твой дядя, — переводя дыхание, предположил я.

— А может, твоя новая подружка. — Бо ткнул было пальцем в сторону джипа и тут же навострил уши. — А ну…Слышь?

— Слышу. — Теперь к верещанию мобильника примешивался едва слышимый где-то вдалеке рокот вертолетных винтов.

— Думаешь, одна банда?

— Труба, стволы, бинокль — быстро! — распорядился Бо, помогая сильно потрепанному старшине монахов облачиться в накидку. — Не отвечай — частоту сосчитают…

Отключив мобильник, я собрал карабины и слегка по-мародерствовал на предмет экипировки — кто знает, может, ещё пригодится! Затем упаковал трофеи в те самые мешки, в которых до недавнего времени транспортировали нас с Бо, — мешочки, скажу вам, оказались очень даже прочными, из качественной плотной холстины.

— Джип забираем?

— Не пройдет там джип. — Бо мотнул в сторону лесистых холмов. — Да и видно его сверху… Бери верблюдов, погнали.

— Как их брать? — растерялся я — до этого как-то не приходилось управляться с кораблями пустыни, кроме того, я помнил на примере всем известного персонажа Савелия, как они безобразно ведут себя, будучи не в духе.

— Как получится, — буркнул Бо. — Тащи одного сюда — старшину посадим. И шевелись — надо сваливать, пока «вертушка» не подскочила…

* * *

…Шидар кя (командир личной охраны хана) Назар, ради прибытия которого откладывал смерть владыка Степи, вынужден был долго стоять рядом со своим господином, почтительно дожидаясь признаков внимания.

В отличие от остальных приближенных персон Назар в силу служебных обязанностей был избавлен от необходимости принимать коленно-локтевую позу в присутствии Повелителя. Главному телохранителю нет необходимости постоянно выражать свое почтение хозяину: его задача состоит в том, чтобы, постоянно присутствуя незримой тенью где-то рядом, зорко следить за всеми и вовремя пресечь любое вражье поползновение. А стоя на карачках лицом вниз, эту задачу выполнить достаточно проблематично.

Так и повелось от веку: все начальники ханской стражи имели право стоять в присутствии господина и таким образом чисто физически быть выше всех остальных вельмож.

Назар угрюмо смотрел на пребывавшего в тяжком забытьи Повелителя: устав бодрствовать, хан принял опий и надсадно похрапывал, привалившись спиной к своему боевому седлу. Смертная тоска железной рукой сжимала сердце могучего начальника ханских телохранителей.

Еще совсем недавно он охранял мудрого правителя, пребывавшего в самом расцвете сил и обладавшего мистической интуицией, о которой вся Степь слагала легенды. Обеспечивать безопасность Дондук-Омбо было достаточно легко и необременительно: звериное чутье хана всегда позволяло опередить на пару шагов какие бы то ни было происки соперников и коварных вассалов. Даже во время военных походов, когда каждый рискует в любой момент сложить голову, независимо от чина и сословной принадлежности, хан умудрялся в полной мере сочетать осмотрительность и стратегический расчет с незаурядной командирской решительностью, что позволяло ему оставаться в относительной безопасности и вместе с тем снискать репутацию храброго воина!

А теперь здесь, в черной юрте, убранство которой составляли драный войлок, брошенный на пол, пара шерстяных одеял, седло и оружие, надсадно храпел-постанывал одряхлевший за две луны старик, в короткое время выживший из ума и совершенно беспомощный…

— Беда мне, — забыв об этикете, задумчиво пробормотал Назар, устав раскачиваться с пятки на носок у изножия импровизированного ложа господина. — Придется сразу же после этого откочевать семьей в Джунгарию29. Иначе съедят потихоньку…

— Я с тобой, — отчаянно всхлипнул дежуривший у входа баурши. — Если тебя съедят потихоньку, то меня сразу освежуют! А двумя нутугами кочевать лучше…

Помолчали, удивляясь собственной смелости: впервые позволили себе заговорить вот так в присутствии Повелителя, чуткое ухо которого всегда с легкостью улавливало невесомые шаги борзой Зары, пробегающей по своим собачьим делам в двадцати саженях от шатра! Двое царедворцев с горечью глядели на умирающего степного царя, который при жизни воплощал в себе их благополучие и общественную значимость. Калмыцкий уклад не приемлет традиционного для многих европейских дворов фамильного наследования должностей и придворных титулов. Новый хан — новая свита. Свой главный телохранитель, которому можно доверить свою жизнь, свой баурши, умеющий хранить секреты господина. А старую свиту ушедшего повелителя ожидает закономерная обструкция, чреватая подчас смертельным исходом. Многие вельможи, которых в свое время приближенные к высшей особе обидели от имени хана либо по своему произволу, волей случая возвысятся при дворе и непременно пожелают поквитаться за былые унижения и позор…

— Похоронили меня уже… — не меняя положения, внятно произнес хан, внезапно размыкая веки и нашаривая Назара блуждающим взором. — Да?!

— Повелитель отдыхал. — Назар низко склонил голову, прикладывая правую руку к сердцу и краснея, как закат, предшествующий ветреному дню, — баурши у входа в ужасе бухнулся на колени и, уткнувшись лицом в драный войлок, обхватил голову. — Его ничтожные слуги позволили себе…

— Похоронить его при жизни, — без эмоций закончил хан. — И подумать о своих шкурах. И правильно сделали. Как раз самое время… Как съездил?

— Распоряжение Повелителя выполнено, — доложил Назар, горделиво поднимая подбородок. — Хотя это было не очень просто…

— Давай. — Хан пошевелил пальцами правой руки: изобразить повелительный жест уже не было сил.

Назар дал команду: четверо нукеров втащили в юрту два шерстяных чувала, швырнули их наземь и тотчас же рухнули ниц, распростершись головами в сторону Повелителя.

Назар выдернул из-за кушака кривой нож и ловко перерезал горловины чувалов. Перед степным царем предстали двое связанных молодцев не старше тридцати, в окровавленных и мятых казачьих одеждах и с ещё более мятыми лицами.

С первого взгляда было ясно, что нукеры хана приложили немало усилий, дабы придать казачкам то положение, в котором они пребывали сейчас. Молодцы обладали воинской осанкой и крепкой статью: особенно могучим выглядел один из них — высокий широкоплечий калмык с необычно белой для его народа кожей лица и большими светлыми глазами. Второй — русский, телосложение имел достаточно среднее, но мощные мышцы шеи и жилистые руки выдавали отличную тренированность и силу. Голова русского была обмотана грязной тряпкой, покрытой пятнами крови.

— Почему в полоне? — поинтересовался хан, скользнув мимолетным взором по русскому и пытливо всматриваясь в лицо калмыка. — Орса30 зачем притащили?

— Сам идти не хотел, — угрюмо сообщил Назар. —Пришлось вязать. Орс с ним был, вступился. Голыми руками дрались против моих оружных воинов. Едва справилисьдесятком — перевернули у них там весь двор. Троих воиновпокалечили, а одному орс свернул шею. Хотели орсу отрубить башку, Бокта сказал — тогда я тоже себя жизни лишу. Вот, привезли на твой суд…

— Ну… здрав будь, Бокта, — дрогнувшим голосом проскрипел хан, обращаясь к «белому» калмыку. — Поприветствуй же своего господина, расскажи, как живешь…

Пленный не отвечал — смотрел зверем. Не было в его взоре не то что просьбы о пощаде, а даже намека на смирение: развяжи — тотчас бросится.

Хан невольно улыбнулся, почувствовал, как больную грудь тронуло непрошеное тепло запоздалой гордости…

Сын! Настоящий багатур, воин…

Бокта — болдыр31, сын русской ясырки, бывшей некогда у хана в наложницах, — давно, уже жил в аманатах32 у русского императорского двора. Отдали как незаконнорожденного: ежели что случится — не жалко. Сладкая была русская, нежная — крепко любил её Дондук-Омбо (тогда он ещё не был ханом). И бастард получился на загляденье, кровь с молоком — не то что правильные дети от законных жен: мелкие, вредные да злоболикие.

В рассказах о житье-бытье бастарда хан не нуждался: соглядатаи при русском дворе работали исправно, доносили о каждом шаге болдыра.

В аманатах Бокта бока не пролеживал. С отрочества преуспел в науках: изучал прилежно иноземные языки и естественные дисциплины, читал запоем все, что под руку подвернется. Когда подрос, с увлечением занимался ратным делом, вечно пропадал в казачьей слободе, а как случилась оказия с турками, записался на военную службу. Всю войну ратовал в пластунской33 команде, ранен был неоднократно, своим норовом и безо всякой протекции выбился в сотники. Ну разве не багатур?

— Гордый, значит, — криво ухмыльнулся хан, не дождавшись от болдыра подобающих знаков почтения. —Обиду носишь в сердце на господина своего… Ну-ну… Назар, орс лишил жизни твоего война… Он — твой!

— Взять! — коротко скомандовал командир стражи. —На кол. В центре войскового куреня — чтоб все видели.

Двое нукеров резво подскочили, ухватили русского под локти, потащили на выход.

— Прощай, братка! — тоскливо крикнул казак — понял, что не на пир ведут. — Хорошо жили, умирать не жалко! Слободской Маньке-пирожнице подмогни — нагуляла от меня…

— Прости его, Повелитель! — Бокта бухнулся хану в ноги — а руки за спиной связаны, сдуру в кровь расшиб лицо! — Возьми мою жизнь, это я виноват! Он за меня вступился, не знамо, кто такие! Прикажи меня — на кол!

— А пошто так печешься об орсе? — Хан сделал знак —нукеры, тащившие русского, в нерешительности застыли увхода. — Что он тебе?

— Это брат мой, — тихо сказал Бокта.

— Брат?! — удивился хан. — Брат… Ха! Вот новости! И когда же это твоя мать умудрялась делить ложе с орсом?

— Моя мать была верна тебе, — скрипнул зубами Бокта, пряча ненавидящий взор под окровавленными бровями. — Это побратим мой: кровь мешали с ним. На войне жизни за меня не жалел, все у нас общее. Не по злодейскому умыслу, а бороня други своя вступил он в схватку с твоими воинами. А в схватке всяко бывает…

— Не нужен тебе такой побратим. — Хан неровно, с натугой подмигнул командиру стражи — тот кивнул воинам, русского тотчас же выволокли из юрты прочь. — Теперь ты будешь ханом. Сокровища, земли, красивые жены…

— Мне твое ханство — через коромысло! Пусть только развяжут руки — я убью всех, кто будет рядом, и лишу себя жизни, — глухо прорычал Бокта — шутку хана не понял, принял все всерьез. — Убьешь орса — почитай, убил меня.

— Стало быть, не хочешь ханом… — Хан хрипло рассмеялся, схватился рукой за сердце, задышливо захрипел. — А что… Ох-х-х… Что хочешь?

— Отпусти нас, Повелитель, — с надеждой поднял лицо Бокта. — У нас дел полно — не до ханства нам! А мы тебе на втору ночь пригоним малый табун — у ногаев сведем. За потраты воински да порушена нукера. Отпусти, а?

— Вот ты какой, болдыр, — раздумчиво протянул хан. — Недосуг тебе, значит, ханом быть… Ну да ладно. Назар — развяжи Бокту. Орса — ко мне в шатер. Умыть, дать кумыса с дороги, пусть манжик башку перевяжет. Ох-х-х… А теперь все — вон! Хочу сообщить сынусвою последнюю волю…

Глава 6

…Труднее всего, к вящему удивлению Шепелева, было добиться немедленной аудиенции. Как-то получилось, что за время работы Тимофея Христофоровича в комиссии необходимость экстренно пообщаться с работодателем в интимной обстановке ни разу не возникала. А когда вдруг возникла, оказалось, что это очень и очень непросто — заскочить между делом к бывшему коллеге и с порога подмигнуть: слушай, тут такое дело…

Жизнедеятельность бывшего коллеги была расписана по минутам, целая протокольная служба следила, чтобы в распорядке не возникла даже малюсенькая брешь. Шепелеву сразу, мило улыбнувшись, сообщили: да, вопросов нет, конечно, можно встретиться… Через две недели, во вторник, в 17.45. По графику как раз пятнадцатиминутное совещание с председателями всех подряд комиссий, бюро, отделов и палат. Какая-такая аудиенция, дорогой вы наш? Вы кто у нас — премьер, секрсовбеза, наследный принц или что-то ещё в этом роде? Нет, не в этом? Ну тогда — гуляйте. Нет-нет, исключений не делаем. У всех чрезвычайной важности государственные дела, все обещают грандиозные проекты… Гуляйте, гуляйте…

Погруженный всецело в свою сферу производства, Тимофей Христофорович до сего момента как-то не обращал внимания на такие официальные особенности учреждения, в котором работал уже достаточно много времени. А тут протер глаза, на скорую руку проанализировал случавшиеся за год акты общения и с удивлением отметил: да, правильно, практически все такие акты происходили на совещаниях. Вернее, по окончании таковых. И даже некая схема присутствовала, долженствующая обозначать принципы демократизма. Вопросы есть? Нету. Хорошо, верной дорогой идете, товарищи. И — на выход. А по дороге, мимоходом, за локоток — цап! И по ходу, в коридоре:

— Как дела, дорогой товарищ? Дом? Семья? Детишки?

— Да вроде…

— Понятно. Проблемы?

— Да вроде…

— А если нету, тогда — где результат?

— Да вроде бы работаем…

— А результата не видно. Давайте, давайте — активнее!

— Дамы и так…

— Ясно. Если что — сразу ко мне. Ясно?

— Ясно.

— Ну и славно. Удачи…

Пообщаться посредством техники связи тоже не дали: надежные ребята караулили каждый проводок, электронный адрес, радио — и телефонные частоты, пресекая любые поползновения несанкционированного доступа к персоне. А коллеги покрупнее, что имеют право доступа, презрительно поморщили носик: не лезь, товарищ, не докучай глупостями всякими! Нас таких — море, а он — один!

В общем, было не так просто все, как казалось на первый взгляд…

Ждать две недели Тимофей Христофорович не мог: события развивались так, что делом следовало заняться немедленно. Удивившись про себя такой надежной недоступности нужного человека, который находился совсем рядом и мог решить вопрос одним движением бровей, Шепелев, воспитанный системой в рациональном чекистском духе, впадать в уныние не спешил, а также не спешил бросаться с раскрытием тайны к тем самым коллегам покрупнее, что доступ имеют. Во-первых, перетопчутся коллеги — это его детище. Во-вторых, будучи опытным чекистом и приученный никому не доверять, Тимофей Христофорович в моральных качествах этих коллег был не совсем уверен и просто-напросто опасался утечки информации. —^

Руководствуясь приведенными выше соображениями, Тимофей Христофорович маяться и руки заламывать не стал, а просто сел в кабинете, вперился взором в окно и минут пятьдесят думал.

Через пятьдесят минут наступило время обеда, и товарищ Шепелев с легким сердцем отправился в столовую: придумал! Не зря на Старой площади суровые люди в свое

время учили мыслить дивергентно, не зацикливаясь на имеющемся наборе исходных данных.

Вкусно пообедав, Тимофей Христофорович вернулся в кабинет и с полчаса провел над сооружением некоего эскиза на простом листке формата А4. Художественным ремеслам бывшего чекиста на прежней работе не обучали, но получилось в целом ничего — понятно и доходчиво. Кликнув «офицеров по особым поручениям» — Юру с Васей, Шепелев отправил их в типографию и заказал шесть срочных плакатиков 50 на 40.

— Название — «Бросок на заданную тему», — уточнил Тимофей Христофорович. — А фон — крупнозернистый песок и стоящая на песке кружка пива с обильной пеной. У них в компьютере все это есть — сам видел…

Юра с Васей исполненный заказ вручили шефу спустя час с небольшим, объяснив — очередь там, быстрее не получилось. Тимофей Христофорович полюбовался и в целом остался доволен, отметив, что в наш век продвинутой оргтехники даже самая лютая посредственность может вовсю развлекаться технологической сюрой, не опасаясь за последствия.

— Ну надо же! Если погонят с работы — займусь мазней…

Да, если не знать, что старался предкомиссии, можно приятно ошибиться: напряженная, предельно экспрессивная манера, построенная на контрастах цвета, порывистого ритма и свободной динамики, несколько напоминала труды простого нидерландского парня Винсента. Судите сами: темно-серый крупнозернистый песок в плавящемся пурпуре морского рассвета, слегка утопленная в этом песке кружка светлого пива, гротескно увеличенная, с перекипающей через края белоснежной пеной, а на фоне кружки — собственно бросок: небрежные штрихи невысокой коренастой фигуры, с овалом вместо лица. Фигура бросает через голову нечто объемное, без ног и рук, но с совершенно четко оформленным большущим горбатым носом, кучеряшками на голове и явно выраженной трехдневной щетиной. Прелесть! Только вот с названием подкачали: как всегда, чуть напутали.

— «Бросок в теме», — прочитал Тимофей Христофорович. — Что за черт! Я как сказал?

— Это наборщик. — Юра, только сейчас заметив огрех,заалел щеками и насупился. — Давайте мы сгоняем —пусть .переделает.

— Поздно, — отказался Тимофей Христофорович. —Там же очередь. Пока вы там будете менять, рабочий день закончится. И так пойдет — ничего страшного…

И отправил парочку повесить плакатики где следует.

А где следует? Да ну, какие же вы недогадливые! Ну разумеется, не там, где Хозяин ходит, — туда на пушечный выстрел не пустят. Помните коллег покрупнее, что доступ имеют? Вот-вот. Они его, конечно, имеют, но ходят там же, где все простые слуги народа, — и сидят через стенку. И самое приятное: парочка этих особо приближенных коллег в курсе некоторых пикантных особенностей хозяйского прошлого. И умеют делать выводы — не зря хлеб с икрой едят.

Крупные коллеги отреагировали даже быстрее, чем предполагалось: спустя пятнадцать минут после злодейского повешения плакатиков Тимофея Христофоровича вызвали. Да не в рядом расположенные кабинеты, для разбора, а — к Самому. И брешь в распорядке для такого дела образовалась!

— Ты вешал?

— Я, — не стал отпираться Шепелев.

— Мне такие намеки не нравятся. Есть такие понятия, как дистанция, субординация, порядочность, наконец…

— Это не намеки. — Шепелев даже покраснел — за всю службу ни у кого не было случая упрекнуть его в фамильярности и небрежении субординацией. В учреждении, где он трудился раньше, такие вещи учат понимать на уровне подсознательного восприятия — а тех, кто медленно учится, долго не держат. — Просто… Нужна была срочная аудиенция. Потому и решил привлечь внимание.

— По-другому не мог привлечь? Или от безделья зашкаливает?

— Я вышел на проект, в случае успешной реализации которого мы можем поиметь сумму, равную как минимум половине годового бюджета страны, — глядя в сторону, сурово отчеканил Шепелев. — Все чисто, никаких афер. Но начинать работать нужно прямо сейчас. Две недели до совещания ждать не мог — мы просто опоздаем. А добраться до вас обычными способами невозможно. Не верите — попробуйте сами…

— Так-так… Что за проект?

— Сколько у нас времени? — деловито поинтересовался Шепелев, расстегивая предусмотрительно прихваченную папку с докладом.

— Пять минут. Мы болтаем во время, отведенное для релаксации. Через пять минут — совещание с председателем счетной палаты. Эм-м… Успеешь?

— Попробую…

Доклад оказался настолько актуальным, что Шепелеву понадобилось почти сорок минут, чтобы доходчиво разъяснить положение дел. Председателя счетной палаты передвинули на следующую неделю — подождет, не маленький!

— Так… Эм-м… Кто ещё посвящен в это дело? — Вот такой закономерный вопрос возник в конце доклада.

— Так вы все же думаете, что я плакатиками баловался скуки ради? — даже обиделся Шепелев. — Ну, спасибо! Надо было не ломать голову, а сразу к главе Администрации пойти.

— Значит, это пока — тайна, — обрадовался Хозяин. —Помнишь расхожую фразу — знают трое, знает и… эм-м…В общем, присваиваем мероприятию гриф… эм-м… какойгриф?

— Особой важности будет достаточно, — осторожно посоветовал опытный Тимофей Христофорович — не зря год в архивах ковырялся! — Чем выше гриф, тем больше желающих ознакомиться с секретом.

— В таком случае обойдемся вообще без грифа. Нет грифа — и знакомиться никто не захочет. Хм… Эм-м… Мероприятия просто нет. О нем знаем мы двое. Эм-м… Ну что ж — впрягайся. До исхода рабочего дня тебе задача: соорудить надежную и во всех отношениях эффективную легенду, под которой мы можем без оглядки работать в регионе. И это… эм-м… от моего имени найди специалистов-историков. Самых-самых. Хочу закрытую консультацию. Вопросник разработай так, чтобы конкретика не бросалась в глаза.

— Зря время потратим, — предупредил Шепелев. — Я вопрос изучил лучше любых специалистов. Тема вообще малоисследованная, так что…

— Я сказал — специалисты, — непреклонно хлопнул ладошкой по столу Хозяин, покосившись на часы. — В18.35 у меня релаксация, пятнадцать минут. Я тебя жду. Тебе — допуск номер один. В любое время. Я распоряжусь. Свободен…

Легенду Тимофей Христофорович соорудил классную: Хозяин от удовольствия даже прищурился и энергично потер ладоши — так ему понравилась творческая находка бывшего коллеги.

— А ведь неплохая школа — наше бывшее ведомство! Таких стратегов воспитывает…

— Да и руководителей тоже — неслабых, — «прогнулся»Тимофей Христофорович и, не к месту припомнив почившего в бозе Юрия Владимировича, чуть было не ляпнул:«Жаль, помирают быстро!» — но вовремя сдержался.

Тут же Шепелев представил специалистов: от имени Хозяина с небывалой легкостью удалось вытащить с уютных дач троих светил вселенского масштаба, готовых давать консультацию по любой эпохе — вплоть до того момента, когда первый сообразительный австралопитек собрал в кучу своих волосатых корешей и предложил соседнему трудолюбивому племени «крышу» от посягательств другого, более агрессивного племени. Опросный лист был составлен грамотно и тонко: все интересующие проблемы разбиты по частям и даны вразброс, общий концептуальный акцент — на гипотетическом родстве Дондук-Омбо с Чингисханом. Сокровища — так, сбоку, мимоходом.

— Все правильно, — задумчиво молвил Хозяин, когда специалисты отбыли. — Все верно…

Да, как и предрекал Шепелев, консультация получилась по большей части весьма интересной, но малоэффективной в информативном плане: ничего такого, чего бы он не знал, специалисты не рассказали.

— Так… До утра доводишь легенду по всем пунктам. Утром: проект распоряжения по администрации, проект —хану, инструкции — команде, ведомости, документация, заявка на людей, имущество, оружие. В 12.30 у меня аудиенция с ханом — сказал, чтобы выдернули с Парижу. Бездельник, конечно, слов нет — в дому разруха, а он по заграницам прохлаждается… Эм-м… В 12.45 у тебя с ханом —закрытое совещание по теме. В 13.30 зайдешь — согласуем окончательно, проточкуем по всем пунктам. Все. Вопросы?

— Нету.

— Тогда — до завтра…

Тратить ночь на доводку легенды Тимофей Христофорович не стал: легенда и так была хороша, исправлять — только портить. Пошел домой пораньше, отдохнул как следует, плотно пообщался с супругой — она у него ещё в соку, грех жаловаться. И пораньше лег спать.

— В командировку собрался? — догадалась супруга, поглаживая симпатичную плешь засыпающего предкомиссии. — Я уж думала, на этом месте тебя никуда посылать не будут…

— «Посылать», дорогая, — это некорректно, — сонно буркнул Тимофей Христофорович, ласково погладив пышный бок спутницы жизни. — Правильнее будет — «отправлять». Партия и правительство отправляют меня на важное задание. Я тебе с того задания гостинец привезу…

По прибытии на следующее утро к рабочему месту Тимофея Христофоровича ожидал сюрприз. Сюрприз имел от роду тридцать восемь лет, ещё имел звание полковника ФСБ, назывался Сергеем Николаевичем Кирилловым и в недалеком прошлом являлся шепелевским сослуживцем.

— Я твой зам, — сообщил Кириллов, обнявшись с бывшим коллегой и непринужденно располагаясь в его кабинете. — На все время проведения операции.

— Операции? — удивленным эхом откликнулся Тимофей Христофорович. — Зам?

— Вот приказ по нам. Вот распоряжение по вам. — Кириллов протянул скоросшиватель с двумя листками. — Откомандирован на период проведения… Да ты почитай.

— Однако! — озадаченно молвил Шепелев, прочитав документы и вперившись взглядом в худощавого, невысоконького, с чистым личиком мужчинку, больше похожего на прилежного студента последнего курса, нежели на начальника оперативного отдела следственного управления ФСБ. — Начальство не дремлет… Ну что ж, зам, — впрягайся, как говорит наш Папа. Я пока подумаю, кого из наших привлечь, а ты тут давай — того… Ну, садись, что ли, ведомости составляй. Четыре штуки в трех экз. Оружие, связь, экипировка, материально-техническое обеспечение.

— Прошу. — Кириллов элегантно распахнул свой «дипломат» и достал папочку. — Все готово.

— Ну! — вскинул брови Шепелев, бегло знакомясь с документами. — Так… Так… Но позвольте — из какого расчета?

— Пятнадцать человечков, — с готовностью сообщил Кириллов. — Восемь — опера. Из них три — дамы. Пять —спецы. И — мы с тобой. Годится?

— Ты хочешь сказать, что и людей уже подобрал? —обескураженно поинтересовался Шепелев. — Тебя вообще когда оприказили?

— Вчера в восемнадцать тридцать. — Кириллов по-свойски подмигнул. — Ты здесь ожирел маленько — отвык от наших темпов. Тебе что-то не нравится?

— Людей я бы хотел — сам, — неуверенно пожал плечами Тимофей Христофорович. — Как-никак специфика…

— Мне в общих чертах разъяснили суть, — успокоил Кириллов. — Людей подобрал соответственно специфике. Они тебе понравятся — гарантирую.

— Интересно — тебе всю суть разъяснили или только легенду? — отчего-то удрученно подумал Тимофей Христофорович. — Исполнительный ты наш…

Не нравилась ему такая инициатива. Понятное дело — зам, вроде бы удобно: он уже отставник, любые вопросы взаимодействия, силовые проблемы и так далее… Но с другой стороны, получается контроль на линии и некоторая опека. То есть мы тебе, конечно, верим, славный ты наш товарищ, но как бы ты там чего не напортачил…

— Инструкции, проекты распоряжений, документация… У тебя, случаем, в чемоданчике вся эта хренотень не лежит? — с некоторой обидой съязвил Шепелев. — Если лежит — все бросаем, идем пить пиво.

— Не лежит, — смущенно улыбнулся Кириллов. — Ты слишком хорошо думаешь о нашем ведомстве. Мне кажется, мы никуда не пойдем. Мне кажется, мы сейчас засучим рукава и начнем потихоньку выправлять всю эту, как ты правильно заметил, хренотень. Но ты не горюй: я тут на дискетку скинул наши формы — мы их только заполним да шапочки перебьем — к аудиенции в любом случае успеем.

— К аудиенции? — напрягся Тимофей Христофорович. — Однако! Тебе не кажется, что ты слишком много знаешь, коллега?

— Ну что ты, в самом деле, — засмущался Кириллов. —Ревнуешь, что ли? Вместе делаем одно дело — привыкай. Кстати, нам нужно прорепетировать на скорую руку разговор с ханом. Экспромт, знаешь ли, в данном случае вряд ли…

— Нам?! — взвился Тимофей Христофорович, ощущая себя если и не полным идиотом, то персоной весьма близкой к такому нехорошему состоянию. — Ты… Ты что — собираешься при этом присутствовать?

— Скурвился, — огорченно вздохнул Кириллов, театрально всплеснув ладошками. — Вот оно — гнилая атмосфера старых стен, гнет власти… Ты, Тимоха, чтобы себя не травмировать, сходи в сортир, встань перед зеркалом и десять раз произнеси: «Мы с Серегой теперь вместе». Привыкни, что я — твоя тень… Но-но, не расстраивайся ты так. Ты все придумал. Ты — главный. Тебе — все лавры…

Аудиенция с ханом проходила в одном из «верхних» кабинетов — до комиссии степной владыка не опустился, не его уровень. Непосредственно перед аудиенцией Кириллов просканировал апартаменты противожуковым аппаратом и сообщил:

— Чисто вроде. Но все равно, старайся это… Обтекаемо…

Такая деловитость Тимофея Христофоровича изрядно покоробила, о чем он не преминул новому заму сообщить: вообще-то, дорогой товарищ, тут государственное учреждение самого высокого разряда, есть соответствующая служба, которая с большим профессионализмом следит, чтобы никто не смел…

— Вот эта самая служба и слушает всех подряд, — невозмутимо заметил Кириллов. — Знаем мы ребят из этой службы — ухари ещё те…,

С ханом Тимофей Христофорович познакомился в 1993 году, в ходе обеспечения выборов — но мельком, процессуально. Как-то не было необходимости в более плотном общении: работать тогда приходилось в основном с его приспешниками — людьми пожившими, мудрыми и искушенными в закулисных хитросплетениях внутренней политики. Единственное, что запомнилось из того мимолетного знакомства восьмилетней давности, — удивительная молодость нового главы субъекта Федерации, его вечная задумчивая улыбка и… уши.

Уши были просто уникальные — профессор Ломброзо с удовольствием бы за них ухватился. Но это, разумеется, фигурально выражаясь: на самом деле никто какому-то там задрюченому профессору хвататься за уши хана не позволил бы — его просто близко бы не подпустили! Однако в самом деле — уши были действительно замечательные. Живописать не станем: просто посмотрите как-нибудь повнимательнее, когда хана будут по телевизору показывать, и сами все поймете.

— Здравствуйте, Тимофей Христофорович, здравствуйте! — Вовремя прибывший хан, источая радушие, сердечно пожал руку Шепелеву с Кирилловым и, на правах высокой персоны, расположился на хозяйском месте. Свита его осталась в приемной. — Растем помаленьку?

— В смысле? — Тимофей Христофорович, приготовившийся к дежурному презрению со стороны высокого гостя, несколько подрастерялся. Таковое презрение было бы вполне оправдано: случай беспрецедентный, вытащили черт-те откуда большого человека, озадачили и отправили общаться с каким-то заштатным клерком…

— К нам приезжали простым майором. А сейчас уже —председатель комиссии… а? — Хан доброжелательно подмигнул. — Скажите — вот восемь лет прошло… А хорош апрель в калмыцкой степи?

— Апрель… Да, апрель, безусловно… Да, здорово, что тут говорить, — слегка заалев плешью, вымолвил Тимофей Христофорович.

Неужели запомнил? И что — всех вот так помнит, с кем доводилось встречаться хоть мельком? Вытащили его внезапно, свита не могла подготовить информацию, потому что неизвестно было, зачем зовут… Хозяин вряд ли освежил память хана — он не информационное бюро… Однако!

— Давайте сразу к делу, — напомнил хан, продолжая улыбаться. — С удовольствием поболтал бы с вами, но у меня, знаете ли, регламент…

— Что вам сообщили по нашему вопросу? — не успев оправиться от неожиданности, с грубоватой прямотой ляпнул Шепелев. — Эм-м… Простите…

— Что вопрос крайне конфиденциальный, — с готовностью сообщил хан. — Что об этом будет знать очень ограниченный круг лиц. Что от меня требуется всемерное содействие. Что я должен помогать вам, как если бы на вашем месте был… ну, вы понимаете. И что вы посвятите меня в детали. Правильно?

— Правильно, — с облегчением вздохнул Шепелев. —Все правильно…

Черт подери, как приятно общаться с азиатом! Любой наш барчук такого уровня или даже пониже на порядок выдал бы что-нибудь типа: ты, пешка, тут дурные вопросы 'не задавай, по-быстрому излагай суть да отваливай! А ежели ты вообразил о себе невесть что, быдло ходячее, мы тебя моментом поправим — нам только пальчиком шевельнуть…

Да, недаром говорят — азиатская хитрость. Поэтому они и бьют нас по всем позициям: улыбочка, доброжелательность, умение легко опуститься до уровня нижестоящего, показать человеку, что в нем видят личность… когда того требуют обстоятельства. Вот с такой обаятельной улыбкой и горло перережут — если обстоятельства потребуют. И все — ласково, по-доброму…

— Очень хорошо. — Хан поудобнее уселся в кресле, изображая живейшее внимание. — Излагайте, пожалуйста, — я готов…

Тимофей Христофорович, заранее отрепетировавший доклад по обстановке, быстро и толково изложил суть. Все у вас хорошо, дорогой вы наш хан, в вашем степном Эльдорадо, но… Больно мест у вас там много, где можно проехать невозбранно. Вдоль и поперек, что называется, — степь по большей части ровная, при наличии хорошей техники и дорог не надо. И расположены вы, я вам скажу, вообще — хоть стой, хоть падай! Во-первых, на отшибе. Во-. вторых, на перепутье всех дорог, что ведут из России на Кавказ и обратно. В-третьих — соседи у вас… того.

— Террористов ловить будете, — поощрительно намекнул хан. — Правильно?

Верной дорогой идете, товарищ хан! Масштабно мыслите, на лету схватываете — вот что значит государственная школа! Да, есть такое дело. Завелись там, понимаешь, на теле вашей многострадальной степной республики, некие паразиты вредоносные, террористы международные. Шляются безнаказанно с Кавказа в Россию и обратно, раскатывают по степям, схроны и явки оборудуют, как им заблагорассудится и даже — страшно сказать! — даже лагеря оборудуют учебно-тренировочные…

— Ну уж прямо и лагеря?! — улыбнувшись ещё шире, удивился хан. — У нас там регулярно вертолеты летают: пограничники, МЧС, сельхозавиация… Наверняка бы заметили и доложили куда следует!

А вот это, товарищ хан, нам и предстоит проверить. Есть такая информация — из достовернейших источников, что вот эти самые вредоносные террористы международные замыслили крепко побаловать на шестое августа34. То есть подготовить и осуществить беспрецедентно дерзкие теракты сразу в двух прилегающих к Калмыкии городах: Волгограде и Астрахани.

— Взорвать плотину Волжской ГЭС и Астраханский«Газпром». — Улыбка хана слегка погрустнела. — Это, Тимофей Христофорович, уже старо. Это они хотят аж с девяносто пятого года. Все хотят и хотят — уже восемь лет. Вы мне подлинную суть, пожалуйста…

А вот тут вы, товарищ хан, недооцениваете противника. Масштабно мыслите, глобальными категориями, в деталях не сечете. Вот на этот раз уж точно: готовят теракты тщательно и педантично, лучшие специалисты Хаттаба и Басаева, и именно на вашей территории. Болтали, обещали, бдительность усыпили, заставили поверить в безопасность хорошо охраняемых объектов… А теперь вот рванут. Представляете себе, каковы будут последствия?

— Волгограда и Астрахани не будет, — понятливо кивнул хан. — Я в курсе, мне наш министр МЧС докладывал. Жаль — без астраханских помидоров, воблы и волжского пива нам будет трудновато…

Дядя шутит! Хи-хи… Хорошо у вас с чувством юмора, товарищ хан! Но, увы, — обстановка складывается такая, что с иронией лучше повременить…

— Вопрос такого порядка… Почему операция не увязана с территориальными органами безопасности и соседями? Я, конечно, у Самого не спросил… Ну а с вами, по дружески, стесняться не стану. В чем дело, дорогой мой? При чем здесь руководитель субъекта? У нас что — в одночасье все спецслужбы преставились?

А вот в этом-то и вся фишка, товарищ хан! Спецслужбы здравствуют и вам того желают. Но! Они хоть здравствуют, но «текут» — и со страшной силой. Именно из-за этого злобным террористам удалось уйти от возмездия. Трижды они готовились, трижды их «доводили» практически до самого конца, оставалось лишь схватить за ногу и на степную траву уложить… Но в последний момент кто-то всегда предупреждал ворогов, и им удавалось уходить. Правда, и теракты произвести не удалось, это, конечно, положительный момент, но тем не менее…

— А по-моему, самое главное не то, что террористы не пойманы, а что теракты не допущены и не пострадали люди, — государственно заметил хан.

Да, конечно, это — самое главное, но… Но, увы, в жизни всякое бывает. Трижды удалось теракты предотвратить, а в четвертый, глядишь… тьфу-тьфу-тьфу, короче… И потому, уважаемый товарищ хан, операцию решено проводить на правительственном уровне, сугубо конфиденциально и с привлечением лишь первых лиц государства. То есть в полной информационной изоляции для местных спецслужб. Фээсбэшники ваши, региональные, — баловники, скажу вам по секрету. А у МВД вашего, не столь давно назначенного, — товарища Ковсасы, откуда-то джипец взялся за семьдесят штук баксов. А получка у него знаете какая? Хи-хи… нет, не скажу — смеяться будете. Так что…

— Я все понимаю. — Улыбка хана приобрела несколько досадливый оттенок. — Но как вы собираетесь работать? Наши спецслужбы региональные хоть и «текут», как вы ловко подметили, но профессионализма от этого не утратили. Республика небольшая, единственный более-менее большой город… вас очень быстро вычислят, дорогой Тимофей Христофорович! Представляете — приезжает куча москвичей, перемещается где попало, чем занимается —непонятно…

А не извольте беспокоиться, товарищ хан, дорогой вы наш! На этот случай заготовлена весьма даже недурственная легенда. Вы обратили внимание, как наша комиссия называется? Правильно! Операцию возглавляю я: председатель данной комиссии. Народу будет не так уж и много, мы собираемся заниматься поисково-разведывательной деятельностью, а не войсковыми операциями. Привлекать масштабные силы будем лишь на последнем этапе — стремительно, молниеносно, внезапно. И то — лишь в том случае, если первый этап принесет хоть какие-то плоды. Легенда наша вот: археологическая экспедиция на предмет изучения истории Золотой Орды в целом и Орды Калмыцкой в частности. Представляете? Мы можем спокойно раскатывать где угодно со снаряжением, беседовать с любыми людьми, останавливаться для ночлега и разбивать лагерь в любом месте — и в рамках нашей миссии это совершенно ни у кого не вызовет подозрения. Не правда ли, здорово? Любой рядовой сотрудник региональных спецслужб, если не поленится, может навести справки и удостовериться, что все здесь чисто…

— Хорошая легенда. — Впервые за все время аудиенции улыбка вдруг сползла с лица хана, а в голосе прозвучали какие-то странные интонации. — Это вы придумали?

— Я. — Тимофей Христофорович с вниманием уставился на собеседника, стараясь понять, чем вызвано изменение в манере держаться. — Вам что-то не нравится?

— Нет-нет, все в порядке. — Лицо хана вновь посетила дежурная улыбка. — Просто несколько необычно и… И ловко. Наш народ очень хорошо относится к тем, кто изучает его историю. Выступая в рамках своей легенды, вы повсеместно можете рассчитывать на радушный прием и совершенно бескорыстную помощь — это вы верно придумали… Продолжайте.

— Да вот, собственно, и все, — пожал плечами Тимофей Христофорович. — От вас требуется только одно: дать распоряжение вашим людям, чтобы нас всюду пускали, не трогали, не досматривали и везде оказывали всяческое содействие.

— Это все? — Хан скосил взгляд на полупрозрачный скоросшиватель, который до сего момента покоился на столе под ладонью Кириллова.

— Все. — Кириллов подвинул к гостю скоросшиватель. — Правильно вы подметили, это вам. Это — проект распоряжения для вашей администрации: относительно нашего пребывания, функционирования и статуса. Здесь все учтено, чтобы вам не тратить напрасно время и не вдаваться в ненужные подробности… И кстати, можно вскользь, ненароком этак, обронить для ваших людей: Сам любит историю и доклады о работе каждой экспедиции своей комиссии принимает лично… Вот теперь — все. Не смеем больше отрывать вас от государственных дел,

— Сволочь, — в очередной раз на ровном месте расстроился Тимофей Христофорович. — Я, я главный! Всю беседу вел я, а вышло так, что он снисходительно внимал, не перебивая — разрешил, подлец, говорить! — а потом подытожил: не смеем задерживать, мол…

— Приятно иметь дело с предусмотрительными людьми, — улыбчиво похвалил хан, вставая из-за стола и радушно наделяя «хозяев» крепкими рукопожатиями —Кириллову руку подал во вторую очередь, но рукопожатие задержал даже чуть дольше, чем в случае с «боссом» — — Шепелевым. — Ждем вас на калмыцкой земле. Надеюсь, наше гостеприимство не оставит вас равнодушными…

— Значит, это теперь не тайна? — Это был первый вопрос, который Тимофей Христофорович задал в 13.31, оказавшись в верхних апартаментах.

— Ты имеешь в виду Кириллова?

— Так точно.

— Это тайна. Кириллов знает только легенду. Вы проводите сверхсекретную антитеррористическую операцию под глубоким прикрытием. Только и всего.

— Странно… А у меня создалось такое впечатление, что он — в курсе… И… И что он занимает несколько иное положение, чем мой заместитель!

— Вот как?! Хм… Ну, это не более чем впечатление. Он тебе какие-нибудь вопросы задавал?

— Нет, не задавал. Потому и создалось такое впечатление, что он все знает. Ничего не спрашивает, держится уверенно, я бы даже сказал, как-то… как-то снисходительно, что ли…

— Обманчивое впечатление. Кириллов — специалист высшего класса. Ну, ты знаешь. И — оцени корректность бывшего коллеги. Эм-м… Он поставлен в известность, что, помимо основного направления, ты будешь выполнять отдельное поручение. Какое — ему знать не обязательно. Будь уверен — дурных вопросов он задавать не станет.

— Вот так, значит… — Шепелев неподатливо насупился, но возражать не посмел. — Ну что ж — это кое-что объясняет… Но Кириллов не дурак. Мне почему-то кажется, что он уже сейчас понимает, что основная цель нашего рейда — именно то особое поручение, которым буду заниматься я. А собственно операция — не более чем прикрытие.

— Ну и пусть себе на здоровье понимает. Кстати, на последнем этапе… Эм-м… Если, конечно, этот этап наступит… — Тут Хозяин суеверно постучал костяшками пальцев по столешнице. — На последнем этапе… эм-м… надо будет крепко подумать…

— Чего тут думать? Придется посвящать, — как о решенном сказал Шепелев. — Иначе никак не получается. Если вдруг все получится… в общем, там понадобится минимум строительный батальон с техникой.

— Ты доберись до него — до последнего этапа. Ты только доберись! А уж тогда и будем крепко подумать.

— Я постараюсь, — пообещал Шепелев. — Приложу все усилия.

— Приложи, — благосклонно кивнул Хозяин. — Приложи… Ну вот — все вроде бы. Вопросы?

— Связь?

— Через секретаря Совбеза.

— Он что — тоже…

— Он знает то же, что и Кириллов. Спецоперация. Ты, помимо этого, действуешь с отдельной миссией. И все. Все вопросы должны решаться с полоборота. Вопросы?

— Нету.

— Иди, организуй подготовку к отправке. Зайдешь в 18.35 — у меня релаксация. Доложишь о готовности…

* * *

…В начале апреля в ханскую ставку из Астрахани прибыл малый обоз на три кибитки, сопровождаемый оружными верхоконными числом до двух десятков. Тихо просочился меж утренне неприветливых юрт, отсалютовал стражам у ханского куреня да и свернул по балочке на Казачью заставу.

Следовавшие с обозом двое калмыков из патрульного дозора, курсировавшего по Астраханскому тракту, поскакали докладывать начальнику стражи, кто прибыл.

А прибыл с военной инспекцией по делам заставы гвардии лейтенант Егор Кудрин — Ставки его приезд никоим образом не касался.

С Кудриным была небольшая команда: крепкие, как на подбор, бывалые гвардейцы, числящиеся по попутному списку… писарями Финансовой комиссии.

А ещё с обозом прибыл сухонький старикашка, вообще никак не числящийся — в списке его не было. Старикашка кутался в просторную волчью шубу и поглубже натягивал заячий треух, как будто желая, чтобы его никто не узнал.

И никто бы наверняка не обратил внимания на невзрачного дедка, кабы не обронил кто-то из прибывших неосторожное словцо…

Ушаков!!!

Как только имя это прозвучало на заставе, в стане казачьем немедля поднялась паника. Храбрые воины, годами торчавшие на порубежье и не раз принимавшие участие в совместных с калмыцким войском ратных делах, казаки притихли, похватали полы кафтанов и попрятались кто куда!

Глядь — а высыпавших на двор встречающих и не осталось! Стоит один казачий полковник Ефрем Зотов да писарь Василий Капуста. Писарю бежать несподручно: держит рушник с караваем, на котором шкалик с мутноватой хлебной.

— 3-здрав будь, ваш-ш пр-р-сх-тство… — хрипло промямлил бравый полковник, обогнув, как столб, полезшего было с представлением лейтенанта и на негнущихся ногах приблизившись к повозке, с которой не спешил слезать отлежавший бока страшный сенатор. — В…вых-x-x…

И все — на более сил не хватило. Уже мерещилось наяву закаленному в баталиях вояке: розыск, дыба, кнуты палачьи и каленые клещи. Ушакова знали по всей Великой и Малой Руси, каждый смертный, независимо от чинов и сословий, вздрагивал при одном упоминании страшного имени. А теперь, ни с того ни с сего, он вдруг собственной персоной пожаловал сюда, на задворки империи…

— Воруете, значит? — скрипучим голосом спросил старец, сверзаясь с повозки и волчьим взором окидывая казачье хозяйство.

— Отец родной! Что ж ты так… Кто ворует-то?! — в обиде великой воскликнул полковник, сжимая кулаки. Господи, вот нанесло-то! Если Сам прибыл, значит, такое воровство учинилось, что и сказать страшно!!! Откуда, господи? Вроде за всем догляд имеет, никаких серьезных вин за людом служивым нету… Разве озорство какое с калмыками? Так и то промеж себя всегда решали полюбовно, без доклада даже в Астрахань — не то что в Москву!

— А коли нет — пошто тогда прыснули, как крысята? —приподнял бровь Ушаков, сверляще глядя на полковника. — Пошто дрожишь, аки девица на свадьбе? Али черта узрел?

— Батюшка! — возопил полковник, дурея вдруг от морочного пронзительного взгляда и не зная, что и делать: толи на колени бухнуться, побожиться истово, то ли рвануть саблю из ножен, развалить страшного старикашку до задницы да крикнуть клич своим — а ну, в клинки пришлых! — Да то… навет то, батюшка!!! Ни в чем невинны людишки мои, как и сам я! Хлебом присягаю…

— Ну, добро, коли хлебом, — неожиданно миролюбиво согласился старец. — Хлеб всему голова!

Ловко махнув дрожавшую крупной дрожью чарку на каравае, что держал обмерший Капуста, и отломив от свежеиспеченного хлеба добрый кус, Ушаков запихал его в рот, жадно зажевал — проголодался с дороги. Зыркнул по сторонам, призадумался на миг. Тут нельзя, как привык повсюду: давить людишек ужасом да страхом пред своим именем. Городовые казаки, конечно, уж не те босяки, что с Болотниковым шалили, — люди государевы, к службе гораздо приспособлены… Однако Дон тут рядом — не ровен час, палку перегнешь, так и снимутся тишком всей заставой, да и уйдут себе куда получше. Потом на сие представительство палкой никого не загонишь!

— Коли чист — бояться не пристало, — ласково сказал Андрей Иванович. — А то прям как детята малые… Я что —с рогами? Тьфу… Пусть не дрожат — не с розыском я, а по службе государевой. Веди гостевать — чего мы тут растопырились посередь двора…

Покуда размещали команду, Андрей Иванович в сопровождении Зотова бегло осмотрел хозяйство и окрестности. Неловко ему тут было вслепую, привык старый стервятник знать, что вокруг творится, где да как лежит — на новом месте свою работу всегда начинал с изучения обстановки и осмотра местности.

Калмыки — народ кочевой, на одном месте вечно торчать не приспособлены. Русскому представительству поневоле приходится подлаживаться под местный уклад, потому волгские казак35, как никто, лучше годны для такой миссии. Регулярный армейский гарнизон, поставь его здесь, будет слеп, глух и беспомощен.

Обосновать базу по всем правилам фортификационного искусства не представлялось возможным. Вкопанные по периметру лагеря нечастые колья, перетянутые крепкими рыбацкими сетями, — импровизированный забор; небольшие юрты, рассчитанные на компактное проживание десятка ратных людей; сборно-щитовой двухкомнатный домишко полковника, служивший одновременно штабом и апартаментами для приема гостей, а также нехитрые конструкции хозяйственно-служебного профиля — все это в случае необходимости за короткое время легко сворачивалось и грузилось на повозки (кибитки).

Впрочем, несмотря на временность и походный аскетизм, в лагере было чисто, опрятно и как-то по-особенному уютно. Все при своих местах, грязь скребками вычищена, дорожки галькой отсыпаны — даже отхожее место обнесено кольями, выметено как следует и колючкой36 выложено. Воины хоть и со вчерашним бражным перегаром, но бодры, дисциплинированны и расторопны, морды круглые и сытые. И что самое приятное и удивительное для такого своевольного люду, как казаки: все стрижены, стираны и опрятны.

Особенно бросался в глаза этот необычный походный уют в сравнении с беспорядком, царившим в расположившейся неподалеку Ставке.

— Ага! — как будто чему-то обрадовался Андрей Иванович, поднявшись на шаткую сторожевую вышку, сколоченную из прочных жердей, сушенных ещё с осени. Потеснив застывшего соляным столбом казачину, несущего службу на вышке, посунулся за перильца, приложил ладошку к бровям и, хищно втягивая ноздрями сырой гниловатый воздух, приправленный каким-то специфическим смрадом, с любопытством принялся всматриваться в детали окружающего ландшафта.

Пейзаж был мрачным и в общем-то в какой-то степени сродственным жизненному кредо Великого инквизитора. Единственное, что радовало глаз, — огромный парчовый шатер золотистого цвета в центре ханского куреня и опрятные шатры поменьше, что созвездием окаймляли господские апартаменты.

Все остальное — серо, скудно, неприглядно. В непролазной весенней грязи, среди куч мусора и нечистот, торчали сиротливо серые юрты челяди, вразброд, под открытым небом, жались друг к другу привязанные к кольям тощие верблюды и понурые лошади. Людей видно не было, и вообще создавалось впечатление, что Ставка вымерла, — ни единого дымка, несмотря на достаточно поздний для степняков час, ни детского смеха, ни обычного гомона служилой челяди…

— Вот срань-то, прости господи, — не сдержавшись, проронил привыкший ко всему Ушаков, собственноручно удавивший на своем веку не один десяток людишек.

'Понятен стал смрад, наносимый временами ветерком со стороны роскошного шатра…

Вдоль дороги в центр Ставки торчали колья, на которых нелепыми изваяниями корчились десятка три окаменевших трупов. Чуть далее от центра, вдоль дороги же, возвышались несколько наспех сколоченных виселиц. На каждой в петлях болталось по паре вытянутых тел, тихонько раскачиваемых ветерком.

Рядом с виселицами были копаны неглубокие траншеи, в которых покоилось нечто, издали похожее на кучи грязного серого тряпья. В этих кучах с веселым урчанием возились жирные собаки, неторопливо выгрызая из тряпья нечто для себя особенно вкусное…

По поводу ситуации в Ставке Андрея Ивановича в общих чертах просветили ещё в Астрахани. Хан божьей волей помре, буквально на днях, перед смертью преемником назначил десятилетнего сына своего от черкешенки Джан — Рандула.

И тотчас же в степном царстве рухнул устоявшийся за последние несколько лет миропорядок. Буквально с первого дня после похорон своего грозного мужа вдова вовсю принялась озоровать: сколотила коалицию, отчасти узурпировала ханскую власть и занялась междоусобной возней с князьями-конкурентами, которые имеют определенные шансы занять престол. Людишек гробит почем зря, страху, нагоняет на родственников. Императорскому двору сейчас не до окраин, когда это кончится — одному черту известно…

— Ага! — повторился Великий инквизитор, осторожно спускаясь по ходившей ходуном лестнице. — Ага…

Правильно — императорскому двору сейчас не до окраин. В императорском дворе сейчас такая неразбериха, что ни в сказке сказать, ни пером описать! На очереди новая переворотная дива Лизавета, которая печется лишь о нарядах своих да о сладком времяпровождении — когда-то руки дойдут разгребать проблемы имперского центра, не то что каких-то окраин…

А коли в центре такой бедлам, окраинам сам бог велел веселиться по своему произволу. Хаос — первый признак безвременья и безвластия. В таком беспорядке всегда хорошо работается авантюристам и проходимцам. Любая пакость гораздо легче осуществима там, где имеет место разброд и шатание, нежели в условиях каких бы то ни было системы и порядка…

В завершение рекогносцировки Ушаков приглашен был полковником в баньку. Гостей ждали, топили с рассвета, пожалуйте на первый пар..

— Да откудова у вас тут баня? — удивился Андрей Иванович, с недоумением воззрившись на полковника. —Никак в какой юрте приспособили? А коли так — то смех, а не баня! Больно хлипка юрта для держания жару…

Недоразумение тут же выяснилось. Баня была оборудована в глубокой просторной землянке, обшитой изнутри деревянными щитами и утепленной юрточным войлоком. Роль каменки исполняла стародавняя мортира, наполненная крупной галькой. Печь, сооруженная в некоем подобии предбанника, топилась отсюда же, изнутри, дополнительно прогревая парилку двухколенчатой чугунной трубой, кончик которой торчал над землей.

Единственный недостаток — темновато. Тусклая масляная лампада едва освещала помещение предбанника, в парилке же вообще была темень — сиди себе и парься на ощупь! Но в целом было очень даже недурственно. На стене предбанника густо нанизаны вязанки сухих полынных и кленовых веников. В бане стоял крепкий, добротный жар, богато напоенный духмяным ароматом летнего степного утра.

— Гляди-ка ты! — обрадовался Великий инквизитор. —Чудо-то какое! Ну удивил полковник, ну порадовал…А пошли-ка попробуем, каков тут у вас парок…

Глава 7

…Спешу вас разочаровать, дорогие мои: испытанию, которым меня стращал Бо, вашего покорного слугу не подвергли. Только не в связи с тем, что мы с монашьим старшиной совместно пережили экстремальную ситуацию и спасли его от неминуемой гибели, а ввиду специфики мировоззрения, свойственного людям этой категории.

— Твою вину взяли на себя плохие люди. Теперь их нет, а их черная карма пополнила силы Абсолютного Зла…

Вот примерно в таком ключе. Сказано сие было в то время, пока Бо пребывал на аудиенции с Посвященным. Посвященный безвылазно торчал в небольшой юрте, располагавшейся в густой роще, и я его так и не увидел. Не скажу, что при нем была целая армия последователей, но взвод — точно был. Взвод бритых наголо товарищей в кирпичных накидках — монахи, одним словом.

Давняя склонность к картографическим исследованиям меня не подвела: в самом деле, на территории Калмыкии нет лесных массивов, подобных тому, где укрылась от посторонних глаз свита загадочного дядьки Бо.

Зато такие массивы в изобилии имеются на территории… сопредельного Дагестана!

— Тормоз! — Бо не просто хлопнул, а прямо-таки вдарил себя ладонью по лбу — как только мы выползли из балочки, где случилась трагедия, и получили возможность хорошенько сориентироваться на местности. — Ну конечно! Ой-е-е… Раньше сообразить не мог, уродливый урод…

— Это ты себя так?! — изумился я. — Это за что ж так? Изумление мое было крепким и вовсе не нарочитым.

Дело 6 том, что Бо живет в гармонии с собой, себя очень любит и никогда в обиду не даст — даже себе самому. А тут — такое неадекватное поведение.

— Дядька тут родился, — пояснил Бо, ткнув пальцем в сторону лесного массива. — Отару гнали дагам — продавать. Мать его была на сносях. Ну и — прихватило в пути…И я об этом знал. У нас все об этом знают. Мог бы сразу догадаться. Тьфу!!!

— И умирать, стало быть, приехал на то место, откуда появился на свет, — задумчиво пробормотал я. — Вот они, хитросплетения метафизики Дао! Ясно… Змея, кусающая свой хвост…

— Гонишь? — искоса глянул на меня Бо. — Какая, нафуй, метафизика? Какая, в жопу, Дао?! При чем здесь змея?

— Завершение цикла. Ворота, откуда я вышел… Все возвращается на круги своя. — Я пожал плечами и апеллировал к старому монаху, болезненно скрючившемуся межверблюжьих горбов. — Все правильно! Спроси его — он об этом знает больше.

— А-а-а… — вымученно ответил монах. — О-о-о…

— К диспуту не готов, — пожалел я служителя культа. — Астральный план расфокусирован. Мирское превалирует над духовным началом.

— Профессор фуев! — обиделся Бо. — Да пошли вы оба! Хочешь сказать — тормоз, так и скажи…

…Из юрты Посвященного Бо вышел задумчивый, грустный и слегка оподаренный. Подарок был так себе — небольшой кожаный мешочек, похожий на кисет. Горловина мешочка была завязана какой-то странной тесемкой грязно-желтого цвета. На ощупь тесемка была холодной и скользкой, словно металл, и вообще казалась сплетенной из тонких золотых нитей.

— Сокровища! — обрадовался я. — Но — мало. Хорошо бы — бриллианты. Я в доле?

— Обязательно. — Бо криво усмехнулся и развязал горловину. — Можешь и мою взять. На, смотри!

Бриллиантов, увы, не было. И вообще ничего хорошего там не было.

— Это что за дрянь? — обескураженно поинтересовался я, вытягивая из мешочка за кончик почерневшую от времени кожаную бечеву, сплошь унизанную хаотично переплетенными узелками. — Это… а?

— Хана воспитывал шаман, — опустив предисловия, пояснил Бо. — Навязал узлы — с его слов. Это — завещание. Духовное, типа.

— Узелковое письмо! — несколько приободрился я. —Ясно! Уже лучше. Тут завязано, как клад найти?

— Завещание, нах! — терпеливо напомнил Бо. —Какой, в жопу, клад? Духовное, ебтэть, — тебе ж сказали!

— То есть сокровищ не будет, — разочарованно уточнил я. — А разве не может быть такого… может быть, наряду с духовным завещанием там прицепом окажутся координаты клада какого-никакого? Малю-у-усенького такого, килограмм на… ну, на двадцать хотя бы.

— Дядька сказал — народное достояние, — пожал плечами Бо. — А что у нас — народное достояние? Думаю, был бы клад — давно бы выкопали. Мои калмыки мастера на такие дела. Это им работать — в падлу. А как поискать чего, чтобы на халяву, — всегда пожалуйста.

— Хочу клад! — закапризничал я. — Зря страдали, что ли? Не пойду никуда, пока мне не прочитают это духовное завещание! Может, там координаты — между строк.

— Ну и тормоз, — ласково резюмировал Бо и весьма кстати вспомнил: — А! Чего дядька-псих эту дрянь с собой таскал все время? У калмыцких шаманов эти узлы были до жопы особые. Не как у всех, ебтэть. Они на Тибете пробовали прочитать — не получилось ни хера.

— И что? — насторожился я. — Ты хочешь сказать, что нам придется…

— Поискать шаманов, — кивнул Бо, радуясь моей сообразительности. — Только не понтовщиков, которых у нас фуева туча развелась в последнее время, а — натуральных.

— Так в чем проблема? Приедем — поищем.

— Да вот как раз проблема. — Бо сожалеюще крякнул. — Я, например, ни одного такого шамана не видел. Они — которые настоящие — тайно живут. Где-то в степи. Клиентов через доверенных людей подбирают. А степь у нас большая. Усек?

— То есть пока поиски клада откладываются, — резюмировал я. — Искать шамана нам недосуг. Верно?

— Откладываются не пока, а — совсем, — уточнил Бо. — Ты бы читал поменьше, Профессор… Откуда ты взял, что тут есть что-то про клад? Ты что-то знаешь про это?

— Ничего я не знаю, — с грустью сказал я. — Просто хотелось — клад. Если уж завещание — так непременно чтоб с кладом.

— Ничего, ты и так в порядке, — напомнил Бо. — Не нищий. Работай побольше, мечтай поменьше — и деньги будут. Давай трофеи пакуй — нам ещё до трассы добираться…

По дороге домой осложнений не было, хотя, если разобрать ситуацию беспристрастно, таковые должны были у нас возникнуть в любой момент. И вовсе не потому, что за нами могли охотиться злые люди, преследовавшие монахов. Эти злые нас не видели вообще (а те из них, которые видели, уже никому о нас не расскажут). Просто мы решили самую малость отступить от первоначально гуманных пунктов нашего плана и вооружились. То есть прихватили с собой все, что добыли на поле боя: карабины, боеприпасы, ножи, бинокль и даже радиостанции. Мы мирные люди, но страшно не любим, когда кто-то в нас стреляет, а ответить нечем. И потому к трассе я, на правах младшего, вышел наподобие того верблюда, навьюченный двумя увесистыми мешками — только не между горбами, а, за отсутствием таковых, через плечо. Единственно — боевой нож метиса оставил в рукаве. Мешки крепко связаны горловинами, чтобы быстро взять оружие, нужно располосовать холстину.

Бо поднял руку, тормозя первую попавшуюся «Волгу» (он в мелких машинах ездить не любит — больно объемистый), и успокоил меня:

— Если «чичи» — я дам команду. Постарайся стволы быстрее достать. Если менты — я свои бабки отстегиваю. Ты — гость, потому не в пополаме. И сделай рожу попроще. Здесь Кавказ, все вопросы решаются бегом. Лишь бы бабки были…

В отношении финансов, слава богу, у нас был порядок, так что домой мы добрались без проблем. Только Бо потратился.

— Четире сотна бакс, — выставив четыре пальца, заявил пожилой дагестанский дядька — владелец «Волги»,оценив нас мимолетным цепким взглядом и ровно на секунду задержавшись на моих подозрительных мешках.

Бо, ни слова не говоря, полез в карман, а я вежливо возмутился:

— За такие деньги, отец, можно из Махачкалы в Москву восемь раз на самолете слетать! Не многовато будет?

— Тры блекпост абъизжят, — невозмутимо пояснилдядька. — Адын — гибедеде на Элста въезд. Нэ хочиш —сам хады…

Вот такой догадливый дядька. Оказывается, в степи куча дорог, по которым запросто можно объехать торчащие на трассе блокпосты. И десятка три «левых» въездов в Элисту, для нелюбителей общения с республиканской ГАИ.

Прибыли в сумерках, припрятали трофеи под кровать, наскоро обмылись и наспех соорудили легенду о срочных делах, которые потребовали нашего внезапного возвращения в Новотопчинск. Затем вызвали по телефону такси и отправились отмечаться на швейную фабрику, где публика догуливала второй свадебный день.

Наша легенда была принята с первого предъявления, поскольку публика, пользуясь хрестоматийным выражением, уже давно дошла до кондиции и пребывала в приятном состоянии всеобъемлющей любви и доверия. Моей недолюбленной Саглары на торжестве не оказалось, как, впрочем, и большинства молодежи — аудитория сплошь была представлена зрелыми товарищами, свято верящими в безразмерные возможности своего организма.

Отчасти из-за перенесенного накануне стресса, отчасти из-за утраты бдительности я на пару с Бо употребил столь ударную дозу, что окончание вечера запечатлел в памяти весьма расплывчато. Обстоятельства же возвращения домой не помнил совсем — а такое, прошу мне поверить, со мной случается очень и очень редко. Физкультурник я, мать мою так, — энтузиаст здорового образа жизни!

Можете себе представить, что чувствовал ваш покорный слуга, будучи разбуженным на следующее утро, в половине седьмого хриплым командирским рыком:

— Подъем, ебтэть!!! Форма «раз», на зарядку — становись!!!

С трудом разодрав веки, я определил, что чувствую большое недовольство по какому-то смутно припоминаемому поводу, а рык, как и следовало ожидать, исходит от похмельно-бодрого Бо.

Не определившись в причинах недовольства, я переключился на Бо: выразил объективную оценку его фигуры и личика и в доступных выражениях пожелал ему долгой и мучительной смерти. Ласково ухмыльнувшись, толстый сообщил, что через пятнадцать минут мы в полном составе убываем.

— ???•

— Вывозим родню жениха в степь…

— ???!!!

Оказывается, родню жениха вывозят в степь вовсе не для того, чтобы там бросить, а просто — на шашлыки. И разумеется, водочкой попоить. А завтра — промежуточный день. С утра — ритуалы, затем — каждый по своим подворьям. Самые близкие собираются все вместе и — вечерком, на воздухе, во дворике… А послезавтра — наоборот. То есть жених вывозит родню невестину и опять же — на шашлыки. С водочкой.

— Это какое-то безумие, — пробормотал я, отказываясь верить в такую сказочную перспективу. — Это как же надо себя не любить, чтобы пять дней подряд…

— Подъем, бля!!! — весело повторился Бо. — На зарядку — становись!!!

Я в ответ повторил свои пожелания. Толстый не отступил и даже пообещал в случае неподчинения организовать мне водные процедуры прямо в спальне. Выглядел он вполне респектабельно — даже рожа не опухла. В нормальной компании его надо поить в соотношении один к трем, чтобы получить результат, аналогичный моему утреннему пробуждению.

— Мне очень, очень плохо, — предсмертным голосом сообщил я и, зная, как слабо действуют на моего монстра увещевания, привел факты: — Ты знаешь мою норму. Вчера я её превысил как минимум втрое. Мне срочно нужна реабилитация. Ты знаешь, как я лечусь. Сон до обеда. Много прокисшего однопроцентного кефира. Разминка до седьмого пота. Полноценная баня. Иначе умру от токсикоза…

Толстый факты принял — он прагматик до мозга костей. Видимо, у него в отношении меня были какие-то планы, поскольку он не захотел, чтобы я умер немедля.

— Ладно, — согласился он после недолгого раздумья. —Скажу — пусть баню затопят. Пока мы там готовимся, Санал смотается, привезет тебе лекарство. Остаешься на хозяйстве.

— Спасибо, — прочувствованно поблагодарил я и посмел выразить скромное пожелание: — С…бались бы вы побыстрее — я бы поспал ещё пару часиков.

— Пять минут, — пообещал Бо и озадаченно поскреб подбородок. — Так… тренажеров, сам видел, в бане нету. А размяться… А! Размяться захочешь — в сарай. Там у Санала гантели, груша и пара машек37. Тебе как раз сгодится. Поправляйся…

Проснувшись через некоторое время самостоятельно, я не отметил заметного улучшения состояния и хотел было продолжать томный отдых, но организм напомнил о некотором избытке жидкости в системе. Вяло произвел утренние процедуры, побродил по большому дому дяди Бо, в котором нам отвели комнату для расквартирования, и обнаружил, что действительно остался «на хозяйстве» — более в усадьбе никого не было.

Помимо своего одиночества, я обнаружил на столе в кухне двухлитровую запотевшую банку с пузырящимся от избытка газа кумысом и рядом записку: «Лекарство».

— А! — хрипло порадовался я. — Спасибо, не бросили…

Взяв банку с кружкой, я вышел на крылечко и приступил к первой фазе лечения.

Кто кумыс пробовал — знают, что это такое. А тем, кто не сподобился, сообщаю: если опыта нет, экспериментировать следует осторожно — особенно если вы крепко с похмелья. У меня опыт имелся, неоднократно доводилось угощаться, когда Бо присылали гостинцы с исторической родины. Но опыт, прошу заметить, был обычного плана, без похмельного отягощения.

Храбро выдув поллитровую кружку в одиннадцать глотков (залпом не получается, даже если вы самый законченный степняк, — после каждого глотка личико выворачивает так, что Фредди Крюгер в сравнении с тобой кажется этаким симпатичным милашкой), я пару секунд прислушивался к организму, затем с низкого старта рванул за угол.

Все-таки военное прошлое дает похмельному человеку несомненное преимущество в сравнении с обычным штатским забулдыгой. Мне хватило этой пары секунд, чтобы сопоставить два маршрута и отчетливо проанализировать: к туалету, находящемуся в доме, — не успеваю. Это ж надо открыть три двери: входную, из сеней в прихожую и собственно туалетскую. А там ещё крышка унитаза…

За угол действительно получилось быстрее, хотя до летнего сортира тоже не успел. Но ничего — почва все же. Попугав утробными рыками притихших в своих клетках энерджайзеров (из всей доступной живности дядя Бо держит только кроликов — в городе шибко со скотинкой не побалуешь, больно накладно выходит), я поплескался в бочке, минут пять поработал лопатой, ликвидируя последствия побочного эффекта лечения, и вновь вернулся на крыльцо — продолжать процедуры.

Кумыс — мощное средство, как в плане физиологическом, так и в информационно-восстановительном. Уговорив за час полтора литра, я почувствовал себя значительно бодрее и додумался до причин смутного недовольства, терзавшего меня с момента первичного пробуждения.

Первое: Саглара. Не было её на вчерашнем вечере, не было. Попытки «навести мосты» успехом не увенчались: окружающие были сильно пьяны и по этой причине информацией делиться не могли либо просто не хотели.

Второе: краевед. Этот веселый болтливый дядька, которого в первый день не было, подсел к нам с Бо, и мой боевой брат его так и представил:

— А это — наш краевед. — И, заметив тень беспокойства на моем нетрезвом лице, поспешил объяснить: — Не, это не такой краевед. Это — в натуре краевед. Заведующий краеведческим музеем. Ученый, ебтэть…

Вникнув в причины моего беспокойства, «краевед в натуре» уговаривал Саглару забыть. Навсегда. Ну её в задницу, недотрогу бидешную. Других навалом — и не хуже. А он, добрый малый, свезет нас с Бо в одну веселую баньку: поплескаться всласть с доступными девами, после которых мне будет не до Саглары.

— Ух! Ух! Ух!!! — распутно вскрикнул краевед, отчетливо обозначив крепенькими кулачками движения сильно спешащего лыжника. Затем подумал и, лукаво подмигнув, привел в качестве очень весомого довода некую позицию, каковая, вне всякого сомнения, может в этой самой баньке возникнуть: — Раком, на бортике бассейна! Оп-па! С разбегу!!! Эть! Эть! Эть!!! Ух-х-хх!!!

— Ур-рр! — соблазнился Бо. — Раком? На бортике? Годится…

Затем краевед принялся настойчиво приглашать нас на телепередачу. Для чего мы ему были там нужны, я помнил смутно, но Бо неожиданно вежливо принялся отказываться.»

— На телевидении — пидеры одни. Мужику нормальному — западло. Не, не покатит…

— Ну что ты, какие там пидеры? — обиделся краевед. —Ведущая — дама. Очень даже ничего…

Толстый такой аргумент принял, но, самую малость подумав, опять вежливо отказался. Дама — это хорошо. Это лучше, чем пидеры, безусловно. Но… Видал я, дескать, вашу телепередачу в продукции бюро ритуальных услуг.

А я, расплывчато поразмыслив, извинился перед краеведом, вытащил Бо на крылечко и посоветовал согласиться.

— Ну и за каким фуем оно нам надо? — резонно поинтересовался Бо. — Светиться лишний раз?

Да нет — вовсе не светиться, а совсем наоборот: показать, что мы ничего не опасаемся, успокоить противника своей беспечностью и открытостью. Вот, мол, мы какие — всей душой и ничего не боимся. Не надо нас опасаться. Мы тут просто так — гуляем. Кроме того — нам информашку собирать надо или где? А на передачу, как обещал краевед, за каким-то членом припрется целая кодла деятелей культуры и науки. Среди этих деятелей наверняка будут представители «спящей» оппозиции: познакомимся поближе, подружимся, потом в баньку пригласим — без доступных дев, разумеется, чисто культурно. Глядишь — информашкой подходящей разживемся. Лишние приятели в таком деле — не помеха…

— Годится, — согласился с аргументами Бо. — Банька — это да… Сближает, конечно. Но лучше, конечно, —раком. На бортике…

— Да никуда это не уйдет! — Я идею насчет бортика бассейна всецело одобрял, но в настоящий момент горел желанием получить доступ к Сагларе и потому перспективой баловства с распутными девами как-то шибко не воодушевился. — Нам главное — чтобы для дела была польза. А это, безусловно, большой шаг вперед в плане наведения мостов…

— А! — вдруг озарился Бо. — Я ему подарю узлы. Он краевед — пусть и распутывает. Шамана мы один хер не найдем — нам некогда. А оно — народное достояние. Так Посвященный сказал. Вот пусть и достанется народу. Пошли, я скажу краеведу…

Я против такой постановки вопроса горячо возразил и, пока мы возвращались от входа к своему месту, недвусмысленно намекал, что неплохо было бы эту историческую загадку попробовать распутать самим. Кто его знает, вдруг там окажется такое, что волосы дыбом встанут — и не только на голове? Вдруг действительно — клад. — Кроме того, есть опасность на самом деле засветиться: если узнают, что Посвященный передал ему узелковое письмо… нетрудно будет сделать вывод, после каких трагических обстоятельств сия передача произошла — со всеми вытекающими отсюда последствиями… Но Бо был настроен скептически — не верил он в благоприятные исторические расклады. И от причастности к трагическим событиям в балке открестился двумя штрихами — недаром в нашем кругу имеет репутацию хитрющего лиса.

— Мы придем, — сообщил он краеведу, который, как мне думается, уже и забыл о своем предложении — на момент нашего возвращения он мило беседовал с другими застольщиками. — Ты только звякни заранее — предупреди. А то непорядок будет, если без предупрежа. Мало ли какие у нас дела.

— Отлично! — обрадовался краевед. — Ты будешь гвоздем программы! Я тебе старинную книжку подарю — там про твоего пращура написано.

— Спасибо, — вяло отреагировал Бо на обещание — он вообще книги почитывает, но в основном детективы. —Я тебе тоже кое-что подарю. У меня там от дядьки кое-что осталось. Еще с сибирских времен, когда все вместе жили…

— Да неужели?! — живо заинтересовался краевед. — И что же там осталось?!

— Ну это — как его? — Бо толкнул меня в бок — я кисло ухмыльнулся и подсказывать не спешил, намекая, что вот сейчас как раз самое время переосмыслить решение насчет такого скоропалительного подарка. — Ну — кожаная веревка, а на ней — узлы. — Остановить Бо было довольно проблематично, как в вопросах расправы, так и при акте широкодушевного дарения — тем более когда он был, что называется, «под градусом». — Ну, послание, типа…

— Узелковое письмо? — Краевед от радости чуть не подпрыгнул. — Неужели такое… такой раритет все-таки существует? До сих пор я встречался лишь с письменными упоминаниями…

— Я те говорю — то самое письмо. — Бо доверительно подмигнул. — Личное послание хана, ебтэть. Завещание, типа, духовное. Прикинь?!

— Это раритет!!! — Краевед от волнения осип и почему-то перешел на «вы». — Это… Это… Эм-м… Вы представляете себе, что это такое вообще?! Нет, это что-то невообразимое… Только вы никому — я вас прошу…

— Да почему — никому? — небрежно бросил Бо. —Пусть всем будет — народное же. Пусть все приходят в музей и офуевают: ну ни фуя себе, какие офуенные узлы,бля!!! Вот это узлы так узлы, ебтэть! Это вам не пидеркакакая-нибудь засранная или коврик обтруханный! Только условие…

— Условие? — насторожился краевед.

— Да не, не деньги, что ты! — успокоил Бо. — Условие: никому не говори, что от меня. Придумай что-нибудь —откуда взял. Понял, нет?

— Понял. — Краевед недоуменно пожал плечами. — Но почему, собственно…

— Я сказал, — отрезал Бо. — Если не обещаешь — нихера не получишь. Понял?

— Понял, — кивнул краевед. — Не хочешь — как хочешь. И вообще, бескорыстие и альтруизм — это прекрасно…

Вот такой широкий жест…

Легко представить себе мое негодование: я почему-то рассчитывал, что после приключений с добычей компромата мы на некоторое время задержимся в гостеприимной

Калмыкии и самую малость развлечемся с ханским завещанием. Никто же ведь не знает, что там на самом деле. Вдруг действительно: координаты. Представляете? Чем мы с Бо хуже героев приключенческих романов, на которых на ровном месте обрушиваются древние рукописи и полуистлевшие карты с указанием места захоронения сокровищ?!

Но — Бо обещал подарить. В нашем кругу разбрасываться обещаниями не принято — я уже говорил. Если обещал, будь добр — выполни. Так что уговаривать боевого брата взять слово назад даже и не стоило. Это было бы просто неприлично…

…Героически добив оставшийся кумыс, я технически рассчитал время воздействия целебного напитка и спустя пятнадцать минут, когда организм выдал первый тревожный сигнал о переполнении газами, уже сидел в туалете. Живописать весь акт не буду, скажу лишь, что очистительная процедура прошла с успехом. Через некоторое время, чувствуя в теле чудесное облегчение, я направился в баню на предмет проверки готовности оной к принятию моей одинокой персоны в жаркие объятия.

Баня была в порядке. Небольшое кирпичное строение, отделанное изнутри деревом (газовая колонка в пристройке снаружи), с компактным предбанником, заполненным пучками полыни и дубовыми вениками, источавшими в сухом преддверии жара терпкий аромат.

В Элисте вообще к баням отношение особое. Многие калмыки, длительное время проведшие в ссылке, соорудили в своих усадьбах вполне сносные баньки по сибирскому образу и подобию. Те же, кто лишен такой возможности, регулярно посещают многочисленные сауны и парные общего либо учрежденческого типа.

Перед отправкой в баню я настолько пришел в себя, что вспомнил про трофеи, добытые на поле боя. На мой взгляд, Бо проявил досадную беспечность, оставляя оружие и экипировку в нашей спальне — мешки так и лежали под моей кроватью! С другой стороны, мой ленивый боевой брат за время нашей совместной деятельности настолько хорошо изучил меня, что наверняка не сомневался: как только приведу себя в порядок, обязательно обслужу и спрячу.

Итак: обслужить и спрятать. Поковырявшись в ветхом гараже, где жил допотопный «УАЗ» дяди Бо, я запасся ветошью, паклей и маслом, поставил за угол, у клеток с энерджайзерами, два табурета (не на крыльце же этим заниматься!) и приступил к техническому обслуживанию трофеев.

Вычистив пороховой нагар, обработал тонким слоем масла все металлические части оружия, затем позаимствовал с постели Бо простынку и пододеяльник, с двух сменных костюмов Бо (хотел толстый родичей удивить, на каждый день торжества — новый костюм!) содрал целлофан, на скорую руку соорудил импровизированные чехлы и, достаточно герметично упаковав оружие с боеприпасами в мешки, отправился на рекогносцировку.

Довольно скоро выяснилось, что лучшим местом для схрона является узкий овражек, петлявший за забором палисадника. Судя по нетронутым зарослям кустов, окрестная детвора сюда не шастает: в Элисте масса недостроя и других более интересных мест для ребячьих тусовок, чем ирригационные прорехи в жилом секторе. Ржавый гвоздь из полусгнившей доски — долой, доску — в сторону, и мы уже в овраге. Если приспичит, рукой подать и в то же время вне усадьбы. Попробуй докажи, что наше. Мало ли что здесь закопано — тут у вас, говорят, террористы всякие ходют!

Сбегав за лопатой, я тщательно исследовал окрестности на предмет обнаружения непрошеных свидетелей, наличия таковых не отметил и, воровато озираясь, оборудовал в кустиках схрон по всем правилам военного искусства.

Свершив обряд захоронения трофеев, я изрядно вспотел и встретил данный факт с оптимизмом: токсины выходят! Не удовлетворившись, однако, первичным потением, я решил перед отправкой в баню дополнительно размяться и, воспользовавшись советом Бо, посетил тот самый сарай, в котором Санал оборудовал спортзал.

Санал — двоюродный братец Бо, двадцатипятилетний оболтус, фанат рукопашки и доморощенный спортсмен-универсал (ничем серьезно не занимается, но все перепробовал и ведет себя соответственно — примерно как трехкратный чемпион мира по боям без правил).

В сарае действительно было мило: самодельная груша в чехле из хорошей кожи, прошитом отличной кожаной бечевой, вкопанные в землю машки, обтянутые все той же кожей, сделанная на заказ штанга, гантели с разновесом и…

— Оп-па! — Вот тут я вспотел гораздо серьезнее — и даже тренироваться не пришлось. Вспотел я, дорогие мои, от внезапно пронзившей меня мысли.

Дело в том, что спортсменистый Санал трудится на республиканском предприятии «Арсчи». Предприятие специализируется на производстве разнообразных изделий из кожи: национальная одежда, дубленки, всякие там чуни и чувяки (или как там они ещё называются на местном диалекте) и так далее. Платить деньги на этом «Арсчи» считается признаком дурного тона, зарплату выдают исключительно продукцией производства — только не готовой, а первичной.

В общем, не буду растягивать прелюдию к осенению или, если хотите, к озарению: в углу сарая громоздилась куча этой самой продукции. Разнообразные лоскуты кожи, куски выделанной овчины и… мотки кожаной бечевы, которой, судя по всему, прошивались эти самые изделия.

В общей сложности, по моим скоротечным подсчетам, этой бечевы было километра три, не меньше. И представьте себе, показалось мне, что похожа сия бечева как две капли воды на ту, что послужила в свое время ханскому шаману для вязания узелкового духовного завещания…

— Вот так, значит… — тихо сказал я, опускаясь на кучу кожаных ингредиентов и пытаясь представить себе, насколько этична будет пакость, которую я собирался сей момент соорудить. — Значит, так…

Впав в раздумье, я прогулялся в дом, вытащил из вещей Бо кисет с «завещанием» и вновь вернулся к сараю.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что бечева там и там имеет ряд существенных различий. Та, что в кисете, была несколько толще, гораздо темнее и значительно мягче современного материала, полученного Саналом в «Арсчи».

Не будучи специалистом в данном вопросе, я сделал вывод, основываясь на имеющемся наборе исходных данных: материал-то один! И там и там — кожа. То, что в ней за три столетия появились лишние радионуклиды, канцерогены и прочая дрянь, особой роли не играет. Просто та бечева, что в сарае, высохла и скукожилась. А наглухо завязанный кисет сыграл роль своеобразного термостата. Отсюда и мягкость.

Выбрав в куче моток посимпатичнее, я бросил его отмокать в бочку с водой, а сам сел у сарая, размотал ханское наследие по всей длине и принялся его изучать. Тут выяснилась одна деталь, на которую я при первом поверхностном осмотре внимания не обратил. Завещание было разделено на два фрагмента. Основной составлял что-то около трех с половиной метров в длину, а второй был вообще несерьезным: сантиметров шестьдесят, не более.

— Ну и к какому концу его приставлять? — пробурчал я, полагая, что вследствие ветхости бечевы произошел отрыв какой-то части послания.

При более подробном рассмотрении оказалось, что бечева, несмотря на древность, по-прежнему сохраняет первозданную прочность и об отрыве здесь не может быть и речи. Оба фрагмента завещания с двух сторон были отрезаны острым ножом: срезы очень ровные, сделаны под одинаковым небольшим углом и слегка скруглены под воздействием времени. Кроме того, если узлы основного фрагмента располагались на достаточно большом удалении друг от друга, то на коротком отрезке они буквально «сидели» один на другом, а в двух местах даже образовали некое подобие гроздей.

— Шамана бы сюда, — мечтательно сказал я. — Хоть пару намеков — чего там такое…

Увы, данное пожелание было не намного реальнее, чем существование в природе обожаемого дамами сказочного героя — Многочлена (в народных кругах он имеет более , конкретное имя: Шестиглавый Семифуй). Бо сказал, что настоящие шаманы избегают людского общества и найти их чрезвычайно трудно. Поэтому мне оставалось ограничиться созерцанием.

Всматриваясь в лежавшие передо мной фрагменты бечевы, я пытался представить себе, как человек из легенды составлял ханское завещание. Мне очень хотелось уяснить для себя, какие движения делали его пальцы, ловко вязавшие узлы, каков в целом общий стиль такой вот вязки. Эти умозрительные упражнения были вовсе не лишними в свете того, чем я собирался заняться спустя полчаса.

В конечном итоге мое балованное воображение, вволю поплясав на потемневших от времени бечевках, выдало вполне целостный образ вязальщика завещания. Этакий мрачноватый мудрый старичок, сидящий в сгорбленной позе на какой-нибудь кошме, почтительно слушающий хана и неторопливо, машинально нанизывающий узлы. При этом, возможно, он даже не смотрел на свою работу, а . скорее всего прикрывал глаза и шевелил губами, проговаривая про себя важные и значительные слова ханского послания потомкам.

Только вот проговаривал ли он координаты — я так и не представил. Зато уяснил для себя природу короткого фрагмента. Скорее всего старичок связал основной фрагмент и что-то упустил. Что-то, по его мнению, особенно важное. И когда он это понял, то отрезал ещё кусок бечевы и довязал последний фрагмент…

Поздравив себя с выдающимися аналитическими способностями, я решил, что достаточно вошел в образ и вполне готов к производству бракованной репродукции. Достав из бочки отмокшую бечеву, я растянул её на траве рядом с подлинником и принялся вдумчиво вязать узлы. При этом я самую малость лукавил, слегка меняя расстояние между узлами и в произвольном порядке переставляя отчетливо выраженные тесные группы. Наловчившись на большом фрагменте, маленький отрезок я составил и вовсе уж стихийно.

— Пусть попотеют ваши шаманы, — пакостно ухмыльнувшись, пробормотал я, закончив вязку и любуясь на свою работу. — Если вообще таковые в природе существуют…

Завершающим штрихом моего рукоблудия было купание репродукции в конопляном масле. Только не надо думать, что я питаю какое-то особое пристрастие к производным вульгарной Cannabis, которая, кстати, повсеместно растет на территории Калмыкии в приятном для местных торчков изобилии. Просто на кухне обнаружилось два вида масла: пресловутый «Идеал» в ограниченном количестве и конопляное местного производства — целая фляга. Машинное я отринул ещё раньше — воняет. Как видите, особого выбора у меня не было.

Искупав подделку, я вывесил её на бельевую веревку и стал дожидаться, когда солнце сделает свое дело.

Спустя пару часов все было готово. Не без содрогания в сердце я упрятал репродукцию в старинный кисет и вернул в сумку Бо. А подлинник герметично упаковал в два пластиковых пакета и прикопал в корнях смородины, у самого забора. Если целенаправленно выкорчевывать смородину не будут — ни за что в жизни не найдут. В случае чего нетрудно забрать, не заходя на территорию усадьбы. Как только разделаемся с компроматом, можно будет заняться розысками шамана, наведением справок и вообще выяснением характера данного завещания. Это Бо у нас — прагматик и конченый скептик, категорически не желающий верить в какие бы то ни было дары Судьбы и признающий лишь результаты своего труда. А ваш покорный слуга с детства увлекается всяческими историческими парадоксами, загадками и явлениями мистического плана.

И еще. В отличие от Бо я твердо знаю, что самое распространенное заблуждение — это «со мной такое произойти не может».

Заблуждение данное касается как бед и несчастий, так и счастливых случаев. Маньяки всегда выбирают совершенно посторонних субъектов и субъектш, не имеющих к тебе никакого отношения. На них же (не на маньяков, а на субъектов!) обваливаются верхние этажи, проливаются совершенно случайно кислотные дожди, нападают террористы и так далее.

В общем, хреново им, этим абстрактным субъектам. Но ради справедливости следует заметить, что счастливые случаи происходят тоже исключительно с ними — нас они не касаются. Ну-ка, с трех раз — кто из ваших знакомых хоть раз нашел карту с координатами сокровищ или откопал на даче у своей любовницы клад?

Так вот — я отнюдь не приверженец данного заблуждения. Потому что на личном опыте постиг: все невероятное, что в мире случается, может случиться и с тобой. Не верите — читайте первые две книги из серии «Профессия — киллер»…

* * *

…Желающих приютить незаконнорожденного в ханской ставке не нашлось. Матушка его, ненаглядная любушка степного царя, давно померла по женской болезни, а половинчатые родичи все, как один, воротили морду — знаться не желали.

Ублюдок, сын рабыни. Именно так они его промеж себя называют. С ублюдком на равных знаться зазорно. А для куражу при себе терпеть, чтоб ноги об него вытирать да потешаться, — не выходит. Больно заносчив да горд, держится так, словно и впрямь полноправный царевич. А раз так — ну его к нечистому, такого сородича…

Бокта держался гордо да независимо не по дури молодецкой, а потому, что знал себе цену, умен был да начитан поболе любого инока. На войне начальники ценили его за доблесть да недюжинную смекалку, и никто не спрашивал, каких он кровей. Все знали: сотник Бокта — храбрый и умный командир, бравый воин, которому можно поручить любое лихое дело.

Кроме того, незаконнорожденный хорошо знал историю. Из истории выходило, что для великих свершений не обязательна чистота происхождения. Великий князь Владимир Святославович тоже был сыном рабыни и в свое время натерпелся от заносчивых родичей. Однако клеймо ублюдка не помешало ему объединить под своей железной рукой все народы земли Русской и влить их в лоно христианской церкви…

Бокта с Никитой (тот самый побратим, коего на кол тащили, да не дотащили) остановились на Казачьей заставе. Служилые славно привечали соратников, лелеяли как самых дорогих гостей — к пластунам в Войске отношение особое, почетное. Казачий полковник Ефрем Зотов поселил их в отдельной комнате в своем домике, в баньке попарил, два дня гуляли напропалую: пили русскую хлебную, закусывали каспийскими балыками, копченной с осени сайгачатиной да оставшейся в закромах крепкой астраханской картошкой, что в степи за диковинку считалась.

Чтобы не числили пластунов от службы гуляющими, Ефрем поставил обоих к своему реестру на запись — как бы по службе государевой прибыли, не самочинно. Потом ездили с полковником и его калмыцкими дружками охотиться на волков, потом опять пили от скуки…

— Нетто нам надо ждать, когда хан преставится? —опухнув от перепоя, спросил утром четвертого дня Никита. — Не пора ль до дому? Спросить у полковника нестроевых лошадей в кредит да и…

— Терпи, братка, — негромко молвил сотник, косясь на дверь, как бы полковник не услышал. — У нас тут дело —не просто так штаны протираем.

— Что за дело? — живо заинтересовался Никита. —Войны-то нет, какое у нас тут дело?

— То не моя тайна, — объяснил Бокта. — Так что ты мне так верь, без сказу.

— Я тебе всегда верю, — сказал Никита. — Да только чудно… И до которого дня нам тут дармовую водку пить?

— Да не знаю я, братка, — пожал плечами Бокта. — Как бог даст. Дело исполним — сразу и тронемся…

…Потом народ сказывал, что в ночь кончины хана над степью полыхали малиновые зарницы, ярко освещавшие Ставку, а где-то вдали громыхал необычно ранний даже для юга гром. Песок странно пел, а ветер выл так злобно, что становилось не по себе даже старым шаманам, бывшим с духами природы на короткой ноге…

А под утро мглистое небо исторгло тоскливый вздох, от которого остановились на мгновение сердца у всех живущих окрест и на востоке стала угадываться в яростном сплетении гигантских метущихся теней борьба демона тьмы с Белым Старцем. И будто бы спустя малое время небеса разверзлись и обрушили на Ставку снежную бурю…

Известно, что народные предания зачастую изобилуют красочными преувеличениями и цветистыми пассажами, не совсем точно отражающими события, имевшие место в действительности. Но вот факт: в ту ночь действительно все спали скверно, собаки выли тревожно, а под утро пошел снег.

Снег падал величаво и спокойно, густыми мягкими хлопьями ложился на сырую землю, покрывая грязную степь девственно-белыми погребальными одеждами. Небо готовило хану Белую Дорогу…

К головному отряду верхоконной знати, сопровождавшей покойного в последний путь, незаконнорожденного и близко не подпустили. По происхождению не признан, а по чину — рылом не вышел. Какой-то там сотник, по табели о рангах стоящий ниже любого рядового воина ханской гвардии…

Пластуны ехали на чужих лошадях, опоясанные чужими же саблями, в левофланговой колонне почетного эскорта, выставленного от казачьей сотни в соответствии с нормами посольского церемониала.

Эскорт, смотревшийся малой каплей в море монолитного калмыцкого войска, принимавшего участие в траурной процессии, вскоре был оттеснен на задний план совместно с войском: многочисленные мелкие родичи хана, не вошедшие по положению в головной отряд, но окруженные большой свитой, стремились прорваться вперед, грубо отпихивая остальных и втихаря постегивая чужих лошадей плетьми.

Ввиду такого недостойного поведения «мелких» в процессии возникала не приличествующая случаю суета и неразбериха, и ханские гвардейцы, с саблями наголо следившие за порядком, вынуждены были бить плашмя клинками по мордам лошадей зарвавшихся родичей покойного.

Лошади оглушительно верещали, родичи огрызались, доказывая гвардейцам, что этак вот с ними поступать не след, поскольку в их жилах тоже течет капля ханской крови, из головного отряда грозно требовали прекратить шум…

И вот эта возня, по сути своей мелочная и ничего не значащая как-то умаляла величие последнего шествия степного владыки и сводила на нет всю его грандиозную пышность…

Никита, стремя в стремя ехавший с Боктой, с немалым удивлением наблюдал, как по румяным щекам побратима ползут широкие мокрые дорожки. За все время, что они провели вместе, Бокта ни разу не обмолвился об отце добрым словом. Вернее, совсем не обмолвился — никак. Воспитанный жестким патриаршим укладом, степной богатырь просто не желал говорить дурного о своем господине и повелителе. А доброго сказать было нечего. Что можно сказать хорошего про человека, отдавшего свое дитя в заложники и заведомого уверенного в том, что в случае его политических промахов или просто нелояльного поведения по отношению к Державе это дитя будет предано смерти?

— Не по-людски этак вот, — шепнул Ефрем Зотов, склоняясь к Никите и тыча нагайкой в сторону медленно отдалявшегося от них отряда пышно разодетой верховной знати. — Ну и што с того, што незаконный? Сын все же, не в тальнике подобрали… Родная кровь как-никак. Нехорошо этак вот…

На другой день объявили волю Повелителя Степи: преемником назван десятилетний сын черкешенки Джан — Рандул.

В Ставке пожимали плечами: иначе как капризом больного человека такой подарок потомкам назвать было нельзя. До последнего момента наиболее реальным претендентом считался опытный военачальник и правитель князь Дондук-Даши из рода Хо-Урлюка, как и Дондук-Омбо — внук хана Аюки. В России — безвременье и разброд, что не может не отразиться и на окраинах. Ставить в такое время ханом десятилетнего мальчишку, до совершеннолетия которого управлять от его имени будет молодая своенравная мамаша некалмыцкого происхождения, — значит обречь Степь на распри и междоусобицы, которые могут иметь самые непредсказуемые последствия.

Однако неожиданным назначением наследника ханские капризы не ограничились. Куда-то бесследно канули сокровища, взятые в Турецком и Кавказских походах, о которых столько шушукались родичи, надеявшиеся получить в наследство хорошие доли. Ни о каком наследстве вообще речи не шло! Единолично утаить такое царица Джан не смогла бы, даже если бы очень хотела; воля была объявлена Совету нойонов в полном составе.

Оставалось с удивлением принять как данность: хан преподнес родичам двойной сюрприз. Не только дал им повод для междоусобиц, назначив своим преемником малолетнего ханыча, но и унес тайну своего клада в могилу…

Князья до своим владениям не разъезжались — как будто чего-то выжидали. После объявления монаршей воли отношение к незаконнорожденному изменилось, как по мановению волшебного жезла. Самые знатные родичи , наперебой зазывали его в гости, высказывали соболезнования и щедро одаривали.

Возглавила список царица Джан: утречком другого дня после похорон от неё прибежали люди в слободу, просили быть непременно, без церемоний.

Разговаривали долго, беспредметно: правительница боялась выдать свои истинные намерения, верно оценив в пластунском сотнике умного врага, и потому беседа получилась ни о чем, но проникнута была показательной родственной, приязнью и обещанием помочь во всех вопросах, каковые могут возникнуть.

— Теперь гляди — они все наперебой начнут мне в жопу дуть, — загадочно пообещал побратим Никите. —Только успевай подставлять…

Прав оказался сотник. После царицы родичи звали как по расписанию, не всегда даже соблюдая очередность в соответствии с рангом. О незаконном происхождении речь никто не заводил, зато все клялись в вечной дружбе, прозрачно намекали на несуразность ханской воли и вполне определенно заявляли: не слушай никого, примыкай ко мне, настоящий друг — только я! Остальные родичи — отъявленные мерзавцы и предатели, в любой момент всадят нож в спину.

Самым щедрым оказался князь Дондук-Даши, которого царственный родич так неожиданно обнес престолонаследием. Князь подарил Бокте две новые кибитки, четверку сменных лошадей, белую юрту, пятерых молоденьких наложниц и два бурдюка трофейного крымского вина. Предложил расквартироваться в его стане и в последующем откочевать в его владения.

— У орсов сейчас неразбериха, прочной головы нет. Никто тебя не хватится. Да и пора подумать о своей шкуре. Если наша черкешенка чего выкинет, с тебя первого спрос, как с аманата. Решай сам, племянник, ты багатур, тебе советовать не след…

Бокта над таким трогательным участием в своей судьбе только посмеивался. Вел себя странно: кочевать с влиятельным дядькой вроде и не собирался, но возвращаться в слободу тоже не торопился. С заставы они съехали в тот же день, поставили дареную юрту на краю стана Дондук-Даши, уложили в кибитки даренное родичами имущество и сутки напролет потихоньку развлекались с дареными наложницами, щедро сжигая неуемную энергию молодецких чресл.

Никита о причинах такого поведения побратима более не допытывался, но затылок чесал не раз, пытаясь понять, что же за всем этим кроется. Назойливым быть не хотелось — ежели ты воин, любопытство напрасно проявлять негоже: враз не ответили, в другой — не лезь. Однако от любопытства напустил на себя кручинный вид, будто его даже жаркие молодки не радуют да дареное крымское вино.

Бокта на деланую кручину побратимову внимание обратил, хмыкнул в усы.

— Поутру уложимся, — сообщил, выведя Никиту во двор, чтобы наложницы не слыхали. — Засветло потихоньку тронемся. Любо?

— Долго с барахлом, — посетовал Никита. — Полковник сказывал, в воскресенье на Астрахань конвой пойдет с реестром да доносами по обстановке. Кибитки с девками да поклажей попросили бы привезть, а сами одвуконь, а? Помчались бы как ветер, другого дня в слободе были б…

— А негоже нам — как ветер, — хмыкнул Бокта. — Да и не в ту сторону пойдем…

Ночью в ханской ставке несколько раз заводилась какая-то нехорошая возня, сопровождаемая невнятными криками и лязгом клинков. Было ль такое ранее — неизвестно, ночевали на заставе, а она сильно в стороне, где-то чего, глядишь-, и недослышали. Когда случилась возня в первый раз, Никита вскочил, отпихнув двух гревших его наложниц, рванул из ножен даренную полковником саблю и принялся будить побратима.

— Ложись, спи, — сонным голосом посоветовал Бокта. — Мало ли кого гребут?

— Может, ну её, юрту, пойдем ночевать на заставу? —тревожно прислушиваясь, сказал Никита. — Как ни то —свои, не выдадут…

— Вот как раз по ночи попрешься через Ставку — и попадешь, — резонно заметил Бокта. — Спи. То не про нашу душу гомон…

Гораздо засветло Никита запалил сальный светильник и растолкал всех собираться — так и не сомкнул глаз всю ночь, ждал напасти. Женщины только успели растопить дзоголому38 под лепешки да запрячь лошадей в кибитки, как пожаловали незваные гости.

— Выйди, хозяин, поговорить надо, — сердито распорядилась плоская усатая рожа, возникшая во входном проеме юрты.

— То ж гвардейский десятник, что с Назаром нас брал! — севшим враз голосом прошептал Никита, хватаясь за саблю. — Что сказал?

— Говорить хочет. Ты не ходи, я сам…

Бокта оружия брать не стал, накинул доху и вышел без опаски. Никита побратима не послушал, тревожной тенью маячил сзади, держа руку на сабельной рукояти.

Незваные пришли с жирно чадящими факелами — было ещё темно, на востоке едва серела скудная полоска рассвета — стояли широким полукругом, числом поболее дюжины, оружные, в доспехе. Десятник стоял в центре, выступая от дюжины на пять шагов впереди, его охраняли двое рослых воинов.

Никита присмотрелся — так и есть, среди воинов были и ханские гвардейцы, что взяли их со слободы в полон. Сердечко нехорошо екнуло, скакнуло в живот и тотчас же вернулось обратно, опухнув от боевой злобы. Ежели сеча завяжется — первым делом рубить усатого десятника, потом двоих, что торчат обееручь от него. За это время Бокта успеет метнуться за саблей и даренными родичами пистолями. Аи, негоже как, зачем без оружия вышел?

— В путь собрался? — спросил десятник.

— Собрался. — Бокта хмыкнул. — Проводить пришел?

— Долг за тобой, — без обиняков бросил десятник. —За убитого нукера. Как можно ехать, не отдавши долг?

— Какой долг? — искренне удивился Бокта. — Повелитель простил мне долг! Ты же знаешь…

— Теперь хан Рандул — Повелитель, — грубо прервал десятник. — А что тебе простили — я не знаю. Сказать ты можешь все, что хочешь, ты ученый.

— Назар знает, — напомнил Бокта. — При Назаре было.

— Сейчас темно. — Десятник нехорошо осклабился и ткнул плетью в сторону Ставки. — Когда будет светлее, ты увидишь голову Назара на копье. Он умер, как подобает предателю.

— Назар?! — Бокта аж подпрыгнул от удивления. —Предатель?! Я не ослышался?

— Назар — предатель, — кивнул десятник и со значением сказал: — Теперь я — шидар кя. Долг — за тобой, сотник…

— По личному распоряжению Джан, — тотчас же смекнул Бокта. — Следят, значит! Верно хан сказал — все по-его вышло…

— Ехать нельзя. Скажи своим женщинам, пусть сгружают поклажу, — миролюбиво подсказал десятник. — Или ты готов заплатить?

— Забирайте все. — Бокта обвел рукой вокруг себя. —Тут хватит. Юрта, кибитки, тряпки, десяток овец. Себе с братом я оставляю четырех лошадей и оружие. Если мало — заводных коней тоже отдадим.

— Ты обещал свести у ногаев табун, — напомнил десятник. — Что твоя юрта и кибитки? Ханский гвардеец стоитв десять раз дороже, чем все твое имущество.

— Кому обещал? — презрительно прищурился Бокта. —Тебе, что ли?

— Повелителю… — брякнул было десятник, да осекся.

— Повелитель теперь — хан Рандул, мой сводный братец, — не пощадил десятника Бокта. — А голова присутствовавшего при обещании Назара — на копье. Так что мне никто не прощал, потому что я ничего никому не обещал. Иди с миром, десятник, — мне собираться нужно.

— Я шидар кя, а не десятник, — с угрозой в голосе выдавил десятник. — Ехать нельзя. Долг за тобой.

— Не хочешь ничего брать — твое дело. Я поехал. Бокта нарочито повернулся к десятнику спиной и шагнул к юрте, тихо шепнув Никите:

— Не балуй, братка. Дурного нам не сделают, мы им живые нужны…

— Стоять!!! — крикнул десятник, подняв руку.

Двое воинов, застывших справа и слева от командира, рванули из ножен сабли и встали поудобнее, разворачиваясь для боевого замаха.

— Ар-р! — Коротко рявкнув, Никита сильно толкнул побратима, бочком скакнул к десятнику и сделал молниеносный выпад, целя острием сабли в горло.

— Ать! — Десятник оказался на диво проворен — так же молниеносно откачнулся назад, уходя от смертоносного клинка за плечи стоявших рядом гвардейцев, и тотчас же выхватил из ножен саблю. Гвардейцы сноровисто выправились в одну линию с командиром: в грудь пластуна уперлись сразу три сабельных острия.

— Не балуй! — крикнул упавший на корточки Бокта. —Не тронут — я сказал!

— Да хрен там! — не поверил Никита, неуловимым круговым финтом отбрасывая все три клинка вверх, одновременно уходя в сторону и наотмашь рубанув саблей крайнего справа воина. — Х-х-хек!

«Бульк!» — воин безмолвно завалился наземь, забрызгав сапоги гвардейцев кровавой кашей.

— Р-р-р! — Никита кувыркнулся назад, прикрывая встающего Бокту, извернулся, собираясь рубануть десятника… Но в этот миг откуда-то сзади прилетела сеть с шарами и накрыла побратимов. Тотчас же наскочили гвардейцы, принялись пинать и вовсю угощать ослушников клинками, опуская их плашмя.

— Ох! Ох! Ох! — кряхтел Бокта, съежившись калачикоми пряча лицо от ударов. — Что ж не слушал старшого, чертов сын? Будет нам теперь — на орехи…

Глава 8

В том, что мощная государственная машина не умерла, а тихо себе здравствует в легкой полудреме, Шепелев убедился с первых же шагов на новом участке работы. Легкость, с которой решались самые громоздкие вопросы организационного порядка на этом уровне, просто ошарашивала.

— Все нормально?

— Как будто бы…

— Готовы?

— Да вроде…

— Совсем штатским стал. Раньше, помнится, отвечал начальству «так точно» и «есть». Так готовы или «вроде бы»?

— Так точно!

— Что — «так точно»? «Готовы» — так точно или «вроде бы» — так точно?

— Так точно. Готовы.

— Ну так и отправляйтесь. Нечего вам здесь торчать. Удачи…

Крепкое рукопожатие, приветственный взгляд, энергетический посыл в спину — мысленно мы с вами! И — отправляйтесь как хотите, ваши дела…

Покинув самый высокий кабинет, Шепелев отправился — только не сразу туда, куда сказали, а к себе, дабы неспешно обдумать и распланировать порядок отправки экспедиции.

Время было — 18.45, настроение уже нерабочее. Нужно напоследок пересечься с Кирилловым, который после обеда убыл на базу ЦУМТВС39, уточнить, как идет процесс получения инвентаря, а потом можно и домой двигать.

Завтра с утра совместно с Кирилловым — на склады. Вырвать у военных хозяйственников все, что недополучил зам, проверить технику, обслужить, заправить, проверить экипировку, опять же дополучить всякие недостающие мелочи. В самый последний момент всегда оказывается, что процентов десять-пятнадцать экипировки не хватает, — эта идиотская закономерность преследует любого начальника, который хоть раз в жизни самолично организовывал перемещение какого-нибудь подразделения либо коллектива на расстояние, превышающее радиус Садового кольца.

То есть вы понимаете, что, отвечая на вопрос Хозяина «да вроде бы», Тимофей Христофорович вовсе не пробовался в роли нерешительного тюлелея, а поступал как опытный полувоенный руководитель, которому не раз доводилось на прежнем месте службы заниматься выбиванием каких-то матценностей у вредных снабженцев и перевозить личный состав на подручных средствах. Тут столько проблем и нюансов может возникнуть — вместо теоретически достаточных двух часов порой приходится тратить суток трое, а то и поболее.

Совсем недавний случай: пару месяцев назад понадобился ему экскаватор, на левом берегу Неглинной поковыряться в рабочем порядке — ровно сутки выбивал. А всего-то дел — восемь раз ковшом черпануть!

Поэтому, когда после обеда Кириллов взял подписанные документы и сказал: «Я — на базу», Шепелев мудро глянул в потолок и определился: при самом удачном стечении обстоятельств, если не будет задержек и неразрешимых проблем, если все дадут… отправка колонны — послезавтра утром, с самого ранья…

— Готов? — поинтересовался Кириллов, прибывший без пяти минут семь.

— Всегда. — Тимофей Христофорович изобразил пионерский салют и потянулся. — Как там жадные жирные завидущие завскладами?

— Нормально! — бодро ответил Кириллов. — Жирнеют, жаднеют, заведуют.

— Неужто не капризничают? — удивился Тимофей Христофорович. — Неужто на все согласны?

— Капризничают? — Личико Кириллова выразило непритворное удивление. — Да куда они, на хер, денутся? Жить-то охота…

— Ну и славно, — порадовался пробивной способности зама Тимофей Христофорович. — У меня под домом бар —просто прелесть. Приглашаю на пивко — сегодня обещали донским лещом побаловать…

— Какое пивко, Тим?! — возмутился Кириллов. — Если готов — едем на Чкаловский. Борт ждет.

— Борт?! — не сразу понял Шепелев. — Какой борт?

— Транспортник военный. — Кириллов шмыгнул носом и отчего-то смутился. — «Ил». Гхм… Только не говори мне, что терпеть не можешь «Илы» и тебе больше нравятся«Русланы»! Менять — это будет долго…

Улыбка медленно сползла с добродушного лица Тимофея Христофоровича. Он напряг мышцы лба и открыл было рот, чтобы обиженным тоном задать пару глупых вопросов, но… вовремя передумал. Предкомиссии прошел хорошую школу, которая в числе прочего научила его двум замечательным правилам:

а) даже если ты и не Чингачгук, старайся как можно реже наступать на одни и те же грабли;

б) если случайно приключившаяся с тобой несуразность начинает повторяться в периоде и ты не волен этому воспрепятствовать, постарайся к ней (несуразности) привыкнуть. Иначе имеется риск заработать психоз.

— Ага… — Тимофей Христофорович, дабы благопристойно закрыть рот, изобразил беззаботный зевок и положил руку на телефонную трубку. Сегодня славный малый Кириллов как минимум дважды загнал его в неловкое положение. Если позволять этому мелкому повесе развлекаться и далее в том же духе, он, выученик той же системы, быстро привыкнет и, вульгарно выражаясь, оборзеет не почину. Нет уж, коллега, — пусть ваши неуемные амбиции пешком постоят — сегодня не вы главный… — Борт, значит… Борт — это хорошо. Надо заехать домой — вещички собрать… Эм-м… Вызываю машину?

— Машина у подъезда. — Кириллов беззаботно хлопнул ладошкой по боку дорожной сумки, которую притащил с собой. — Личный состав готов. Дело за боссом.

— Оперативно, — пересилив себя, похвалил Шепелев. — Оценка «отлично».

— Ну что вы, босс! — Кириллов дурашливо раскланялся. — Это же наша работа — не более того…

Допуск на режимный аэродром занял всего сорок две секунды — Тимофей Христофорович специально с начальственно-недовольным видом посмотрел на часы, когда при въезде на КПП Кириллов пришлепнул к лобовому стеклу спецпропуск.

Часовой, потратив десять секунд на чтение пропуска, взял трубку, спустя семь секунд хорошо видимый в служебном аквариуме дежурный по КПП взял другую трубку, ещё через десять секунд последовала отмашка часовому — отчиняй! — И пятнадцать секунд тяжелая створка ворот отъезжала в сторону.

— Проезжай!

Транспортник с расстегнутым «брюхом» ждал на резервной полосе. В чреве самолета стояли три машины: военный «УАЗ», новенькая пятидверная «Нива» и тентованный «ГАЗ-66», груженный ящиками со снаряжением.

Команда, скучавшая тут же на сумках с вещами, радовала своим невоенным видом: молодые люди интеллигентного типа, с нормальными неуставными прическами, треть общей численности — очкарики. Интеллигенты все, как один, были ряжены в новые штормовки приятного нежно-песчаного колера с надписью на спине «ЭКСПЕДИЦИЯ», пили чаек из термосов и развлекали анекдотами троих симпатичных девчат — членов экспедиции тож.

При внезапном появлении начальства «археологи» дружно вскочили и изобразили некое подобие строя.

— Личный состав налицо, — показательно щелкнув каблуками, отрапортовал Кириллов. — Транспорт, материально-техническое обеспечение — в соответствии с ведомостями.

— А вот это лишнее, — наспех сконструированным начальственным тоном заявил Шепелев. — Мы — научная экспедиция, а не взвод коммандос. Могут неправильно понять…

— Вольно, разойдись! — несколько обескураженно скомандовал Кириллов.

— И впредь — все время «вольно», — тренируя начальственный тон, распорядился Тимофей Христофорович. —До особого распоряжения… Экипаж?

— На месте. Готовность номер один. — Кириллов опять щелкнул каблуками и протянул папку с документами. — Снаряжение проверять буде.. .те?

— Так верю, — барственно отмахнулся Шепелев. — Ты же у меня хват — чего тебя проверять… А скажи-ка мне, хват… как мы смотримся в полетном расписании?

— Никак. — Хват развел руками. — Нету нас в расписании.

— Что ж так? — пожурил наглеющий с каждой секундой Шепелев. — Пробел!

— Скорее — коридор. — Кириллов злорадно сверкнул глазенками и подмигнул шефу: — Зеленый. Суточный. Щас крикну командиру экипажа, он выйдет на диспетчера, и нас в течение часа вставят в первое попавшееся «окно»…

— Черт! — сдал-таки позицию до сих пор державшийся молодцом Тимофей Христофорович. Вид у него был примерно такой же, как у первоклассника из хорошей семьи, у которого плохие пацаны в родном дворе отобрали велосипед…

…В Элисту прибыли в половине десятого вечера. Шагнув на летное поле, пару минут стояли молча, придавленные мертвой тишиной, особенно контрастной после надсадного рева винтов, и, разинув рты, созерцали сюрреалистическую картинку, явившуюся взору…

Привычное ощущение присутствия неба пропало — бездонная синь, налившаяся к вечеру неземным пурпуром, была явно внегалактического происхождения. В красном мареве закатных сполохов качался и плыл раскаленный за день бетон аэродромного поля, растекаясь вокруг прибывшего транспортника наподобие пенки в кипящем малиновом варенье. Повсюду, на сколько хватал глаз, колыхался изумрудный океан степного царства, обдавая гостей мягкими волнами вечного воздушного потока, насыщенного пряными ароматами душистых трав.

— Хорошо-то как, господи! — прошептал Тимофей Христофорович, полной грудью вдыхая духмяный экстракт и шалея от нахлынувших чувств. — Я умер и попал в рай?

— Кхе-кхе… — с непривычки закашлялся крепко курящий Кириллов. — Нам с тобой это не грозит — в рай…

— Шевелись, урод! — хрипло выдали динамики на диспетчерской будке, опровергая прелестное заблуждение растроганного предкомиссии. — Быстрее врубай, е…ный твой рот!

— Нормально, — оценил Кириллов. — Местный колорит.

— …Включил? — продолжали развлекаться динамики. — В каком плане — «включено»? Все время? Ой-е-е-е…Гхм-кхм… Уважаемые гости! Приветствуем вас на хлебосольной калмыцкой земле! Добро пожаловать в шахматную столицу мира!

И тотчас же шарахнул хрипатый военный марш. А совместно с маршем от здания аэровокзала стартовали две черные «Волги» и важно поплыли к прибывшему транспортнику. Не доехав метров тридцать, машины встали, из головной выбрались трое в белых рубашках и галстуках и направились к Шепелеву с Кирилловым.

— Это ещё что за члены? — тихо поинтересовался Тимофей Христофорович.

— Минкульт, — компетентно сообщил Кириллов. —Тот, что впереди топает, — сам мин. Приосанься, здесь ты — шишка. .

— Информированный ты наш, — не то похвалил, не то обругал Шепелев зама. — Откуда все знаешь?

— Готовился, — скромно шмыгнул носом Кириллов. —Это же наша работа…

Министр культуры в чопорного вельможу не играл — сразу дал понять: я, ребята, парень свойский, напрягаться не надо, чувствуйте себя как дома. И вообще, это мы — для вас, а не наоборот. На вольные импровизации молодцев, засевших в диспетчерской будке, отреагировал адекватно:

— И так вот всегда — с шутками, прибаутками…

Не углядев среди встречавших Сангаджиева, Тимофей Христофорович поинтересовался здоровьем краеведа, который, собственно, и являлся главным инициатором организации нынешней экспедиции.

— На свадьбе у приятеля гуляет, — объяснил министр — прозвучало так, словно уехал с докладом на Объединенный совет Европы. — Завтра к полудню будет.

— Могу я узнать, каков регламент на ближайшие дни? — рассеянно поинтересовался Тимофей Христофорович, наблюдая, как Кириллов руководит выгрузкой техники. Спросил по инерции — за время функционирования в госструктурах выработалась устойчивая привычка согласовывать свои планы с начальством и взаимодействующими органами.

— Вы здесь все можете, — поправил министр, обозначив особый статус гостя. — Какой регламент установите, такой и будет…

В город выдвинулись внушительной колонной: впереди гаишный «Форд», затем — «Волга» с Шепелевым, Кирилловым и министром, «УАЗ» с членами экспедиции, «ГАЗ-66» со снаряжением, пятидверная «Нива» с членами и в замыкании — вторая «Волга».

От Шепелева не ускользнула неприметная для постороннего взгляда деталь: пятеро самых крепких членов экспедиции сели именно в «66-й» со снаряжением: двое — в кабину, трое — в кузов.

— Конвой, — привычно определил Тимофей Христофорович. — Пятеро, по всей видимости, и есть те самые спецы. Надо будет по приезде посмотреть экипировку —чего они там охраняют?

Местом для размещения экспедиции определили «ханскую деревню» — так называемый Сити-Чесе, построенный для проведения шахматной Олимпиады в 1998 году. Этот фешенебельный уголок, расположившийся в юго-восточном — пригороде Элисты, ярко контрастировал с серыми квадратами городских кварталов, по которым министр провез гостей, расхваливая местные достопримечательности.

«Ханская деревня» напомнила Тимофею Христофоровичу воинскую часть, личный состав которой убыл на неопределенный срок для выполнения правительственного задания, оставив в пункте постоянной дислокации караул из самых конкретных «шлангов», входящих в группу «Н»40, да пару сильно пьющих прапоров для посменного дежурства. КПП, шлагбаум, толстые охранники в разномастном камуфляже. Ровные ряды коттеджей в европейском стиле, чистота, равноудаленность, фонарики, скамеечки, газоны. И завершающий штрих: мертвая тишина, безлюдье и даже некоторая зловещесть, сообщаемая этому заброшенному «городу будущего» на глазах загустевающими пурпурными сумерками.

— Здесь мало кто живет, — пояснил министр. — В основном — для гостей и делегаций всяких…

Для гостей приготовили два двухуровневых коттеджа неподалеку от въезда, сообщив, что на все время пребывания экспедиции к ней пристегивается целая бригада обслуживающего персонала, которая будет размещаться где-то неподалеку в районе «деревни»: два повара, посудомойка, две официантки, прачка, две уборщицы, мастер-разнорабочий и… четыре инструктора ЛФК.

— Да массажистки же, массажистки… Из Центра нетрадиционной медицины. Очень, знаете ли, способствует —после напряженного трудового дня…

Вот такой сервис. В случае надобности можно будет по внутреннему телефону вызвонить в любой момент. Ужин готов, минут через пятнадцать сервируют.

— Сотрудникам накроют в коттеджах, а вас с замом прошу в сауну. — Министр приятно улыбнулся и ткнул пальцем в сторону нейтрального коттеджа по соседству. —Там все готово…

И откланялся, пожелав приятного отдыха.

— Славные ребята, — одобрил Кириллов, провожая взглядом министерские «Волги». — Заботливые… Разрешите размещать личный состав?

— Будь проще, хват, — высказал пожелание Шепелев. — Не надо шибко юродствовать.

— Не буду, — пообещал хват. — Иди располагайся —мы тут быстро…

Кириллов, как и обещал, управился быстро: спустившийся через десять минут с банными принадлежностями Шепелев констатировал, что все идет по плану и его вмешательства не требуется. В размещении членов экспедиции и материальных средств проявилась некая полувоенная закономерность: «интеллигенты» устроились по соседству, пятеро крепких хлопцев поселились в коттедже с начальством, «ГАЗ-66» со снаряжением загнали в гараж на первом уровне, а «УАЗ» с «Нивой» вообще бросили на произвол судьбы — оставили возле дома.

— Думаешь, стоит? — усомнился Тимофей Христофорович, наблюдая, как «спецы» тащат в гараж две кровати из спальни второго этажа.

— Лето, тепло, — беспечно бросил Кириллов. — И все под рукой. Мало ли что?

— Вопрос — хвату. — Тимофей Христофорович потряс в воздухе банным полотенцем: — Почему ужин — в сауне?Я заметил: в нашем коттедже просторная и хорошо обустроенная столовая. И гостиная не хуже.

— В подворотне нас ждет маньяк. Хочет нас насадить на крючок. — Хват озорно подмигнул, достал из своей сумки две черные вязаные шапочки и протянул одну шефу. — Презент.

— Тронут. — Шепелев раскатал шапочку, обнаружил три отверстия для глаз и органов дыхания и хмыкнул: —Ага! Специально для саун степного пояса?

— Для них самых. — Кириллов опять подмигнул. —Подожди минуту — пойду вещи брошу…

Банщик — калмычонок лет двадцати — при виде двух мужланов, облаченных в маски, шарахнулся к стене и вздел руки в гору.

— Свои, — флегматично бросил Кириллов, входя впредбанник. — Все готово?

— Готово. — Банщик, не обнаружив в руках гостей оружия, опустил руки и облегченно вздохнул. — Простынки, тапочки, полотенца, шапочки — в шкафу. Если что нужно — вот звонок… А вы зачем — так?

— А мы капризничаем, — солидно сообщил Шепелев. — Спасибо — свободен…

Стол, накрытый в холле сауны, удовлетворил бы притязания самого отпетого гурмана. Шашлыки, балыки, салаты, паштеты, сыры швейцарские пяти разновидностей, иные заедки весьма аппетитного вида — трудно было поверить, что таким вот образом собирались попотчевать простых археологов.

— Однако! — протянул Шепелев, подвергнув ревизии небольшой бар и монументально возвышающийся в углу двухкамерный «Стинол». — Ребята полагают, что мы пьем ведрами. И будем сидеть здесь безвылазно пару недель. Именно здесь — в сауне.

— Пусть себе полагают. — Кириллов сунул через отверстие в шапочке сочный кус шашлыка, выдернул из своего пакета туго набитую барсетку и, активно работая челюстями, прошамкал: — Там в предбаннике веники — запарь парочку. А я тут быштренько пошмотрю…

Пока Тимофей Христофорович запаривал в дубовой кадушке кленовые веники, Кириллов с помощью приборов произвел обследование помещения сауны и обнаружил «гостинцы»: три нехитро замаскированные видеокамеры — в парилке, у бассейна и в холле, плюс там же, в холле, профессиональный рекордер. Особой свежестью модификации обнаруженные устройства не страдали, но все было сносно отлажено и исправно функционировало в режиме автоматической активации.

— Спасибо за заботу, — вытянув рекордер из-за дубовой панели, растроганно произнес Кириллов. — Мы…эм-м… чего мы, Тим?

— Тронуты. — Шепелев потянулся и выключил рекордер. — Археологи России категорически благодарят ханские спецслужбы за столь пристальное внимание… Это чем-нибудь пишется?

— Уже нет. Все выключил.

— Уверен?

— Карьерой отвечаю. Давай на спор — можешь вскрыть тут все панели и оставить одни стены. Ставлю сто штук баксов против твоего пропуска.

— Верю. Ты же у меня хват… Барахло прикарманим, хват?

— Не стоит. Здешние коллеги люди простые — завтра придут и попросят вернуть. Возникнет неловкая ситуация. Придется смотреть в глаза, объясняться…

— Хорошо. Тогда давай включим камеры и будем швырять их об стену. А что останется — поставим на место. Пленка будет называться «Короткий полет», а плачевное состояние камер вполне можно объяснить буйством степного полтергейста. Идет?

— Замечательная идея! Вот что значит — кремлевская закалка…

Тем не менее изображать выведенных из душевного равновесия вандалов не стали — люди все же интеллигентные, при должностях и определенном положении. Все оставили как было, только на всякий случай вытащили кассеты и положили в шкафчик бара, решив по окончании мероприятия вернуть на место.

— Однако мы сами себя сдали, — грустно констатировал Тимофей Христофорович, садясь за стол и снимая маску. — Откуда у обычных археологов такие дурные привычки? Налицо явное отклонение от легенды.

— Информашка уже и так просочилась, — распечатывая литровую бутылку «Кирсана»41, философски заметил Кириллов и ткнул большим пальцем в потолок. — Оттуда. Иначе бы баньку так не «заряжали».

— Думаешь — хан? — усомнился Тимофей Христофорович. — Договоренность была на самом верху — никому ни слова…

— Плевать им на договоренность, — отмахнулся Кириллов. — Наверняка, как от нас вышел, поставил задачу кому следует. На предмет контроля. Кабы чего не накопали лишнего…

— А если ты ошибаешься и сауна «заряжена» в дежурном порядке? — предположил Шепелев. — Любой гость из столицы может оказаться полезным при определенном стечении обстоятельств. Компра такого рода — весьма ходовой товар. Ты же знаешь — у нас такое практикуется чуть ли не на всех уровнях.

— Ну и бог с ними, — беспечно отмахнулся Кириллов, наполняя стопки. — Если даже так — почему бы в компании археологов не быть одному дотошному специалисту? Я, например, как зам и одновременно особист экспедиции, прежде всего отвечаю за обеспечение безопасности членов команды, сохранность дорогостоящего оборудования, разведку в районе проведения работ и кучу всего прочего. Так что вполне могу иметь соответствующее прошлое. Убедил?

— Не убедил, но отчасти успокоил. — Тимофей Христофорович поднял рюмку. — Давай — за нас с вами и…фуй с ними.

— Хорошо сказал, — согласился с тостом Кириллов. —Поехали…

И поехали. Как водится у полувоенных товарищей, подняли три тоста — третий не чокаясь, крепко закусили и отбыли в парилку. Посидели, попотели как следует, сиганули прямо из парилки в бассейн с солоноватой ледяной водой (грунтовая вода — из пятнадцатиметровой скважины качают), поорали от души и — опять за стол.

Только уселись — в холл впорхнула стайка облаченных в одни простынки юных нимф азиатского происхождения — три так себе, на подхвате, а две — очень даже ню, можно в кино показывать.

— Вот даже как! — плотоядно вскричал Тимофей Христофорович, потирая ручищи в предвкушении дальнейших безобразий порнографического характера. — Девчата — вы к нам?

— К вам, к вам! — Особо сочная нимфетка с размаху присела на колени предкомиссии и цапнула со стола его рюмку. — Вы археологи?

— Они самые. — Кириллов, колени которого оседлала другая фея, протянул руку и, покопавшись в своем пакете, проверил, на месте ли заботливо припасенная безразмерная «гармошка» презервативов. — Знаете, иногда так тянет взять лопатку да и поковыряться где-нибудь…

* * *

…Стол, накрытый для гостя, был под стать баньке: бесхитростный, но добротный и для здоровья полезный. Кислые щи, вареная баранина, балык астраханский, картошка рассыпчатая разварная, капуста квашеная с резаным луком, сдобренная постным маслом, свежий ржаной каравай утренней выпечки и, конечно, русская хлебная своей выгонки. Как же без водки: с дороги да после баньки?

Андрей Иванович, крепко попарившись и плотно покушав, устатку не поддался и отдыхать не завалился: обосновавшись с писарем в атаманской гостевой, приступил к опросу личного состава заставы.

Начал с должностных лиц: посадив писаря делать пометки в важных местах, прежде крепко выспросил самого полковника, затем есаула, старшину, десятских и напоследок — двух кашеваров, что числились по должности как войсковые ефрейторы. Затем велел подать список реестра и, выгнав писаря за дверь, принялся тыкать пальцем наобум, чтоб вызывали к нему простой служилый люд — для конфиденциальных бесед.

Демьяна Пузо ткнул шестым — надоело слушать одно и то же, да и достаточно вроде бы соблюл все предосторожности, дабы лазутчика не подвести. Беседовал не долее других, чтоб подозрения не было, но узнал поболее — лазутчик готовился, сам, без лишнего спросу изложил все нужные сведения.

— Ценный ты для нашей службы агент, — от души похвалил сенатор, подавая Демьяну кисет с десятью ефимками42 (целое состояние для простого служаки!). — На, как временный знак милости нашей. Ужо дома будешь, за все сполна рассчитаемся. Андрюшку Кривого не жалко ль было?

— Как не жалко, батюшка? — печально вздохнул Демьян. — Все живой человек, не скотина какая… Так то ж во службу, не так просто… он и служивый на то, штоб, значит, на службе живот положить…

— Смекалист ты, — похвалил Ушаков. — Грехи отмолишь, ништо… Деньгу поопасайся казать людям. Ну, ежели вдруг ненароком спознает кто да спрашивать станет, скажешь: дом на слободке продал, мол…

Выпроводив лазутчика, Андрей Иванович крикнул, чтоб притащили бутылку с кислыми щами, взял Писаревы опросные пометки да и прилег подумать — переварить, что наговорили служивые людишки. Ежели все вместе собрать да разложить по порядку, до того интересная картина получается — аж жуть берет!

Едва успел полбутылки щец высосать да начать думать, как потревожил гвардии лейтенант Егор Кудрин: от царицы делегация пожаловала — в гости зовет.

— Велика честь, — ухмыльнулся Ушаков. — Какого-то лейтенанта — царица… Сходи, раз зовет. Говорят, она красавица — гляди, может, глянешься. Бабенка нонче одинокая, праздная…

Оказалось, что зовут вовсе не лейтенанта. Посланцы царицы передали, что просят в гости именно сенатора, Андрея Ивановича Ушакова.

— Как прознала? — не на шутку удивился Андрей Иванович. — Дозорные калмыки, что с обозом шли? Так в лицо не знают, имя не называлось всю дорогу… То ли сболтнул кто из гвардейцев ненароком? Аи, чертовы дети! Ужо вернемся — шкуру со всех спущу!

Присутствовавший Кудрин вмиг позеленел ликом: сказанное сладким голосом запросто могло оказаться не только лишь сочным словцом. Ежели страшный старик не забудет да по прибытии дознание проведет, в ходе которого выявится, что кто-то из подначальных лейтенанту гвардейцев сболтнул лишнее в дороге… Черт с ней, со шкурой болтуна, — но ведь шкура-то ему подчинена, Кудрину! Эх и несладко придется Егорке!

— Ладно, вели лошадей подавать, — распорядился Ушаков. — Сундук раскрой, достань соболей — поднесем. Писаря загони на вышку — пускай высмотрит все как следует, да к вечеру схему Ставки чтоб нарисовал. Выбери десяток для почету, одень почище, сам прихорошись — к царице, чай, едете, не к дружкам в слободу…

Пока гуляли верхами через Ставку, Андрей Иванович ещё раз осмотрелся — уже основательнее. Первое впечатление подтвердилось: неладно было что-то в государстве степном. Тихо, безлюдно, серо, стыло… ни тебе детского смеха, ни веселых сборищ праздной знати — как будто попали в выморочный град. Только ханские гвардейцы вольно шатаются промеж юрт да трупы казненных стынут на ветру…

— Хоть бы прибрали, что ли, — сплюнул Ушаков. —Кого пугать-то? Все свои, и так знают, почем фунт лиха…

Огромный ханский шатер, окруженный точными своими копиями гораздо меньших размеров, поражал роскошью и праздничным великолепием, особенно бросавшимся в глаза на фоне серой убогости войлочных жилищ челяди и воинов. Парча, бархат, шитые золотом занавески, шелковые портьеры, делившие шатер на залы, обилие персидских ковров, колченогой турецкой утвари для сидения и лежания, стеллажи и этажерки с красивыми побрякушками, крытые черным муаром зеркала — до сорока девяти дней печаль по безвременно почившему хану…

Внутри шатра, несмотря на огромную площадь, было жарко и чудно ароматно: дымом не пахло. Челядинцы грели на улице медные котлы, наполненные булыгами, наскоро отскребали сажу и таскали поочередно в ханские апартаменты, чтоб царица с маленьким ханом не мерзли. Повсюду тлели благовония, насыщавшие парадную залу сладкими ароматами Востока, где-то за занавеской нежно играла лютня, под бархатными сводами порхали разноцветные попугайчики, невозбранно гадившие на ковры и безбоязненно садившиеся на головы придворных красавиц, ткавших бисером.

— Спасибо, Андрей Иваныч, — попросту поблагодарила царица, приняв поднесенных соболей и выслушав длинное приветственное славословие сенатора. — Почто сразу не сказался, как прибыл?

— Не хотел беспокоить тебя, о прекраснейшая из прекрасных, — от души польстил Андрей Иванович — не достигшая тридцатилетия женщина и в самом деле была удивительно хороша собой: сердце любого мужчины, чей взор посмел коснуться Джан, пускалось галопом, подобно породистому ахалтекинцу. Одно слово — черкешенка! — Я по делам государевым, которы тебе скушны и неинтересны. Решил бы их с твоими чиновниками, тебя не обременяя…

— Ничего, нам все интересно. Прости, хан отдыхает…Так что придется тебе со старой девой о делах говорить —не взыщи…

Царица двумя мановениями прелестной ручки распорядилась: все лишние тотчас же убрались вон, а две пожилые горянки, закутанные с ног до головы в черные одежды, притащили широкий низенький дастархан с разнообразными засахаренными фруктами и отдельно накрыли кофейный столик (после турецкого похода хан ввел при дворе обычай кофепития — пока что никто переиначивать не посмел, рано).

«Правильно сказывали доносчики, — оценил поведение вдовы Андрей Иванович. — Красива, хитра, упорна, коварна — все при ней. Когда с гор привезли, только по-своему говорила. Одиннадцать лет прошло — по перинам не валялась, царствовать готовилась упорно. Теперь по-русски глаголит без акцента, да так складно, что дьяку впору, говорят, калмыцкий так же хорошо знает, монгольские и тюркские письмена разбирает, грамоте разумеет и книги без разбору чтет, а которые и на немецком…

Дала понять, что хан — кукла, всеми делами управляет она лично… Зачем же, красавица, людишек-то губишь без разбору? Почто бесчинствуешь со своим же народом, которым править тебе до того, как сын повзрослеет или как иначе Судьба не вмешается?»

— Многие вдову обидеть хотят, норов свой показывают, — словно угадав мысли гостя, сказала ханша. — Покуда Рандул в возраст войдет, хлебнем мы горячего… Не думай, что кровожадна да злобна, аки зверь: то государственная необходимость. Думаешь, самой любо воров казни предавать? Да мы бы с легкой душой песни пели, шитьем занимались да другим каким женским забавам предавались… Сразу, как хан преставился, зашевелились, полезли, стали на прочность пробовать…

— То твои дела, царица, — мне не след судить, — поспешил заверить в своей нейтральности Ушаков. — Коли для управления государством деяния сии надобны, что ж…

— Да быстрее бы все утряслось, чтоб мне на покой уйти, — фальшиво пожалела себя ханша, по-старушечьи подперев ручкой головку. — Когда там у нас в верхах полное определение выйдет?

Ухватившись за хозяйкин вопрос, Андрей Иванович пустился в пространное изложение новостей Большого Двора, ценности политической не представляющих: так, обычные сплетни и утки, что промеж себя вельможи среднего ранга обсуждают за ужином.

Царица с удовольствием слушала свежего человека, удивлялась, охала, по-бабьи всплескивая ручками да хихикая порой несообразно сану. И то сказать, не хватало ей всего этого в своей окраине — молодой, здоровой, пышущей красотой девахе в самом соку. Ей бы не гвардейцами командовать, головы рубать да на колья людишек сажать, не родичей в борьбе междоусобной пересиливать… Бросить бы все, удрать отсюда в Санкт-Петербург да очертя голову окунуться в водоворот придворных сплетен и интриг, кружить головы блистательным кавалерам на феерических балах да ассамблеях! А то влюбить в себя какого-нибудь принца и укатить с ним в цивилизованную сонную Европу, жить в тысячелетнем каменном замке да по булыжной мостовой выезжать восьмеркой в оперу… Эх, привередлива и своенравна ты, женская доля!

— Так какие же заботы тебя к нам направили, граф? —спохватилась едва ли не час спустя заговоренная гостем ханша. — Чем мы тебе поспособствовать можем?

— Да то не стоит твоего беспокойства, звезда степей, —заверил Ушаков. — Так, сугубо по моей службе… Хотел посмотреть, как там ногаи — не балуют ли… А еще: аманат ваш от нас пропал. Сбег не сбег — непонятно. Догляду за ним не было, потому как ратной службой самочинно себя обременил, заслуги воински имеет немалые, большим доверием пользовался… А вот пропал. Может, опознал про отцову хворь да проведать наладился…

— Пропал? Зачем… пропал? — Царица вдруг сбилась, заалела аки маков цвет, метнулась ручками к многорядным жемчугам, белыми змеями обвивающим точеную шею, взгляд уронила…

«Ай, ай! — ухмыльнулся про себя Андрей Иванович. — Негоже царственной особе этак вот: надо уметь скрывать свои чувства. Одно слово — баба. Нет сообразить: аманата свели две недели как, а сенатор в пути без малого месяц! Аи, баба! Ты хоть десять языков выучи да полк на колы посади — а бабой и останешься!»

— Был ваш аманат, — справившись с собой, сообщила ханша. — И впрямь… простился. И сей же день отъехал обратно. Мы щедро одарили его — пусть не горюет по уходу Повелителя нашего. Наверное, уже давно на месте — ты в пути, и он…

— Да нету на месте, — как на безделицу махнул рукой Ушаков. — Коли тот же день отъехал, давно должен быть. И по пути не встречали — а другой дорогой вряд ли пойдет…

— Можешь не сомневаться, Андрей Иванович, — царственно заверила ханша, разом выпрямляясь и прибавляя уверенности во взоре. — Коли что вдруг не так, дадим вам нового аманата. Наши внутренние дела имперского договора не касаемы. Ежели вдруг не объявится аманат в самое ближайшее время, княжича тех же кровей дадим, да законнорожденного притом.

— До утверждения нового хана шертная запись имеет силу закона, — напомнил Ушаков, все так же сладко улыбаясь. — Так что прости, царица-красавица, — аманата я искать буду. Ежели какое воровство тут есть — то слово и дело государево…

— Ищи. — Ханша вновь потупила взгляд и вцепилась ручкой в жемчуга. — Только у меня его нет, я тебе сказала.

— Нет так нет, — покорно согласился Андрей Иванович. — Буду искать в других местах. Сегодня поговорю с людишками — как отъехал да куда, а завтра, засветло, подамся к Царицыну, по пути посмотрю — направлю дубовских казаков на розыск.

— Ну, бог в помощь, Андрей Иванович, — глядя в сторону, пожелала ханша. — Если ещё чем поспособствовать можем — ты скажи, все в нашей воле…

Назад сенатор ехал довольный и задумчиво ухмылялся в жидкую бороденку. Примитивная ложь ханши развязывала ему руки. Аманат, конечно, ей нужен самой — иначе не держала бы, — но не настолько, чтобы портить отношения с имперским центром. А если сделать все по-умному да тишком, спросу никакого не будет: зазорно спрашивать за то, чего у тебя вроде бы нет!

На заставе Ушаков звал к себе на совет Егорку Кудрина и казачьего полковника. Первым делом спросил, строго глядя:

— Точно ли аманат в ставке? Не соврали ль твои людишки?

— Вот те крест батюшка! — Полковник размашисто обмахнулся знамением — малость на колени не бухнулся. —Который день в яме сидит с побратимом. Почти кажну ночь тишком мясо с хлебом носим. Браты все же, жалось берет… Кабы моя воля, давно бы стражу порезали да вызволили…

— Как — носите? — ухватился за мясо Ушаков. — А что — стража?

— Дак под утро они спят, батюшка, — плутовато подмигнул полковник. — Со светом уж бодры, будто всю ночь службу блюли. А до свету — дрыхнут… Как князья откочевали, гвардия бессменно держит ночной караул вокруг Ставки. Мышь не проскочит — патруль катается, посты стоят большим числом да рядком собак на прищепки сажают. Потому в самой Ставке не опасаются, жируют… А мои тут каждую кочку знают, впотьмах, как кошки, ползут, без шума.

— Спят, говоришь… — призадумался Андрей Иванович. — Славно, что спят… А ну, Егорша, — план готов?

— Сей момент. — Кудрин метнулся, притащил план Ставки, рисованный писарем.

— Укажи место, где сидят, — внимательно ознакомившись с планом, приказал Ушаков.

— Вот тут, — глянув наметанным глазом, ткнул пальцем полковник. — Маленька балочка, где головы лекарейна колья посажали, — там яму откопали сразу, как хан преставился. Стражей двое, шалаш у них и костер жгут. Меняют день в день, аккурат опосля обеда.

— Хорошо, — непонятно чему порадовался Андрей Иванович. — Славно. Вот что, братцы… Лихое дело я задумал. Но — во благо государево, потому как бы и не лихое вовсе…

— Только прикажи, батюшка, — костьми ляжем! — молодцевато гаркнул полковник, хватаясь за рукоять сабли.

— Тихо ты, пострел… — урезонил сенатор бравого вояку. — Твое дело — сторона. Твое дело помощь малую оказать моим людям, выделить две пары заводных да потом руками разводить, коли вдруг ханские что спрашивать учнут… А ты, Егорка, поставь сей момент на вышку Митьку Харю да Ваську Плутова. Да место покажи. Пусть смотрят, пока не смерклось. И вели лошадей приготовить — со светом тронемся на Царицын.

А до уезду должны мы сделать вот что…

Глава 9

…Утром следующего дня было мне два просоночных видения. Точнее, первое было — просоночное слышание.

«Пиу-пиу-пиу!» — ни свет ни заря сказал мой «Siemens».

— Нет, — тихо прошептал я, размежив веки и обнаружив, что потолок слабенько сиреневеет предрассветными разводами.

Так рано мне звонить никто не может. Разве что старший менеджер чистилища — чтобы пригласить на прожарку. Сейчас возьму трубку и пошлю менеджера в зад. Или ещё куда попроще. У них там, в аду, непременно должно быть такое место, куда всех посылают. Пусть идет — нельзя так рано беспокоить больших людей.

— Ты как? — сказала трубка голосом Славы Завалеева.

— Никак, — одними губами ответил я.

Слава Завалеев — мой начальник СБ. Бывший чекист. Это нормально — ему в чистилище самое место. Уж кто-кто, а этот определенно — заработал. —

— Я подъеду после обеда, — пообещал Слава. — Дали«добро» из разрешительного. Нужна куча твоих автографов.

— В зад, — прошептал я.

Слава перевооружает всю нашу СБ. Месяц боролся с соответствующей службой областного УВД — не так давно мы там утратили позиции, теперь это стоит больших затрат и треволнений. Но теперь без разницы: в чистилище все равно, чем вооружены охранники на твоих фермах — помповиками или автоматическими карабинами.

— В зад!!!

— Так я подъеду, — проявил настойчивость Слава. —Ты от трех до пяти дома будь. Бывай…

— В зад, — тактично напомнил я и, отключив телефон, перевернулся на другой бок.

Прекрасное время — рассвет. Время глубокого сна и всепобеждающей неги. Нет ничего приятнее душе диверсанта, чем на рассвете вогнать штык в печень сонного часового. Ухватить под шейку аккуратненько, прогнуть чуток назад, прижать к себе и — легонько, без усилий, под правый краешек «брюшка» бронежилета…

Затем было видение.

Привиделся мне в салатовом полумраке занавешенного окна мой толстый боевой брат. И был он весь в белом. И снимал дверь с платяного шкафа. И при этом старался не шуметь — как будто в доме кто-то умер.

И стало вдруг мне ясно: это же я умер! И хотел подсказать толстому: надо межкомнатную дверь снимать, на дверцу от платяного шкафа я вряд ли влезу. Но как скажешь, когда ты уже умер? Как говорит Бо, все, закрылась в детство дверь, ты не девочка теперь! Теперь сорок дней придется парить надо всеми и безропотно наблюдать, какие они глупости допускают. И не вмешаешься ведь! Согласитесь, это ужасная несправедливость. Было бы правильнее каждого астрала, отлетевшего от физического тела, на сорок дней снабжать этаким энергетическим дрыном-указателем. Чтобы можно было сверху поправлять близких, когда те залепухи мочат да косяки лепят. Неплохая идея, как вы думаете? Надо будет, как в чистилище попаду, заявку на патент оформить…

Проснулся я от странных звуков.

— Эмр-р… Гхм-кхм… Дорогие земляки! От лица всех деловых… гхм… Нет, не так. Ур-рр… От ебтэть… А! Уважаемые соотечественники…

Бо тихонько репетировал речь. Был он облачен в белые трусы до колен и белую же рубашку — без галстука. Брюки висели на спинке стула. А репетиция происходила перед зеркалом, которое крепилось к внутренней стороне одной из дверей платяного шкафа. Дверь была снята и под незначительным углом прислонена к стене.

— Уважаемые соотечественники! От лица всех соплеменников, проживающих за пределами… Ур-рр… Е… Как там? От лица всех соплеменников… эмр-р… Выразить вам уважение… уважаемые земляки… Тьфу! Е… вашу мать! Уважаемые, ебтэть! Это жополизы фуевы — уважаемые? Кто уважаемые — давно съе…лись к е…ной маме за пределы —деньги зарабатывать. Остальные — старики, салабоны и —жополизы.

— Старики — уважаемые, — сипло подсказал я. — Они не виноваты.

— Старики? Да, старики — да, — согласился Бо. —Проснулся, что ли? Еще час можешь дрыхнуть — время есть.

— Спасибо, уже не хочу, — поблагодарил я. — Зря репетируешь. Во сколько передача?

— В полдень. В 11.00 сказали быть — подготовиться, обговорить там… — Бо коротенько задумался. — Ага… Думаешь, не успею?

— Думаю, не успеешь, — безжалостно заверил я. — Ты в таких делах тупой. Если за сорок два года не успел, за два часа — ну никак не выйдет! Лучше давай я тебе на листочек запишу.

— Годится, — обрадовался Бо. — Запиши. А я за два часа выучу. Только без всяких твоих в…бонов! Попроще —чтобы было на меня похоже…

К телецентру мы подъехали на такси. Вообще Бо старался как можно реже перемещаться по родной земле на своем любимом джипе — как он сам утверждал, чтобы не привлекать внимания.

Краевед поджидал нас на КПП с двумя пропусками: при свете дня да будучи трезвым, он производил очень даже приятное впечатление — этакий стройный, солидный, убранный сединами дядечка с красивым пробором, в Позолоченных строгих очках и неброском, но добротном костюме. Не верилось даже, что это именно он позавчера предлагал прокатиться в баньку и непотребно побаловать там с девчатами в некой замысловатой позиции.

— Ур-р… — нечленораздельно прорычал Бо, смущенно хороня в своей клешне узкую ладонь краеведа. — Ты…Эмр-р… Вы../

— Раком — на бортике, — подсказал я ему на ухо. —Напомни — обещал…

— Сам урод, — ответно прошипел Бо. — Сергей… эмр-р…Дорджиевич…

— Не думал, честно говоря, что вы приедете, — радушно улыбаясь, сообщил краевед, пропуская нас через турникет и делая знак вахтеру — они, мол, они. — Как-то тогда все получилось спонтанно, как-то несерьезно… Без лишних церемоний, пожалуйста. По имени-отчеству — только во время передачи.

— Я тут кое-что принес, — торжественно сообщил Бо, хлопнув по боку своего «дипломата», в котором лежал кисет с гнусной подделкой. — Как обещал.

— И что же это? — поинтересовался краевед, увлекая нас по аллее к центральному входу в здание телецентра. —Мемуары?

Вот те на! Видать, крепко выпимши был дядечка — не помнит, что обещали такой раритет подогнать!

— Хуже, — буркнул Бо. — Нет… лучше. Потом скажу. Сюрприз.

— Сюрприз так сюрприз, — вежливо согласился краевед. — Прошу вас — прямо по коридору…

Студия была темной и мрачной, как средневековая гробница. Обшарпанные стены, задраенные светонепроницаемым материалом окна, древние киношные сидушки, истертый множеством ног старенький линолеум, допотопная громоздкая аппаратура — все было убого и запущенно. Оператор вид имел крайне неухоженный и рассеянный донельзя, а ведущая выглядела так, словно её обещали послезавтра расстрелять.

— Зоя Васильевна, — шепнул нам при входе краевед. —Наша телезвездочка. Если что вырезать — сразу говорит. Очень правдивая, знаете ли.

— Будем иметь… — кивнул я и, критически оглядев немодно одетую даму бальзаковского возраста, сразу отсек двусмысленность: — В виду…

Настроенные юпитеры, ярко высвечивавшие центр помещения, уюта не прибавляли, а, скорее, наоборот: как будто подчеркивали всю ущербность ситуации. Лица собравшихся в аудитории фиолетово отсверкивали в бледно-синем свете фильтров, глаза казались нереально красными, как у поджаренного терминатора в одноименном блокбастере. Жутковатое, я вам сообщу, зрелище — создавалось впечатление, что мы угодили спозаранку на совещание временно сытых вампиров.

Между тем, судя по толковым комментариям краеведа, публика была — сплошь интеллигенция, выдающиеся деятели культуры и искусства. И процентов на пятьдесят — тихая оппозиция.

А ещё были гости — два москвича. Краевед представил их как археологов, но мне они почему-то таковыми не показались. Руководитель экспедиции — ещё куда ни шло, большой симпатичный дядька с плешью и манерами барчука, сквозь которые слегка просвечивались отточенные жесты бывшего военного. А второй — мелкий, вертлявый, шустрый — сразу производил впечатление замаскированного шпика. Видимо, особист экспедиции. Видимо, экспедиция археологичит не в шибко далеких от нас пластах истории, а, возможно, местами и радиоактивных. Бо как-то рассказывал, что на территории Калмыкии есть какие-то там ядреные отходы то ли закрытые разработки стратегического сырья. Вот и приехали ребята поковыряться.

Впрочем, меня эта парочка особо не занимала — я интересовался местной интеллигенцией. Интеллигенция была вполне даже ничего, если принять поправку на морговское освещение: лица умные, породистые, улыбочки на месте, обстановка в аудитории вполне непринужденная — все друг друга знают и особенно не опасаются.

— Я вас очень прошу, коллеги, — перезнакомив аудиторию с нами, предупредила Зоя Васильевна. — Не первый год вместе работаем. Смотрите не подведите. Если кто скажет что-то против режима — буду резать. Так что пожалейте труд оператора и пленку.

— Не волнуйся, Зоя, — успокоил матерый интеллигентёс золотыми зубами, помеченный пышной шевелюрой и отсутствием галстука. — Эксцессов не будет. Если кто-то что-то позволит себе, так разве что — в предельно завуалированной форме.

— Ну смотрите. — Ведущая глянула на часы. — В принципе, все готово. Если не появится — ей-богу, начну без нее. Что за непунктуальность у нынешней молодежи?

— Кого ждем? — спросил я у краеведа. — Шишка какая-то?

— А вот и наш орган надзора, — объявила Зоя Васильевна, услышав раздававшиеся по коридору торопливые легкие шаги. — Опаздываете, барышня!

— Часы отстают, — извиняющимся тоном сообщила влетевшая в студию Саглара и, с ходу пристроившись на краю, в первом ряду, принялась прихорашиваться. — Вы уж извините…

— Оп-па! — выдохнул я, чуть не вскочив от неожиданности. — Это… как?

— Началось! — досадливо буркнул Бо и, в робкой надежде поправить положение, засопел мне на ухо: — Сразу после обеда — в баньку. Телки будут — я те дам! Я уже все пробил…

— Вы имеете в виду «орган надзора»? — зашептал в другое ухо краевед. — Пусть вас это не смущает. Это так, для галочки. Комитет Администрации Президента по связям с общественностью. Но мы все друг друга знаем, так что контроль — это так, фикция. Зое никакой контроль не нужен — она сама все ненужное вырежет. И предупредит…

— Оставь это дело, — предупредил Бо, отметив, как я пожираю взором свою недолюбленную администраторшу. — Я тебя в последний раз предупреждаю…

— В принципе, можно работать, — сказала Зоя Васильевна, обведя придирчивым взглядом собравшихся в студии. — Напоминаю: каждый из здесь присутствующих —герой передачи, интересный человек и вообще центр Вселенной. Работаем сразу со всей аудиторией, вроде бы вразброс, стихийно. Однако от сценария прошу не отклоняться. Я — вступительное слово, затем Сергей Дорджиевич — небольшой доклад по теме, а уже затем — выступления. Основная подача — на гостей. Бокта Босхаевич —гвоздь программы. Работаем в основном на гвоздя, не забывайте. Так: Сергей Дорджиевич, Бокта Босхаевич —прошу за стол.

Я остался в изоляции: Бо и краевед пересели за стол, стоявший по центру павильона. Воспользовавшись случаем, я немедля пересел к Сагларе, в первый ряд.

— Здравствуйте, принцесса… — В полумраке студии администраторша выглядела столь таинственно и загадочно, что я чуть не застонал от желания прямо здесь выразить ей свои горячие чувства.

— Здравствуйте, трусишка. Ловкий заяц-торопыга… Вы теперь меня избегаете?

— Напротив, я прилагаю все усилия, чтобы с вами встретиться. — Я почувствовал, что краснею, и поблагодарил студию за организацию такого великолепного морговского освещения. — Но… Обстоятельства, принцесса, видите ли, до того неблагоприятные складываются, что впору впасть в отчаяние…

— А вчера? Мне Бокта Босхаевич сказал…

— Он страшный врун, этот ваш Бокта Босхаевич, — заверил я, слегка помрачнев, — вот хоть убейте, но ничего хорошего толстый сказать про меня не мог! — Ему ни в коем случае нельзя верить. Он боится, что у нас могут возникнуть более серьезные отношения,

— А он что — твой опекун? Выглядишь ты достаточно взрослым.

— Он в некотором роде самый близкий мне человек, —сообщил я. — Но мои сердечные дела его совершенно не касаются — это он уж, воля ваша, слишком о себе возомнил…

— Так, все готово, — объявила Зоя Васильевна. —Бокта Босхаевич, почитайте вопросник, подумайте, что будете отвечать. Если что-то не нравится, карандашиком отчеркните. Только не слишком там — основной массив должен остаться в неизменном виде.

— Я это… — Бо кивнул в мою сторону. — Этого типа можно — за стол? У него язык подвешен. Он бы на все вопросы ответил…

— Вашего друга мы опросим по ходу передачи. А вы —гвоздь, — напомнила Зоя Васильевна и, кокетливо стрельнув глазками в сторону рослого московского археолога, ласково прожурчала: — Мр-р… У нас имитация прямого эфира, Тимофей Христофорович. Понимаете, у нас тут своя специфика, так сказать, местные особенности…

— Понимаю. — Археолог сладко зевнул с видом все повидавшего и уставшего от жизни сноба. — С вашими особенностями я очень даже знаком — никаких проблем.

— Ну и прекрасно. — Ведущая облегченно вздохнула и кивнула оператору: — Поехали…

И поехали. Вступление, доклад, выступления — все по сценарию.

Передача была про корни. Не про растительные, а про духовные. Краевед жестом фокусника выудил из своего потрепанного «дипломата» портянку с квадратиками и стрелками и принялся доходчиво объяснять, как важно для народа помнить про корни. То есть кто от кого получился и вообще откуда есмь пошла нация калмыцкая. Такую же примерно портянку мне показывал дядя Бо: кружочки, имена, стрелки. Дядя сказал, что в каждой калмыцкой семье существует генеалогическое древо и каждый калмычонок, едва начав ощущать себя в этом мире маленькой личностью, уже знает структуру этого древа назубок.

В целом меня этот вопрос занимал мало — и не из-за лености духовной, а в силу привитого системой характера общественного сознания.

Я вам сейчас одну маленькую пакость скажу — вы уж не обижайтесь. Давно заметил, что, в отличие от других наций, мы, русские, на корни свои плевать хотели. У подавляющего большинства из нас глубина познаний в личной генеалогии ограничивается дедкой и бабкой. Редко кто осведомлен о судьбе прадеда и прабабки. И уж совсем единицы могут проследить свой род до седьмого колена.

Думается мне, это не оттого, что мы такие моральные уроды, а ввиду объективных исторических причин. От Батыева нашествия и до ВОСР 1917 года генеалогические копания у нашего народа были присущи только аристократии, которая составляла весьма незначительный процент от общей численности населения страны. Остальным — подавляющему большинству — все как-то недосуг было: войны, катаклизмы, систематический мор вследствие естественных и привнесенных причин. А самое главное, пожалуй, — успешно привитая нашему народу азиатская привычка к рабскому состоянию. Это ведь далекие предки Бо — — веселые скотоводы, завоевавшие практически полностью наш континент, —. в свое время вырезали все боеспособное мужское поголовье росичей. А затем ударно оплодотворяли наших вдов и девиц, штампуя подряд несколько десятков поколений полукровок, которым с рождения внушали: ты — сын рабыни, ублюдок и безотцовщина, ты — раб. Какая тут может быть родословная? А после двухсот сорока лет всеобщего рабского существования были четыреста лет существования холопьего, когда развлечься генеалогическими изысками могла позволить себе лишь упомянутая выше аристократия. А с 1917 по 1937-й холопы всю аристократию передушили и остались сам на сам.

Вот тут бы и подумать о генеалогии — да опять недосуг: маньяки-правители да страшная война совокупными усилиями отправили в мир иной что-то около девяноста миллионов наших с вами сограждан. Согласитесь — цифра впечатляющая даже по союзным меркам, а уж если брать по российским… Это же ведь больше половины всего населения нашей страны! А если учесть, что половина эта была представлена на девяносто процентов лицами славянской национальности… Попробуй после всех этих пертурбаций проследи свои корни. Сплошь обрубки и высохшие фрагменты, сиротливо торчащие из обугленной земли…

У калмыков с генеалогией все было в порядке. Лишения кочевой жизни и массовая депортация никак не повлияли на их отношение к корням. Маленький крепкий народ преданно хранил память отцов, бдительно следил за вековыми устоями и изо всех сил старался сохранить свою самобытность, не желая растворяться в вязкой массе Российской империй, которая со всех сторон окружала островок его территории. Честь и хвала — есть чему поучиться…

В общем, корневая тема развивалась вполне гармонично: благодаря профессионализму ведущей, доклад как-то незаметно перерос в диспут, который проистекал достаточно шумно и оживленно, без стандартных зажимов, каковых следовало ожидать после многообещающего предостережения насчет имитации прямого эфира и безжалостных вырезаний. Тем не менее публика себя держала в рамках и не шибко баловала, разве что намеками: до девяносто третьего — так было, а после девяносто третьего — эдак, — но в пределах рамок, с поправкой на общероссийский упадок и тотальный бардак.

Как и обещали, Бо работал гвоздем программы: стержень передачи протыкал насквозь его генеалогическое древо, вонзаясь в первый нежно-зеленый побег и выходя острием из самой верхушки.

Это оказалось неожиданно интересно и занимательно: раньше я как-то не вдавался в подробности родословной моего боевого брата, да и сам он внимания на это не обращал — у него и без того дел по горло.

А сейчас я сделал вывод: а влияет генеалогия, ещё как влияет! Бо — ханский отпрыск, прямой потомок удачливого полководца и мудрого правителя, каковым его представил краевед, — по всем параметрам вписывался в образ вождя. Умный, хитрый, прозорливый, могучий, как буйвол, с железным здоровьем и стальными нервами, прирожденный лидер. Правда, косноязычный и грубый до безобразия — но это, видимо, издержки производства. Всю свою сознательную жизнь он имел дело с представителями волчьей породы и командовал одиозными типами, которые этих представителей прилежно давили.

Толстому гвоздю приходилось туговато. Написанную мною речь ему почитать не дали — она даже в общих чертах не вписывалась в тему передачи. На простые вопросы он отвечал односложно, с грубоватой прямотой, а вопросы, выходящие за уровень его компетенции, с ходу переадресовывал мне, балуя аудиторию вполне респектабельной длиннющей фразой:

— Эмр-р… Ур-р… Полагаю, этот вопрос более полно раскроет мой уважаемый коллега. Концептуальных расхождений в этом аспекте у нас нет, так что…

Такую замысловатую для Бо конструкцию он явно где-то подслушал, записал и вызубрил — я ему ничего подобного не диктовал. Но в целом получалось очень даже недурственно — я с ходу ввинчивался в тему и пространно философствовал, радуя собравшуюся публику. Это я умею, не зря соответствующую боевую кличку в свое время получил.

Так бы мы и болтали мило до конца передачи, если бы ВДРУГ Зое Васильевне не пришло на ум обратить внимание на литературную подкованность гвоздя. Знаете, наверно, как это бывает в процессе передач: что читаете, кто больше нравится из авторов, какой стиль более всего отвечает мировоззренческой позиции, да почитайте на память что-нибудь щемящее из Ахматовой или Асадова…

— Стихи? — Бо мучительно наморщил лоб и беспомощно зыркнул в мою сторону — переадресовка в данном случае была неуместна. — Стихи… я это… А! Во: «…все мы, народ калмыцкий, любим вино и пляски, ой дарьки-дарь-ки — хорошо! Все мы, народ ойратский, любим потом подраться, ой дарьки-дарьки, хорошо!» Годится?

Публика в студии откровенно потешалась — весело им было с Бо. Хихикали, смеялись, переговаривались — атмосфера была явно не зажатая и где-то даже праздничная. Зоя Васильевна заслуженно радовалась — передача шла как по маслу, и во многом благодаря её личному мастерству.

— А нашего великого современника вы, надеюсь, знаете? Нашего знаменитого земляка…

— А у нас их навалом, — приосанился Бо. — Амур-Санан, Сян-Белгин, Джимбинов, Аксен Сусеев, Эрёндженов… который из них?

— Ну что вы, в самом деле! — досадливо поморщилась Зоя. — Самого великого! Ну? Члена Союза писателей России, народного поэта Калмыкии, который является рупором демократии…

— Это кто? — озаботился Бо. — Ну-ка, намекните?

— Неужели не догадываетесь? — ужаснулась ведущая. — Ну подумайте, пожалуйста…

Я знал, о ком идет речь, и замешательства Бо не понял. Видда Новкугульти — пожалуй, наиболее известный в России калмык докирхановской эпохи. Член всего, что только доступно, народный поэт, мыслитель, лауреат Государственной премии СССР и так далее — интеллигенция российская его знает. Правда, народный поэт до странности хорошо ужился с новой властью и посвятил остаток жизни славословию молодого хана, но это уж, как я полагаю, личное дело каждого, в какой маразм впадать на старости лет. Человек пережил депортацию, массовые репрессии, гнет сталинского режима, возможно, видит в молодом хане некое знамение новой эпохи, надежду на демократические перемены и так далее. Кроме того, добрый хан подарил поэту роскошный дворец, в котором можно с успехом разместить крупный детский сад, так что…

— …певец степных просторов, безжалостный клеймитель произвола властей и тоталитарного режима… Да неужели не знаете?!

— Клеймитель? — Бо почесал нос, взгляда не поднимал — видимо, стыдно было ему. — Клеймитель… Я вообще… такое слово — в первый раз…

— Видда Новкугульти! — торжественно объявила ЗояВасильевна. — Неужели не знаете?!

— А-а-а… Этого — знаю. — Бо вдруг странно прищурился и как-то весь подобрался — как старая толстая рысьперед прыжком. — Читал. Могу на память. А?

— Сделайте одолжение, — оживилась ведущая. — Что за стихотворение?

— Это не стих. — — Бо нехорошо подмигнул аудитории, и я насторожился: вел он себя так, словно собирался из пулемета полоснуть или как минимум долбануть кого-нибудь по черепу, а возможно, и ногой.

— Это цитата — я ж сказал… Двадцатипятилетней давности. Слушайте: «…Великая русская литература всегда смотрела на мир любящими глазами творца. Она создавалась чистыми руками, но не подлым пером Фаддея Булгарина. К сожалению, последний оказался не бездетным. Герострат был, Солженицын — есть. Но Герострату не платили за поджог храма, Солженицын берет. Однако даже замутненный злобою разум его должен бы понять, что пытающийся вдуть жизнь в червивую залежь фашизма обычно кончает всенародным презрением…»

Видда Новкугульти — народный поэт Калмыкии…

Аудитория на несколько секунд замерла. Я от неожиданности прикрыл ладонью рот: вот это речь! Для косноязычного Бо выучить такую безразмерную цитату — настоящий подвиг! И вопрос: откуда вообще толстый выкопал эту ужасающе скандальную цитату? Это что же такое вообще? С трудом верилось, что народный поэт, жертва сталинских репрессий, мог такое сказать про собрата по перенесенным страданиям — Солженицына!

— Есть такое дело! — отвязно воскликнул кто-то из собравшихся, нарушая неловкое молчание. — Читали мы эту статейку!

— Господи… Да что вы такое говорите?! — Зоя Васильевна пошла пятнами и сделала оператору знак — тот послушно остановил запись. — Вы… Вы соображаете, что говорите?

— Я за слова отвечаю, — веско сообщил Бо, доставая платок и утирая лоб — упрел, бедолага, толкая речь. —Передача выйдет — пусть он на меня в суд подаст. Я выиграю.

— Ничего он не подаст! — заверил из аудитории бесстрашный интеллигент, поддержавший Бо. — Что написано пером, не вырубишь топором! Зоя?

— Никакого суда не будет, — решительно заявила Зоя Васильевна и тут же в три приема выхлебала стакан воды. — Гхм-кхм… Фу ты, господи… Я это вырежу, сразу говорю. Тимофей Христофорович — вы не думайте… просто у нас… ну вы понимаете, да?

— Да вы не оглядывайтесь на меня — работайте, — покровительственно разрешил плешивый москвич, опять зевая. — Это ваши дела. А вообще — отрадно. Отрадно, что человек интересуется историей культуры своего народа, и вообще…

— Откуда? — спросила ведущая, морщась так, словно ей в трусики сунули лягушку. — Откуда вы это взяли?

— Дочка в Интернете нашла, — не стал скрытничать Бо. — На принтер скинула. Ревела, дура, как будто умер кто… Потом мне дала. Там и ссылки есть — из каких газет… Хотите — звякну дочке. Адрес в смысле…

— Да нет, я не про то! — досадливо скривилась Зоя Васильевна. — Какой адрес, о чем вы?! А вот вы… Вот вы —бизнесмен… новый… эм-м…

— Руководитель охранной фирмы, — подсказал Бо. — В смысле — зачем оно мне надо?

— Да — зачем вам это? Вам что — больше заняться нечем?

— Мне есть чем, — сурово отчеканил Бо. — Но как раз это мне надо. Это всем нам надо. Без этого мы просто выродимся и станем ханскими ублюдками. Я не прав?

Зоя Васильевна на этот раз не нашла что возразить — Бо вообще умеет быть убедительным, когда захочет. Аудитория смотрела на гвоздя по-особенному: кто-то прятал глаза, кто-то готов был аплодировать, а пара взглядов наполнились явным негодованием — даже во мраке студии стало заметно.

Вот такой душевный прорыв. Именно прорыв, а не порыв. А я и не подозревал, что мой толстый терминатор способен испытывать такие сложные околопатриотические чувства.

Хотя, может быть, тут просто вышло наложение: обычная реакция характера на необычную обстановку и наличие зрителей. Просто Бо любит называть вещи своими именами, не терпит витиеватостей и недомолвок. Сидели бы мы с ним в парилке, вякнул я об этом поэте что-нибудь хорошее, а Бо почесал бы задницу варежкой и обложил бы его в три этажа. И через «твою мать» объяснил бы мне, в чем дело. И — никакого резонанса…

Сами понимаете, так приятно катившаяся по утоптанной дорожке передача оказалась скомканной нехорошей выходкой Бо и в былое русло возвращаться не пожелала. Ведущая нашла в себе силы мягко закруглиться, а краевед под самый занавес, когда все натягивали последние улыбки, вдруг вспомнил про подарок: потащил из трепаного портфеля какую-то старинную книгу.

Вот, дорогой друг, — это он к Бо адресовался, — в память о нашем общении вам подарочек. Книга принадлежит перу известного дореволюционного врачевателя Бадмаева, в ней, наряду с диковинными рецептами и эзотерическими обрядами, его рассуждения о мистических особенностях некоторых исторических персон. В том числе и о предке Бо — том самом хане стародавнем. Точнее, о его роли в фатуме калмыцкого народа. Это реликвия сама по себе, к тому же ценна она ещё и тем, что Бадмаев был штатным врачом российской императорской семьи и лечил от многих недугов…

— Все его пациенты умерли. Не своей смертью, — непонятно к чему сказал задумчивый Бо и мотнул подбородком в мою сторону: — Вон, брату подари. Он у нас фанатеет по этому делу.

— Брату? — У несправедливо обиженного краеведа отвисла и затряслась нижняя губа — нормальная реакция для большинства из тех, кто не привык к общению с толстым грубияном. — Э-э-э… какому брату?

— Да вот этому типу. — Бо ткнул пальцем в мою сторону. — У меня все равно потеряется или дети потреплют. А он такие штуки бережет. Будет с ней носиться как дурень со ступой, всем показывать…

— Снято, — скомандовала ведущая и призналась: — гУф-ф! Как хорошо, что у нас — имитация. Как они там прямые эфиры делают на Центральном — ума не приложу!

Вот так нехорошо закончилось столь славно начатое дело. Надо было краеведа предупредить. Если Бо чего не надо — ни в жизнь не возьмет. А будут приставать — пошлет подальше. Или, того хуже, оскорбит действием.

— Он всегда такой — не переживайте, — успокоил я готового заплакать краеведа, бережно пряча врученную книгу в пакет. — Не обращайте внимания. Уникум. Патологический невежа. Был бы чуть повежливее — давно бы уже в министерском кресле сидел.

— Сам дурак, — привычно отреагировал Бо и вдруг, обмахнув зашевелившуюся аудиторию широким жестом, рявкнул командирским голосом: — Стоять! А теперь мы сПро… эмр-р… с Эммануилом приглашаем всех в «Айс»!Всех!

— Куда? — не понял я. — Ты домой не собираешься?

— Эмр-р… Обед, — обернувшись ко мне, распорядился Бо и обвел аудиторию пальцем. — А?

— Где? — Я с готовностью достал свой антиударный мобильник. — Платишь сам? Сколько персон?

— Сам, — кивнул Бо. — Ноль-девять, спроси «Айс».Это рядом — за углом тут. Закажи. Персон… раз, два, три…

Персон оказалось двадцать семь — ведущую и оператора пригласили тоже. Зоя Васильевна, как ни странно, отказываться не стала — хотя я на её месте обиделся бы.

—. Хулиган вы, господин Болдырев, — погрозила она Бо пальчиком. — Социально опасный тип. С вами не соскучишься. А вы не думаете, что могут хану доложить?

Бо мерзко ухмыльнулся и разинул было пасть, чтобы ответить в привычном контексте:

— Луи…

— Ферзь, — молниеносно вмешался я.

— А? — заинтересовался Бо.

— Он шахматный фанат. Ферзь.

— А! Ну и… ферзя им в сумку, — принял подсказку Бо. — И попутного ветра в спину. И пусть идут.

— Уважаю. — Сверкнув плешью, московский археолог протянул Бо руку. — Это было сильно. Прошу ко мне в любое время. Сити-Чесе, как заезжаете — шестой коттедж справа.

— Обедать, — напомнил Бо, махнув рукой на выход. —Шире… — Хотел по привычке скомандовать — шире шаг, блин! — Эм-м… Прошу…

Я не приветствую расточительность, но в данном случае возражать не стал: хозяин — барин. Покормить взвод интеллигентов для Бо — не проблема, а в рамках легенды насчет лоховатой беспечности такой поступок смотрится вполне гармонично. Не таится оппонент, не хоронится по кустам, а гуляет напропалую.

Ресторанчик «Айс» действительно притаился неподалеку от телестудии — за углом. Было там довольно мило, уютно, и встретили нашу компанию вполне радушно: никак не ожидали, что в неурочное время образуется такая аппетитная куча клиентов. Кроме того, данное заведение имело некоторые претензии на импозантность.

— Недурственно, — похвалил я, усаживая Саглару за дальний от входа столик, который на правах распорядителей забронировали Бо и краевед, руководившие размещением гостей. — Тут, наверно, местная крутизна ужинает?

— А также российские и голливудские звезды, — в тон добавила Саглара. — В частности, Чак Норрис, Ричард Гири папаша Сиси из Санта-Барбары — не помню, как его фамилия.

— Да ну!

— Вон — фото.

Действительно, фото в наличии: вышеперечисленные товарищи и ряд других помельче, из того же цеха, запечатленные во время обеда в «Айсе». Автографы, пожелания. Хан приволок — не иначе. Решил распотешить ребят экзотикой. Ну что ж — приятно. И мы тут посидим, мнем недостойными попами священные стулья.

— Шампанского?

— А у меня рабочий день.

— Так ведь чисто символически!

— Ну, если символически…

— За любовь?

— Мне кажется, вы опять торопитесь, сэр рыцарь. Я вам говорила уже… Вы всегда такой торопливый?

— Тогда — за мир и дружбу между народами?

— Хорошо, за дружбу.

— И да здравствует искусство!

— Да, пусть здравствует…

А тут и Бо с краеведом подтянулись — рассадили всех. За поведение толстого можно было не опасаться: он был благообразен, тих и вальяжен — и вообще весь светился от умиротворения. С ним так всегда бывает, когда яд выпустит, — потом целые сутки благоухает и всех любит.

Обед прошел вполне сносно: готовят в этом «Айсе» нисколько не хуже, чем в нашей «Славянке», ингредиенты используют качественные, в том числе и пресловутое «мраморное» мясо, и с алкоголем полный порядок — все только самое лучшее. В общем, держат марку.

Гости остались довольны. Мы — тоже. Я между делом нащупал вполне весомый повод для развития дальнейших отношений, условился с Сагларой насчет вечернего рандеву и проводил её к выходу — даме нужно было писать отчет о подконтрольном мероприятии. Краевед привскочил за нами — московские гости тоже засобирались, нужно было оказать знаки внимания.

— Мы вас проводим, Саглара, — галантно предложил высокий московский дядька. — А по дороге обсудим ряд производственных вопросов.

«Ах ты, сволочь плешивая! — рявкнула во мне невесть откуда выскочившая ревность. — А ногой по черепу не желаете? Вопросы он обсуждать собрался!»

— Спасибо за заботу, — по-деловому отреагировала Саглара. — Если вам удобно, встретимся сегодня после пяти — мне сейчас отчет писать надо.

— Ничего — мы по дороге, это недолго, — мило разулыбался москвич. — Это по поводу связей…

«Люди работают, — укорил я непрошено возникшую ревность. — Поди вон, убогая…»

Как только мы вернулись за стол, Бо изобразил широкий жест: источая благодушие, небрежно, вроде бы между делом презентовал краеведу узлы вместе с «дипломатом».

— На. Обещал — дарю.

Краеведа при виде раритета едва удар не хватил — он и в самом деле забыл, что Бо обещал преподнести ему кое-что занимательное.

— Это… Это такое… Это раритет! — несколько придя в себя, проблеял краевед. — А что ж на передаче молчал? Надо было на передаче…

— В рот твою передачу, — ласково проурчал толстый, греясь в лучах краеведова восторга и блаженно жмурясь от удовольствия — под настроение любит поработать дарителем, нравится это ему. — Мне главное — человек. Вот конкретно ты — человек. Я тебе их дарю. А Зое — фуй по всей морде. Не люблю.

— Я этого никогда не забуду, — позеленев от избытка чувств, заявил краевед. — Сегодня же все брошу и займусь… Кстати, пока ещё все здесь…

Тут он привстал и схватился за «дипломат» — видимо, желая огласить на весь ресторан, какой славный подарок сделал ему только что ханский потомок.

— Стоять, барбос, — не меняя тона, буркнул Бо и, ухватив раздухарившегося служителя науки за рукав, усадил его на место. — Ты полегче с узлами. Не светись, пока я рядом. Понятно?

— Почему? — искренне удивился краевед. — Это же такое… Такой… Почему?

— Почему? — Бо напряг было лоб, но, не желая прерывать приятное состояние купания в лучах своего великодушия, ткнул пальцем в мою сторону. — Он скажет.

— Враги крутом, — пояснил я, оперируя предельно доступными категориями. — Обидеть могут. Отнять. Это мы — крутизна обалденная. А вы — просто краевед. Доступно?

— Доступно, — несколько озадаченно согласился краевед. — Но…

— А ещё ведь неизвестно, что там завязано, — ернически подмигнул я, похлопав по «дипломату». — А вдруг, помимо духовного завещания, — клад? Представляете, какой нездоровый ажиотаж может начаться вокруг этого подарка?

— Я понял. — Краевед воровато оглянулся по сторонами задвинул «дипломат» ногой под стул. — Я — никому. Пока не найду специалиста — никому ни слова. Шамана то есть…

— Кстати, как найдете такого шамана — обязательно дайте мне знать. — Я протянул краеведу визитку. — Я вас очень прошу.

— Конечно, конечно, обязательно! — с готовностью закивал краевед. — Для вас — все, что хотите!

— Замучается искать, — бросил Бо. — А найдет — тебе не достанется.

— С чего ты взял? — накуксился я.

— Они прячутся, — напомнил Бо, — Я говорил. И кого попало к себе не пускают.

— Гонения? — уточнил я у краеведа. — Преследования?

— Скажем так — некоторые расхождения с официальной религиозной доктриной, — уклончиво пояснил краевед.

— В конфессию не вписываются, — сумничал я. —Зато, наверно, в народе популярны — от посетителей отбоя нету. Правильно?

— Правильно, — кивнул краевед. — Желающих много. Контактов мало. Верно ваш друг сказал — найти трудно.

— Но все равно — я на вас надеюсь, — подбодрил я краеведа. — Знаете пословицу: кто ищет — тот всегда найдет.

— На жопу приключения, — дополнил Бо. — Оно тебе надо? Будешь в «Атрибуте» — там таких чудиков увидишь, никаких шаманов не надо.

— Не слушайте его, — подмигнул я краеведу. — Найдете — сразу же звоните. Я в долгу не останусь.

…Усадьба дяди Бо встретила нас развеселым женским гомоном: дамы накрывали во дворе столы, готовясь к вечернему «междусобойчику». Совсем забыл — сегодня промежуточный день тотального гульбища: утром — ритуалы, вечером — сбор самых близких. Нет, определенно эти люди наплевательски относятся к своему здоровью! Разве можно так себя не щадить?

— Славян, — буркнул Бо при входе. — И, как всегда, жрет.

Действительно, меж столов индифферентно гулял Слава Завалеев с задумчивой улыбкой на лице и походя питался всем, что под руку подвернется. Тут же, у забора палисадника, притулилась Славина машина — служебная «ГАЗ-31», в которой лениво что-то жевали двое наших секьюрити — группа сопровождения. Значит, это был не сон. Значит, и в самом деле звонил — ни свет ни заря.

— Кормишь? — Бо потискал Славину ладошку и ткнул толстим пальцем его в живот.

— Ага, — улыбнулся Слава.

— А ты его — дустом, — посоветовал Бо. — Они дуст не любят.

Мой начальник СБ может есть целый день и при этом почему-то не толстеет. Бо считает, что у Славы есть приятель, которого приходится кормить, — солитер. А то и два приятеля. Этакая славная семейка.

— Автографы. — Проигнорировав совет, Слава ухватил меня за рукав и потащил к машине. — Я звонил…

— Ты… ты очень нехороший человек, — предельно корректно определил я ситуацию. — Ты, пасынок Лубянки…во сколько ты мне звонил, а?!

— Все равно отдыхаешь, — пожал плечами Слава. —Организм молодой, здоровый… Небось сразу перевернулся на другой бок и опять заснул. А рано — потому что выехали с рассветом. Перед выездом и позвонил.

— Буду мстить, — предупредил я, раскрывая припечатанную к капоту папку с тремя десятками листов. — Засажу парный суточный пост на твои номера, будут звонить каждые сорок минут, осведомляться о самочувствии.

— Подписывай, мститель, да поеду я, — зевнул Слава. — Ночевать не хочется — некогда…

Вот видите, дорогие мои, — никакого почтения. Этот бывший чекист старше меня лет на десять, мы совместно побывали в некоторых передрягах, и потому он позволяет себе такое вот возмутительное ерничество. Когда-нибудь его застрелят наши городские отморозы или пьяные фермеры, я стану старше, солиднее, заведу себе нового СБ, и отношения наши будут строго регламентированы:

— Да, сэр. Так точно, сэр. Сию секунду, сэр. Разрешите бегом, сэр?

Вот так здорово у меня все будет. Только вопрос: ежели приспичит, станет ли новый вежливый СБ ради меня рисковать жизнью? Смогу ли я полагаться на него, как на самого себя, и безраздельно ему доверять? В отношении малопочтительного Славы, например, такие вопросы не возникают — этот лубянский выкормыш многократно проверен в деле, и я могу позволить себе роскошь в любой ситуации бестрепетно поворачиваться к нему спиной.

— А это откуда? — Слава, пока я ставил подписи, бесцеремонно вытрусил из пакета подарок краеведа и принялся его рассматривать. — Ого! Да это раритет — охранять надо. Где взял?

— Подарка, — буркнул я. — Надо правильно выбирать друзей. Кстати — забери-ка этот раритет с собой. До моего приезда положи в сейф и никому не показывай. А то тут унас людно что-то — мало ли…

Выпроводив Славу, я тихо порадовался, что мне не придется сегодня участвовать в очередной родственной попойке, и отправился готовиться к вечернему свиданию со своей недолюбленной администраторшей…

В 20.00 я потихоньку покинул усадьбу, во дворе которой уже вовсю заседали родственники, прибывшие для очередного этапа свадебного марафона, и отбыл на такси к условленному месту встречи.

— Не в «Атрибут», случаем? — праздно поинтересовался водила, когда я назвал адрес.

— В него, — подтвердил я. — А что?

— Ничего. — Водила — пожилой абориген с ленивым мудрым прищуром — как-то по особенному осмотрел меня с ног до головы, задержал взгляд на плечах и покачал головой. — Не похож…

— На кого не похож?

— На этих… на уфологов этих.

— А-а, вот оно что! А какие они — уфологи эти? Зеленые, со щупальцами?

— Девчата в основном, обкуренные и хилые, — конкретизировал водила, не обратив внимания на юмор. — И вообще какие-то такие… не от мира сего.

— А почему тогда вы решили, что я — в «Атрибут»? —насторожился я. — Если не похож?

— А приезжий — сразу видно, — огорошил меня водила. — На экзотику потянуло?

— У вас тут русских много, — осторожно попробовал я развить тему. — У меня же на лбу не написано, что приезжий. Как определили?

— Да видно, — пожал плечами водила. — Просто вид-

но, и все. Ты поосторожнее там. Набедокуришь — сразу попадешь: скажут, что приезжий…

Больше водила ничего не советовал, а я все оставшееся время пути размышлял. Перед поездкой Бо сказал, что я буду путаться у него под ногами и вообще в данном мероприятии он обойдется без меня. Получается, толстый был прав? Самостоятельно посылать меня куда-либо нельзя, враз сосчитают, что я — приезжий. Или просто таксист попался такой — до задницы весь из себя интуитивный? Все-таки пожилой, мудрый, опытный… Кроме того, если бы Бо угодил в мешок в гордом одиночестве, ещё бабушка надвое сказала, как бы оно все обернулось. Вряд ли бы он один управился в балке. Глядишь, пришлось бы мне потом в Калмыкию ехать… на похороны. Тьфу-тьфу-тьфу…

— Это здесь?

— Да. Вон — вывеска.

— Где? Ага — вижу. Спасибо.

— Смотри не балуй. Помни — ты гость у нас. Сразу заметно.

—Да с чего вы взяли, что я буду баловать? Я вообще — тихий! Но все равно — спасибо за заботу…

Дом, к которому меня привез таксист, располагался в тихом, усаженном тополями микрорайоне, разбросанном на юго-западной окраине города. Эта трехподъездная пятиэтажка была последней в ряду стандартных кирпичных близнецов, сразу за ней начинался пустырь, едва разбавленный остовами одноэтажных недостроек, за пустырем — небольшая балочка, обильно заросшая кустарником, и — собственно степь.

Здесь было как-то ненормально тихо: в большом городе так не бывает.

Над частично укрытым тополиными кронами, нагретым до печной духоты двором зависло красноватое вечернее небо, неохотно обещавшее вскоре сменить асфальтный зной благодатной степной прохладой. Несколько детишек поменьше возились в песочнице, рядом, негромко переговариваясь, торчали на контроле три совсем юные мамы с колясками, пивом и сигаретами в зубах.

По случаю зноя мамы были одеты в какие-то легкомысленные распашонки, совершенно не мешавшие вольготному существованию их едва сформировавшихся прелестей. Мое появление мамы отметили кокетливыми взглядами и синхронно получившимися прихорашивающимися жестами: ручки к плечикам, легкие потягушечки, волосы поправили, челку заложили за ухо, головку повернули в профиль и — стрельнули в сторону объекта глазками. Хорошо получилось — можно брать в сборную по синхронному обольщению. Мой организм, умученный воздержанием, на мам отреагировал адекватно. Захотелось вдруг стать на пару часов султаном и немедленно взять всех троих к себе в гарем. И там, в гареме, очень добросовестно исполнять султанские обязанности. А через пару часов гарем можно было бы распустить — мне, вообще говоря, больше нравятся холеные взрослые дамы с хорошими формами и атласной кожей, предпочитающие тренажерные залы и бассейн пиву с сигаретами.

— Надо форсировать развитие отношений, — озабоченно пробормотал я, проходя мимо мам и перепрыгивая через траншею. — А то уже на сикух потянуло…

Трое детишек постарше, не желая привлекать внимание взрослых, молча ратоборствовали в вырытой ещё с прошлой осени водопроводной траншее — двое худых калмычат пичкали тумаками и пытались укусить крепкого белобрысого бутуза. Бутуз, сосредоточенно сопя, отбивался палкой, на конце которой торчал устрашающих размеров ржавый гвоздь. Трагедии до сих пор не случилось только благодаря ловкости худых, с которой они уворачивались от медленных взмахов бутуза.

— Щас на вас бабок натравлю, — негромко пообещал я и ткнул пальцем в сторону подъезда с большой желтой вывеской. У подъезда на лавке сидели две бабуси и напряженно прислушивались к предсмертным хрипам расположенной промеж них такой же древней «Спидолы», вещавшей, несомненно, о чем-то очень важном и судьбоносном. — А ну — геть!

Бутуз сразу бросил палку и полез вон из траншеи, демонстрируя похвальное послушание. Калмычата тоже вылезли, но, отбежав на безопасное расстояние, озвучили ситуацию устами одного из драчунов — видимо, лидера:

— Мы все равно его забьем. Пусть не выходит на двор.

— Это за что ж так? — удивился я.

— Он толстый. Жрет много, — пояснил лидер. — Значит, его предки воруют. У нас не воруют — нам жрать нечего. Мы поэтому худые.

— Хохлы все воруют, — добавил второй. — А дядя Гаря в районе комбикорм ест. И семья его — ест. Хохлы все украли.

— Дети за родителей не отвечают, — сурово нахмурился я, не совсем поняв, при чем тут вороватые хохлы, — украинской диаспоры, насколько я знаю, в Калмыкии нет. Достав из портмоне сторублевую купюру, я положил её на землю, придавил камешком и направился к подъезду, на ходу соблазняя худых драчунов: — Это выкуп за белобрысого. Купите себе еды и не троньте его — он не виноват.

— Спасибо! — радостно поблагодарил лидер, подхватывая деньгу с земли и живо отбегая прочь. — Сегодня —ладно, сегодня не будем. А завтра опять будет есть охота. Завтра мы его опять заловим…

Вот такая странная логика. Несладко, видимо, живется в степной стране вороватым хохлам.

— «Атрибут», — прочитал я выведенное большими буквами название на вывеске. И, снизу, буквами поменьше: —«…Клуб изучения законов космоса».

— Пятый этаж, — подсказала одна из бабусь, отрываясь от хрипатой «Спидолы». — Там тоже — вывеска.

— Спасибо, — поблагодарил я, с некоторым волнением в простате ступая в провонявший котами подъезд.

— Не местный, — тихо сказала за моей спиной бабуся. — Сразу видно.

— Красавчик, — подытожила вторая.

— Зря он — один. Женят…

— Ну уж — ^ дудки. — Я суеверно сложил за спиной кукиш. — Что вы тут все — женят да женят! Заняться, что ли, больше нечем?»

Поводом для встречи с Сагларой стало счастливое совпадение наших интересов на почве увлечения восточными учениями, мистикой и прочими эзотерическими зигзагами. Накоротке пообщавшись в телестудии и ресторане, мы быстро нашли общий язык, и мне даже не пришлось проявлять настойчивость в плане продолжения отношений — дама сама проявила инициативу:

— Вот адрес. Приходи часикам к девяти вечера. Будет много интересных типов — познакомлю.

— Это — служебное? В плане контроля за неформальными течениями?

— Нет, это скорее личное. У меня там вице-президентша… Ну, в общем, это просто интересно. У нас тут вечерами такая скука — свихнуться можно. Приходи — не пожалеешь. Только оденься попроще…

На последнем этаже была точная копия вывески, которая встретила меня у подъезда. Дверь оказалась не заперта, и я беспрепятственно попал в заветную квартиру.

— Прр-ришелец! Прр-ришелец! — отвязно заорал разбойного вида попугай, восседавший на увешанной разнокалиберными пакетами вешалке.

— Мир вам, земляне, — выдал я первое, что в пришло в голову. — Эм-м… О! Ом-мани падме хум!

— Па-адме? — озадачено переспросил попугай — облезлый пожилой ара с красными глазами заядлого потребителя опиума. — Па-адме…

Я осмотрелся, принюхался и тут же остро захотел в душ.

В просторной прихожей было очень душно и сумрачно. Под потолком тускловато горел красный светильник. Обоев не было: прямо на голых стенах красовались фигуры, расписанные преимущественно красным, ярко-желтым и фиолетовым.

Интерьер был представлен немногочисленными деталями, радовавшими приятным разнообразием эпох и стилей: монументальная вешалка довоенного дуба, намертво пришпандоренная к стене аршинными дюбелями, прислоненный к вешалке длинный древний посох с бахромчатыми пампушками на шелковых нитях, в углу — грязный армейский табурет с трафаретной меткой на поперечине «в/ч 3710, 1 рота». Над табуретом, прямо на стене, витиеватая надпись розовой краской «Телефон доверия — 5-25-52», а собственно на табурете — последней модификации элджишный радиотелефонный блок с АОНом, автоответчиком и двумя автономными трубками в гнездах.

— Надо же… — подивился я. — И не сперли ведь… интересно — а кто у нас спонсор?

Судя по дверям, комнат в квартире было как минимум пять. И тем не менее, с обувкой, громоздящейся на полу прихожей, выходил явный перебор — даже для такой большой хаты. Пар сорок босоножек, тапочек, сандалий и так далее.

Единственный плюс, который меня порадовал, — практически вся обувь была женской, за исключением разве что двух пар солдатских ботинок, дисциплинированно выстроившихся у самой двери, да пары безразмерных рваных кроссовок, небрежно запнутых в угол.

Из раскрытых дверей комнат ровно лился деловитый гомон множества ленивых людских голосов, приправленный негромкой трансцендентальной музыкой — во всйкой комнате своей. Удушливая атмосфера штаб-квартиры кос-молюбов была крепко разбавлена дымом благовоний, запахом людского пота и табачного амбре. И не только табачного. Знакомый сладковатый привкус, ощутимо пробивающийся сквозь общий запаховый фон, сразу наводил на мысль, что в штаб-квартире собираются большие баловники. Вернее — баловницы.

— Саглара? — Прискучив топтаться у дверей, я возвысил голос. — Рыцарь пришел! Саглара!

— Саглар-ра! — обрадовался ара. — Саглар-ра!!!

В трех дверях возникли четыре девичьи головы — три лохматые, скверно чесанные, одна — совершенно лысая, с сережками в ушах. В затуманенных взглядах читалось легкое любопытство.

— Я Саглара, — заявила лысенькая с сережками, полностью выдвигаясь из-за косяка. — Ты ко,мне?

В принципе, против отсутствия волос на девичьей голове я ничего не имел, но в настоящий момент мне нужна была другая дама — постарше, посимпатичнее и не такая пухленькая.

— Саглара! — громче завопил я. — Я уже здесь!

Лохматые головы исчезли и вяло продублировали призыв в комнатах. Лысенькая пышка интереса ко мне не утратила. Заторможенно растянув личико в резиновой улыбке, она приблизилась ко мне, задрала на животе майку и интригующе подмигнула:

— Смотри, какая прелесть.

Прелесть была представлена крохотным серебряным колокольчиком на серебряном же колечке, продетом в пупок.

Лысенькая игриво крутанула бедрами и три раза позвонила колокольчиком.

— Нравится? — Она выпятила животик и радушно предложила: — На, позвони.

Я пожал плечами и, отчетливо представляя себе, какое в этот момент у меня должно быть идиотское выражение лица, потрогал серебряную крохотульку пальцем.

«Динь-дилинь!» — отозвался колокольчик.

— И чем это вы тут занимаетесь? — Из кухни в прихожую вырулила моя недолюбленная администраторша, облаченная в голубенькое ситцевое платьице в белый горошек, — в руке она держала большущую кружку с кофе.

— Да я вот… — смутился я, поспешно отдергивая палец.

— А вы, рыцарь, оказывается, проказник! — Саглара неопределенно хмыкнула, схватила меня за руку и, обогнув лысенькую, потащила в апартаменты. — Пошли — представлю.

— Отдай его мне, если не нужен, — деловито бросила нам вслед обладательница колокольчика. — Наши ауры совпадают по контуру.

— Перебьешься! — недовольно огрызнулась Саглара. —Пусть твоя аура сначала похудеет килограмм на десять.

— Аур-pa! — обрадовался знакомому понятию ара и, подцепив когтистой лапой чью-то легкомысленную ажурную шляпку, хулигански низверг её с вешалки. — Аур-ра!!!

— Ага! — Я тоже обрадовался. Если меня с ходу не отдали лысенькой, значит, моя дама ко мне неравнодушна. Это обнадеживает…

В комнатах было не лучше, чем в прихожей. Окна наглухо занавешены светонепроницаемыми шторами, тускловато горят слабенькие светильники, обильно дымят благовония, дешевые магнитофоны убаюкивают присутствующих тягучими вибрациями. А их и убаюкивать не надо: все подряд томные, ленивые, растрепанные донельзя, развязные, одеты в какие-то распашонки, шортики, а то и просто маечки и трусики. Надо было прислушаться к рекомендациям по поводу наряда: сказала же Саглара — оденься попроще. В своей белоснежной рубашке с золотыми запонками и отутюженных брюках я чувствовал себя в данном обществе этаким социальным уродом.

Увы, конструктивного общения на предмет пополнить знания и интересно провести время не получилось. Публика отвлекалась на «занятого» мужчину лишь мимолетно, как на чужого породистого самца: хорош, да не наш. А , коли попользоваться нельзя — так какой смысл на него время тратить? Да и душно тут, воздуха не хватает… И вообще, публика была сплошь погружена в архиважные дела: нараспев тянули мантры, с глубочайшей серьезностью дискутировали «о природе ментальных флюидов и влиянии черной кармы и Фатума вообще на поголовье тараканов и крыс (какая-то страшненькая девица с завидным упорством ссылалась на «Миракли» как на неопровержимый первоисточник), какая-то толстуха раскладывала для желающих таро, а в зале коллегиально ремонтировали стол и подбирали сопутствующие аксессуары — решительно готовились вызывать духов.

— А кто медиум? — полюбопытствовал я.

— А вон — Айса. — Саглара подвела меня к восседавшей в стареньком креслице дамочке, которая в общей суматохе участия не принимала, а сторонне листала потрепанный дамский журнал и с аппетитом кушала здоровенное желтое яблоко.

Дамочка была чуть постарше основного контингента, не такая худенькая, несмотря на духоту, одета в джинсовый комбез, в отличие от вышеупомянутого контингента, с опрятной короткой прической и вообще вполне в моем вкусе. То есть незаурядный ум в глазах, хорошая фигура, независимость и отсутствие раболепства перед самцом. Есть над чем поработать, прежде чем лихо закидывать ноги на плечи и рвать резинку трусиков.

— Очень приятно. — Дамочка протянула мне яблоко и указала на пол рядом со своим креслом. — Присаживайся. Поболтаем. Предсказываю: это (тут она презрительно обвела пальцем вяло копошащихся любителей столоверчения) надолго.

— Душновато тут у вас, — пожаловался я Сагларе, вежливо отказываясь от присаживания и погрызенного яблока. — Как насчет проветриться?

— Пошли на кухню, — не поняла намека моя администраторша и, ухватив меня за руку, потащила из зала, пообещав Айсе вскоре вернуться, дабы поучаствовать в спиритическом сеансе.

— Даже и не думай об этом. — Медиумша почему-то необрадовалась обещанию. — На километр не подпущу!

На кухне присутствовали трое представителей мужского общества: два солдата из местной воинской части, которые под предводительством толстенной колдуньи Анжелики чистили картошку и к эзотеризму имели самое отдаленное отношение: они сюда пришли пожрать и забить на время всепобеждающий вой семенников, беспокоящий молодые здоровые организмы. Возле солдат покачивались на корточках четыре обкуренные нимфы с татуированными сердечками на плечиках (Саглара объяснила — общество поклонения Венере) и вяло ссорились за право первенства. Солдат спор не интересовал: как мне показалось, им было глубоко плевать, кого и в какой последовательности любить, — лишь бы любить. Но сначала — пожрать. Это важнее. Без пожрать любить не в кайф.

Мне эти молодые зверята понравились: оба неожиданно оказались начитанными, мыслящими еретиками с четко просматривающейся мировоззренческой позицией веселых прожигателей жизни. Под предлогом общения с колдуньей Анжеликой я минут пятнадцать погрелся возле них душой, попивая дрянной кофе и заодно проветриваясь — кухня оказалась самым прохладным местом в этом доме по причине открытого настежь окна.

Третий экземпляр — здоровенный бородатый мужлан, которому, видимо, и принадлежали громадные драные кроссовки, резко выделявшиеся в прихожей на фоне мелкой дамской обувки, — вступать в контакт не желал: он спал в кладовке, примыкавшей к кухне, страшно храпел и смердел так, словно уже умер и начал разлагаться. Саглара посоветовала не задерживать на нем внимания и отрекомендовала как нормального, в меру озабоченного педофила, имевшего амплуа кудесника и экзорциста. За кудеси его прогнали из трех школ, где он был преподавателем истории. Хобби — тринадцатилетние. Тех, что постарше, уже не хочет. А из тринадцатилетних изгоняет беса. Но — мирный. Никого не насилует, в общем…

Затем мы вновь вернулись в зал: Саглара желала, чтобы я непременно поучаствовал в спиритическом сеансе — в качестве её энергетической подпитки. Дело в том, что на всех предыдущих сеансах она с завидным постоянством в самый решительный момент испытывала какой-то мистический ужас и принималась дико верещать и метаться по комнате, тем самым срывая Айсе представление — приходилось все начинать заново. А со мной она почему-то надеялась этот барьерчик проскочить — по крайней мере, хотела попробовать.

Я от намерений своей дамы в восторг приходить не пожелал: в прихожей попытался было воспротивиться хождению по душным мрачным комнатам и предложил, как мне казалось, гораздо более радужную перспективу — позвонить в самый крутой местный отель, заказать люкс, ужин с шампанским и немедля отсюда убраться, дабы окончательно не испортить вечер.

— Вы опять торопитесь, сэр рыцарь, — попеняла мне Саглара. — Вечер ещё только начинается, никто не собирается его портить… И кстати — ты ведь, кажется, интересовался шаманами?

— И что? — слегка насторожился я. Нет, разумеется, интересовался я этими самыми шаманами, но… но вот с Сагларой об этом не говорил — могу голову Бо дать на отсечение! Хотя чего тут настораживаться — наверно, краевед сказал.

— Айса — внучка шамана, — заговорщицки подмигнула Саглара. — Самого настоящего, в десятом поколении.

— Шутишь? — не поверил я. Судя по высказываниям Бо, найти настоящего шамана так же непросто, как, допустим, умереть на бандитской «стрелке» от удара ископаемым копьем с кремневым наконечником.

— Ну, это не значит, что она всем подряд устраивает встречи со своим дедом, — уточнила Саглара. — Напротив — при первом знакомстве об этом с ней лучше вообще не говорить. Прежде чем допустить человека к старинным тайнам степных колдунов, его адепты тщательно изучают претендента — достоин ли…

— Они у вас на учете? — Я имел в виду шаманов. — Вы за ними следите?

— Слишком хорошо ты думаешь о нашем крысятнике, — хмыкнула Саглара. — Ни за кем мы не следим. Наша задача — наблюдать, чтобы не было антиханских настроений. Остальное никого не волнует. Пусть хоть целая банда шаманов или тибетцев приедет — лишь бы против хана ничего не предпринимали…

Айса правильно предсказала: поклонники её таланта за то время, что мы прохлаждались на кухне, слабенько преуспели в своих вялых хлопотах и к сеансу пока что были не готовы. Воспользовавшись случаем, я очень мило пообщался с внучкой шамана, пересекся с ней по многим вопросам как мировоззренческого характера, так и концептуального свойства и пришел к выводу, что дальнейшее развитие отношений имеет перспективы: как мне показалось, я произвел на даму впечатление, а дама показалась мне ещё более привлекательной, нежели при первичном поверхностном контакте. И не только в интеллектуальном плане. Если бы рядышком не томилась в ожидании моя недолюбленная администраторша, я бы немедля взялся бы «разрабатывать» медиумшу.

Вскоре все было готово: стол стоял на ногах, аксессуары разложены в требуемом порядке, свечи зажжены в невесть откуда приблудившемся медном канделябре, дверь на лоджию закрыта, на межкомнатной двери повешена табличка соответствующего содержания, обитатели других комнат жестко предупреждены, публика расположена двумя кругами — собственно столоверченцы и присутствующие в качестве свидетелей.

Саглара поклялась больше не впадать в истерику и в качестве самого весомого аргумента заявила, что у нас с ней наблюдается поразительное совпадение астральных контуров, а моя аура поразительно огромна, сильна и поможет ей справиться с любым пороговым страхом.

Айсе этого показалось мало, и она потребовала моего поручительства. Под давлением превосходящих сил противника мне пришлось дать слово, что я отвечаю за поведение своей подружки. Затем последовало последнее китайское предупреждение в сторону Саглары, нас допустили в наружный круг свидетелей, и сеанс начался.

Не стану приводить подробности — людям сведущим они без надобности, а для несведущих придется рассказывать очень долго, дабы в деталях передать все перипетии процесса. Скажу лишь, что в силу своего увлечения разнообразными оккультными пряностями ранее мне на подобных мероприятиях бывать приходилось и отличались они одно от другого лишь степенью профессионализма медиумов-шарлатанов да контингентом тусовки.

Сеанс, на котором мы с Сагларой присутствовали, добавил в копилку моих впечатлений нечто новое. Убогость ли обстановки тому виной, впечатлительность ли горячо желаемой дамы, которая нервно тискала мою руку, или личное обаяние медиума, а может быть, все вместе сразу… но показалось мне, что симпатичная барышня Айса, внучка шамана, — она, конечно, не медиум, но… вовсе не шарлатан!

— Мой метод простой и демократичный, — специально для меня сообщила Айса — остальные присутствующие выступали в роли завсегдатаев и в комментариях подобного рода вряд ли нуждались. — Самая распространенная ошибка, которая присутствует практически на всех спиритических сеансах… Какая это ошибка?

— Вера в непогрешимость медиума, — по-свойски подмигнул я. — Автоматическое обхаризмачивание медиума.А медиум — он прежде всего человек. И имеет право на всечеловечьи слабости. Верно?

— Не верно. — Айса, сохраняя серьезность, погрозила мне пальчиком — не шали, варяг, веди себя прилично! —Самое распространенное заблуждение — обращение к авторитетам.

— К центровым или к местным? — гнусно ухмыльнувшись, уточнил я.

— К духам великих людей, — поправилась Айса. — Все хотят общаться с великими, редко кому в голову придет вызывать дух простого, ничем не примечательного человека… Разве не так?

— Пожалуй, — вынужден был согласиться я. — Обычно кличут Клеопатру, Чингисхана, Сталина, Ленина и так далее. Чем дальше, тем лучше, в общем. Сколько бывал на сеансах — сантехника Потапова или деда Васи Огурцова ни разу не вызывали. Обидно, да!

— Обидно, — кивнула Айса, изучающе рассматривая меня. — За глупость людскую обидно. Это у нас тут, на Земле, между людьми масса различий: положение, состояние, способности, возможности… А там (тут она ткнула пальчиком в потолок) — там все равны. Независимо оттого, что они делали в этой жизни.

— Не согласен, — уперся я. — Сантехник Потапов, всю жизнь ковырявшийся в дерьме и не обидевший даже мухи, и — серийный убийца Сталин… Полагаю, их положение даже в космической иерархии несколько разнится — слишком уж неодинаковая кармическая полярность…

— Мы говорим не о суммарной емкости космической энергии той или иной сущности, — поправила меня Айса. — А о равноправии их существования и одинаковых возможностях в информативно-созерцательном плане…

«Толстый бы нас не понял, — с теплой грустью отметил я про себя. — Покрутил бы пальцем у виска и сказал — два идиота…»

— …все эти сущности обитают во Всеобщем Космосе, и вся совокупная информация для них одинаково доступна, — продолжала Айса. — В информационном поле Вселенной они имеют совершенно равные возможности и полный доступ ко всему, что туда попадает, — что-либо скрыть, утаить, отложить для «своих» или подвергнуть цензуре там не представляется возможным.

— Демократия, — понятливо вставил я. — Гласность. Плюрализм.

— Незлобивая ирония — признак психического здоровья, — улыбнулась Айса. — Это хорошо… В общем, мы приходим к выводу, что все духи равны в своей информированности. И тем не менее участники спиритических сеансов с тупым упорством продолжают вызывать Сталина, Чингисхана, Македонского и так далее. А какой смысл? Почему бы не вызвать дух собственной бабушки?!

— Смысл в подспудном удовлетворении тщеславия, —мудро пояснил я. — Увы, люди тщеславны. Поэтому выбирают Чингисхана или Петра Первого. С бабушкой они итак наобщались в свое время. Тем более, как ты утверждаешь, разницы между сущностями нет…

— Есть разница, — лукаво прищурилась Айса. — Нет, не в объеме информации. В отношениях.

— Отношениях?

— Да, в них самых. Клеопатре плевать на всех её вызывающих. Она с ними лично знакома не была и принадлежала к другому сословию — большинство участников спиритического сеанса, будь они живы в годы её правления, должны были падать ниц при её появлении. А бабушке одного из участников — не плевать. Она внука любила, холила и лелеяла. Он был для нее, возможно, самым дорогим существом на этом свете. Поэтому у внука тысячекратно больше шансов установить с её духом астральную связь, чем с духом вздорной злюки Клеопатры и ей подобных. Вспомни-ка, как часто у этих тщеславных спиритиков получается удачный сеанс?

— Да, по-моему, они вообще все шарлатаны, — разоткровенничался я. — Я думаю, вообще, в кладовку ассистента засаживают. Сидит он там и херней страдает: завывает, пылесосом дует, скребет по железу и говорит через дырку замогильным голосом,

— Значит, тебе до сих пор не везло на настоящих медиумов, — покровительственно усмехнулась Айса. — Но скажу по секрету — да, процент удачных вызовов очень невысок. Именно из-за того, что пытаются вызвать великих. А вот с любимыми родственниками получается на сто процентов.

— Так уж и на сто? — усомнился я.

— На сто! — сверкнула глазами Айса. — Во всяком случае, у меня неудач не было. У духов родственников не бывает критических дней и дрянного настроения. В отличие от чужих духов они всегда охотно откликаются на зов. Поэтому мы не экспериментируем с великими, а всегда общаемся с родственниками. Но! Есть одно «но»…

— Я в курсе! — с готовностью подхватил я. — «Но» —это я… Я привнес в вашу сложившуюся компанию смятение и дискомфорт своей дурно настроенной, сильно загрязненной флюидами большого города аурой. И потому именно сегодня может случиться неудача. Правильно я понял?

— Нормальный урбанизированный эгоцентризм, местами отдающий крайним солипсизмом, с пониманием отнеслась к моей эскападе Айса. Можешь быть спокоен. Ты тут совершенно ни при чем. «Но» касается самых близких родственников. Мама, папа, жена, муж, дети. Их мы не трогаем. Разве что в самых крайних случаях.

— Почему? — удивился я. — Неэтично?

— Слишком сильная связь. — Айса понизила голос. —Понимаешь? Слишком велика горечь внезапной разлуки Может возникнуть паразитарное наложение астрального контура. То есть привяжется — не отстанет. А это — гарантированное сумасшествие. Так что — только через поколение, на уровне бабушки — внуки. Так надежнее.

— Ты смотри, сколько премудростей! — не на шутку заинтересовался я. — Как-то получилось, что все это прошло мимо меня… Давай-ка подробнее — насчет этого самого паразитарного наложения?

— Адрес мой возьми — придешь как-нибудь, пообщаемся. — Айса подмигнула — как мне показалось, загадочно, с неким авансом. — Сейчас нам некогда — работать пора…

С минуту я размышлял, Переваривая только что полученную информацию, кое до чего додумался и, озарись тонкой ироничной ухмылкой, хотел было выдать свои соображения. Но было поздно — Айса уже «включила» аудиторию на себя: производила так называемую «настройку» — нараспев растягивая мантры, концентрировала внимание собравшихся на пламени свечей, совершая пассы вокруг канделябра укрепленным на тонкой ручке хрустальным шариком.

Когда публика, на взгляд медиума, дошла до приемлемого для сеанса состояния, Айса глухим замогильным голосом сообщила:

— Сегодня зовем деда Байры. Байра — настраивайся. Сейчас в тебя войдет дух твоего дедушки. Взгляд — сюда…

И воткнула палочку с шариком в специальный штатив, установленный перед канделябром.

Худенькая девчушка с челкой, облаченная в динамовскую майку и спортивные мужские трусы, тотчас же принялась медленно раскачиваться наподобие индийской кобры, немигающе уставившись на магический шарик. Не могу гарантировать, что это не игра воображения, но в неверном пламени свечей показалось вдруг мне, что зрачки её глаз постепенно стали сужаться, превращаясь в вертикальные щелочки.

— Руки, — негромко скомандовала Айса.

Ближний к столу круг дружно взялся за руки и принялся раскачиваться в такт движениям Байры.

— Призыв, — распорядилась Айса. — На счет «три».Раз… Два… Три.

— Приди, Великий Дух, мы ждем тебя, — г — стройным хором затянул ближний круг. — Приди, Великий Дух…

— Хорошо отрепетировано, — ухмыльнулся я. — Отчетливо ощущаем опытный руководитель…

— Приди, Великий Дух…

— Я чувствую его, — ловко угодив в паузу, сообщила Айса. — Он — рядом…

Байра закрыла глаза и перестала мотаться из стороны в сторону. Плечи её стали подрагивать, как будто девчушку бил озноб, откуда-то из живота (как мне показалось) послышался странный утробный звук.

«Ни хрена себе! — удивился я про себя. — И как же маленькие мерзавки это делают?»

— Ой! — еле слышно пискнула Саглара, мертвой хваткой вцепляясь обеими руками в мой бицепс. — Мамочка…

— Он совсем близко! — вставила в следующую паузу Айса.

Саглара прижалась ко мне всем телом и тяжело задышала, неотрывно глядя на «посредника». Еще минута, и её коготки проткнут кожу на моей руке.

— Он здесь! — торжественно объявила Айса. — Внимание! Он с нами!

Байра уронила голову на грудь и застыла словно изваяние. Из её живота послышался низкий протяжный вздох, переходящий в старческое ворчание. Я обомлел — это что же такое творится? Чудеса, да и только!

Саглара крепко зажмурилась, широко разинула рот и вдохнула солидную порцию воздуха — сейчас заорет и испортит сеанс!

Совладав с собой, я быстро прижал даму спиной к своей груди, зажал ей рот и сделал знак Айсе: как быть?

Внучка шамана мгновенно сориентировалась в ситуации и едва заметно показала рукой — уводи. До межкомнатной двери было далековато, пришлось бы тараном пройтись по ближнему кругу, зато балкон — как раз за спиной. Сунув руку под плотное одеяло, служившее занавеской, я нащупал ручку, распахнул дверь и шепнул на ухо рядом оказавшейся девице, которая с видом коматозника немигающе таращилась на свечи:

— Прикрой за нами…

Затем я подхватил свободной рукой под задницу желавшую немедленно разразиться воплем администраторшу, и мы переместились на лоджию. В процессе перемещения я краем глаза успел заметить, что от внезапного сквознячка свечи в канделябре затрепетали и чуть было не потухли. Однако данное явление вполне соответствовало обстановке — как раз в этот самый момент из живота Байры раздался хриплый старческий голос:

— Мендут, бичкн! Ямаран бяна?

— Вот так ни хрена… — искренне пробормотал я, оказавшись вне комнаты. — Ямаран бяна… И все же — что бы это такое могло быть?

На лоджии меня ожидал сюрприз. В наличии имелся скоропалительный план, основанный на данном ранее обещании не портить сеанс скверным поведением подружки и поверхностном знании устаревшей планировки: стремительно удалить впавшую в истерический транс администраторшу в соседнюю комнату, испросить там тряпицу какую-никакую, нахлобучить даме на личико и дать возможность глухо проораться. Долго оставлять человека в таком напряжении нельзя — нужно обязательно дать его негативным эмоциям выплеснуться наружу.

Выход на лоджию был только из зала, где происходил спиритический сеанс: в спальне такой выход отсутствовал, а окно там было наглухо запечатано изнутри и занавешено, как принято в этом вертепе, шерстяными одеялами — лишь форточка вверху слегка приоткрыта.

Пришлось локализовать истерику тут же, на месте. Аккуратно развернув бьющуюся в моих руках администраторшу, я зажал её в простенке между окнами и принялся жарко нашептывать на ухо первые пришедшие на ум увещевания исключительно положительного свойства:

— Все хорошо, солнышко, я рядом, я тебя от всего защищу, обороню, уберегу и так далее…

.— В-вых-ыхх!!! — сдавленно всхлипывала Саглара, горячо слюнявя мою потную ладонь. — А-амм…

— Все хорошо, красавица моя, все просто прекрасно…Вообще-то поверить, что все хорошо и прекрасно, было непросто: из-за занавешенного окна зала доносился глухой бубнеж деда Байры, редко разбавленный вопросительного свойства девичьими восклицаниями, окно спальни нехорошо вибрировало басами какого-то зловещего психоделитка, явно ориентированного на крепко покуривших анаши негритосов. Да и багровые сполохи последней стадии заката, подсматривавшего за нами с пустыря, насыщали атмосферу зловещей тревожностью, никак не способствуя успокоению.

Тем не менее моя дама как-то очень быстро расслабилась и стала успокаиваться — несколько раз истерично всхлипнула, подергалась чуток и прерывисто засопела мне в ладонь, как обиженный ребенок.

А я от всей этой возни и пьянящей близости девичьего тела, напротив, возбудился в крайней степени и решил вдруг, что в гостиницу нам ехать вовсе не обязательно. Из спальни надзор исключен, в зале ещё долго будут заняты сеансом… Воровато оглянувшись, я убедился в правильной оценке ситуации: глухой пустырь, плавно переходящий в степь, был безлюден, как пустыня Калахари.

— Это был дух? — поинтересовалась Саглара, как только я убрал ладонь от её рта.

— Да, это был он. — Я не стал развеивать приятного заблуждения, а вместо этого нежно поцеловал даму в шейку и крепче прижал к себе. — Частица его вошла в тебя, и теперь эту частицу нужно квалифицированно изгнать.

— Вошла? — с некоторым сомнением переспросила Саглара. — Если вошла… Там кудесник спит — он умеет изгонять…

— Мы сами изгоним — без кудесника, — хрипло прошептал я и, минуя промежуточные стадии подготовки, запустил потные ладони под платье администраторши, нащупывая резинку трусиков.

— Перестань — там люди, — чуть напряглась Саглара. — Ну перестань — ты что?

— Они заняты — люди… — Наученный горьким опытом, я осторожно приспустил трусики и принялся нежно мять упругую попку. — Они теперь не скоро освободятся…

— Я не… — возмутилась было Саглара, но я впился в её губы жадным поцелуем и, лихорадочно раздергав ремень, стащил свои брюки совместно с трусами до колен. Затем, приподняв платье, крепко прижал разоруженный лобок степной красавицы к своему налившемуся твердокаменной похотью фрагменту организма. — Ой! Ды ты… Да я… Я потная! — освободившись от моего поцелуя, сообщила Саглара, прерывисто и жарко дыша.

— А какой я потный! — с каким-то мстительным злорадством ответил я. — Я в два раза потнее! Нет — в три!

— Не надо… — возразила Саглара. — Ну не надо — ты что, не понимаешь?

Возражение принято не было. Подхватив даму под коленки, я вскинул её повыше, впечатывая спиной в простенок, и, широко расставив ноги, слегка подсел — почему-то на свадьбе, у тополя, все получилось как-то проще и быстрее.

— Про СПИД не забыл?! — рвущимся от волнения шепотом напомнила Саглара, когда после десятка примерочных движений макушка моего фрагмента угодила точно по адресу — в горячее, как конвекционная печь, преддверие райских врат.

— Не-е-ет! — глуховато промычал я, слегка ослабляя бицепсы и чувствуя себя средневековым палачом, который медленно нанизывает на кол приговоренного к мучительной смерти государственного преступника.

— Ой!!! — заполошно выдохнула барышня, достигая нижней точки поступательного движения.

— Тихо! — стиснув зубы просипел я, еле сдерживаясь, чтобы не заорать в голос от переполнявших меня чувств. —Услышат!

И, послушав пару секунд ощущения своего фрагмента, до отказа заполнившего восхитительное лоно административной барышни, сдерживаться перестал: глухо рыча, мощными толчками погнал наш совместный экипаж к конечному пункту…

Если вы ни разу не пробовали лелеять свою даму, держа её на весу и прижав к стене спинкой, сообщаю — мероприятие в высшей степени занимательное, однако же и утомительное в той же пропорции. Даже если вы — атлет, а дама ваша хрупка, как Дюймовочка, после примерно двадцать третьей фрикции возникает устойчивое желание поменять эту впечатляющую позицию на что-нибудь более популярное среди широкой публики.

Я, несомненно, атлет — пусть даже и ожиревший слегка от беззаботной жизни, а Саглара вполне грациозна и хрупка. И тем не менее мне пришлось бы туго, если бы не крайнее возбуждение, довольно скоро разрешившееся бурной разрядкой.

— О-о-о — да! Да…

— О нет! Нет! Ты… ты не рыцарь, — засомневалась Саглара, когда я кончил выполнять суперсет на бицепс и обессиленно поставил свою драгоценную ношу на бетонный пол. — Разве рыцари так поступают? А где годовые ухаживания? Где цветы, драгоценности, белая лошадь, замок?

— Это была проверка, — томно сообщил я, застегивая брючный ремень. — Та ли это прекрасная дама, чтобы умыкать её на белой лошади в замок и заваливать там драгоценностями и цветами.

— Проверка?! А вы, рыцарь, большой баловник! — возмутилась прекрасная дама, с подкупающей простотой поддергивая трусики и поправляя платьице. — Ну и как проверка?

— Честно говоря, не понял, — признался я, привлекая к себе барышню и нежно целуя её в ушко. — Дикая жажда обладания напрочь смазала все оттенки и нюансы. Надо обязательно повторить попытку в более приемлемых условиях…

Возвращаться было рано: в зале уже «вызвали» следующего деда и вовсю с ним общались, а местами даже на повышенных тонах. Видимо, вредный попался дед — маразмами страдал.

Мы стояли на лоджии, любовались унылым пейзажем переходящего в степь пустыря и болтали о всяких глупостях. В частности, я высказал мнение, что Айса, конечно, молодец, умница и самородок вообще, но… вовсе не медиум.

— А кто же тогда? — вскинулась Саглара.

— Хороший суггестор, не более того.

— ???

— Читай — гипнотизер. Но не просто гипнотизер, а вообще хороший оператор. Мало ведь внушить отдельно взятой Байре, что в неё вселился дух деда: основательно внушить, до таких ярких проявлений на физиологическом уровне. Надо же ещё и всю компанию уверить, что это происходит на самом деле. Думаю, нашу ситуацию можно рассматривать как случай массового гипноза. А массовый гипноз, я вам сообщу, — это достаточно высокий уровень…

— С чего ты взял, что это гипноз? — обиделась Саглара. — Ты что, вообще не допускаешь, что можно вызывать духов?

— Я положительно отношусь к феномену медиума. Как и вообще ко всякому эзотерическому проявлению. Я этими делами увлекаюсь давно. Но здесь явно не тот случай…

— Понятно. — Саглара скептически усмехнулась. — Мы тут тусуемся не первый год и все знаем, что это такое. А ты пришел в первый раз, посмотрел немного — и сразу вердикт: гипноз! Не много ли вы о себе возомнили, господин рыцарь?

— Почему — деды и бабки? — Я не стал тратить время на разъяснения и сразу выложил козырь. — Почему, как это принято в обычной практике, не великие личности?

— Почему? — заинтересованным эхом откликнулась Саглара. — Тебе вроде бы объяснили…

— Отношение — конечно. Но! Это домыслы. Фантазии Айсы, принимаемые доверчивой аудиторией за незыблемый постулат. А если мыслить в контексте практического реализма, получается все наоборот. Это Байре наплевать на Клеопатру, Чингисхана и так далее. Они ей — никто. Аобраз дедушки прочно сидит в её детской памяти: в подсознании прочно сохранились его запахи, походка, голос, интонации, манеры… Теперь нужно только найти ключ и извлечь этот образ из мрачных глубин подсознания…

— Это не гипноз, — капитулянтски зевнув, заявила Саглара, затыкая мне рот ладошкой. — Я чувствую… понимаешь? Это — нечто… В общем, это именно то самое… И не надо никаких объяснений…

Ну, не надо так не надо. Дело ваше, дорогие девушки, нравится — гуляйте в состоянии приятного заблуждения. Кому от этого хуже?

— Гиляна — настраивайся! — глухо прозвучал приказ из-за занавешенного окна зала.

— Ну, это надолго, — проворчал я и, дабы не тратить время даром, крепче обнял свою красавицу и принялся интимным шепотом пугать её фрагментами обстановки, ненароком давая волю шаловливым ручонкам, желавшим все подряд щупать и гладить.

Дама моя было воспротивилась новому натиску скудно траченного либидо, но я действовал очень аккуратно, а обстановка и в самом деле располагала.

Быстро погружавшаяся в непроглядный мрак степь, такая близкая и загадочная, непонятные зловещие звуки, ею исторгаемые, странные мерцающие огоньки на пределе видимости — и, как контраст, спасительная высота пятого этажа, кирпичная неуязвимость людского жилища, объятия могучего рыцаря…

В общем, дорогие мои, дамочка быстро расслабилась и сдалась на милость победителя: окончательно восстановившись и почувствовав прилив устойчивого возбуждения, я приступил к повторному сеансу.

В этот раз работать атлетом я не стал — горький опыт подсказывал, что следует вернее рассчитывать свои силы, — а просто пристроил легковерную администраторшу у балконных перил в положении прогнувшись, подобрался с тыла и ворвался в её боевые порядки так, что платьице по швам треснуло.

— Ой-йй! Нет! Нет, ты не рыцарь! — возбужденным хриплым шепотом констатировала Саглара. — Рыцари так не… Ох! Ох!

Увы, правильно подмечено — в таких ситуациях я не рыцарь, а, скорее, похотливый мужлан. Люблю я это дело — помужланить маленько на досуге. И гнал я наш совместный экипаж с таким оптимизмом и задором, что принцесса степная очень быстро вошла в резонанс с моей эротической настроенностью.

И в результате вышло так, что на станцию Большой Оргазм административный литерный прибыл на тринадцать секунд раньше, нежели резервный эшелон с маскирующимися под рыцарей мужланами.

— А-а-а!!! — протяжно завопила финишировавшая первой администраторша, судорожно обжимая моего мужла-нистого представителя обжигающими тисками своей конвекционной печи. — Ой! Ой! Ох-ххх…

— Р-ррр! — тихонько проревел я, догоняя свою принцессу и опасливо прислушиваясь. — Р-ррр!

Слава богу, наше баловство широкой огласки не получило: вопль моей феи счастливо совпал по фазе с сердитым рыком очередного строптивого деда, теребимого в зале спиритами-энтузиастами.

— У тебя раньше… так было? — отдышавшись, томно спросила Саглара.

— Нет, — честно ответил я, нанося нежнейший поцелуй в носик вопрошавшей. Действительно: на балконе, в панораме степных просторов — никогда!

— И у меня — тоже, — счастливо сообщила свежеотлюбленная дева. — Это.., Это что-то… Это…

— Это радует, — подумал я. — Я бы не очень восторгался, узнав, что полюбившаяся мне барышня имеет такое вот загадочное хобби — резвиться со своими бойфрендами на чужих балконах…

А спустя пару минут окончательно расчувствовавшаяся степная фея произвела знаковый по своей сути ритуал. Сняла с себя фамильный оберег — изящную кожаную ладанку на кожаном же гайтане — и повесила на мою шею.

— Это мой бул43, — доверительно сообщила Саглара, поглаживая меня по щекам. — Он берег меня всю жизнь. Теперь я — твоя частичка. Теперь он будет беречь тебя. Носи его и никогда не снимай…

Что вам сказать? Я был тронут до глубины души. И намек насчет «частички» меня не смутил — в тот момент я как-то даже и не вспомнил о предупреждениях толстого, касавшихся безвременной женитьбы или хрестоматийного вывоза в степь.

В тот миг я был просто счастлив…

* * *

В Ставку их дотащили не сразу и с большими огрехами.

— Стой! — раздался из темноты властный окрик, перекрывая невесть откуда возникший конский топот и людскую суету, вставшие стеной на пути несших пленников ханских воинов.

Гвардейцы разом встали, зашушукались, плотнее обступили свою ношу.

— Дядька, — шепнул Бокта примотанному к нему веревкой Никите. — То-то сейчас веселье будет!

— Чего ж веселого… — Никите досталось изрядно —охал и кряхтел, кровью сплевывал. — Ослобонили б, что ли…

— Не, не выйдет, — здраво оценил обстановку Бокта. —С дядькой малый отряд. Ставка близко, сигнал дадут —гвардия сейчас навалится… Побьют. Дядька мудр — понимает, что к чему. Будет титулом давить, грозить…

— Что ж ты, десятник, гостя моего обижаешь? — грозно спросил голос Дондук-Даши. — Или не знаешь, чьих кровей будет? Какого положения?

— Я не десятник, великий князь, — непугано возразил командир ханской стражи. — Указом Повелителя жалован мне чин шидар кя.

— Что ты несешь, след дерьма больного верблюда? —зло воскликнул князь. — Какого Повелителя? Шидар кя —Назар, вся Степь об этом знает!

— Назара больше нет, великий князь, — тихо ответил командир с великою обидою в голосе. — Теперь я — шидар кя. Пропусти, великий князь, — я выполняю приказ…

— Приказ взять в полон моего гостя? — взвился Дондук-Даши. — Который находится под моим покровительством? Чей же это приказ, десятник?!

— Я не десятник, — ещё тише сказал командир. — Ты прекрасно знаешь, кому подчиняется шидар кя. Зачем же спрашиваешь?

— Ты забыл добавить — великий князь, — грозно напомнил Дондук-Даши.

— Да, великий князь, — поправился командир. — Прости, великий князь, — но я спешу. Вели своим воинам пропустить меня.

— Вот что, десятник… — с расстановкой произнес князь. — Отпусти моего гостя и убирайся с миром. Не играй с огнем.

— Не могу, великий князь. Приказ…

— Назови мне того, кто отдал тебе такой приказ! Или он так труслив, что велел не открывать никому его имени?

— Ты прекрасно знаешь, кому подчиняется… — начал было командир.

— Слушай, десятник, — ты, я вижу, совсем поглупел от страха?! — сатанея, вскричал князь. — Ты помнишь, с кем говоришь?

— Помню, великий князь…

— Тогда вспомни еще, как изменчива благосклонность судьбы, десятник! Ничто не вечно в Нижнем Мире! Две ночи назад я мог бы стать Повелителем, помни об этом, десятник…

— Но ты им не стал, — дерзко прервал вельможу командир. — И поэтому не можешь мне приказывать…

— Ах ты, собака! — Гневный возглас князя завершился сочным ударом плетью. — Вот тебе, скотина!

— Ав-ва! — по-звериному взвыл ударенный командир. Зловеще лязгнули выхватываемые из ножен клинки, пленников бросили наземь — руки стали нужны, гвардейцы мгновенно выстроили боевой полукруг.

— Ты умрешь, трусливая скотина, — прошипел князь и рявкнул: — Ата!44

Лязг сабель, выхваченных воинами князя, как минимум, втрое превосходил по силе звучания изготовку к бою гвардейцев хана. Несколько мгновений, растянувшихся в вечность, слышно было натужное дыхание множества глоток, затем люди князя дружно бросились на гвардейцев.

И закипела кровавая карусель сечи, особенно страшная в неразберихе рассветного полумрака.

— Уралан!!! — дико ревел командир стражи, перекрывая лязг стали и азартные вскрики воинов. — Уралан!!!Гвардия — ко мне!!! Ко мне!!! Именем Повелителя!!!

— Прощай, братка, — простонал Никита. — Засекут, как баранов!

— Не боись, Никита! — Бокта, оттолкнувшись свободными от пут ногами, рывком извернулся так, чтобы оказаться поверх побратима. — Не засекут! Они меня беречь будут! Я им нонче всем нужен!

— Уралан!!! Уралан!!! — послышался со стороны ханской Ставки многоголосый боевой клич, подкрепленный мерным рокотом сотен кованых конских копыт.

— Сейчас дядька отступит! — жарко крикнул в ухо побратима Бокта. — Мудрый воин не станет сражаться с десятикратно превосходящим противником! Шевели ногами — откатимся подале, не то стопчут…

Так и получилось: вечно живущий на чужбине в аманатах, Бокта тем не менее прекрасно знал характер и повадки своих родичей.

Воины Дондук-Даши, не дотерзав удивительно стойко обороняющуюся дюжину конвоиров, дружно развернулись и галопом припустили через свой лагерь, топча метущихся челядинцев и обрезая на ходу поводья стоящих у коновязей заводных лошадей. К моменту, когда подоспели гвардейцы, отряд князя растворился в полумраке просыпающейся Степи.

Роскошный шатер, белые юрты вельмож, кибитки и прочий скарб достался ханской гвардии. Челядинцы князя, брошенные на произвол судьбы своим господином, в этот же день были казнены по обвинению в государственной . измене.

Из дюжины, пришедшей произвести арест, в живых остались лишь пятеро, из которых трое вскоре умерли от тяжелых ран. То было удивительно, но вполне объяснимо: помогло, что воины князя не имели возможности впотьмах использовать стрелы и только рубились саблями.

Вновь назначенный командир ханской стражи, дравшийся храбрее других и не искавший спасения от вражьих клинков за спинами своих солдат, тем не менее остался невредим. Он с честью выполнил возложенную на него задачу, и даже более чем требовалось: не просто арестовал нуж-

ных людей, но и спровоцировал столкновение с основным претендентом на престол.

Теперь князь был виноват в том, что первым напал на ханскую гвардию, что приравнивалось к тяжкому государственному преступлению, а царица была избавлена от крайне неприятной необходимости объясняться с влиятельным родичем своего покойного мужа по поводу неправомерного ареста гостей, пребывавших под его высоким покровительством…

…В слободской арестной избе (читай — на гауптвахте) как Бокте, так и Никите доводилось сиживать не раз: то за озорство молодецкое, несовместимое со строгостью службы государевой, то за нерадение в воинском учении, выражавшееся в нежелании муштровать ненужные мелкие приемы, которые у них обоих получались с первого разу.

— Те аресты за отдых были, — оценил Никита на второй день сидения в яме. — Чисто, сухо, по нужде водили, кормили раз в день…

Яма была глубокой — аршинов в пять, и узкой: сидели плечом к плечу, играли мышцами, чтоб согреться, когда затекали ноги, толклись по кругу.

От сырости и ночного холода у обоих воспалились раны, полученные при пленении, а у более сильно битого Никиты был жар. Хорошо, гвардейцы скинули две драные овчины — кутались как могли. Видно, был приказ хранить жизнь пленникам — а то б не дали овчины, больно злы были гвардейцы на охальных гостей, которые сами убили двоих из них и стали причиной гибели многих. Пищи не давали, раз в день спускали кувшин с солоноватой водой, что пахла нечисто: неизвестно, что гвардейцы с этим кувшином делали.

Пленников крепко выручала воинская выучка да пластунская закалка: обычные люди, накануне так крепко битые, наверняка бы померли в той стылой ямище.

— Ништо, не помрем, — сквозь зубы бормотал Бок-та. — Скоро достанут…

Никита, пересиливая лихорадочный озноб, мелко кивал: правильно, братка, не были б нужны, давно б убили…

Опять оказался прав Бокта. Достали их на третьи сутки. Отодвинули лежавшие поверх ямы сбитые накрест клиньями бревна, спустили веревку, вытянули, завязали руки сзади, потащили к ханскому шатру.

В сам шатер не впустили: царица вышла на улицу, кутаясь в нежно выделанную мерлушковую накидку, присела на подставленный командиром стражи колченогий стульчик с позолотой.

— Ты невинен, Бокта, — по-русски заговорила Джан, с напускной ласковостью глядя на коленопреклоненных пленников. — Когда вас со слободы брали, нашего воина убил твой побратим. Когда вдругорядь вас брали, опять он убил воина…

— Почто ж его держишь, ваше величество? — выстукивая зубами дробь, поспешно спросил Никита. — Убейте меня, его отпустите. Я во всем виноват, мне и ответ держать!

— Верно глаголет твой побратим, — улыбчиво согласилась царица. — Мы тебя отпускаем, Бокта. А побратима твоего… на кол посадим. Взять с него все равно нечего —гол как сокол.

— Смерть гвардейцев беру на себя, — твердо сказал Бокта. — Брат то творил, бороня меня, а не по злому умыслу. Значит, все едино, что я бы сам творил.

— Значит, умрете оба. — Царица делано зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Либо… либо четыре десятка ахалтекинцев. По два десятка за каждого.

— Побойся бога, светлоокая! — удивленно воскликнул Бокта. — Почему такая цена?

— Разве ты не обещал Повелителю ногайский табун за одного гвардейца? — лукаво прищурилась Джан.

— Да тот табун не стоит и десятка ахалтекинцев! Мне теперь что — с ногаями войну открывать?

— Да то твоя беда, — легко плеснула ручкой царица. — Мне все едино. Мы цену назначили, а ты, багатур, плати как хочешь. Хочешь — золотом отдай.

— Мне столько золота за десять десятков жизней не заработать, — насупился Бокта. — И где ж я его возьму?

— А то не знаешь где? — лукаво улыбнулась царица и предложила, не таясь стражи, часть которой вполне свободно владела русской речью (гвардейцы-то набирались из знати, многие были учены): — Отдай мне казну Повелителя, и вся недолга. Десятая часть — твоя. Будешь свободен и богат, как никто другой. И заместо тебя аманатом направим княжича какого.

— Бона как! — тихо пробормотал Никита. — То-то я думаю — чего это они…

«Как ты проста, красавица!» — ухмыльнулся про себя Бокта, а вслух сказал иное:

— Какую казну, светлоокая? Ты ведаешь ли, что говоришь?

— Я знаю, о чем вы речь вели, когда остались одни. —Царица старалась смотреть твердо, но не совладала с собой, метнулась-таки взором, ручкой полезла к шейке. —Повелитель указал тебе место, где схоронил казну. Только вот почему именно тебе — ума не приложу…

— Это самое большое заблуждение, каковое мне когда-либо доводилось слышать, — по-книжному вдруг изрек Бокта и, впрыснув в тон речи своей огромную долю искренности, воскликнул: — Чем хочешь поклянусь, мать Степи, — все неправда, что рекут твои соглядатаи! Кто я такой, чтоб Повелитель указывал мне единому место, где сокровища захоронены?!

— А вот я велю твоего побратима на кол посадить — посмотрим, кто ты такой, — перестав улыбаться, тихо сказала царица. — Его — на кол, а тебя мытарить велю пытками лютыми. Сам все скажешь, безо всякой доли и почета.

— Коли тронешь брата — все одно, что меня самого, —грозно предупредил Бокта. — Клянусь небом, убью себя сразу же.

— А ты связан — как убьешь? — с каким-то непраздным любопытством прищурилась царица.

— А башкой буду оземь биться, пока не сдохну, — объяснил Бокта. — Або дышать перестану. Да мало ли! У нас, пластунов, на такие случаи целый арсенал придуман — ты должна бы знать, светлоокая.

— Тащите обратно в яму, — шевельнула пальчиком царица — голос её был полон плохо скрываемого разочарования. — Пищи не давать. Пусть — так. Думай, Бокта, —предложение мое насчет десятой части и свободы остается в силе.

Думай, багатур, — хорошее предложение! Лучшего тебе никто не сделает…

Глава 10

Ранним утром следующего дня на похмельного Тимофея Христофоровича навалилась неугасимая жажда деятельности. Могучий организм, получивший накануне во всех отношениях приятную встряску, нежиться не хотел, а желал напропалую тратить энергию.

— Подъем, виконт, нас ждут великие дела! — жизнерадостно заорал влажный предкомиссии, врываясь в спальню к заму в половине седьмого утра после энергичной зарядки и контрастного душа. — Подъем, подъем, кто спит, того убьем!»

— Какой виконт? Какие дела?! — Миниатюрный организм Кириллова, хапнувший примерно ту же дозу алкоголя и жаркой девичьей ласки, был смят и раздавлен и категорически возражал против начальственно-организаторского буйства.

Миниатюрному организму настоятельно требовался длительный отдых, местами усугубленный небольшими дозами холодного пива. Сами понимаете — ни о каких виконтах и делах речи быть не могло.

— Проверка экипировки, индивидуальная работа с личным составом, постановка задач, рекогносцировка на месте предполагаемых разработок… — бодро перечислил Шепелев грани предстоящей деятельности. — Короче, работы невпроворот — вставай!

— Тим, ты на часы посмотри! Будь человеком, Тим, дай поспать! — прохныкал Кириллов, пряча голову под одеяло. — А то дезертирую. Пусть уволят к беней маме…

— Ну и хрен с тобой, неженка, — великодушно уступил Шепелев. — Сам справлюсь. Ведомости в кейсе?

— В нем, — глухо отозвался из-под одеяла миниатюрный организм. — Я быстро… Пару часиков…

В том, что, помимо ветхой утвари для археологических работ, Кириллов запасся спецэкипировкой и некоторым количеством стволов, Тимофей Христофорович не сомневался. Поисково-разведывательная операция вне района боевых действий, разумеется, предполагает в основном сбор информации и оперативную работу с населением, однако же не исключены и случайные столкновения с плохими товарищами, которых лучше сначала слегка подстрелить, а уже потом с ними общаться. Или подстрелить не слегка и не общаться совсем.

Посему табельное оружие, до поры спрятанное от постороннего взгляда, вполне гармонично вписывалось в рамки легенды.

— Хай, жёппа, Нью е! — резюмировал Шепелев, произведя ревизию оборудования (это у него на компьютереэлектронный толмач так переводит наше расхожее восклицание).

— Чего-то не хватает? — вскинулся на начальственную реплику один из пятерки хмурых спросонок крепышей, помогавших ворочать ящики. — Все должно быть по ведомости — мы, как на складе получили, глаз не спускали…

— Да все по ведомости, можете не волноваться, — поправился Шепелев. — Это я так, про свое…

Восклицание было вполне уместным. Во-первых, все оборудование для археологических работ было новенькое, с иголочки, и самой последней модификации. В частности, присутствовали две компактнее установки для бурения шурфов и скважин производства какого-то подмосковного КБ: предельно простая в обращении универсальная конструкция, обладающая, судя по описанию, чудовищной производительностью и технологической мощью.

О новизне установок говорили серийные номера: 00001 и 00002. А ещё в описании говорилось, что бурение осуществляется как механическим, так и комбинированным способом — с использованием различного типа ВВ (взрывчатых веществ).

Тут же обнаружилось полтонны этого ВВ — да не заштатного аммонала, динамита или тола, милых сердцу российского геолога, а импортной дряни с диверсионным наименованием «С-4».

— Угу, — глубокомысленно буркнул Шепелев, обводя рассеянным взглядом уставленный ящиками гараж. — Все по ведомости, конечно. Куда оно денется… Только почему — «си-четыре»?

— Так он же лучше, — простецки пожал плечами все тот же крепыш — видимо, лидер в пятерке. — Мощнее…

Если снаряжение для археологической части легенды слегка настораживало, то экипировка и вооружение для антитеррористической составляющей вообще наводили на самые грустные мысли.

Судите сами: два комплекта «Стрела-2М», пять «РПГ-7 ВМ» с тремя десятками «выстрелов», три «В-94» с хорошей оптикой и полным БК, ящик «РГД-5», ящик «Ф-1», семь «АКМС», двенадцать цинков патронов 7,62 мм. Отдельный компактный контейнер-чемодан с оборудованием для спутниковой связи. Средства обычной связи, наблюдения и шпионские штучки вмещались в небольшой ящик, который с легкостью мог поднять один человек.

Тимофей Христофорович почесал затылок и досадливо крякнул. Скажем прямо — имеющийся комплект немножко не походил на снаряжение для оперативно-поискового отряда, маскирующегося под бесшабашную банду археологов.

А на что походил? Да на то, чем и являлся на самом деле: на экипировку профессиональных копателей, которым предстояло крепко потрудиться в землице, чтобы обнаружить нечто. А потом срочно сообщить куда следует и, буде вдруг возникнет надобность, оборонять это нечто до прибытия эвакуационной команды…

«Сволочь, — подумал Шепелев о Кириллове. — Секретный ты наш!»

И ещё кое о ком подумал то же самое, но вслух ничего не сказал — чуткие крепыши в рот смотрят, могут неправильно понять.

Руководствуясь старым конторским принципом «семь раз проверь, один — не лезь», Тимофей Христофорович тотчас же выяснять отношения с Кирилловым не помчался, а решил слегка поработать с публикой.

Дождавшись, когда «спецы» погрузят все на место, велел будить членов экспедиции и срочно собрать всех в холле второго коттеджа. Члены, как ни странно, продемонстрировали расторопность и здоровые зачатки воинской дисциплины: спустя десять минут все сидели в холле, местами даже слегка умытые и с почищенными зубами. Довольно потерев ладони, капризный начальник бухнул на стол справочник по археологии и сообщил, что желает в рабочем порядке провести семинар.

«Балуешь, дядя, — легко читалось в заспанных глазах членов. — Видать, крепко вчера набрался…»

— Понимаю, коллеги, что каждый из вас имеет огромный практический опыт и бесценные навыки. — Не дожидаясь озвучивания общего мнения, Тимофей Христофорович приложил палец к губам и многозначительно показал на потолок, стены и свои уши. — И тем не менее, дабы освежить ваши академические знания, поступим так, как мы это обычно делаем перед началом очередной большой работы. Можете считать меня занудой, но от правил отступать я не собираюсь…

«Семинар» только подтвердил подозрения Шепелева. Толком не проснувшиеся «коллеги» свободно владели спецификой и вообще в археологии чувствовали себя как рыба в воде. Точнее — как потомственные кроты в землице. На самые каверзные вопросы отвечали раскованно и подробно — одного лишь общего изучения справочника здесь было явно недостаточно.

По завершении обещанных двух часов Тимофей Христофорович посетил Кириллова на предмет устранения недомолвок и определения дальнейших позиций взаимодействия. Миниатюрный организм вовсю наслаждался благами цивилизации (в отличие от других районов Элисты, где горячую воду давали раз в неделю по часам, «ханская деревня» пользовалась бесперебойным обеспечением) — принимал ванну, дополняя процедуру попутным потреблением светлого волжского пива.

Дожидаться окончания оной процедуры предкомиссии не стал — и вовсе не потому, что страдал отсутствием такта и деликатности. Предстоящий акт общения имел целью оказать определенное давление на товарища Кириллова, который не желал по-дружески «колоться» на причастность к общей тайне и продолжал забавляться игрой в страшные секреты.

Давить на него в обычной обстановке проблематично: опыта в общении с «клиентами» у действующего чекиста поболее, чем у трех Шепелевых, вместе взятых, да и мягок больно Тимофей Христофорович в сравнении с коллегой.

А вот в ванне — другое дело. Так уж устроен человечек: будучи голым в обществе одетых товарищей, он чувствует себя жалким и беспомощным. Потому будь ты хоть трижды весь из себя Вольф Мессинг или семи пядей в пупке Рон Хаббард — но, ежели к тебе в ванную внезапно вламывается одетый господин и начинает сердито вопрошать о делах насущных, ты непременно почувствуешь себя как минимум неловко и зависимо.

— С добрым утром! — Ворвавшийся как тайфун Шепелев врубил душ, пузыря тугими струями пенную поверхность в ванне, нагнулся к самому уху Кириллова и сердито зашипел: — Выкладывай, гаденыш, — что знаешь!

— Ты чего, Тим? — От неожиданности Кириллов пронзительно икнул и утопил бутылку с пивом. — Что там…Чего стряслось, Тим?

— Я посмотрел экипировку, — пронзительно глядя в мутноватые глаза зама, сообщил Тимофей Христофорович. — Побеседовал с командой.

— Ну и что? — Кириллов напряг чистый лобик, показав намеки на будущие морщины. — Я набрал тебе дебилов? Или чего забыл из снаряжения?

— Нет, ты все сделал как надо, — похвалил Шепелев. —И люди в порядке. И снаряжение… Но вот вопрос: какую конкретно задачу тебе поставили? И ещё вопрос: тебя кто инструктировал?

Кириллов досадливо поморщился, бултыхнул ладошкой по воде, вылавливая бутылку, и выразительно глянул на шефа. В тусклых зрачках зама Шепелев прочитал примерно следующее: «Ну не будь ты идиотом, Тим…»

— Хорошо, не буду, — кивнул Тимофей Христофорович. — Ты только намекни, что — в курсе. Чтобы я мог спокойно работать — без оглядки, без лишних телодвижений, не прячась, не косясь в твою сторону…

— Да на здоровье! — воскликнул Кириллов. — Не косись, не прячься — работай сколько влезет. Кто мешает?

— Не уходи от ответа! — Шепелев погрозил заму пальцем: — Что? Ты? Знаешь?!

— У тебя самостоятельная миссия, — пожал плечами Кириллов. — Миссия эта — основная. А все, что мы делаем, — прикрытие… Вот и все.

— Достали, — грустно сказал Шепелев. — Взрослые люди, а резвятся, как малые детишки… Короче, мне эти шпионские игры надоели. И чтобы у нас с тобой в дальнейшем не было недомолвок, я тебя…

— Стой, стой! — всполошился Кириллов. — Тебя что —уполномочили сразу по прибытии посвятить меня во все детали?

— Ни хрена меня не уполномочили, — досадливо отмахнулся Шепелев. — Но мы с тобой люди неглупые, оба прекрасно понимаем, что…

— Я тебя очень прошу — оставь свою миссию при себе, — перебил шефа Кириллов. — Если не уполномочили — не надо! Ты понял? А то я сейчас же доложу…

— Серега, это я, Тимоха! — Тимофей Христофорович

пощелкал пальцами перед глазами «упертого» коллеги. — Ты совсем опух? Ты сколько лет меня знаешь?!

— Я тебя уже два года не знаю, — скрипучим голосом ответил Кириллов. — И ты за эти два года совсем нюх потерял. От рук отбился. Забыл все, что в башку вдалбливали.

— Слушай, это же не ты у меня информашку снял втихаря, а я сам тебе её слил — на добровольных началах! — попробовал зайти с другого конца Тимофей Христофорович. — Ты чего боишься, Серый?

— Ничего не боюсь. — Кириллов отвел взгляд. — Просто жить хочу. Знаешь, такой маленький личный каприз —хочется ещё немного пожить, и все тут!

— Вот даже как?

— Именно так…

Шепелев задумчиво побултыхал рукой воду в ванне. Кириллов отчего-то смутился и подгреб к себе побольше лохмотьев ароматной пены — прикрылся. Сердито встопорщенный носик на миниатюрном личике и нахмуренные бровки безмолвно вопияли: отвали ты со своими долбаными тайнами, не мешай жить!

— Детский сад, — резюмировал Тимофей Христофорович. — Может, и правда — отвык я? Ладно, хрен с тобой…Но ты признайся хотя бы — ты же ведь все прекрасно понимаешь, да?

— Ни хрена не понимаю, — неумолимо насупился Кириллов. — Тупой я. Тормоз.

— Совсем-совсем? — Шепелев плутовато подмигнул иопять побултыхал рукой в воде, разгребая пену у кирилловского пупка.

— Совсем-совсем. — Кириллов вновь подгреб пену и осторожно сдал кусочек плацдарма: — Но ты можешь несомневаться: вздумай ты хоть всю степь перерыть да на уши поставить, все твои прихоти будут выполнены.

— Спасибо, ты настоящий дрюг. — Шепелев опять подмигнул — уже не плутовато даже, а как-то вообще неподобающе: — Кстати, насчет «перерыть»… Какими критериями руководствовался, отбирая людей и готовя экипировку?

— Распоряжение было. — Кириллов отвернулся и, несолидно шмыгнув носом, ткнул большим пальцем в потолок. — Сверху.

— И какое же это распоряжение? — затаил дыхание Тимофей Христофорович. — Или — секрет?

— Да нет, отчего же… Распоряжение такое: легенда должна быть железобетонной. Не просто надежной и качественной, а — на две тысячи процентов. То есть чтобы специалист любого уровня, прибыв на место проведения археологических работ, ни на секунду не усомнился бы, что все подлинное.

— Вот даже как?

— Именно так. Поэтому люди и снаряжение подобраны соответствующим образом.

— А арсенал? — с сомнением уточнил Шепелев. — Насчет арсенала тоже было конкретное распоряжение?

— Арсенал? Нет, конкретного распоряжения не было. Но — ничего личного. Сказано было: на завершающей фазе операции может случиться так, что нам придется туговато…

— Туговато — понятие растяжимое, — покачал головой Шепелев. — Когда трое пьяных грузин из кабака вываливаются, прохожим тоже бывает туговато…

— Ну, уточнение было, — намекнул Кириллов.

— Уточнение?

— Да, уточнение. Такого примерно плана: противник может оказаться достаточно хорошо вооруженным. В частности, у него могут быть вертолеты и подвижные бронеобъекты в небольшом количестве…

— Так… Ну что ж. Все ясно. — Шепелев покачал головой — вообще говоря, ничего не ясно. — Все понятно…

Откуда дровишки? Какой такой «противник»? Ни дня не работали на земле, никакой дополнительной информации не поступало… Стратегическое предвидение? Чушь! Хозяин — обычный человек из плоти и крови, более других информирован в силу того, что имеет доступ к сведениям закрытого характера по любой проблеме.

По данной проблеме сведения Хозяину поставлял лично Шепелев — других источников не было.

Вывод? Черт-те что и с боку бантик…

— Почему «си-четыре»? — проявил инициативу Кириллов, так и не уловивший со стороны шефа желания покинуть ванную.

— Да — почему? — вскинул бровь Тимофей Христофорович. — Почему не тротил? Не динамитные шашки?

— На всякий пожарный, — подмигнул Кириллов —примерно так же плутовато, как давеча сам Шепелев. —Если вдруг что — происки западных спецслужб.

— Вон оно как! — подивился изобретательности зама Шепелев. — Тоже — распоряжение?

— Не-а. — Кириллов дернул губками — получилась кривая ухмылка. — Личная инициатива. Проверено — если вдруг что, здорово выручает.

— Происки, говоришь?

— Они самые. — Окончательно освоившийся Кириллов закрыл душ и с деланым радушием предложил: — Что ж вы, господин шеф, — одетый? Не желаете разделить со мной ванну?

— Да пошел!… — буркнул Шепелев. — Гхм-кхм…Пошел я, пожалуй, работать надо…

Прищучив в ванной Кириллова, Тимофей Христофорович почивать на лаврах не стал: крепышам дал команду готовить «УАЗ» к путешествию, а сам на скорую руку позавтракал и направился к себе, дабы заняться сразу двумя полезными делами. То есть поработать с картой и срочно вызвонить краеведа Сангаджиева.

С картой все получалось: не забывший усвоенных на прежней работе навыков Тимофей Христофорович довольно сносно перенес на полученную Кирилловым пятиверстку срисованные на кальку с музейного экспоната границы района поисков и принялся «набивать» маршруты выдвижения — основной и запасной.

С краеведом было сложнее. Четырежды Тимофей Христофорович звонил к нему домой, каждый раз трубку брала краеведова супруга и говорила:

— Щас. Один момент.

Затем, после некоторой паузы, трубку брал сам Сангаджиев и внятно отвечал:

— Помню, помню, как же. Сейчас еду…

И не ехал, скотина. Полтора часа, грубо выражаясь, мозги полоскал! А между тем Элиста — городок маленький, с любого конца до ханской деревушки — не более десяти минут езды.

— Вон оно в чем дело! — нехорошо озаботился Тимофей Христофорович, позвонив в пятый раз и обратив наконец внимание на ускользавшие до сей поры от него, занятого картой, странности.

Тон у краеведа был неправильный — вот что. Механический, безжизненный, равнодушный. Как будто разговаривал он с давно надоевшим соседом по подъезду, а не с полезным во всех отношениях высоким гостем, которого не видел восемь лет.

— Черт! Он же вчера на какой-то свадьбе был — минкульт сказал… Ай-я-я!

Позвонив в шестой раз, Тимофей Христофорович истребовал у супруги краеведа их точный адрес. Адрес после некоторого препирательства был дан, а попутно были даны объяснения: рано, дескать, нетерпеливые вы мои. Подождите, дескать, до обеда. После обеда, дескать, будет хорош и гладок — вот увидите.

Ждать до обеда Тимофей Христофорович не стал: на часах было половина девятого, «УАЗ» готов к путешествию, отправиться немедля в которое не представляется возможным только лишь ввиду мелкого досадного обстоятельства—а именно отсутствия не желавшего выпадать из ступора краеведа.

Деятельная натура предкомиссии требовала немедленной корректировки ситуации.

— Поезжайте в адрес, — была дана команда крепышам. — Привезите мне этого…

Отказываться от выполнения ненормативного поручения крепыши не стали, но задали кучу дурных вопросов:

— Вооружение? Экипировка? Статус объекта? Режим работы? При оказании сопротивления — как? На «ноль» или под «бобрик»?

— Ой-е-е! Как запущено все… — огорчился Тимофей Христофорович. — Да невменяемый с похмелья, вот вам статус! Он мне срочно нужен — это же наш основной проводник! За руки, за ноги и — сюда. И это… Я был бы очень рад, если бы он по приезде хоть что-то соображал…

Крепыши щелкнули каблуками, попрыгали в «УАЗ» и убыли. А Тимофей Христофорович принялся нетерпеливо расхаживать у крыльца, размышляя о целесообразности своего решения.

По-хорошему, конечно, выезжать надо с рассветом. До основного района поисков далековато, если отправляться сейчас, светлого времени для рекогносцировки останется от силы пара часов. Никто в общем-то не гонит — можно дождаться пробуждения Кириллова и посвятить этот день планированию, а отправиться завтра.

Однако Шепелев не желал терять целый день, и вообще, между нами, не столько ему рекогносцировка была нужна, сколько просто мимолетное присутствие на том самом исторически обусловленном месте.

Тимофею Христофоровичу не терпелось посмотреть своими глазами на те заросшие мхом холмы, вдохнуть полной грудью растворенную в том воздухе стародавнюю субстанцию чужих государственных секретов… Прислушаться там, на месте, к тихому шепоту своей интуиции — как-то она поведет себя, как покажет? Не откликнутся ли какие-то неведомые струны души на невнятный зов спрятанной в глубине веков Тайны…

Версия, рожденная практичным рассудком Тимофея Христофоровича, могла возникнуть только у специалиста, хорошо владеющего существом вопроса, либо у наблюдательного человека, знакомого с некоторыми особенностями национальных приоритетов, присущих как действующим лицам рассматриваемого исторического эпизода, так и их современным потомкам — нашим европейским степнякам.

Получилось так, что Шепелев волею случая вынужден был стать таким специалистом, изучив за достаточно короткий промежуток времени невероятное количество материала, так или иначе имеющего отношение к истории Калмыкии. Кроме того, Тимофей Христофорович по природе своей и в силу специфики прежней службы был весьма наблюдательным, а в свое время — в том самом далеком 93-м году — удосужился ознакомиться с некоторыми нюансами калмыцкого менталитета…

Дабы не утомлять вашего внимания, опустим подробное толкование этих самых нюансов, а перейдем сразу к сути: версия была основана на четко выверенном логическом посыле, вытекающем из особенностей отношения калмыков к своим историческим корням.

Отношение сие, как уже говорилось выше, всегда было весьма почтительным, можно сказать — трепетным. И, что характерно, данный трепет в течение веков ревизии не подвергся, а сохранился в первозданном виде. Иными словами — дай бог каждому народу такую преданную любовь к своей истории и великую гордость за своих предков.

Однако, всесторонне исследуя предмет, Шепелев обнаружил вдруг, что в логическом обосновании этой великой любви имеется небольшая путаница…

Путаница была недоступна мимолетному взгляду непосвященного и, при детальном рассмотрении вопроса, наверняка повергла бы в недоумение калмыковедов некалмыцкого происхождения (которые калмыцкого — те ловко обходят эту проблему стороной и продолжают преданно лелеять свои корни в общепринятом и удобном для всех виде).

Путаница состояла в том, что «Джангар» — героический эпос калмыцкого народа, в котором изображены сказочная страна Бумба и её защитники-богатыри, по сути своей есть не что иное, как мастерски завуалированная в фольклорной форме история борьбы калмыков со своими поработителями… Чингисидами.

Тимофей Христофорович, напоровшись на это преткновение, ковырялся где только мог и выяснил с удивлением для себя, что этот весьма странный аспект не имеет дока что ни культурологического, ни исторического обоснования!

Дело в том, что калмыки с гордостию великой называют себя потомками Чингисхана. Более того — Тимофей Христофорович был знаком с этим на личном опыте, — упившись до определенного уровня, каждый второй калмык непременно сообщит вам (ежели вы неместный русак и не в курсе), что это именно его далекие предки почти триста лет держали ваших далеких в рабстве и более пяти веков безраздельно властвовали практически над всем континентом!

Кроме того, следует заметить: славная история калмыцкого народа бережно хранит мельчайшие детали всех военных походов степного войска в союзе с Россией и набегов на вредных соседей, но совершенно нигде нет упоминания о битвах с этими самыми вредоносными Чингисидами, с которыми, по большому счету, сражались герои «Джан-гара»…

Если верить доносу почти трехсотлетней давности, калмыцкие хлопцы пригнали караван с драгоценным грузом к слиянию Еруслана с Волгой. Затем основные силы оставили на страже, а наиболее доверенные товарищи отправились куда-то с ханом и его управделами, захоронили сокровища и вскоре вернулись.

Вопрос сугубо утилитарного плана: дядя Тим — где сокровища?

Ответ расплывчатый: если до сих пор их никто не обнаружил, лежат себе там, где их оставили более двух с половиной столетий назад.

А где именно оставили? Там же, судя по карте, огромная площадь, для производства даже поверхностных поисков на которой нужна целая армия с соответствующим оборудованием! Поконкретнее нельзя?

Можно. Работая с архивными документами, Тимофей Христофорович обнаружил весьма интересные данные из разряда неподтвержденных исторических гипотез, недоступных широкой публике. Оказывается, неподалеку от слияния Еруслана (левый приток, сорок километров выше нынешнего Камышина) с Волгой, на обширной возвышенной равнине, находятся семнадцать древних курганов, один из которых в несколько раз превосходит остальные по величине. До сих пор о природе происхождения этих курганов имелись лишь скупые упоминания, гласящие, что здесь, дескать, предположительно массовые захоронения то ли монгольских, то ли татарских, то ли тех и других, вместе взятых, воинов, павших в какой-то большущей битве. И все — о подробностях история умалчивает.

Так вот, источники, которые обнаружил в архивах Тимофей Христофорович, намекающе свидетельствовали, что семнадцать курганов расположены как раз на месте великой битвы ойратского (калмыцкого) войска с Чингисидами! На том месте, где произошло одно из тех самых сражений, что не вошли ни в один исторический формуляр, но нашли некое отражение в героическом эпосе.

И лежат в тех курганах как раз те самые багатуры, пра-пра и так далее внуки которых, путаники великие, с гордостью именуют себя потомками Джихангира — Покорителя Вселенной и вообще поклоняются всему, что связано с Чингисовой славой…

Тимофей Христофорович почему-то был уверен, что попавшие к нему в руки источники достоверны в большей степени, нежели расплывчатое официальное мнение. И что правивший более двух с половиной столетий назад степной царь разбирался в истории своего народа чуть получше, нежели его потомки. Но так же трепетно, как потомки-путаники, относился к боевой славе своих воинственных предков…

…С «рекогносцировки» Шепелев вернулся в половине четвертого утра. Для того чтобы прокатиться к месту эпических событий, погулять у подножия курганов, вслушиваясь в охи и шепоты своей интуиции, а затем вернуться обратно, был потрачен весь первый день и почти вся ночь — в начале пятого уже светало.

Тем не менее Тимофей Христофорович длительной поездкой удручен не был, потраченное время убитым понапрасну не считал и вообще чувствовал себя бодро и весьма оптимистично. Если верить приметам и различным предчувствиям, в данном предприятии ему должна улыбнуться удача — все признаки указывали на её сиюминутную благосклонность.

— Клад найти хочешь? — вот такой нетактичный вопрос задал похмельный краевед, окончательно придя в себя лишь на двухсотом километре пути.

— Там уже все перекопали — лопату воткнуть негде, —шаря жаждущим взглядом по салону в поисках каких-нибудь емкостей, сообщил краевед. — Все лазят, кому не лень. Думают, раз курганы, значит, драгоценности.

— Ну и как? — Тимофей Христофорович выдернул из-под сиденья нагревшуюся бутылку с пивом, откупорил складным ножом и протянул страждущему, подавив усилием челюстных мышц готовую в любой момент сформироваться брезгливую мину: сам он никогда с похмелья не страдал и относился к этой слабости других хилых организмов с презрительным недоумением.

— О!!! — Краевед припал к горлышку, жадно выхлебал впять глотков исходящее пеной теплое пойло и четыре раза моторно рыгнул, не стесняясь компании. — Ой, хорошо! Р-р-р… Ой — полегчало…

— Как успехи кладоискателей? — напомнил Тимофей Христофорович.

— Да ни хрена там не нашли, — скривился краевед. —Во-первых, копают неглубоко — погрызли поверхность, как мыши тот окаменевший сыр. Во-вторых, там площадь огромная — копать можно до скончания веков. Ну и сомнения разные, страхи…

— Сомнения? — заинтересовался Шепелев. — Страхи?

— Морочно там. Кто там лежит — непонятно. Как беречься от тех, кто лежит, соответственно, тоже неясно. Не определив природу яда, трудно подобрать противоядие…

Краевед пожевал губами и на всякий случай усиленно подмигнул собеседнику красным глазом — два раза. Чтобы не думал, будто образованный человек, доктор наук, верит во всякую мистическую жуть. Вон — шутит доктор, подмигивает весело, хоть и с сильного бодуна.

— Трудно поверить, что в наше богохульное время кого-то может остановить один лишь необоснованный страх перед духами усопших, — осторожно высказал сомнение Тимофей Христофорович. — Все равно ведь копают…

— Страх-то как раз обоснованный. — Краевед зябко передернул плечами. — Бывали там случаи разные — необъяснимого характера… В общем, умирали люди непонятно от чего. Я полагаю — криминал бытового уровня. Напились, передрались, кто-то кого-то обидел, да мало ли…

— А диагнозы?

— Да не в курсе я, — отмахнулся краевед. — Это лишь слухи — не более. Но факт — профессиональные команды туда не ездят. Так, всякие дилетанты шляются. Копают поверхностно, наскоками — наудачу.

— Себя ты к профессионалам не относишь? — слегка«прогнулся» Тимофей Христофорович. — Поди, всю степь вдоль и поперек перекопал?

— Я там не копал — упаси боже! — открестился краевед, зачем-то соорудив сразу два кукиша и потыкав ими в разные стороны. — Чего там копать-то? Так, делегации на экскурсии вывозил.

— Экскурсии на предмет чего? — уточнил Шепелев. —Просто осмотреть древние курганы?

— На предмет — кому чего. — Краевед плутовато хихикнул. — Одним рассказывал, что курганы соорудили Чингисхановы воины. Другим — древние русичи, хоронившие павших в великом сражении с хазарами. Узбекам сказал, что курганы — дело рук воинов Абулхайра, после окончания битвы с калмыцким войском. Казахам по секрету сообщил: курганы насыпали калмыки, хороня своих воинов, убиенных войском Камбар-батыра.

— Да ты, я вижу, большой затейник, — оценил Шепелев предприимчивость краеведа. — Не боишься, что шарлатаном объявят да ославят на весь мир?

— Так ведь и в самом деле — неизвестно, что там такое! — пожал плечами краевед. — Поди докажи — кто там лежит и лежит ли вообще…

По прибытии на место выяснилось: следы жизнедеятельности разнокалиберных поисковиков-затейников действительно место имели — от легкомысленных ямок до достаточно протяженных траншей полного профиля. Присутствовала даже вполне приличная штольня с углом градусов в тридцать, начатая со знанием дела, но тут же и оконченная за отсутствием, видимо, запаса терпения — выработка, имевшая глубину не более шести метров, завершалась тупиком и не имела никаких намеков на ответвления.

А на вершине самого большого кургана имелся котлован — но очень древнего происхождения. Края котлована от времени сделались пологими, и теперь он больше был похож на кратер некоего сказочного вулкана. В самом центре «кратера» был колодец-лаз, в который при желании мог протиснуться какой-нибудь хрупкий организм наподобие кирилловского. Воняло из этого колодца застарелым дерьмом, но просвещенный в археологии Тимофей Христофорович прекрасно знал, что таким вот варварским способом многие копатели «столбят» свои находки, дабы отбить охоту «у непрошеных гостей.

Поджарый краевед, проявляя здоровый энтузиазм, с грехом пополам исполнил миссию отсутствующего кирилловского организма: определил, что колодец имеет глубину не более двух метров, а также определил, что никакого подвоха тут нет и в недалеком прошлом данный лаз в самом деле выполнял функции отхожего места.

— Культурные эти «черные» следопыты, — с печалью в голосе отметил краевед, снимая измазанные кроссовки и штаны. — Срали все в одно место. Нет чтобы индивидуально, с разбросом по площади…

Северное подножие кургана-папы было вне подозрений: многовековое выветривание безжалостно содрало там весь слой почвы и обнажило породу, трансформировавшуюся со временем в валуны. Обнаружив среди валунов родник, Шепелев попил водицы, характерного привкуса извести не обнаружил и сделал для себя вывод:

— Пещер нет. А тайники такого размера в породе сделать невозможно — особенно по тем временам. Динамита тогда не было, а пороху тут надобно… Надобно… Ну очень много! Бочонков двести, не меньше…

Погуляв по местности, Тимофей Христофорович пришел к заключению, что впечатлительный краевед несколько преувеличил степень исследованности района расположения курганов, сообщая, что там, дескать, «лопату воткнуть некуда». Все обнаруженные на местности нездоровые проявления поисковой активности Шепелева нисколечко не смутили, а, скорее, наоборот — привели в прекрасное расположение духа.

С чего бы, казалось? Да вот, сами судите:

— во-первых, все эти копатели в качестве основного объекта приложения усилий единодушно избрали именно то, что прежде всего бросается в глаза, — самый здоровенный курган. На бугры поменьше, каковых, как вы уже знаете, было шестнадцать единиц, энтузиасты размениваться не желали — следы на них (на буграх, а не на энтузиастах)практически отсутствовали;

— во-вторых, многочисленные шрамы, нанесенные кургану-папе, были разбросаны с такой хаотичной непосредственностью, что при осмотре издали поневоле возникала нерадостная ассоциация с пьяной «бытовухой» самого разнузданного свойства, когда не понятый собеседником товарищ, вооружившись кухонным ножом, исступленно полосует собутыльника, пока тот не перестает подавать признаков жизни;

— в-третьих, подавляющее большинство предъявленных следов жизнедеятельности предшественников Шепелева имело весьма давнюю дату происхождения: края траншей и ям обвалились и густо поросли травой, вид имели вполне застарелый, а свежих копаний нигде не наблюдалось.

Таким образом, не обладая даже специфическими познаниями в исследовательской области, можно было сделать вывод: в кургане ковырялись отнюдь не профессионалы, объединенные в команду, а некие неорганизованные, разрозненные дилетанты, движимые закономерным энтузиазмом и не обладающие какими бы то ни было системными сведениями о предмете поиска.

Иными словами, искали хлопцы наудачу, имея лишь общие представления о том, что в курганах могут быть захоронены какие-либо вещи, имеющие ценность и в наше время. Более того, судя по отсутствию свежих покопов, ничего такого особенного здесь не нашли.

Сами, наверно, знаете: энтузиасты перелопатят каждый квадратный метр, если будут наверняка знать, что в месте поисков кто-то спрятал клад. А если вдруг сведения эти каким-то образом подтвердятся — допустим, все узнают, что кто-то обнаружил некие таинственные признаки наличия этого клада? Представляете, какой копательный ажиотаж поднимется? И наоборот, при отсутствии исторически подкрепленных данных и очевидных результатов поисковая активность очень быстро сходит на нет. Перефразируя классика, можно утверждать: мало найдется желающих искать черную кошку в темной комнате. Особенно если её там нет…

* * *

…Посовещавшись с начальниками, Ушаков велел подготовить верхоконных с припасом на трое суток да полным воинским снаряжением, чтоб отправить дотемна, покуда ханские гвардейцы караул не выставили вкруг Ставки.

Когда собирались гонцы, времени даром не терял: писаря кликнул да продиктовал два одинаковых служебных поручения. Прочел, поставил печати, велел в конверты заклеить, затем звал к себе двух гонцов и отдельно каждого в путь наставлял. Когда эти убыли, двух других звал и вместе им ставил задачу:

— Отъедете пять верст по Астраханскому тракту. От тракта отъедете влево на полверсты. Сядете, где пониже, может, там балочка будет или расщелинка какая. Коли

ханский разъезд вдруг будет, хоронитесь, чтоб не видели вас. Утречком в вашу сторону от ставки двое пеших пойдут. То пластуны наши, кои могут мимо себе гулять. Тут, по степям, сказывают, пластуны подчас гуляют… Поняли, нет?

Гонцы переглянулись, дружно оскалились — все поняли.

— Ну, умники, значит… Отдадите им коней, припас воинский, оружие и провиант весь — себе ничего не оставляйте. Потом стойте на месте. Как отъедут изрядно, тишком повыше подымитесь, посмотрите, куда направились пластуны те…

Присмотревшись к наставляемым, Андрей Иванович выделил того, у кого руки в кости потоньше да не такие грубые, и вручил ему морскую подзорную трубу восьмикратного увеличения:

— На. Случалось пользоваться?

— Никак нет, не случалось. Но видывал, как другие смотрят. — Смекалистый повертел трубу в руках, приставил к глазу, сокрушенно вздохнул: — Не видать ниче, батюшка…

— Что ж ты в стенку смотришь, скаженный?! Дай сюда. Гляди — вот так крутить, так к глазу приставлять, так направлять на то, что видеть хочешь. На. На месте как сядете да засветлеется, попробуйте, приноровитесь. Гляди —спортишь, велю драть как Сидорову козу и на жалованье твое новую такую трубу выправлю.

— Какой бы чехол к ней, батюшка, — мигом поскучнел смекалистый, опасливо взвешивая в руке иноземную железку. — Должно, дорогая, гадина…

— А есть тут. — Андрей Иванович вытащил из переметной сумы деревянный футляр, вручил смекалистому: —На, не дрожи так. Ништо с ней не будет, коли аккуратно беречь, наземь не кидать да ногами не топтать. Все ясно?

— Потом на месте стоять, как пластуны отъедут, да посмотрим, куда отъехали? — уточнил смекалистый.

— А! Верно спросил, — похвалил Андрей Иванович. —Смотрите долго, может, они петлять наладятся. Да смотрите так, чтоб они не заметили, — на то и трубу даю. Потом, как скроются с глаз, напрямки топаете через степь к Царицынскому тракту. Мы вас подберем. Что неясно?

— Все ясно, ваше-ство! — дружно гаркнули служивые.

— Ну — с богом, ребятки, в добрый путь…Спровадив последних порученцев, Андрей Иванович сказал Кудрину, чтоб готовил обоз к отъезду, а сам достал табакерку и до ужина прилег поразмышлять — благо было о чем.

Полковник казачий сказывал про некоего англичанина, коему случилось быть здесь мимоходом за несколько дней до кончины хана. Послушав, Андрей Иванович сразу внимания на это не обратил, а вот по приезде от ханши вспомнил вдруг и заострил внимание на сем факте…

Англичанин приехал после полудня, увязавшись с казачьим конвоем45 из Астрахани, в Ставку не заезжал, ночевал на заставе. При нем была кибитка с инструментом и слуга — тож английский, но русской речи разумеющий.

Будучи спрошен строго, по каким надобностям путешествует, англичанин явил полковнику аттестат на английском, который полковник прочесть не смог по причине незнания языка. А ещё была при англичанине подорожная, выписанная почему-то Архангельской канцелярией и отмеченная в Астрахани, из коей следовало, что податель сего — Роберт Барклей, горный инженер, коему предписано столичной академией произвесть в здешних землях геологическую разведку.

Полковник инженера приютил, как подобает гостеприимному хозяину, но велел дежурным на всякий случай кибитку инженерову досмотреть — нет ли какого воровства.

В кибитке ничего преступного не сыскалось, а был земляной инструментарий, рассчитанный на добрую артель: кирки-мотыги, заступы, трассировочные шнуры, две треноги с линзами, два бочонка пороху, фитили и пороховые бумажные пакеты для подрыву грунтов.

К вечеру инженер был неожиданно зван к хану. Видимо, патрульные калмыки доглядели, кто приехал, и донесли начальнику стражи. А хану любопытно стало — иноземец все же редкость большая.

Упредив через толмача-инженера, что степной царь нынче сильно не в духе, полковник посоветовал остерегаться и вести себя деликатно. А для пущего береженья приставил к нему наряд в пять человек. Чтоб видели — под российским присмотром иноземец, не сам по себе в степи прохлаждается.

Побыв в Ставке недолго, иноземный гость вернулся обратно: ничего с ним не сталось, был всем доволен и о хане отозвался хорошо.

Переночевав, инженер отбыл рано утром, увязавшись за следовавшим с инспекцией в какой-то улус даргой Мамутом, — сказал через слугу-толмача, что разведает там почвы да с даргой же прибудет обратно, а потом вернется в Астрахань…

— Аи-аи! — вцепившись пальцами в жиденькую бородку, пробормотал Андрей Иванович. — Вот ведь незадача-то… Вот оказия-то! И оказия ли?

По рассказам полковника, все, кто ездил с даргой в ту поездку, непонятно как померли. То ли разбойники напали, то ли ещё как. А сразу по прибытии помер сам дарга. Вынесли с ханского шатра — сказывали, не вынес тягот дороги, то ли ранен был во время схватки с теми непонятными разбойниками.

Демьян Пузо сообщил, что как раз все, кто тогда клад возили с ханом, его главным охранщиком и даргой, поехали с даргой и в этот раз. И все померли! А на другую ночь после смерти хана вдова по каким-то неясным причинам казнила Назара — командира ханской стражи. Последнего свидетеля…

То есть выходило, что из тех, кто знает, где схоронили клад, никого не осталось…

Теперь неясна ещё была судьба инженера. Гонцов в Астрахань и Царицын Ушаков отправил со служебными поручениями к начальникам тамошних служб Тайной канцелярии — срочно выяснить, что стало с англичанином, и тотчас же, выяснивши, слать гонцов к нему обратно. А гонцам сказал места, где себя искать, — потому как на заставе сидеть он был не намерен.

— А сдается мне, инженер, что не мимоходом ты здесь был и вовсе не по недр разведке, — задумчиво проговорил Андрей Иванович, нюхая табачок.

Инженер наверняка был зван ханом. Зачем хану инженер, да ещё английский, который по всем статьям лучше наших и за деньги готов держать язык за зубами? Да ясно, зачем… Отрыть по всем правилам науки хранилище для сокровищ да так его замаскировать, чтобы ни один черт не нашел!

— И инструмент при нем был — как нарочно…

Но все свидетели захоронения ханского клада померли. Чем же инженер лучше? Хану все едино — англичанин, русский, хоть грек древний! Значит, ежели клад действительно захоронили, инженер тоже должен пропасть!

И коли гонцы с Астрахани и Царицына привезут весть, что нигде англичанин не появлялся, это и будет лучшим доказательством, что клад действительно существует и упрятан он где-то неподалеку от того места, про которое упоминал в доносе Пузо…

Хотя все распоряжения были отданы накануне и теперь от воли его ничто не зависело, проснулся Андрей Иванович задолго до свету. Запалил светильник, занавесил слюдяное оконце и пару часов подряд расхаживал по комнате, нюхая табак и размышляя. Полковник за стенкой спокойно похрапывал: был настолько уверен в своих людях, что не боялся ничего. А может, просто потому похрапывал, что молод был да за день умаялся.

Чудилось Великому инквизитору нехорошее. То крики какие-то лихие со стороны Ставки слышались, то лязг боевой стали где-то рядом с заставой, то вообще — звон набатный, вопли людские и страшный треск, что бывает, когда рушатся объятые пламенем деревянные перекрытия горящих зданий.

Сплевывал Андрей Иванович да крестился, отгоняя на-

вождение и вновь прислушиваясь к мертвой степной тиши. Откуда бы в степи набату быть? И домов тут нет таких — гореть и рушиться нечему. Видно, то шалил вечный животный страх больной души инквизиторовой, привыкшей питаться подобным же страхом подавляемых людишек и находить упоение великое в наводимом на всех ужасе…

Скрип шагов по отсыпанной галькой дорожке скорее угадал, чем услышал: зачем-то крадучись, посунулся к выходу, тихонько распахнул дверь, всмотрелся в предрассветную мглу, стараясь углядеть маячившие возле сеточного забора фигуры. Навострив уши, уловил знакомые голоса, что тихо переругивались, — звучали те голоса весело и возбужденно.

— Кажись, с викторией, — вздохнул с превеликим облегчением Андрей Иванович, глядя на приближавшиеся силуэты, обретавшие постепенно черты основных его походных лиходеев: Митьки Хари да Васьки Плутова. А за лиходеями маячил ординарец полковника — Трофим.

— А то как же, — пробасил над ухом совсем не сонный голос полковника. — Коли бы что не так — давно бы по всей Ставке алярмы визжали, черта на ноги бы подняли!

— Ты ж вроде храпел, — вздрогнул от неожиданности Андрей Иванович.

— А я батюшка, хоть храплю, сплю всегда вполглаза, вполуха слушаю, — сказал полковник. — Кто мимо заставы едет либо по двору крадется — слышу. Привык. Мы тут все так спим…

— Все справно вышло, ваше-ство, — доложил подоспевший Васька Плутов. — Шума не было.

— Ушли? — уточнил Ушаков.

— Да кто знает, батюшка, — замялся Васька. — Може, ушли, може, не…

— Как так? — сердито вскинул бровь Андрей Иванович. — Вы как сделали?

— Стражу придавили, с ямы достали, передали, чего велено… — перечислил Васька, боязливо склонив голову. —А они переглянулись, поклонились в благодарность, отошли чуток… и пропали. Куда делись — черт ведает…

— Пластуны, — горделиво подбоченился полковник. —Во тьме видят словно звери… Не пропадут, ваше-ство, не сумлевайтесь.

— Когда хватятся? — спросил Ушаков.

— Должно, после смены гораздо, — сказал полковник. — Как проверять пойдут или окликнет кто. А то, глядишь, и к полудню.

— Ладно, поглядим, — кивнул Ушаков. — Вели людей кормить, да нам пусть накроют. Поснедаем да со светом тронемся…

Дождавшись, когда с рассветом караул гвардейский начал снимать посты да собак отпускать, малый обоз покинул заставу: как вчера приехал, так и уехал сегодня, никого не прихватив, никого не оставив.

Ехали не торопко, шагом, держались Царицынского тракта, дозор вперед не высылали, но всем было сказано — готовность к бою держать на дурной случай и по первой команде палить в тех, кто догонять бросится.

Отъехав за третью версту, услыхали сзади галоп. Андрей Иванович пистолеты достал из сумки, высунулся из кибитки, глянул цепко… И обмахнулся знамением облегченно: нет, не погоня.

От ставки наметом шпарили трое — у всех поперек седла что-то такое лежало, но меньше гораздо, нежели тело человечье. Ежели б погоня, отряд был бы немалый. А то — всего трое.

— Пистоли всем упрятать, вид иметь беспечный, дружественный, — тихонько передал по обозу Андрей Иванович. — Коли заглядывать куда станут — препятствий не чинить…

Догнавшие сгрузили наземь трех стреноженных жирных баранов. Начальник ханской стражи неспешно слез с коня, отвесил Андрею Ивановичу низкий поклон, сказал по-русски, нараспев, совсем мало коверкая речь:

— Госпожа велел кланяться… Сердился, что уехал безпровожания, без почести. Спрашивал, все ли ладно, может, мал-мал обида есть…

— Спасибо за угощенье, — ласково молвил Ушаков, кося взглядом на сопровождавших начальника гвардейцев: те не топтались на месте, быстро объехали кучно вставший обоз, заглядывая людям в лица, мимоходом осмотрели специально открытые кибитки. — Я упреждал — со светом пойду на Царицын. Нешто будить в такую рань, чтоб попрощаться?

— Обиды какой нет ли…

— Какая обида, служивый? — приветливо глянул Андрей Иванович. — Все ладно, передавай царице мой низкий поклон и благодарность за радушный прием.

— Ну, Белой Дороги тебе, князь. — Посланец опять поклонился, одним махом вскочил в седло и, свистнув своих, галопом припустил обратно к ставке.

— Князем сроду не был — в графьях ходим, — пробормотал вслед Андрей Иванович и тонко ухмыльнулся. —Баба и есть баба! Коли хитришь, так одарила бы чем поболее, дабы подозренья не было. Хе-хе! Три барана вишь ты… Ну все, служивые, — трогай!

Глава 11

На следующий день родня жениха вывозила в степь нас. То есть нам отводилась роль гостей, можно было наслаждаться бездельем и ни о чем не беспокоиться.

Вставать рано не было необходимости, но в семь утра меня опять разбудил звонок вредного Славы Завалеева.

— Теперь точно Тэуду мстить, — торжественно пообещал я, услышав его скучный голос. — Слава, я в отпуске, блин! Отдыхаю, блин!

— Книгу сперли, — пояснил Слава причину своей утренней активности. — Если мосты в МВД есть, можно вернуть. Она, в принципе, тем гаишникам даром не нужна…

Оказывается, вчера по миновании последнего калмыцкого поста ГИБДД машину моего начальника СБ остановили и подвергли досмотру.

Мотив простой: террористов ловим да пособников вычисляем. Может, везете чего?

Нет, не везем.

Так дайте посмотреть.

Смотрите сколько влезет!

Посмотрели, в вещах поковырялись, извинились, пожелали доброго пути. А когда приехал домой — глядь, нету книги! Кроме как при досмотре, нигде не останавливались, к машине никто чужой не подходил.

— За каким чертом она им понадобилась — ума не приложу…

Анализировать сообщение Славы я не стал — с утра этим заниматься непросто. Пожалев об утраченной книге и отправив вялый астральный призыв к степным духам, чтоб покарали мелких воришек, перевернулся на другой бок и опять уснул.

Встали мы часиков в девять, долго дули чай на веранде, в процессе чего пребывавшие в приподнятом настроении родственники всячески пытались развеселить угрюмого Бо.

Зря они так. С таким же успехом можно было веселить арктического медведя, по прихотливой воле случая угодившего в африканское пекло. В ответ на шутки Бо что-то нечленораздельно рычал и демонстрировал выражением морды лица, что не прочь всем подряд нагрубить и остаться в одиночестве. Или, на худой конец, заняться чем-нибудь полезным. Из пулемета пострелять, шею кому-нибудь сломать, фугас установить, деньги посчитать…

— Делайте вид, что его нет, — пояснил я родне, отвыкшей от плотного общения с утренне праздным Бо. — Так для всех будет лучше. Если не надо действовать и что-то организовывать, он с утра всегда такой.

— А раньше он был веселым и задорным, — категорично заявила тетка. — Как сейчас помню: все шуточки, прибауточки…

— Это когда? — подозрительно поинтересовался Бо. —Это в Сибири, что ли? Так в Сибири тебя ещё не было —вы же уже здесь поженились.

— А вот в прошлый раз приезжал — на двадцатилетие Санала, так шутил, так дурачился…

— Я дурачился?! Ты больше водки не пей, теть Валь, —как можно вежливее отозвался Бо. — Куда, на хер, — три дня подряд глушить ведрами…

— Не обращайте внимания, — успокоил я тетку, у которой от незаслуженной обиды затряслись губы. — Я же сказал — в праздном состоянии он ужасен. Лучше не трогать. Демонстрирую один раз: после его детей я — самое близкое существо для этого морального урода. Ну-ка, Бо, скажи родственникам, как ты меня любишь?

— Пошел в зад, оболтус. — Толстый предельно корректно сформулировал посыл — публика за столом, материться нельзя. — Че приколупался — заняться нечем?

— Ты такой добрый…

— Это она тебе подарила? — Внимание Бо неожиданной безо всякого перехода переключилось на оберег, красовавшийся на моей шее. — Ты прям как обезьяна — готов с ног до головы побрякушками обвешаться. Это же калмыцкий бул! Ты что — в калмыки записался?

— Это просто подарок. Тебе какое дело?

— А-а! Понял! Это чтоб все видели, какой ты крутой буддист, да? Чтобы, типа, за своего считали, да?

— Вот видите? Лучше делать вид, что его нет…

В степи было хорошо. Родня жениха устроила в балочке у ручья настоящий походный ресторан: столики, балдахины на стойках, музыка, вволю закуски и горячительных напитков.

Дымили несколько мангалов, в балке прочно поселился жирный аромат шашлыка, который был представлен четырьмя видами животной мертвечины: баранина, свинина, курятина-утятина и осетрина. Еще была какая-то степная диковинка деликатесного свойства — название не помню, но пробовал такое первый раз в жизни.

В общем, все было прекрасно, но, к моему некоторому разочарованию, Саглара не приехала.

— Отсыпается, наверно, — рассеянно произнес я. —Или на работе… Забыл спросить — как у неё с рабочим

графиком. Может, как-нибудь попробовать в отпуск её вытянуть…

— Брось её, — по-своему вник в мое душевное состояние Бо. — От неё одни неприятности…

— Сам ты — неприятности, — огрызнулся я. — Кстати — ты чего ей там обо мне наговорил? В смысле, когда родню жениха вывозили?

— Ничего я не наговаривал. Я это… правду сказал. —Бо заметно повеселел и даже подмигнул мне, что было несколько странно — мы только расселись, ещё никто не наливал. — Ты ж задачу не ставил…

— И что за правду ты ей сказал? — насторожился я.

— Накануне мы устали…

— Черт!!! — Я уже примерно догадывался, какую правду сказал Бо, — он мог бы и не продолжать.

— Нажрался, как свинья…

— Ой-е-е… Господи, как это я упустил…

— Щас дома лежит, дует кумыс, обсерается и рыгает, —с наслаждением закончил Бо и, дабы соблюсти всю объективность, добавил: — А! Еще сказал — в бане парится.

— Господи… — с отчаянием в голосе прошептал я. Интересно, что она вчера обо мне думала, когда мы баловались на балконе? — Черт! Ты даже не представляешь, толстый, какое ты… Какое… О боже, какой же ты урод!!! Ты просто чудовище…

— Я что-то упустил? — озабоченно поинтересовался Бо. — Или сказал неправильно? Ты бухаешь редко, организм не приспособлен. Зато уж как нажрешься — всегда болеешь. На другой день пьешь прокисший кефир, рыгаешь и обсераешься. Жидко. Или я не прав?

— Гад ты, толстый. — У меня от обиды даже настроение испортилось: если бы не уверенность, что мне ни за что не победить толстого козла в единоборстве, избил бы его дополусмерти! — Я тебе этого никогда не забуду! Ты… Ты такое чувство растоптал! Такое светлое, чистое… Вот же урод, а…

— Правду говорить легко и приятно! — Бо ласково улыбнулся, затем без перехода соорудил каменное выражение лица и сообщил: — Да ты не дуйся, индюк, — это для твоего же блага.

— Спасибо, братка! — выдавил я сквозь зубы. — И как оно тебе видится, мое благо?

— Я тебе говорил. Не лезь к ней. Говорил? Ты не слушаешь. Женят тебя. Или — в степь вывезут.

— Я и так в степи, — буркнул я. — И тут очень даже неплохо. Дальше что?

— Потом мне придется со всей родней жениха из-за тебя воевать, — пояснил Бо. — Оно нам надо?

— Я уже взрослый, — напомнил я и предельно корректно сформулировал свои требования: — Не хер лезть в мои сердечные дела! Ты понял, урод? Она мне нравится. И между прочим, твои гнусные оговоры действия не возымели—у нас вчера все прошло просто исключительно!

— Ну и дурак, — резюмировал Бо, насмешливо наблюдая, как я поглаживаю пальцем подарок Саглары. — «Исключительно»… Экзотики захотелось? Тебе сказано — не лезь! Живи спокойно. Если по п…де страдаешь — так и скажи. Сегодня же вечером поедем в баньку, я тебе дюжину таких Саглар выкачу. У нас тут недорого…

— Да не в этом дело! — возмутился я. — При чем здесь физиология? Мне эти банные девчата даром не нужны. Тут главное — процесс. Понимаешь? Завоевать именно ту женщину, которую ты выбрал. А не брать то, что доступно. И вообще — чего я тут распинаюсь? Ты в этом деле тупой, все равно не поймешь…

— Ну ты ж вчера завоевал? — не без сарказма заметил Бо. — Теперь тебя женят.

— Замучаются, — пробормотал я. — Мы современные люди, она вполне взрослая, самостоятельная… А потом —кто знает? Может, я и не буду возражать…

— Ну и тормоз, — буркнул Бо. — Зря ты туда лезешь —помяни мое слово…

А в целом пикничок прошел нормально. Свежий воздух, простор, безбрежная зелень степного моря, по которой легкий ветерок гонял самые настоящие волны, — кто не видел, объяснять бесполезно.

Бо потреблял в меру — устал за три дня. Я вообще пропускал через раз: во-первых, вечерком нам предстояло кое-куда прокатиться; во-вторых, решил завтра быть в форме, дабы пообщаться с Сагларой в приличной обстановке (решил-таки заказать люкс в местном отеле).

Толстый, будучи практически трезвым, все равно вел себя неприлично: постоянно подзуживал троих девчат из жениховой родни, и те до вечера не давали мне прохода, приставая с самыми недвусмысленными намеками.

Одна из них была очень даже ничего, и в другое время я бы не задумываясь, с разбегу предоставил свой организм в её распоряжение. Но в настоящий момент помыслы мои занимала другая дама, а я в этом плане в последнее время достаточно последователен: пока выражаю избранному объекту вожделения свои горячие чувства, на посторонних особей противоположного пола смотрю постольку-поскольку. Нет, я, конечно, не упертый тинейджер Павка Корчагин, которого с избранного пути паровозом не столкнуть, — буде вдруг образуется во всех отношениях достойная замена, я, разумеется, рассмотрю варианты… Но тут присутствовали три тормозящих фактора:

а) девчата были простоваты, донельзя раскомплексованы и вообще явно деревенской фактуры — они даже рядом не попадали в унисон с образом рафинированной и чопорной администраторши из Биде, на который я был настроен;

б) я из принципа не хотел идти на поводу у толстого безобразника и потакать его вмешательству в мою интимную сферу;

в) пили мы мало, было светло и людно, а когда стало смеркаться и где-то поблизости забрезжила слабенькая перспектива нажраться вусмерть и уединиться сразу со всей троицей, пришло время убывать — нас ждали дела.

Так что с того славного пикничка уехал мой организм невостребованным и в некотором плане духовно приподнятым — я не стал разбазаривать чувства и сохранил верность своей избраннице: для тех, кто хорошо меня знает, такое поведение, вне всякого сомнения, своеобразный моральный подвиг…

Дела, которыми нам предстояло заняться, относились к категории той самой первопричины, что побудила нас с Бо нанести визит в степное царство. Пока мы прохлаждались на различных мероприятиях, Бо времени даром не терял — наладил «мосты» с надежными людьми, навел справки, кое с кем пообщался, в результате чего образовались два самостоятельных направления, по которым нам предстояло работать, — основное и резервное.

Встреча, на которую мы собирались прокатиться сегодня, была целиком из резервного разряда. Однако подходить к ней следовало со всей серьезностью, поскольку это был наш первый шаг в избранном направлении. Нельзя позволить себе обгадить этот первый шаг вследствие личной небрежности и не слишком тщательной подготовки к мероприятию.

— Просит штуку баксов, — сообщил Бо, по прибытии домой перезвонив нашему наметившемуся контактанту, чтобы окончательно обговорить с ним условия встречи. —Дадим?

«Дадим» следовало понимать как приглашение участвовать в оплате на паях. За последнюю пятилетку меня приучили взвешивать каждый бакс, прежде чем вложить его в дело: это вранье, что наши предприниматели бездумно швыряются деньгами направо и налево. Если уж швыряются, то предварительно все обдумав и просчитав. Чего стоит этот контактант, я пока что не знал: Бо сказал, что его здорово обидел хан и обиженный этот может оказаться для нас весьма полезным.

— Сначала узнаем, что за информашка, — уклончиво ответил я. — Потом дадим. Вдруг он нам попытается всучить карту родимых пятен хана? Нам такая карта нужна?

— Ха! — одобрил юмор Бо и, зажав трубку ладонью, понизил голос: — Если не дадим — не придет. Ну?

— Он будет только слова говорить? — озаботился я —не люблю, знаете ли, когда торопят в таких делах.

— У тебя, помимо слов, есть чего? — тут же продублировал Бо в трубку. — Типа, пленки там, бумажки… Есть? Хоп, договорились. Мы тебя ждем в двадцать два тридцать. Смотри там — насчет «хвостов»…

Вызвав такси, мы прихватили с собой фонарик, диктофон и отправились куда-то на окраину города.

— Зачем фонарик? — поинтересовался я, когда мы вышли из такси, не доехав двух кварталов до пункта встречи. — Освещение присутствует…

— В полночь свет вырубят, — пояснил Бо, резво сворачивая в какую-то подворотню. — Окраины вырубают до утра — по графику.

Прогулявшись по дворам, мы проверились на предмет гипотетического «хвоста» и вырулили к небольшому двухэтажному ресторанчику, в котором предварительно ничего не заказывали — для пущей конспирации. Из имевшихся в наличии четырех кабинетов все оказались свободными: немногочисленная публика в полном составе сосредоточилась на крытой террасе, оплетенной камышом. В отличие от душного помещения там было уютно и прохладно — сам бы с удовольствием посидел в хорошей компании.

— Заказывай — пойду встречу, — буркнул Бо, оставив меня наедине с круглой от хронического перееда юной официанткой, которая напряженно морщила лобик, пытаясь по нашему виду определить, перспективные мы клиенты в плане оказания ненормативных услуг или просто так — поужинать заехали.

— Два поллитровых «Кирсана». Остальное — всего по три, — кратко ознакомившись с меню, распорядился я. —Шашлык, закуски: балык, буженина, салат из овощей, минералка, апельсиновый сок. Еще — зелень и черные маслины.

— Еще что-нибудь? — с надеждой уточнила пухлая подавальщица, записав заказ. — Ваш друг такой… такой большой…

— Да, кстати — насчет большого друга, — вспомнил я. — Принесите ананас. Порезанный кружочками. Ему худеть надо.

— Ананас? — удивилась девица.

— А что — нету? — ответно удивился я.

— Не знаю, — смутилась девица. — Никто не спрашивает… Я посмотрю. Эм-м… Худеть?

— Худеть, худеть, красавица. Ананас — замечательное средство для сжигания жира. Если натурального нет, на худой конец сгодится и консервированный.

— А сколько надо есть, чтобы похудеть? — не на шутку заинтересовалась пампушка.

— Полкило в сутки, — не моргнув глазом, брякнул я. —Пять раз по сто. Через две недели можешь писать заявку на«Мисс Калмыкия» — место в первой тройке гарантирую.

— Скажете тоже! — смутилась пампушка. — Какая из меня мисс…

Ананас подали баночный, натурального не нашлось. Накрыли быстро и эстетично — я даже удивился, что в таком заштатном уголке столь качественный сервис.

Минут через десять большой друг привел контактанта. Это был местный мужичок лет под пятьдесят, невысокий, коренастый, в меру испитой и пытавшийся казаться гордым и неприступным. Получалось это из рук вон: глянув на водку с закуской и нюхнув многообещающий аромат шашлыка, заползавший в кабинет с улицы, мужичок дернул кадыком, суетливо метнулся глазенками по столу и, судорожно вздохнув, поспешил представиться:

— Валера. Эм-м… Эрдниевич.

— Наливай, — с порога распорядился Бо. — Что —шашлык?

— Сказали — минут через пятнадцать, — сообщил я. —А мы пока разгонимся — чего сидеть сложа руки…

Разгонялись мы ударными темпами: за пятнадцать минут подняли пять раз, себе — на донышке, гостю — по стопочке, благо против такой диспропорции он не возражал. С делами не торопили — давали гостю созреть.

К тому моменту, когда притащили безразмерный (по российским стандартам) шашлык, клиент, что называется, дошел до кондиции и был готов к сотрудничеству. Даже насчет штуки баксов не уточнил.

— Только не писать! — потребовал он, ткнув пальцем в мою сторону. — Ни-ни…

— Обижаешь, начальник. — Я в притворном возмущении развел руками и, приподнявшись со стула, охлопал себя по карманам, демонстрируя полное наличие отсутствия диктофона.

Диктофона на мне и в самом деле не было — я заблаговременно пристроил его за неработающую по летнему времени батарею центрального отопления и установил режим автоактивации.

— Смотрите, ребята, — погрозил пальчиком гость. —Если даже пишете — очень осторожно. Не дай бог что —мне хана…

— Ты сказал — «хвостов» за тобой не было, — уточнил Бо. — Я правильно понял?

— За мной не было — отвечаю, — гордо приосанился гость. — А вот за вами…

— За нами — тем более, — успокоил Бо. — Это я тебе гарантирую.

— Место выбрали случайно, в самый последний момент, — подхватил я. — Общались по моему мобильному. Подсесть на мой мобильный они не могли, у меня — спецзаказ. Так что можешь быть на сто процентов уверен: здесь мы в полной безопасности.

— Ну слушайте…

Валера Эрдниевич большую часть своей жизни прожил в Сибири: окончил военное училище, попал в дальний гарнизон, а потом в одной области просидел двадцать два года, дослужившись, худо-бедно, до подполковника.

В девяносто третьем родственники позвали: бросай все, приезжай. У нас тут молодой хан новый Кувейт возводит — этакий степной Эльдорадо на евроманер, с большущими претензиями да перспективами фантастическими. В общем, толковые руководители да организаторы нужны позарез.

Бросил, приехал — но не сразу, а почти два года спустя. Ждал, когда контракт закончится. Уволился по окончании контракта, продал квартиру в Новосибирске, купил в Элисте, добился приема в ханской резиденции, заручился протекторатом: какая-то там дальняя родственная связь отыскалась — в девятом колене.

А-а-а! Так ты сын Эрдни, который двоюродный брат Санала?

Точно так — сын двоюродного брата.

А Санал — племянник Гари, который троюродный брат Савра?

Вот именно! Того самого Савра.

А Савр — двоюродный брат…

Короче — родственник я, родственник! Кадры нужны?

Обязательно! Кадры всегда нужны. Тем более — родственник…

Так вот же — нате вам. Красавчик, умница, опытнейший руковод. А ну, где тут у вас руководить да организовывать?

А вот — пожалуйте в… МВД.

Почему в МВД?!

А местов уже нету в нормальных учреждениях — пока раздумывал да выжидал, заняли все. А потом — какая разница? МВД — тоже полувоенная организация. Подполковник?

Подполковник. В отставке.

Ну вот — давай сразу в штаб. У них там четыре вакансии, будет тебе где подполковничать…

В штабе МВД Валере Эрдниевичу понравилось. Правильно сказали — полувоенная организация, работать приходилось втрое меньше, получка такая же, как и на старом месте, начальство и младшие чины относятся уважительно: из-за взяток. Начальство уважает потому, что в штаб идти никто не хочет, — там взятки брать не получается. Младшие чины знают, что штабные офицеры сидят без взяток, и в причины такого сидения шибко не вдаются — не по рангу им. Но на всякий случай благоразумно опасаются: если не берет, значит, маньяк. Или такой весь из себя «крытый» да «мохнатый», что взятки ему ни к чему.

Четыре месяца длилась штабная пастораль для отставного вояки. Прелесть, не жизнь: служебная машина — к подъезду, на совещании посидел десять минут, полдня неспешно с документами поработал, под кофеек перемигиваясь с аппетитными делопроизводителыпами, пообедал бесплатно в эмвэдэшной столовой, часок подремал и — в ФОК (физкультурно-оздоровительный комплекс): волейбол, футбол, сауна, пиво.

Служебная нагрузка — два раза в месяц дежурным по управлению (два часа тратишь на проверку дежурной службы, остальное время — на просмотр видеофильмов, прослушивание музыки, десятичасовой сон и три приема пищи). Красота!

Но правильно гласит народная мудрость: не все подполковнику штабизм…

Как-то ночером выехал наш подпол проверять службу и остановился на посту ГАИ, что на Ставропольском выезде. По случаю усиления пост прикрывало отделение недавно сформированного республиканского ОМОНа: парни молодые, крепкие, все бывшие вояки, побывавшие в разных интересных местах. Валера Эрдниевич пост проверил да и задержался немного, с омоновцами поболтать — обнаружились общие знакомые по прежней службе.

На ту беду лиса близехонько бежала. В виде некоторого джипа без номеров да со зверской скоростью. Вдруг «Волги» зад служебный лису остановил: джип не вписался в полотно и со всего маху въехал в оставленную на обочине штабную машину, смяв её гармошкой до середины салона. Благо водила тоже вышел с гаишниками словечком перекинуться — убили бы парня! Компания из джипера выходит, вертит, очком, глаз с «подпола» не сводит (три рожи пьяные — двое местных, один — чело кавказской национальности). И говорит так сладко, чуть дыша:

— Какого фуя ты свою колымагу на дороге поставил, удод ты недоделанный?! Ты ж, падла, теперь попал до самой задницы! Ты ж теперь хату продашь, чтоб нам тачку ремонтировать!!!

Валера Эрдниевич несказанно удивился — да не наглости нарушителей, а реакции гаишников: те чего-то мялись и совсем не торопились приводить грубиянов в чувство.

Тут у подпола сработал нормальный армейский рефлекс: осерчал да и дал команду омоновцам. Те, парни простые, не раздумывая передернули затворы, пальнули в ночное небо и по всем правилам военного искусства разложили товарищей на асфальте, неоднократно применив при этом приемы рукопашного боя — товарищи ложиться не желали; они благим матом орали, что завтра все присутствующие будут уволены, и ссылались на покровительство хана.

Валера Эрдниевич вторично рявкнул: омоновцы сноровисто обыскали джип и обнаружили два «калаша», четыре гранаты «РГД-5» и… пакет весом приблизительно в три кило.

А в пакете — белый порошок с легким голубоватым оттенком!

Находку задержанные комментировать были уже не в силах, поскольку наступательное воздействие омоновских ботинок было адекватно оказанному сопротивлению, а местами адекватно трояко. Задержанные горько плакали от боли и страха и на хана более не ссылались (омоновский командир торжественно поклялся, что лично расстреляет любого, кто ещё разок осквернит светлое ханское имя своими непотребными устами) — теперь они предлагали дать всем много денег и разойтись миром.

А Валера Эрдниевич расходиться не пожелал. При поступлении в органы он был направлен на двухнедельные сборы в Ставрополь — для командного состава МВД. На сборах его научили составлять протоколы, пользоваться свистком и «ПР-73», а также разок показали, как выглядит героин — пять граммов в запаянном пакете. Так что, сами понимаете, подкован он был в этом плане — будь здоров!

Засучив рукава, ретивый подпол тут же, не отходя от кассы, произвел первичные действия, минуя такую, на его взгляд, ненужную формальность, как вызов опергруппы из горотдела: на месте собственнолично составил протоколы, сопутствующие акты и заставил всех подряд подписаться.

— Не надо бы этого делать, — намекнули бывалые гаишники. — Знаете, кто это?

— Мне до жопы, чьи это люди, — браво ответствовал подпол. — Я их закрою, пусть следствие разберется. А вы что — возражаете?

Гаишники сказали: нет, возражать не можем, поскольку вы — начальство. Но вы, начальство, в данном случае поступаете неправильно. Правильно будет взять деньги и отпустить — и хрен с ней, с казенной «Волгой», с этой изъятой «сахарной пудрой», игрушечными автоматами и учебными гранатами! А почему — вам завтра ваше начальство объяснит, это уже не в нашей компетенции…

Храбрый подпол увещеваниям не внял — привык за четыре месяца службы, что в республике каждый доходяга, буде вдруг что случится, непременно орет о каком-то там тайном родстве с ханом и клянется всех подряд ханскими руками задушить.

Послав гаишников во все популярные в народе места, Валера Эрдниевич бросил свою изуродованную машину на посту, упаковал задержанных в багажник их же джипа, приставил конвой из троих бойцов ОМОНа, посадил своего водилу за руль и убыл.

По дороге заскочил в лабораторию НТО и, не вдаваясь в подробности, потребовал от дежурного произвести экспертизу обнаруженного при обыске порошка. Заспанный эксперт — человек пожилой и повидавший всякого — был тем не менее весьма удивлен: как количеством изъятого вещества, так и личностью доставщика — на его памяти такого не было, чтобы штабной офицер промышлял в роли курьера. Заикнулся было о направлении, но, будучи сурово обласкан самыми замысловатыми выражениями, быстренько произвел экспресс-анализ и подтвердил: ну да, героин. Самой высшей пробы. Где взяли?

— А вот это не твоего ума дело, — подмигнул Валера Эрдниевич и, проявляя немалое знание милицейской специфики, распорядился: — Быстро мне — заключение в трех экз. И не фиксируй пока нигде — оперативная разработка. Давай — четыре строчки, да поехал я…

И точно — поехал. Получил заключение и укатил в МВД, проигнорировав дежурную часть горотдела как ещё одну ненужную формальность.

Специально оборудованного помещения для содержания временно несвободных в республиканском МВД не было ввиду отсутствия необходимости: горотдел в десяти минутах ходьбы, там все есть. Но разве это проблема? Задержанных — в бойлерную, наручниками к батарее, омоновский конвой — к дверям, героин — в сейф. И тут же, велев помощнику соорудить кофе, присел за книгу рапортов, на предмет кратенько сформулировать происшествие для доклада по инстанции.

А следующая инстанция у республиканского МВД какая? Правильно — МВД России.

— Министра не желаете разбудить? — ошалевший от творившегося на его глазах «произвола», подсказал помощник дежурного — зрелый майор, в отличие от новоиспеченного штабиста хорошо владевший ситуацией. — Доклад утром, сводка пока не готова, время ещё есть…

— Зачем человека тревожить? — изобразил недоумение Валера Эрдниевич. — Он приедет, а мы ему сюрприз: обезврежена банда наркоторговцев, изъято героина три кило, два ствола, гранаты… А?

— Вот этих, которых вы в подвал посадили… Так вот, один из них — близкий родственник… понимаете? — тревожно намекнул помощник. — А другие двое — из личной гвардии. Нет, надо министра будить…

— Мне без разницы, кто чей родственник, — мужественно заявил Валера Эрдниевич. — Я, между прочим, сам родственник. А вор должен сидеть в тюрьме! Оставь министра в покое — сейчас я начальник. В Москву буду докладывать, как положено, в шесть утра…

Помощник сделал круглые глаза, растерянно пожал плечами и спустя минуту, воспользовавшись тем, что начальник сосредоточенно писал рапорт, тихонько вышел из дежурки. Отсутствовал он недолго и по возвращении уже не выглядел растерянным и смущенным. И взгляд прятал, скотина.

— Оповестил кого следует, — хмыкнул про себя Валера Эрдниевич, как ни в чем не бывало отправляясь в комнату отдыха и походя инструктируя предателя: — Отдохну пару часиков. По пустякам не беспокоить…

— Там к вам подъехали, — сообщил помощник спустя каких-нибудь десять минут, без стука распахнув дверь в комнату отдыха.

— Я сказал — по пустякам не беспокоить! — притворно возмутился Валера Эрдниевич. — Ты что себе позволяешь?!

— Это не пустяки, — буркнул помощник. — Выходите—я встречу…

И резво бросился к выходу.

Валера Эрдниевич шустренько вскочил, чуть приподнял маскировочную штору и глянул в окно. От ворот, миновав выставленный по случаю усиления парный пост, шли двое, сопровождаемые помощником.

Всматриваться в силуэты подполковник не стал: нужно было успеть подготовить техническое обеспечение для предстоящей беседы. Цапнув с полки заблаговременно перемотанную на начало кассету с концертом Леонтьева, вставил в деку магнитофона и, включив запись, отрегулировал уровень встроенного микрофона. Затем, как был незаправленный, вышел в дежурку, оставив дверь в комнату отдыха наполовину приоткрытой. И, увидев через стекло дежурки, кого сопровождал его помощник, от удивления разинул рот…

В этом месте повествования наш контактант сделал эффектную паузу и счел нужным уточнить:

— Вы, наверно, думаете, что я идиот?

— Ни в коем случае, — неискренне возмутился я. —Как можно!

— Гхм-кхм, — прочистил горло Бо, но, напоровшись намой предупреждающий взгляд, выдохнул, сообразив, что для высказывания объективного суждения время ещё не пришло. — Эмр-р… Давай дальше.

Идиотом, а тем паче камикадзе, Валера Эрдниевич не был. Все-таки четыре месяца проработал в системе, пообтесался, узнал, почем фунт сала и кому за рыбу деньги. На посту вспылил, под горячую руку готов был расстрелять охальников, но быстро остыл и, проанализировав ситуацию, решил, что следует тихонько сдавать назад.

О том, что через Элисту налажен транзит наркотиков по маршруту Кавказ — Россия, в управлении тишком поговаривали, но конкретных задержаний и изъятий пока что не было. Еще поговаривали, что никого не поймали именно потому, что потворствуют такому нехорошему транзиту очень влиятельные люди.

Три кило героина — это большие деньги. «Влиятельные люди» — те самые, которые потворствуют, — вряд ли позволят какому-то там подполковнику опустить их на столь значительную сумму. Бывали случаи, когда в республике бесследно исчезали субъекты, совершившие гораздо меньшие шалости, — Валера Эрдниевич, имевший доступ к оперативной информации МВД, об этом прекрасно знал и, вооруженный этим знанием, приготовился почетно капитулировать с наименьшими для себя потерями.

— В таких случаях действует предельно простая рабочая схема, — задумчиво жуя шашлык, пояснил наш информатор. — Никто никуда не докладывает, а собирает материал и ждет. А дальше — как обычно…

Как обычно — приезжают родственники «принятых» нарушителей и начинают всячески обхаживать сурового и неподкупного задержателя. Суровый и неподкупный слегка кочевряжится, между делом прокачивает уровень просителей и, сочтя его вполне представительным, а значит, и безопасным для такого рода сделки, нехотя уступает. За определенную компенсацию в той или иной форме.

— Думал — будет так: прикатят толстые дядьки, начнут лебезить, намекать на родство с ханом, высокий протекторат и так далее,— объяснил Валера Эрдниевич. — Я возьму их координаты, быстро пробью на статус и, если все в норме, сдамся…

Сдаться подполковник собирался следующим образом: задержанные униженно попросят прощения, автоматы оказываются игрушечными, гранаты — учебными, а у Валеры Эрдниевича неожиданно появляется кирпичный гараж с цельнометаллическими дверями. И не пустой, разумеется, — пусть там ни с того ни с сего заведется от сырости новенькая «десятка» с хорошими номерами. Но! Все это — при условии, что просители обязуются вопрос насчет «сахарной пудры» решить лично с министром. Уж больно много этой «пудры» в пакете — это вам не двести грамм, которые могут пропасть просто так, по чьей-то недотепистости.

Пас министру Валера Эрдниевич собирался сделать вовсе не из-за любви к старшему начальнику, а просто ввиду необходимости: много народу присутствовало при задержании. Начнешь самостоятельно грести под себя, вломят — пукнуть не успеешь…

Итак, Валера Эрдниевич, увидев посетителей, так удивился, что на некоторое время утратил контроль над лицевыми мышцами. Пасть разинул, другими словами.

И знаете — было от чего. Посетителями оказались лично министр и… хан!

— Я понимаю, что звучит неправдоподобно, — поспешил с комментариями Валера Эрдниевич, заметив, что мыс Бо многозначительно переглянулись. — Но клянусь вам — это правда. И у меня есть доказательства…

Майор-предатель, проводив посетителей до дежурки, предусмотрительно испарился. Министр по-хозяйски прикрыл дверь, почтительно указал хану на стул, а сам остался стоять у окна — как будто опасался какого-то подвоха с улицы. Был министр угрюм, выглядел помято и затрапезно, как и подобает немолодому человеку, среди ночи поднятому с постели неприятным известием, и, судя по всему, пребывал в растерянности, местами переходящей в полное смятение.

— Ну — молодец! Аи какой молодец! — Хан в отличие от министра смотрелся свежо и щедро дарил подполковнику свою знаменитую обворожительную улыбку — словно был несказанно рад, что его разбудили пообщаться сумным человеком. Смятения в его глазах не наблюдалось, в интонации чувствовалась хваткая деловитость. — Поймал, поймал… поймал вредителей… И на кого же мы работаем?

— То есть как… Не понял? — с дрожью в голосе переспросил подполковник, машинально застегивая пуговицы и ненароком приводя одежду в порядок. — Что вы имеете ввиду?

— Кто тебя внедрил? — уточнил хан. — Юстиция? ФСБ? Кремль?

— Да с чего вы взяли?! — удивился подполковник, с благоговением взирая на вершителя судеб. Дрожь и благоговение в данном случае — явление нормальное. Нужно некоторое время пообщаться со степным народом, чтобы понять: как бы плохо ни говорили о хане за глаза, как бы ни поносили, но подавляющее большинство калмыков относятся к своему Главному как к светлому божеству, волею Провидения вознесенному над бренным миром. Такой феномен русским понять трудно, это — чуть ли не на генетическом уровне… — При чем здесь… Просто так вышло —задержал… Все по закону… С соблюдением всех формальностей…

— Не торопись, земляк. Послушай меня… — Хан жестом остановил подполковника и выдал короткую, но емкую по содержанию и идеологической насыщенности речь.

Молодец подполковник — внедрился классно. Сработал тоже великолепно — мои аплодисменты. Теперь осталось только своей центральной «крыше» доложить, и можно пожинать лавры…

Только вот вопрос: а что же дальше? Что ты будешь иметь, подполковник, заложив своего брата степняка Москве? Очередную звезду досрочно? Перевод в Москву на вышестоящую должность? А как насчет общности душ и интересов в национальном аспекте? Или ты не сын репрессированного народа?

— Да я… да вы… — совсем потерялся подполковник, сообразив, что с ним не шутят, а всерьез принимают его за квалифицированно пристроенного «засланного казачка». — Да откуда вы…

— Короче, земляк, — давай договариваться, — упростил постановку вопроса хан. — Москва уже знает?

— Да никто не знает! — истово вскричал подполковник, тая под наступательным блеском ханской улыбки и ощущая себя уже не чиновным начальником, а распоследним ублюдком, вознамерившимся продать родного брата злокозненным клевретам оккупационного режима. — Я и в книгу не писал — вот, листок меж страниц вложил. За кого вы меня принимаете?!

И предъявил листок — действительно, в книгу он ничего не писал, а настрочил черновик рапорта, дабы приподнять свою значимость в глазах помощника-предателя и тем самым прибавить себе веса в преддверии грядущих переговоров с просителями.

Тут же подполковник, дабы завоевать признательность степного владыки, чистосердечно покаялся в своих замыслах. Вспылил, осерчал, одумался, решил воспользоваться ситуацией и самую малость поправить свое благополучие. Но раз такое дело — разумеется, никаких поправок: полная добровольная сдача на милость царственной особы…

Хан с минуту пристально всматривался в благоговейным трепетом наполненные глаза подполковника, словно хотел загипнотизировать, затем с явным облегчением вздохнул и вынес вердикт:

— Ну и прекрасно. — И, продолжая ласково улыбаться, пожал вспотевшую от напряжения ладошку земляка. —Отдай все министру, выпусти людей — и забудь. Не было ничего. Договорились? С остальными, кто присутствовал, министр разберется. А мы тебя не забудем — будем иметь ввиду…

И убыл, кивнув на прощание министру: займись.

— Давай все сюда, — буркнул министр, свистнув помощника, прохлаждавшегося на почтительном удалении в вестибюле. — Кто там эксперт?

— Ворожейкин, — бодро доложил подполковник. — Он в учеты не вносил, я сказал — оперативная разработка…

Министр забрал протоколы и акты, злополучный пакет с «пудрой» тиснул под мышку, нагрузил майора-предателя оружием и, удаляясь на выход, не удержался — слегка покритиковал ретивого подпола:

— Промахнулся ты маленько, земляк. Надо было сразу на посту бабки снять с этих лихачей. Теперь уже все — так выпускай…

Проводив посетителей, Валера Эрдниевич растерянно потоптался у окна, вспомнил — кассета!

Метнулся в комнату отдыха, извлек кассету из деки, оценил — запись вышла минут на двадцать. Приподнял шторку, глянул в окно — министр уже. уехал, майор-предатель топает обратно. Сунул подполковник кассету в карман, решив про себя — потом отдам…

О том, что начальство за проявленную ретивость его невзлюбило, Валера Эрдниевич стал догадываться уже утром. После пересменки выяснилось, что служебную машину вместо угробленной на посту ему не выделили и домой придется добираться своим ходом.

Но всю глубину этой начальственной нелюбви наш бравый борец с ночными нарушителями ощутил спустя минут сорок — когда вышел из маршрутки и неторопливо направился к своему дому по пустынной непроездной улочке пригорода.

«Ву-уу!» — злобно взвыл здоровенный черный джип, чертом выворачиваясь откуда-то сзади и с первой космической скоростью устремляясь к отдежурившему подполу.

Спасибо армейской реакции, не успевшей окончательно ожиреть на спокойной штабной работе, — не подвела, родная!

— Ать! — Валера Эрдниевич за сотую долю секунды успел сообразить, что отскочить в сторону не успевает, и с ходу, как шел, рухнул ничком на дорогу, пребольно ткнувшись личиком в асфальт.

«Щух-ххх!» — джип упругим фантомом просвистел над Валерой Эрдниевичем, задев днищем вставшие дыбом волосы на его макушке, и в мгновение ока исчез за поворотом. Словно бы его и не было вовсе.

У попавшего в опалу штабиста хватило ума не поверить в случайное совпадение, и он быстро принял меры: немного полежал на дороге, пошел домой и экстренно отправил жену с сыном в село — — под охрану родственников. А сам, выписав замысловатую загогулину по дворам, прогулялся на Главпочтамт и позвонил в приемную МВД России.

— Если вы не пришлете комиссию немедленно, меня убьют — так он начал свое сообщение. — Тут у нас такое творится…

Надо отдать должное высшим чинам МВД, правильно отреагировавшим на сумбурный звонок из глубинки, — комиссия прилетела послеобеденным рейсом следующего дня и с ходу взялась за дело.

Однако за Валеру Эрдниевича взялись раньше.

После посещения почтамта домой он не пошел, опасаясь, что начальственная нелюбовь одним лишь джипом не ограничится, а отправился ночевать к приятелю. Тут его и повязали: то ли приятель оказался некачественным, то ли те, кто искал, проявили недюжинную смекалку.

Убивать опального подпола не стали — видимо, просекли, что ситуация несколько обострилась и нужно менять тактику. Сутки напролет методично накачивали водкой, мелкими порциями вливая через воронку, затем перетащили в гостиничный номер, подбросили изнасилованную малолетку и в таком вот мерзком виде сдали патрульному наряду. С оформлением всех сопутствующих бумаг, в присутствии многочисленных свидетелей и рвущих на себе волосы, крепко пьяных по случаю горя родителей изнасилованной…

— Я потом справки наводил — вокзальная минетчица со стажем, — горько вздохнул Валера Эрдниевич. — Но это уже потом, когда все утихло, — а в тот момент мне как-то не до того было…

Можете себе представить, в каком омерзительном облике явили комиссии возмутителя спокойствия. Явить-то явили, но к делу приспособить сразу не смогли — ещё сутки понадобились, чтобы более-менее вывести товарища из запоя.

— Мы проверили все факты, которые вы изложили по телефону, — брезгливо глядя на опухшего Валеру Эрдниевича, сообщил ему председатель комиссии — дородный полковник с солидным брюшком. — Давайте начистоту. Вы… все выдумали, да?

— Ничего я не выдумал… — едва ворочая распухшим языком, сказал Валера Эрдниевич, с тоской глядя в окно.

Панорама раздваивалась, голова была невыносимо тяжелой и все время клонилась на грудь — но не это беспокоило опального подпола. В настоящий момент его больше всего занимала мысль о невесть откуда свалившейся на него изнасилованной малолетке. Он даже не помнил, как она выглядит, — просто знал, что изнасилованная, и все тут.

Обещали минимум «трояк» — при определенной уступчивости родителей. Родители готовы были на компромисс — за десять штук баксов. А за двадцать штук вообще соглашались закрыть дело. Все это поведал ему следователь прокуратуры за полчаса до аудиенции с московским полковником. А ещё следователь сообщил, приятно улыбаясь, что после аудиенции подполковника домой не отпустят — ждет его отдельная камера ИВС, поскольку мерой пресечения избрали содержание под стражей. Ввиду социальной опасности совершенного деяния. А при определенных условиях камера может оказаться вовсе не отдельной. Переполненность, знаете ли…

— Ничего я не выдумал. Неужели вы не видите — меня подставили!

— Может, вам ещё сутки дать? — с сомнением рассматривая своего визави, предложил полковник. — Вы уверены, что в таком состоянии можете адекватно воспринимать действительность?

— Могу я, могу. — Валера Эрдниевич медленно помотал головой, пытаясь обрести ясность взора, — получилось с трудом. — Меня подпоили… Подставили… Но давайте рассмотрим факты — там же все ясно! Все шито белыми нитками…

— Хорошо, давайте — к фактам. — Тяжело вздохнув, полковник распахнул пухлую папку, лежавшую перед ним на столе, и приступил к ознакомлению возмутителя спокойствия с собранным за время его алковывертов материалом…

Уже потом, анализируя ход событий, Валера Эрдниевич заострил внимание на одной характерной детали, которая в тот момент ускользнула от его расстроенного внимания.

Вопрос ведь не в том, что руководство МВД России правильно отреагировало на тревожный сигнал, а в том, что комиссии вообще позволили выехать на место! Даже будучи поверхностно ориентированным в хитросплетениях большой политики, подполковник был в курсе, что таковые сигналы с небывалой легкостью дезавуируются одним коротеньким звонком с самого верха. Суть такого звонка проста и исключает превратные толкования, она по-военному лаконично заключается в емкой команде «Отставить!». То есть не лезьте куда не надо, все это бредни иглокожего павиана и вообще происки вредных врагов прогрессивного режима.

Вопрос в том, что хан по каким-то соображениям постеснялся подключать свою высокую «крышу» для решения внезапно возникшей проблемы…

Комиссия работала в ординарном порядке, а проблему решали на месте, с характерной для тоталитарного режима незамысловатостью используемых методов и надежной грациозностью асфальтного катка.

Увы, в пухлой папке, лежавшей на столе перед полковником, хранились лишь объяснительные опрошенных комиссией сотрудников да разнообразные справки рабочей группы.

Дела не было… Можете загибать пальцы в порядке поступления составляющих: гаишники, омоновцы, джип, зверски изнасилованная служебная «Волга», задержанные, оружие-гранаты, пакет с «пудрой», протоколы-акты-объяснения — за сутки с начала работы комиссии все это чудесным образом кануло в небытие.

Служебная «Волга» с теми же номерами — ни царапинки. Эксперт руками разводит — нет, не заезжал, ничего не привозил. Ежели бы привозил — было бы направление и соответствующая проводка в документах.

— Правильно — проводки нет, поскольку личная просьба была — в порядке оперативной разработки, так сказать! Вы что — не верите?

Верим, конечно, верим… Но факты, факты…

По базе ГАИ пробили: джипа такого в природе не существует.

Оружие, гранаты, наркота? Министр чуть в обморок не упал, когда ему такой дурной вопрос задали. За сердце хвататься стал — хотя ведет здоровый образ жизни, спортом занимается.

Ладно, это проехали. А люди?

— А подать сюда товарищей, дежуривших в тот день! Нате. Гляньте в окно — на линейке стоят.

— Позвольте — так это же не те!

Как не те? Вот книга службы, лист нарядов, ведомости, график. Все сходится.

— Да не те — я вам говорю! Что ж у меня — совсем память отшибло? Те были совсем другие!

А не мудрено, что память отшибло. Вот, почитайте объяснительные товарищей, что на линейке. Вы были зверски пьяны во время проверки службы и всячески изгалялись над подчиненными, теша свое… эм-м… чего там теша? Да все подряд теша — глумились вы над ними, короче.

— Да постройте мне весь личный состав ГАИ иОМОНа — я вам покажу тех, кто на самом деле был!

Ну, это вы слишком, товарищ бывший подполковник! Из-за ваших бредней теперь что — поломать всю службу и оголить город? Думайте, что говорите!

— Почему — бывший? Почему — бредни?

Да потому бывший, что за такие чудачества в органах не держат — это уж вы будьте уверены! Вот читайте объяснительные коллег…

Почитал.

Водила служебной машины, который ежедневно возил пройдоху подполковника домой и обратно, помощник дежурного, двое дежурных на входе — все показали: был пьян, глумился и тешил.

Коллеги, с которыми он имел лишь шапочное знакомство, показали то же самое. Тешил он, тешил! А порой и с особым цинизмом. В запой ежемесячно уходит чуть ли не на неделю. Как уйдет — хоть прячься. Страшен в запое. С малолетками балуется — УСБ46 его разрабатывало негласно, но брать пока не торопились — думали, побалуется и перестанет. Почему терпели? Работник хороший. Такие на дороге не валяются…

— Я звонил в управление с Главпочтамта… У вас же входящие записываются! Прослушайте запись — неужели по голосу не заметно, что звонил человек совершенно трезвый и в здравом уме?

Разумеется, входящие записываются. Вот, кстати, кассета с дубликатом. Насчет здравого ума — это ещё как посмотреть. Голос срывается, хрипит, местами соскакивая на истерические нотки, рассказчик прыгает с пятого на десятое, проявляя изрядное смятение мыслей…

— Так это легко объяснить! Бессонная ночь, покушение злодейское, паника…

А зачем тогда про запись напомнили? Может, хватит придуряться, гражданин бывший подполковник? Может, перестанете голову морочить занятым людям?

Тут Валера Эрдниевич вспомнил про другую кассету — ту самую. Открыл было рот, но тут же сообразил: наверняка ведь обыск делали в доме. После злодейского покушения он действительно пребывал в смятении, сунул аудиозапись машинально в коробку с кучей других кассет — дома у него десятка четыре эстрадных концертов, если не больше. Обыск был, кассету наверняка изъяли!

Пригорюнился Валера Эрдниевич — получалось, что выходил он из этой истории круглым идиотом. Правильно сказал министр — надо было сразу на посту деньги взять и полюбовно разойтись…

— Хочу на прием к министру, — заявил арестованный подпол, когда его после беседы с председателем комиссии собрались препроводить в ИВС. — Имею заявление…

…— Зря вы со мной так, — горько попенял министру Валера Эрдниевич. — У меня даже в мыслях не было стучать. А «караул» крикнул потому, что страшно стало после вашего наезда. Жить-то каждому хочется!

— Несешь черт знает что — слушать противно! — пробурчал министр, избегая смотреть в глаза младшему коллеге. Правильно — непросто смотреть в глаза человеку, которого ты не сумел грамотно ликвидировать. — Вроде неглупый человек… а ведешь себя как последний идиот.

— Я, может, и идиот, — согласился Валера Эрдниевич. — Но «караул» крикнул правильно. Это был единственный выход. Теперь убивать меня нельзя — слишком громко получилось…

— Ну и что ты хочешь? — без обиняков спросил министр.

— Пусть меня алкоголиком признают, — предложил Валера Эрдниевич. — А я, как хмель выветрится, соглашусь, что ежемесячно у меня — запой. Три дня бухаю, два — выхожу, потом не помню, чего творил.

— Тебя и так признали, — хмыкнул министр, пожевал губу и с некоторым сомнением уточнил: — Значит, ничего не помнишь?

— Совсем ничего — как ножом отрезало, — заверил Валера Эрдниевич и смущенно напомнил: — Только пусть малолеткины родители заяву заберут. А то нехорошо: и алкоголик, и одновременно маньяк. Люди могут не понять!

— Ладно, — милостиво кивнул министр. — Только помни — если узнаем, что ты где-нибудь хоть словечком, хоть намеком… Ты понял?

— Понял, — истово закивал Валера Эрдниевич. — Я ещё не старый, пожить хочу. Так что — можете не беспокоиться…

На том и порешили. Валера Эрдниевич расписался в полной собственной невменяемости, попросил у всех «оговоренных» прощения, и комиссия уехала. Из МВД, понятное дело, опального подпола поперли, но убивать и в самом деле более не пытались: то ли сообразили, что незачем лишний раз грех на душу брать, то ли просто опасались после столь громкого дела повторно привлекать внимание к данному вопросу.

А кассету Валера Эрдниевич, вернувшись домой из ИВС, обнаружил на том же самом месте, куда накануне положил. Плохие товарищи были так в себе уверены, что не сочли нужным обыскивать жилище вредоносного подпола. То есть заранее списали его со счетов, как какое-то недоразумение, случайно вклинившееся в стройную систему местного отлаженного негодяйства. И правильно в общем-то посчитали: размахивать опасной уликой вслед убывшей комиссии опозоренный подпол не стал — жить хотел. Но аудиокомпромат не уничтожил — что-то подсказало ему, что настанет такой момент, когда такой интересной записью можно будет воспользоваться…

— Кассета? — поинтересовался Бо, когда Валера Эрдниевич закруглился со своими злоключениями.

— Кассета в порядке. — Валера Эрдниевич нетрезво мотнул подбородком в неопределенном направлении. —Даете штуку?

— А? — Бо повернулся ко мне.

— Слушать надо. — Я неуверенно пожал плечами: честно говоря, эта леденящая душу история показалась мне страшно неправдоподобной.

Хан — министр — наркота… Согласитесь, цепочка более чем сомнительная. Да и сам отставной подпол особого доверия не вызывал. Не знаю, вполне возможно, что в то время он и выглядел так солидно, что его с первого предъявления взяли в штаб МВД, но… сейчас, спустя пять лет после того странного недоразумения, Валера Эрдниевич смотрелся вполне сформировавшимся алкашом…

— Ты её притащи, мы отслушаем в надежном месте, потом скажем тебе результат. Идет?

— Перепишете, вернете — и хрен я видел вашу штуку, — проявил не вполне соответствующее его непритязательному виду благоразумие Валера Эрдниевич. — Нет, ребята, так не пойдет. Вы мне — штуку, я вам — кассету.

— А если там будет… — начал было я.

— Адрес знаете, — не дал мне развить мысль Валера Эрдниевич. — Вы — крутые, я — никто, наказать всегда сможете, как захотите. И вообще, вы даже не представляете себе, как я рискую, отдавая вам эту кассету. Хоть времени и немало прошло… знаете, что со мной будет, если вдруг она попадет в руки ханских людей?

Мы с Бо украдкой переглянулись и потупили взоры. Валера Эрдниевич, которому Бо обещал железные гарантии безопасности и полнейшую конфиденциальность, разумеется, не догадывался, что мы .как раз и собираемся дать послушать эту кассету так называемому первоисточнику — буде вдруг на ней действительно окажется заслуживающий внимания материал.

— Если до этого дойдет — вывезем его к себе и спрячем, — пробурчал Бо. — И возьмем с него письменные показания.

— Правильно, — кивнул я с некоторым облегчением. —Где кассета?

— Кассета в надежном месте, — оживился Валера Эрдниевич. — Неподалеку отсюда. Деньги даете?

— Не даем — показываем. — Бо не стал травмировать нищего отставника неприличным видом своего пухлого портмоне, на ощупь выдернул загодя заготовленную штуку баксов, перетянутую резинкой, дал на секунду подержать Валере Эрдниевичу и, тотчас же забрав обратно, вольно перефразировал классика: — Утром кассета — потом деньги.

— Зачем утром? — вскинулся Валера Эрдниевич. — Вы рассчитайтесь и идите на выход. Чуть отойдите от центрального входа, чтобы не светиться, и ждите меня там. Я минут через пять принесу — у меня тут рядом. И если можно — мне с собой ещё бутылочку «Кирсана». Давно не пил такой хорошей водочки…

Мы тотчас же вызвонили ананасозаинтересованную пампушку, поставив ей задачу насчет дополнительного «Кирсана». Дополнительный был мгновенно явлен публике — Валера Эрдниевич даже покинуть кабинета не успел, — пампушка оказалась психологом и, привычно просчитав дальнейшие чаяния разгоряченной публики, притащила бутылку с собой.

Проводив Валеру Эрдниевича, мы рассчитались с пампушкой, огорчив её таким скорым завершением банкета, и последовали совету контрагента: покинули ресторанный дворик, отошли шагов на десять в тень здания, вызвали по мобильнику такси и стали ждать, рассматривая через ажурную решетку посетителей на террасе.

После душного кабинета на улице было хорошо: легкий ветерок лениво тащил из степи ночную влажность, охлаждая нагретый за день дырявый асфальт маленького города и наши разгоряченные местной водкой черепа.

— В сортире заныкал. — Бо вдруг хмыкнул, перестал вытирать потную личину безр