Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Программа дисциплины'
Курс читается как обязательный для студентов 1-го курса магистратуры факультета государственного и муниципального управления (магистерских программ «Г...полностью>>
'Документ'
УЧЕБНО-ВОПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЫ МУНИЦИПАЛЬНОГО ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНОГО БЮДЖЕТНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ СРЕДНЯЯ ОБЩЕОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ШКОЛА №2 С.СТАРОБАЛАЧЕВО МУНИЦИПАЛЬН...полностью>>
'Документ'
10 8 8 0 Митрахович А. 5 5 5 5 1 Митрохин Р. 9 10 9 9 Мороз Д. 9 8 8 3 Фальков Е. 8 9 4 4 Ходов А. 8 4 5 Чибисов А 8 9 9 9 Шакуров Р. 4 7 7 Шварова Е....полностью>>
'Документ'
О внесении изменений в Порядок и формы осуществления финансового контроля исполнительными органами государственной власти Забайкальского края, утвержд...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

ХРЕСТОМАТИЯ

по

ПСИХОЛОГИИ

Составитель В. В. МИРОНЕНКО

Под редакцией профессора

А. В. ПЕТРОВСКОГО

Допущано Министерством просвещения СССР

в качестве учебного пособия

для студентов педагогических институтоз

Издание второе, переработанное и дополненное

Москва «Просвещение» 1987

ББК 88 X9I

Рецензент доктор психологических наук А. И. Щербаков

Хрестоматия по психологии: Учеб. пособие для студентов Х91 пед. нн-тов/Сост. В. В. Мироненко; Под ред. А. В. Петров­ского.— 2-е изд., перераб. и доп. — М.: Просвещение, 1987.— 447 с.

Хрестоматия составлена применительно к программе курса общей, возрастной н педагогической психологии в педагогических институтах. Тексты представляют со­бой отрывки и извлечения из трудов ведущих советских, а также прогрессивных зарубежных психологов. Книга снабжена научно-справочным аппаратом.

430900000—662 X —---------------69—87

ББК 88

103(03)—87

©Издательство «Просвещение», 1977 ©Издательство «Просвещение», 1987, с изменениями

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Второе, переработанное и дополненное издание хрестоматии выходит в свет через десять лет после первого.

Решения XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза/ направленные на духовный расцвет советского общества, ■ориентируют психологическую науку на новый поиск и разработ­ку многих проблем теории и практики. Неизмеримо возрастает роль психологии в связи с ускорением научно-технического и со­циального прогресса, который вызывает появление новых, все более сложных видов человеческой деятельности, расширяет твор­ческие возможности человека и в то же время предъявляет серьез­ные требования к его психическим процессам и свойствам.

В «Основных направлениях реформы общеобразовательной и профессиональной школы» заключена стратегическая программа общества по совершенствованию обучения и воспитания растущих поколений. Качественно новая ее задача связана не только с углубленным обучением основам наук, но прежде всего с фор­мированием гармонично развитой, общественно активной лично­сти, сочетающей в себе духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство.

Эти изменения нашли свое отражение и в настоящем издании.

Хрестоматия начинается статьями, посвященными вкладу в идейный фонд психологической науки, который был сделан классиками марксизма-ленинизма.

Изучая эти статьи, следует обратить внимание па то, что ус­пехи советской психологии заключаются именно в конкретизации марксистско-ленинского учения о сознании и личности примени­тельно к разнообразным проблемам психологии.

В хрестоматию включены материалы, отражающие научные позиции авторов, разрабатывающих тот или иной аспект психо­логической проблематики. Поэтому не следует ожидать полного совпадения подходов к различным психологическим феноменам У разных исследователей. Хрестоматия дает возможность позна­комиться с многообразием этих подходов, показывает их ши­роту. Однако при этом следует обратить внимание па характер­ное методологическое и теоретическое единство позиций совет­ских психологов, стоящих на идейной платформе маркспзма-л> ч*ииизма.

3

Включая в хрестоматию фрагменты работ, мы стремились ие разрывать их общую логику и использовать то наиболее важное, что необходимо для лучшего усвоения соответствующего раздела программы.

Настоящее издание в основном сохраняет структуру первого. Оно также состоит из двух частей; I часть — Общая психология, II часть—Возрастная и педагогическая психология.

Все ссылки на труды К. Маркса н Ф. Энгельса даны по Со­чинениям К. Маркса и Ф. Энгельса, издание 2-е; ссылки на ра­боты В. И. Ленина даны но Полному собранию сочинений, изда­ние 5-е. Прн этом указывается название работы, том и страница.

В хрестоматии введен единый принцип текстовых выделений (курсив), а также унифицировано написание некоторых понятий и терминов, в текстах сохранены подзаголовки, существующие в оригинале.

Основательное и осознанное изучение включенных в хрестома­тию текстов поможет студентам углубить н расширить свои по­знания, повысить профессионально-педагогическую и психологи­ческую культуру, совершенствовать психологическую подготовку.

В. Мироненко

Часть I

ОБЩАЯ ПСИХОЛОГИЯ

ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ

С. Л. Рубинштейн ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ В ТРУДАХ КАРЛА МАРКСА

Психология не принадлежит к числу тех дисциплин, которые систематически, как политическая экономия, разрабатывались Марксом. Мы не найдем, как известно, в Собрании сочинений Маркса специально психологических трактатов. Но в различных его работах, как бы попутно, этим гениальным умом разбросан ряд замечаний по различным вопросам психологии. Стоит вду­маться в эти внешне разрозненные замечания, и становится оче­видным, что, внешне не систематизированные, они представляют из себя внутренне единую систему идей. По мере того как рас­крывается их содержание, замечания эти смыкаются друг с дру­гом и оказываются одним монолитным целым, проникнутым един­ством миросозерцания Маркса, исходящим из его основ.

Поэтому и в области психологии Маркса можно и нужно сейчас трактовать не как великого представителя прошлого, подлежа­щего историческому изучению н филологическому комментирова­нию. К нему надлежит нам подойти как к современнейшему из наших современников, поставить перед ним самые актуальные проблемы, над которыми бьется современная психологическая мысль, с тем чтобы уяснить в первую очередь, какие ответы на самые узловые вопросы психологии заключаются в высказыва­ниях Маркса, взятых в свете общих основ марксистско-ленинской методологии, и какие пути намечаются им для построения психо­логии.

Современная зарубежная психология, как известно, пережи­вает кризис. Этот кризис, совпавший с периодом значительного развития экспериментального исследования, является, как и кри­зис современной физики, о котором писал Ленин в «Материализ­ме и эмпириокритицизме», кризисом методологическим. Он отра­жает общую идеологическую борьбу, ведущуюся в современной науке и выявляющуюся в кризисе методологических основ раз­личных дисциплин, начиная с современной математики. В психо­логии этот кризис привел к тому, что психология распалась на психологии, а психологи разбились на школы, друг с другом враждующие. Кризис в психологии принял, таким образом, на­столько острую и открытую форму, что он не мог не быть осознан

6

таупнейшнмн представителями психологической науки. Путь для разрешения кризиса может быть только один:<...) радикальная йерестройка самого понимания и сознания и деятельности чело­века, неразрывно связанная с новым пониманием их взаимоот­ношений, может привести к правильному раскрытию предмета психологин. Таков именно — это наше основное положение — тот путь, который с полной определенностью указан в психологиче­ских высказываниях Маркса. Они ясно намечают иную трактов­ку и сознания и деятельности человека, которая в корне преодо­левает их разрыв и создает базу для построения марксистско-ленинской психологии как «действительно содержательной и ре­альной»* науки.

Исходным пунктом этой перестройки является марксовская концепция человеческой деятельности. В «Экономическо-фнлософ-скнх рукописях 1844 года» Маркс, пользуясь гегелевской терми­нологией, определяет человеческую деятельность как опредмечи­вание субъекта, которое вместе с тем есть распредмечивание объекта<.. .> Вся деятельность человека для Маркса есть опред­мечивание его самого, или, иначе, процесс объективного раскры­тия его «сущностных сил». В «Капитале» он скажет просто, что в труде «субъект переходит в объект». Итак, деятельность — не реакция на внешний раздражитель, она даже не делание, как внешняя операция субъекта над объектом, — она «переход субъ­екта в объект». Но тем самым смыкается связь не только между субъектом и его деятельностью, но и связь между деятельностью и ее продуктами. Самое понимание деятельности как опредмечи­вания заключает уже эту мысль; Маркс заострит и подчеркнет ее, когда, анализируя в «Капитале» труд, он скажет, что «дея­тельность и предмет взаимно проникают друг в друга». Посколь­ку деятельность человека есть опредмечивание, объективирование его или переход субъекта в объект, раскрытие в объектах его деятельности, его сущностных сил, в том числе его чувств, его сознания, постольку предметное бытие промышленности есть раскрытая книга человеческих сущностных сил, чувственно пред­лежащая перед нами человеческая психология. Поэтому «психо­логия, для которой эта книга, т. е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной наукой»2.

Но за сомкнувшейся, таким образом, связью, идущей от субъ­екта к объекту, в деятельности человека сейчас же раскрывается Другая фундаментальная зависимость, идущая от объекта к субъ­екту. Опредмечивание или объективирование не есть «переход в объект» уже готового, независимо от деятельности данного субъ­екта, сознание которого лишь проецируется вовне. В объективи­ровании, в процессе перехода в объект, формируется сам субъ-

1 Маркс К. Экономнческо-философские рукописи 1844 года.—Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 123.

2 Там же.

7

ект «Лишь бхтШ* предметно развернутому богатству чело Й^Й^Щ^^вив.ается, .а частью и впервые порождает-ж (ЗюШюа .субъективной человеческой чувственности: музы-1ашКЮ-Ух6, чувствующий красоту формы глаз,—короче говоря, хайие Чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибр не только пять внешних чувств, но и так называемые ду­ховные чувства, практические чувства (воля, любовь н т. д.),— одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, — «воз­никают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, бла­годаря очеловеченной природе...»1.

<...>Таким образом, объективируясь в продуктах своей дея­тельности, формируя их, человек формирует—«отчасти порожда­ет, отчасти развивает» — свои чувства, свое сознание согласно из­вестной формуле «Капитала»: «.. .изменяя внешнюю природу, че­ловек в то же время изменяет свою собственную природу». Не путем погружения в неизрекаемые глубины непосредственности, не в бездеятельности, а в труде, в самой деятельности человека, преобразующей мир, формируется его сознание.

Чтобы окончательно очертить мысль Маркса н отмежевать ее от идеалистической концепции Гегеля о самопорождающемся субъекте, необходимо в эту цепь рассуждений Маркса включить еще одно существеннейшее звено.

Когда я объективируюсь в своей деятельности, то я тем самым включаюсь в объективный контекст от меня и моей воли неза­висящей ситуации. Я вхожу, в процессе взаимопроникновения дей­ствия и предмета, в объективную, общественными закономерно­стями детерминированную ситуацию, и объективные результаты моей деятельности определяются объективными общественными отношениями, в которые я включился: продукты моей деятельно­сти суть продукты общественной деятельности. «Деятельность и пользование ее плодами, как по своему содержанию, так и по способу существования, носят общественный характер: обществен­ная деятельность и общественное пользование»2.

И это относится не только к моей практической деятельности в узком смысле, но и к моей теоретической деятельности. Каждая мысль, которую я сформулировал, приобретает объективный смысл, объективное значение в том общественном употреблении, которое она получает в зависимости от той объективной ситуации, в которую она, мною сформулированная, вошла, а не в зависи­мости лишь от тех субъективных намерений и побуждений, исхо­дя из которых я к ней пришел; продукты моей теоретической, как и продукты моей практической деятельности в их объективном содержании суть продукты общественной деятельности: «Общест­венная деятельность и общественное пользование существуют от­нюдь не только в форме непосредственно коллективной деятель-

1 Маркс К. Экоиомическо-философские рукописи 1844 года. — Маркс К.» Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 122. % Там же, с. 118.

6

иОсти и непосредственно коллективного пользования», т. е. не только в деятельности и духе, обнаруживающихся «в действитель­ном общении с другими людьми... Но даже и тогда, когда я за­нимаюсь научной и т. п. деятельностью, — деятельностью, кото­рую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредст­венном общении с другими, — даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не толь­ко дан, в качестве общественного продукта, материал для моей деятельности — даже и сам язык, на котором работает мысли­тель, — но и мое собственное бытие есть общественная деятель­ность; а потому и то, что я делаю нз моей особы, я делаю нз себя для общества, сознавая себя как общественное существо»1.

Итак, если мое сознание формируется в моей деятельности через продукты этой деятельности, оно объективно формируется через продукты общественной деятельности. Мое сознание в сво­ей внутренней сущности опосредствовано объективными связями, которые устанавливаются в общественной практике и в которые я включаюсь, вхожу каждым актом своей деятельности, практиче­ской и теоретической. Каждый акт моей» деятельности и я сам в нем через него тысячами нитей вплетен, многообразными свя­зями включен в объективные образования исторически, сложив­шейся культуры, и мое сознание насквозь опосредствовано нми.

Эта центральная концепция Маркса о формировании челове­ческой психики в процессе деятельности опосредствованно через продукты этой деятельности разрешает узловую проблему со­временной психологии и открывает путь к принципиально иному решению вопроса о ее предмете.

В противовес основной идее интроспективной психологии о непосредственности психики (непосредственный опыт как предмет психологии) у Маркса со всей возможной отчетливостью сформу­лировано положение об объективной опосредствованности созна­ния. Ведь «только благодаря (предметно) объективно разверну­тому богатству человеческого существа» получается богатство субъективной человеческой чувственности. Эта идея об объектив­ной опосредствованности психики с большой последовательностью проводится Марксом через все его психологические высказыва­ния. .. Этим открывается принципиальная возможность объектив­ного изучения психики. Психика не субъективно, не для познания только представляется опосредствованной; она может быть по­знана опосредствованно через деятельность человека и продукты этой деятельности, потому что она в бытнн своем объективно опо­средствована имн...

Марксовый анализ человеческого сознания и труда в форме, «составляющей исключительное достояние человека», обнаружи­вает со всей возможной ясностью, в чем выражается эта пере­стройка, как радикально она изменяет всю ситуацию, открывая путь для объективного познания психического.

1 Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 118.

9

Основные формулы Маркса о сознании общеизвестны. «Созна­ние (das Bewuptsein) никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием (das Bewupte Sein), а бытие людей есть ре­альный процесс их жизни»', т. е. сознание как отражение бытия — по формуле Ленина. Наряду с этой первой — вторая формула: «Мое отношение к моей среде есть мое сознание»2, причем в от­личие от животного, которое ни к чему не относится, человеку его отношение к другим дано как отношение и, наконец, в не­посредственной связи с этим: язык —это практическое, существу­ющее для других людей, а значит, и существующее также для меня самого, реальное сознание... Сущность сознания в том, что мое отношение к моей среде в сознании человека само дано как отношение, т. е. реальное отношение человека к среде становится опосредствованным — через идеальное ее отражение, которое практически осуществляется в языке. Язык служит тем планом, на котором я фиксирую отражаемое мной бытие и проецирую мои операции. Таким образом, идеальный план включается между непосредственно наличной ситуацией, которую я познаю, и опе­рацией или действием, которым я изменяю мир. В связи с этим неизбежно иной оказывается и самая структура действия. Возник­новение опосредствующего идеального плана высвобождает дей­ствие из исключительной зависимости от непосредственно налич­ной ситуации.. . Человек перестает быть рабом непосредственно наличной ситуации; действия его, становясь опосредствованными, могут определяться не только стимуляцией, исходящей из непо­средственно наличной, ситуации, но целями и задачами, лежащи­ми за ее пределами; они становятся избирательными, целевыми и волевыми; именно эти черты характеризуют деятельность чело­века в его специфических отличиях от поведения животных. «Труд в форме, составляющей исключительное достояние человека», ха­рактеризуется прежде всего двумя чертами. «В конце процесса груда получается результат, который уже в начале этого про­цесса имелся в представлении человека, т. е. идеально»: в реаль­ную деятельность включается идеальный план, ее опосредствую­щий, и в связи с этим он «не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вме­сте с тем и свою сознательную цель, которая как закон опреде­ляет способ и характер его действий и которой он должен под­чинять свою волю»3.

Наличие идеального плана сознания связано с изменением характера самой деятельности. .. Когда Маркс определяет спе­цифику человеческого сознания как мое отношение к моей среде, которое дано мне как отношение, т. е. имеет опосредствованный характер, он определяет самое сознание, исходя из тех измене­ний в реальных отношениях человека к его среде, которые свя-

_—7----------

1 Маркс К-, Энгельс Ф. Фейербах. — Соч., т. 3, с. 25.

2 Там же, с. 29.

3 Маркс К- Капитал.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 189.

10

заны с генезисом и развитием человеческого сознания. Это мето­дологически решающий пункт.

Человеческое сознание, будучи предпосылкой специфической человеческой формы деятельности — труда, является также и в первую очередь его результатом. В направленной на изменение внешнего мира, на формирование объектов деятельности форми­руется сознание в своем внутреннем существе. Это внутрь про­никающее и изнутри человеческое сознание формирующее воздей­ствие общественной практики, является решающим моментом кон­цепции Маркса <.. .>

Таким образом, решающим для марксистско-ленинской кон­цепции является преодоление противоположности социального и индивидуального, внешнего и внутреннего, осуществляемое в ис­ходной концепции о формировании внутренней сущности челове­ческого сознания в процессе воздействия человека на внешний мир, в процессе общественной практики, в которой происходит взаимопроникновение действия и предмета и формирование субъ­екта и сознания через продукты общественной практики.

В этом тезисе в качестве центрального момента заключается положение об историчности сознания. Формируясь в процессе об­щественной практики, оно развивается вместе с ней. «Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и ос­тается им, — добавляет Маркс, — пока вообще существуют люди»' <.. .>

Применительно к психологическому развитию человека исто­рическое развитие психики не сводится к надстройке «царства духа» над чувственностью и инстинктами природного существа; оно не исчерпывается тем, что над примитивными животными ин­стинктами надстраиваются «высшие духовные чувства», над «гру­быми чувствами» — мышление человека. Процесс развития про­никает глубже; он захватывает все самые примитивные его про­явления. Инстинкты становятся потребностями человека, которые в процессе исторического развития становятся человеческими по-требностями<.. .>

Итак, и элементарные чувства и инстинкты — вся психика че­ловека в целом — вовлечены в процесс исторического развития; переделке подвергаются все участки сознания.., Сознание пред­ставляет из себя не плоскостное образование: различные участки его находятся на различных уровнях развития; но во всяком слу­чае всем своим массивом участвует оно в процессе исторического развития. Так именно, как процесс «становления природы чело­веком», должно быть понято психологическое развитие человека; в этом лишь плане проблема психологического развития может и должна получить действительно глубокую и радикальную трак­товку.

Раскрывая процесс развития как развития и изменения самой природы человека, прежде всего его психологической природы,

Маркс К-, Энгельс Ф. Фейербах. — Соч., т. 3, с, 29.

И

Маркс при этом вскрывает социально-историческую обусловлен­ность этого процесса. Он показывает совершенно конкретно, как различные формы разделения труда перестраивают психологиче­ские способности человека, как частная собственность искажает и опустошает человеческую психику. В этой концепции развития революционная теория с естественной необходимостью приводит к революционной практике. Из понимания зависимости психоло­гической природы человека от их искажающих, препятствующих их полноценному развитию общественных форм неизбежно выра­стают требования изменения этих общественных условий. Рушат­ся ссылки, так часто практиковавшиеся в буржуазной науке, па будто бы неизменную природу человека для обоснования неиз­менности существующего строя, и эту «природу» в действитель­ности обусловившего. Падает и поверхностно идеалистическая концепция об изменении сознания как простой смены мнений и представлений, совершающейся автогенно и являющейся двига­телем исторического процесса. Лишь в реальной перестройке об­щественной практики—но в этой перестройке доподлинно, — в трудном, исполненном внутренних противоречий процессе станов­ления и борьбы перестраивается в своей внутренней сущности сознание человека.

Все политически заостренные требования, которые ставит пе­ред нами практика социалистического строительства, — переделки сознания людей, преодоления пережитков капитализма не только в экономике, но и в сознании людей — все они своим теоретиче­ским основанием имеют эту Марксом заложенную концепцию ис­торического развития сознания под воздействием перестраиваю­щейся общественной практики. И с другой стороны, будучи, йо-первых, результатом исторического развития, сознание является вместе с тем и предпосылкой исторического развития, будучи за­висимым, но все же существенным его компонентом...

В неразрывной связи со всей этой системой психологических идей Маркса в качестве одного из центральных ее звеньев высту­пает марксовская трактовка проблемы личности... Вне связи с личностью невозможно понимание психологического развития, по­тому что «люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей дей­ствительностью также свое мышление и продукты своего мышле­ния»'.

Формы сознания развиваются не сами по себе — в порядке ав­тогенеза, а как атрибуты или функции того реального целого, ко­торому они принадлежат. Вне личности трактовка сознания мог­ла бы быть лишь идеалистической. Тому способу рассмотрения, который исходит из сознания, Маркс поэтому противопоставляет другой — соответствующий реальной, жизни, при котором «исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают соз­нание только как их сознание»2.

1 Маркс К-, Энгельс Ф. Фейербах.«- Соч., т. 3, с. 25.

2 Там же.

12

Марксистская психология не может, таким образом, быть све­дена к анализу отчужденных от личности, обезличенных процес­сов и функций. Сами эти процессы или функции суть для Маркса «органы индивидуальности». «Человек, — пишет Маркс> — при­сваивает себе свою всестороннюю сущность всесторонним образом, следовательно, как целостный человек». В этом участвует и каж­дое из его «человеческих отношений к миру — зрение, слух, обо­няние, вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, желание, деятельность, любовь, словом, все органы его индивидуально­сти. . .»*.

Вне этой трактовки нереализуем был бы основной для марк­систской концепции тезис, согласно которому сознание человека есть общественный продукт и вся психика его социально обуслов­лена. Общественные отношения — это отношения, в которые всту­пают не отдельные органы чувств или психологические процессы, а человек, личность. Определяющее влияние общественных отно­шений труда иа формирование психики осуществляется лишь опосредствованно через личность.

Но включение проблемы личности в психологическую проб­лематику, конечно, ни в коем случае ие должно означать ее пси­хологизации. Личность не тождественна ни с сознанием, ни с са­мосознанием. Это отождествление, проводившееся в психологии сознания, поскольку она вообще ставила проблему личности, для Маркса, само собой разумеется, неприемлемо^ ..>

Личность существует только при наличии у нее сознания: ее отношения к другим людям должны быть ей даны как отноше­ния. Сознание, будучи свойством материи, которая может обла­дать и может не обладать сознанием (марксизм — не панпси­хизм!), является качеством человеческой личности, без которого она не была бы тем, что она есть.

Но сущность личности есть совокупность всех общественных отношений2...

Человеческая личность в целом формируется лишь через по­средство своих отношений к другим людям. Лишь по мере того как у меня устанавливаются человеческие отношения к другим людям, я сам формируюсь как человек: «Лишь отнесясь к челове­ку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относить­ся к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел как та­ковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»3.

В противоположность господствующим в современной психоло­гии и психопатологии учениям, в которых личность в своей био­логической обособленности выступает как первичная непосредст­венная данность, как абсолютная в себе существующая самость, определяемая глубинными, биологически детерминированными

1 Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. —- Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42» с. 120.

2 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Тезисы о Фейербахе. — Соч.,, т. Зу с. 3.

3 Маркс К. Капитал. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 62.

13

влечениями или конституциональными особенностями, независимо от общественных связей н опосредствовании, — для Маркса лич­ность, а вместе с тем и ее сознание опосредствованы ее общест­венными отношениями, и ее развитие определяется прежде всего динамикой этих отношений. Однако так же, как отрицание психо­логизации личности не означает выключения сознания и самосоз­нания, точно так же и отрицание биологизации никак не означает выключение биологии, организма, природы из личности. Психо­физическая природа не вытесняется и не нейтрализуется, а опо­средствуется общественными отношениями и перестраивается — природа становится человеком!

В психологическом плане основное значение для реализации в самом понимании природы личности революционизирующей ее исторической концепции имеет понимание Марксом человеческих потребностей...

Неучет потребностей в понимании мотивации человеческого по­ведения неизбежно приводит к идеалистической концепции. «Люди привыкли, — пишет Энгельс, — объяснять свои действия из своего мышления, вместо того, чтобы объяснять их из своих потребно­стей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осозна­ются), и этим путем с течением времени возникло то идеалисти­ческое мировоззрение, которое овладело умами в особенности со времени гибели античного мира»1. На основе понятия потребно­сти все учение о мотивизации человеческого поведения получает принципиально иную постановку, чем та, которая ему обычно да­ется на основе учения об инстинктах и влечениях. Но потребно­сти, сближаясь в этом отношении с инстинктами и влечениями, принципиально отличаются от них. Опосредствованные обществен­ными отношениями, через которые они преломляются, они — про­дукт истории, в отличие от инстинктов как только физиологиче­ских образований; они далее имеют и онтогенез, в отличие от ин­стинктов, продуктов филогенеза<.. .>

: В отличие от всех в основе своей биологических теорий, Маркс вскрывает социально-историческую обусловленность человеческих потребностей, опять-таки не упраздняющую, а опосредствующую «природу» человека. При этом в историческом развитии не только надстраиваются новые потребности над первичными инстинктив­ными потребностями, но и преобразуются эти последние, много­кратно преломляясь сквозь изменяющуюся систему общественных отношений: по формуле Маркса, потребности человека становятся человеческими потребностями^ . .>

Выдвинутые на место инстинктивных влечений потребности реа­лизуют, таким образом, историчность в учении о мотивах, о дви­жущих силах поведения. Они же раскрывают богатство человече­ской личности и мотивов ее поведения. ..

Богатство же и многообразие исторически формирующихся по-

1 Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека. — Маркс К-> Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 493.

14

требностей создает все расширяющиеся источники мотивации че* ловеческой деятельности, значение которых зависит притом от конкретных исторических условий. «Мы видели,— пишет Маркс,—■ какое значение имеет при социализме богатство человеческих по­требностей, а следовательно, и какой-нибудь новый способ произ­водства и какой-нибудь новый предмет производства: новое про­явление человеческой сущностной силы и новое обогащение че­ловеческого существа»1. «При господстве же частной собственно­сти,—подчеркивает Маркс социальную обусловленность этого по­ложения,— мы наблюдаем обратное отношение»: каждая новая потребность создает и новую зависимость. Но, «при допущении наличия социализма», это богатство исторически развивающихся потребностей — все более многообразных и создающихся на все более и более высоком уровне — открывает перспективы богатой, содержательной, динамически развивающейся и поднимающейся на все более высокий уровень стимуляции человеческой деятель­ности^ . .>

С учением об историчности потребностей связано у Маркса и учение об исторической обусловленности различий способно­стей. «Разнообразие человеческих дарований, — пишет Маркс, — скорее следствие, чем причина разделения труда»2. Это означает, что столь несходные способности, свойственные, по-видимому, лю­дям, занятым в различных профессиях и достигшим зрелого воз­раста, составляют не столько причину, сколько следствие разде­ления труда; не столько причина, сколько следствие, но не только следствие, а также и причина. В «Капитале» Маркс пишет: «Раз­личные операции, попеременно совершаемые производителем това­ра и сливающиеся в одно целое в процессе его труда, предъявля­ют к нему разные требования. В одном случае он должен разви­вать больше силы, в другом случае—больше ловкости, в треть­ем— больше внимательности и т. д., но один и тот же индивидуум не обладает всеми этими качествами в равной мере. После раз­деления, обособления и изолирования различных операций ра­бочие делятся, классифицируются и группируются сообразно их преобладающим способностям. Если, таким образом, природные особенности рабочих образуют ту почву, на которой произрастает разделение труда, то, с другой стороны, мануфактура, коль скоро она введена, развивает рабочие силы, по самой природе своей пригодные лишь к односторонним специфическим функпиям;»3-

Итак, «природные особенности рабочих образуют ту почву, в которую пускает свои корни разделение труда», но раз уже вве­денное разделение труда формирует и трансформирует человече­ские способности. Возникая на почве «природных особенностей», они не являются неизменными, абсолютными сущностями, а под­чиняются в своем развитии закономерностям общественного бы-

1 Маркс К. Экономнческо-философские рукописи 1844 года. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 128.

2 Там же, с. 143.

3 Маркс К. Капитал.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 361.

J5

тия, их преобразующим. Маркс выявляет зависимость структуры человеческих способностей от исторически изменяющихся форм разделения труда, конкретно демонстрируя в блестящем и тонком анализе изменение психики человека при переходе от ремесла к мануфактуре, от мануфактуры к крупной промышленности, от ее начальных к более поздним, зрелым капиталистическим фор­мам1. Здесь центральное значение имеет обнаружение того, как развитие мануфактуры и разделение труда приводят к крайней специализации способностей, к формированию «частичного рабо­чего, простого носителя известной частичной общественной функ­ции. ..»2, а дальнейшее развитие автоматизации, при которой труд теряет характер специальности, приводит к замене его «индиви­дуумом, для которого различные общественные функции суть сме­няющие друг друга способы жизнедеятельности».

В своих потребностях и способностях конкретизируется психо­логическая природа личности. Она при этом в самом своем су­ществе оказывается обусловленной, опосредствованной теми кон­кретными общественно-историческими условиями, в которых она формируется<,. .>

Продукты человеческой деятельности, которые являются «опред-меченной», объективированной сущностью человека (его сущно­стных сил), благодаря объективному предметному бытию которых формируется внутреннее субъективное богатство человека, оказы­ваются при господстве частной собственности отчужденными, чу­жими вещами. В результате каждая новая потребность человека, которая могла бы быть новым проявлением и новым источником богатства человеческой природы, становится источником новой за­висимости; каждая способность, порождая в результате своей реа­лизации новые потребности, умножает эти зависимости, и человек в результате как бы непрерывно отчуждает свое собственное внут­реннее содержание и как бы опустошается, становясь во все но­вые и новые внешние зависимости. Лишь преодоление этого от­чуждения, не идеально метафизически, а грубо реально осущест­вляемого режимом частной собственности, т. е. лишь осуществле­ние коммунизма, может обеспечить подлинное развитие личности. «Поэтому уничтожение частной собственности означает полную эмансипацию всех человеческих чувств и свойств; но оно является этой эмансипацией именно потому, что чувства и свойства эти стали человеческими как в субъективном, так и в объективном смысле»3.

Лишь осуществление подлинно человеческих отношений в кол­лективе обеспечит развитие человеческой личности. Богатство дей­ствительных отношений к людям становится здесь действитель­ным, духовным богатством человека, и в сильном коллективе сильной будет и личиость<.. .>

1 Маркс К. Капитал. —Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 361.

2 Там же, с. 499.

3 Маркс К. Экономическо-философскне рукописи 1844 года. — Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., f. 42, с. 120.. '

16

. Современная борьба против «уравниловки» и вся наша тепе­решняя практика с ее тщательным учетом индивидуальных осо­бенностей каждого работника и учащегося и системой персональ­ного выдвижения являются реализацией на практике социали­стического строительства этого теоретического положения Маркса. «Только в коллективности, — развивает дальше Маркс свои по­ложения о роли подлинного коллектива в развитии личности,— получает индивид средства, дающие ему возможность всесторон­него развития своих задатков; следовательно, только в коллек­тивности возможна личная свобода. В действительной коллектив­ности индивиды добьются в своей ассоциации н через эту ассо­циацию в то же время и своей свободы». Здесь Маркс употреб­ляет термин «личная свобода» в значении, принципиально отлич­ном от того, которое установилось в буржуазном обществе и ко­торое Маркс подверг критике в «Капитале», говоря о пролета­риях, как птицах свободных — умирать с голоду. Понятие личной свободы может быть формальным и отрицательным или содер­жательным и положительным. Первое спрашивает: свободен от ♦ чего. Второе — свободен для чего. Для первого всякие скрепы и связи только путы, второе знает, что они могут быть и опорами, и решающим является вопрос: какие реальные возможности раз­вития и действия этим обеспечены. Маркс показывает, что в этом 'положительном и реальном смысле только действительная кол­лективность обеспечивает личную свободу, поскольку она откры­вает возможность всестороннего и полного развития личности. Он подытоживает в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» значение действительной коллективности: «Коммунизм как положительное упразднение частной собственности — атого самоотчуждения человека — и в силу этого как подлинное при­своение человеческой сущности человеком и для человека; а по­тому как полное, происходящее сознательным образом и с сохра­нением всего богатства предшествующего развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т. е. чело­вечному. Такой коммунизм, как завершенный натурализм,^гума­низму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; ои есть дей­ствительное разрешение противоречия между человеком и п-риро-' дой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоут­верждением, между свободой и необходимостью, между индиви­дом и родом. Он — решение загадки истории и он знает, что он есть это решение»'.

Рубинштейн С. Л. Проблемы об­щей психологии. М, 1973, с. 19—46.

1 Маркс К» Экономйческо-философские рукописи 1844 года. ~ Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 116.

2 Заказ 5(62

17

А. Н. Леонтьев ПОНЯТИЕ ОТРАЖЕНИЯ И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ ДЛЯ ПСИХОЛОГИИ

Объективная логика развития научных психологических зна­ний все более настойчиво гребует обратиться к понятию отра­жения, которое является ключевым для теоретической психоло­гии. <...>

Прежде всего я хотел бы подчеркнуть исторический смысл понятия отражения. Он состоит, во-первых, в том, что содержа­ние этого понятия не является застывшим. Напротив, в ходе прогресса иаук о природе, о человеке и обществе оно развивается и обогащается.

Второй, не менее важный аспект состоит в том, что в этом по­нятии заключена идея развития, идея существования различных уровней и форм отражения. Речь идет о разных уровнях тех спе­цифических изменений рассматриваемых объектов, которые воз­никли в результате испытываемых ими воздействий и являются адекватными им. Эти уровни очень различны. Но все же это уровни единого отношения, которое в качественно разных формах обнаруживает себя и в неживой природе, и в мире животных, и, наконец, у человека.

В связи с этим возникает задача, имеющая для психологии первостепенное значение: исследовать особенности, функцию и механизмы различных уровней отражения, проследить переходы от более простых его уровней и форм к более сложным.

Подход, выделяющий уровни и этапы филогенетического и онтогенетического развития, давно получил в психологии широкое распространение и признание. Успехи, достигнутые на этом пути, общеизвестны. Речь идет об успехах исследований развития пове­дения, развития речи, развития восприятия, генезиса логических операций и т. п. Но как раз успехи этих исследований и порождают тенденцию к поиску широких понятий, способных выразить их общий итог.

Я думаю, что эта тенденция отвечает духу современной науки. Достаточно сослаться на плодотворность введения таких широких понятий, как понятия управления, информации, управ­ляющих (информационных) моделей. Последнее из этих понятий представляет для нас особенно большой интерес, так как оно, являясь близким к понятию отражения, позволяет сделать неко­торые полезные сопоставления.

Когда мы говорим «модель», мы обязательно имеем в виду также и «моделируемое». Применительно к любым открытым системам моделируемым является то или иное внешнее воздей­ствие, информация о свойствах (параметрах) которого поступа­ет иа вход данной системы.

Отношение модели к моделируемому (в указанном более специальном значении этого понятия) распространяется на ши-

18

рокий круг систем, включая живые системы и, наконец, челове­ка. Мы находим, что и на уровне человека управление поведе­нием осуществляется посредством программ и моделей. Мы называем их планами и образами или какими-нибудь другими аналогичными по смыслу терминами. Однако на этом уровне перед нами прежде всего выступает «картинная», изобрази­тельная сторона моделей: модель как отражение. При этом об­наруживаются такого рода свойства, которые уже не охваты­ваются понятием модели. Таково, например, свойство внешней «проецированное™» отражения, т. е. отнесенности его к некоторой реальности.

Таким образом, возникает своеобразная теоретическая си­туация. С одной стороны, понятие отражения и понятие модели непротивопоставимы. Более того, распространение понятия управляющей модели на живые системы, в том числе на человека, несомненно, оправданно, а для решения некоторых проблем просто необходимо. Оно имеет также и очень важное общетеоре­тическое значение, которое заключается в том, что сближе­ние образа с моделью утверждает требование рассматривать образ и отражение как лежащие в одной и той же плоскости ре­альности.

С другой стороны, на уровне человека становится особенно очевидным, что понятие модели, пересекаясь с понятием отра­жения, не покрывает содержания последнего. Самый аппарат, применяемый для анализа моделей, в том числе и моделей рас­сматриваемого типа, исключает эту возможность в принципе. Ведь такой анализ неизбежно ограничен рамками формальных отношений (гомоморфизма, изоморфизма), связывающих между собой два множества упорядоченных элементов некоторых сис­тем, в то время как на человеческом, психологическом уровне прежде всего выступает как раз неформальная сторона управ­ляющих моделей.

Эта неформальная сторона существует, конечно, не только на уровне человека, его сознания, но и на нижележащих уровнях. Она имеет свое развитие, свои преобразования при переходе от одного уровня к другому н доступна объективному исследованию. Понятно, что для ее выделения и описания нужно специальное понятие. Таким понятием и является понятие отражения. И я не вижу никакой логической возможности отбросить это понятие или обойти его.

Понятие отражения не просто постулирует отношение адек­ватности образа отражаемой реальности. Оно ориентирует и на­правляет исследование. Оно ставит фундаментальную проблему — проблему исследования процесса перехода или «перевода» отра­жаемого содержания в содержание отражения. Эта проблема и приводит нас ко второму положению, которое характеризует отражение, — к положению о его активности.

В своей явной форме активность отражения выступает на уровне живых систем. В дальнейшем я буду иметь в виду эти

2*

19

уровни и к тому же формы психического отражения. Примени* тельно к формам психического отражения мы говорим об актив­ности отражения в двояком смысле.

Во-первых, в смысле активной роли отражения в управле­нии жизненными процессами, процессами поведения. В общем виде эта роль не требует разъясиеиия. Главный интерес пред­ставляет проблема изменения роли, или, точнее, функции отра­жения в процессе развития, а иа уровне сознания — проблема иеэпифеиомеиальиости субъективных, идеальных явлений...

Мы говорим далее об активности отражения также и в том смысле, что отражение является результатом активного процес­са. Это значит, что, для того чтобы возникло отражение, одного только воздействия отражаемого объекта на живую систему, яв­ляющуюся субъектом отражения, еще недостаточно. Необходи­мо также, чтобы существовал «встречный» процесс — деятель­ность субъекта по отношению к отражаемой реальности. В этом активном процессе и происходит формирование отражения, его проверка и коррекция. Если иет этого активного процесса, нет и психического отражения.

Хотя это утверждение находится в противоречии и со старыми сенсуалистическими представлениями и с некоторыми новейшими концепциями, существует большое и все возрастающее число прямых оснований, которые позволяют на нем настаивать.

Так, становится все более очевидным, что, для того чтобы возник зрительный образ, еще недостаточно, как писал когда-то Гербарт, «иметь объект перед глазами», т. е. иметь его проек­ционный образ на сетчатке. Необходимо еще, чтобы осуще­ствлялась активная работа перцептирующей зрительной системы, необходимо участие ее эфферентных звеньев.

Обнаружение и регистрация эфферентных процессов и выяв­ление их роли в условиях высокоразвитого восприятия, в условиях, говоря словами Сеченова, «обученной сетчатки глаза», представляет иногда большие методические и технические труд­ности. По-видимому, этим и объясняется то, что некоторые явле­ния кажутся свидетельствующими скорее в пользу пассивной .«экранной» теории зрительного восприятия. Чем более, однако, углубляется исследование и совершенствуются его методы, тем более выявляется необходимость участия эфферентных про­цессов даже в тех случаях, когда их речь наиболее замаски­рована.

Сошлюсь только на некоторые последние, известные мне экспериментальные данные. Одним из самых «трудных» в этом смысле является случай восприятия изображения, строго ста­билизированного по отношению к сетчатке. Однако и в этих условиях удалось выявить необходимость активности зрительной системы, адекватной перцептивной задаче и воспринимаемому тест-объекту. Больше того, оказалось, что создаваемые этими совершенно искусственными условиями ограничения нормально­го «поведения глаза» приводят к искажению воснриятня, выра-

20

нсающемуся в ряде иллюзий, выпадении отдельных элементов объекта, в неразличении последовательных образов от прямых и т. п. <.. .>

В своей наиболее простой и вместе с тем демонстративной форме перцептивные действия выступают в процессах осяза­тельного восприятия пространственных свойств объектов. Осяза­ющая рука вступает в прямой механический контакт с объек­том; обегая его контур, она как бы «липнет» к нему. Ее тактильные рецепторы выполняют, таким образом, двоякую функ­цию: во-первых, они афферентируют перцептивное действие, во-вторых, они участвуют в сборе информации, которая обра­зует как бы чувственную ткань формирующегося осязательного образа.

Если всмотреться в этот процесс, то перед нами откроется прежде всего решающая роль действия, «снимающего» коитур объекта. Как известно, мы можем без ущерба для адекватности образа изменить состав сенсорных сигналов, поступающих в ре-цепирующую систему, как это имеет место в случае, когда мы переходим к ощупыванию объекта с помощью зонда или пользу­емся, например, большим пальцем ноги. Достаточно, однако, нару­шить выполнение самого перцептивного действия, как тактильны» образ разрушается или извращается.

Итак, именно действие субъекта по отношению к объек­ту и есть тот процесс, который «переводит» отражаемое в отра­жение.

Другой замечательный факт состоит в том, что в условиях патологии двигательного аппарата осязающего органа его движе­ния не способны выполнять функцию активного воспроизведения контура объекта. Даже в том случае, когда благодаря многочис­ленным и длительным тактильным контактам со знакомым по прежнему опыту объектом он все же в конце концов опознается испытуемым, возникающий при этом образ оказывается лишен­ным важнейшего психологического свойства — своей отнесенности к реальности. Мы имели случай наблюдать подлинно драматиче­скую картину, когда в результате потери обоих глаз и ампутации кистей обеих рук одновременно хирургической перестройкой мы­шечного аппарата предплечий у больных при сохранении кожной чувствительности, но с явлениями апраксии периферического происхождения, чувство реальности предметов, с которыми они сталкивались, исчезало.

По-видимому, то, что мы называем перцептивным действием, создает также отнесенность образа к реальности. Может быть, поэтому именно осязательное восприятие с его развернутой внеш-недвигательной активностью и обладает для нас наивысшей убедительностью. <...>

Я задержался на осязательном восприятии для того, чтобы опираясь на анализ описанных явлений, облегчить себе задачу формулирования некоторых общих положений. Одно из них свя-

21

зано с только что введенным мной, понятием процесса уподоб­ления.

В осязании этот процесс осуществляется внешним движением руки. Но это лишь особый, частный случай. В более же обшем смысле это процесс, осуществляемый эффекторными звеньями любой перцептивной системы, динамика которого воспроизводит перцепируемые физические свойства объекта. Он может иметь форму внутреннего процесса, например, так называемого движе­ния внимания по элементам зрительно воспринимаемого внешнего поля. Однако, как правило, этот процесс все же «затекает» на моторные пути. <...>

Является ли функция уподобления морфологически фиксиро­ванной в структуре эфферентных аппаратов перцептивной систе­мы? Да, в том смысле, что они всегда адекватны этой функции, приспособлены для ее выполнения; но филогенетически формиро­вание этих аппаратов может происходить в связи с развитием других функций. Так, например, эффекторным аппаратом перцеп­тивной системы звуковысотного слуха являются голосовые связки, и их устройство строго адекватно перцепируемому параметру звука — его основной частоте. Однако по своему происхождению и по главной своей функции это органы вокализации, а не детек­ции звуковой частоты; последняя выполняется ими только в составе функциональной системы звуковысотного слуха.

Итак, изучение активного аспекта отражения наталкивается на множество осложняющих обстоятельств. Они, однако, не могут закрыть от нас главного — того, что процесс отражения является результатом не воздействия, а взаимодействия, т. е, результатом процессов, идущих как бы навстречу друг другу. Один из них есть процесс воздействия объекта на живую систему, другой — активность самой системы по отношению к воздействующе­му объекту. Этот последний процесс благодаря своей уподоблеи-ности независимым свойствам реальности и несет в себе ее от­ражение.

В этой связи я хочу затронуть последний вопрос: помещая деятельность как бы между субъектом и воздействующей на него реальностью, не встаем ли мы на ту точку зрения, что свой­ства объекта не отражаются, а произвольно «конструируются» субъектом? Конечно, нет. Нет, потому что деятельность необходи­мо подчиняется независимым свойствам объектов. Это не требует доказательств, когда речь идет о внешней деятельности, которая вступает в прямое соприкосновение с объектом и испытывает на себе его сопротивление. Однако так же обстоит дело и в том случае, когда деятельность является внутренней. Внутренняя деятельность, как и внешняя, тоже осуществляет жизнь — процесс, практически связывающий субъекта с реальным миром; она включена в этот процесс, от него зависит н им определя­ется. <...>

Развитие понятия отражения, учение об уровнях отражения и подход к деятельности как к процессу, в котором происходит

22

переход отражаемого в отражение, снимают многие теоретические трудности, стоящие на пути решения этой проблемы.

Во-первых, в самом представлении о различных уровнях от­ражения уже содержится не только необходимость выделения также уровней психического отражения, но и признание существо­вания качественных различий между ними. Следовательно, с самого начала отпадают и ложная идея отождествления психиче­ского с сознательным, и не менее ложная, представляющая лишь оборотную сторону той же медали идея вовсе исключить сознание из конкретного исследования, оставить его за пределами объ­ективной науки, как этого требовал, например, старый бихеви­оризм.

Во-вторых, — и это самое главное — представление о внутрен­ней связи отражения и деятельности дает в руки исследователя ключ для положительного решения проблемы.

Непредвзятый анализ широкого круга фактов, характеризую­щих переломные этапы в развитии поведения, позволил выдвинуть гипотезу, которую я продолжаю поддерживать и сейчас. В самом общем виде она может быть сформулирована так: какова общая структура деятельности, осуществляющей жизнь организма, его взаимодействие с окружающим миром, такова и общая структура психического отражения. Это значит, что, для того чтобы понять изменение психического отражения при переходе к человеку и то, в чем состоят условия и необходимость этих изменений, в частнос­ти необходимость появления субъективной презентированности отражения, нужно исходить из анализа происходящих при этом изменений в структуре деятельности.

Оставляя в стороне рассмотрение реальных изменений дея­тельности в процессе становления человека и резко углубляя анализ, я выделю только главнейшие их результаты.

Но прежде несколько слов о том, что создает необходимость перестройки деятельности и возникновения нового уровня и новой формы отражения.

Необходимость эта лежит в переходе от приспособительно» деятельности к деятельности продуктивной, трудовой. Замеча­тельная особенность этой деятельности состоит в том, что она подчиняется цели — представлению о том объективном результате, иа достижение которого она направлена. Понятно, что для того чтобы этот результат, т. е. будущий продукт деятельности, мог направлять ее и управлять ею, он должен быть представлен в голове субъекта в такой форме, которая позволяет сопоставлять его с исходным материалом (предметом труда), сравнивать с этапами преобразования последнего и, наконец, с достигнутым результатом (продуктом труда). Вместе с тем форма этого пред­ставления должна давать субъекту возможность активно видоиз­менять его в соответствии с меняющимися условиями и накапли­ваемым опытом деятельности. Иными словами, субъект должен теперь иметь возможность действовать с самими образами, пред­ставлениями, и, следовательно, отражаемое содержание должно

23

быть открыто для самого субъекта, существовать для него, «быть перед' ним», а это и значит, что оно должно иметь форму созна­тельного отражения, сознания.

Таким образом, представленность отражаемого субъекту от­нюдь не есть некий] эпифеномен, но составляет обязательное условие продуктивной деятельности — трудовой, изобразительной и всякой другой преобразующей, творческой деятельности чело­века.

Научное объяснение этого таинственного явления «представ­ленности» отражаемого самому субъекту, конечно, ие может до­вольствоваться старинной метафизической идеей о существовании в нас некоего маленького человечка — гомункулуса, созерцаю­щего картину, отраженную мозговыми процессами. Трудно согла­ситься и с современными попытками искать разгадку этого явле­ния в допущении того, что нервные структуры обладают свойством самоотраженности. Ведь это свойство выражает собой вид взаи­модействия внутри некоторой системы («взаимодействие с самим собой»), в то время как в данном случае речь идет о явлении, возникающем во взаимодействии отражающей системы с некото­рой внешней по отношению к ней действительностью.

Объяснение указанного явления следует искать, по-видимому, в тех же особенностях человеческой деятельности, которые соз­дают и его необходимость,— в особенностях продуктивной, трудо­вой деятельности.

Трудовая деятельность запечатлевается в своем продукте. В этом процессе превращения, говоря словами К. Маркса, формы деятельности в форму покоящегося свойства или бытия1 происхо­дит запечатление в продукте также и регулирующего деятельность субъекта внутреннего образа. Теперь в этой воплощенной вовне, экстериоризоваиной своей форме ои сам становится объектом отражения. Происходящее в голове человека соотнесение вопло­щаемого образа и отражения объекта, воплотившего его в себе, и порождает осознание последнего.

Принимая это допущение, не оказываемся ли мы в заколдован­ном кругу? Нет, здесь скорее движение по спирали, процесс пере­хода от одного уровня отражения к другому, высшему его уровню.

Однако процесс этот может реализоваться лишь в том случае, если объект выступит перед человеком именно как запечатлевший отражение, т. е. своей идеальной стороной; следовательно, сторона эта должна быть выделена. Ее выделение и происходит в процессе предметно отнесенного речевого общения, в процессе словесного означения. Поэтому осознанное есть всегда также словесно обоз­наченное, вербализованное. В этом смысле мы говорим о языке как о «субстрате» сознания.

Следует отдать себе отчет также в том решающе важном обстоятельстве, что язык порождается связями людей друг с другом в их совместной деятельности и образует систему объек-

1 См.: Маркс К. Капитал.— Соч., т. 23, с. 192. 24

тивиых явлений, носителей социально формирующихся значений, представлений и понятий, отражающих и резюмирующих общест­венный опыт; иначе говоря, он является также субстратом общест­венного сознания. Существование сознания как формы индивиду­альной психики возможно, стало быть, лишь в условиях существования общественного сознания.

Таким образом, сознание действительно является как бы «удвоенным» отражением, но только природа этой «удвоеиностн» лежит не во внутренних имманентных свойствах отражающей системы, а в особенном характере порождающих эту удвоеиность внешних отношений.

Конечно, указанные условия н отношения, характеризующие природу сознания, относятся лишь к его первоначальным формам, когда сфера сознаваемого была ограничена сферой материально­го общественного производства. Впоследствии в связи с выделе­нием и развитием духовного производства, обогащением и техни­зацией языка сознание индивидов освобождается от своей прямой связи с практической трудовой деятельностью; круг сознаваемого соответственно расширяется, и сознание становится у человека универсальной формой психического отражения. Это, однако, не значит, что теперь все, что отражается в голове человека, сознает­ся им. Как раз одна из фундаментальных психологических проб­лем и заключается в том, чтобы исследовать условия и функцию сознания. Современные исследования категориальности восприя­тия, роли речи в регуляции целенаправленной деятельности и исследования формирования понятий дают для решения этой проблемы богатейшие данные. <...>

Свою задачу я видел в том, чтобы показать, что понятие от­ражения имеет не только гносеологический смысл, но вместе с тем смысл конкретно-научный, психологический и что введение этого понятия в психологию имеет крупное эвристическое значе­ние прежде всего для решения ее фундаментальных теоретических проблем, без чего немыслимо построение непротиворечивой систе­мы психологических знаний.

XVIII Международный психологиче­ский конгресс. 4—11 августа 1966 го* да. М., 1966, с. 8—20.

М. Г. Ярошевский КАТЕГОРИАЛЬНЫЙ АППАРАТ ПСИХОЛОГИИ

Подобно языку, наука имеет свой тончайше устроенный аппа­рат, свой «органои», в формах которого постигается содержание исследуемой действительности.

Систему этих форм, не извне прилагаемых к содержанию, а изнутри его организующих, назовем категориальным аппаратом.

25

Согласно философской традиции, под категориями имеются в виду наиболее общие, предельные понятия (такие, например, как «количество», «качество», «форма», «содержание» и т. д.). Они действительны для любых проявлений, умственной активности, на каких бы объектах она ни концентрировалась.

Когда же объектом этой активности становится отдельный фрагмент бытия (в нашем случае психическая реальность), аппа­рат философских категорий, продолжая определять движение исследовательской мысли, оказывается недостаточным, чтобы освоить данный конкретный фрагмент, превратить его в предмет научного знания. Этот предмет выстраивается благодаря функци­онированию системы специально-научных категорий.. Именно она, развиваясь исторически, позволяет осмыслить изучаемое явление не только глобально (под категориями количества и качеств-а, возможности и действительности и т. п.), но также в его специ­фических характеристиках, отличающих определенную область знания от всех остальных.

В теоретическом «знаниевом» пл-аие эта область представлена в совокупности взаимосвязанных понятий, закрепленных в терми­нах, признаки которых указывают на признанное наукой сущест­венным для данного разряда явлений (например, в психологии выделяются признаки, по которым мышление отграничивается от восприятия, эмоциональные процессы — от волевых, ценностные ориентации личности — от ее способностей и т. д.). В словаре терминов и в многообразии их сочетаний перед нами простирается освоенное наукой «знаниевое» поле — в его основных разграничи­тельных линиях, компонентах и связях между ними.

Термины могут приобретать различную степень обобщенности к указывать как на обширные группы явлений (например, «па­мять»), так и на специальные феномены (например, «узнавание»). Во всех этих случаях мы остаемся в пределах науки как знания, какой бы степени обобщенности ни достигали наши понятия и теоретические схемы. Поэтому недостаточно указать на то, что категориям присуща наивысшая степень обобщенности, чтобы перейти к анализу науки как деятельности. Категории являются предельными понятиями, не выводимыми из других и не сводимы­ми к другим. Из этого, однако, не следует, что отношение катего­рий к другим понятиям сходно с отношением между общими и частными понятиями, каким оно выступает благодаря формально­логической процедуре включения в класс. В этом случае катего­рии выступали бы только в качестве предельно общих разрядов знания, тогда как их предназначение — быть организаторами производства знания.

Развитие науки — это изменение и состава знания и его форм, от которых он иеотчленим. Они и образуют систему категорий — «сетку». Ее невозможно отслоить от аппарата научного познания. В преобразованиях, которые он испытывает в процессе роста зна­ния, наиболее устойчивыми являются именно эти «сетки». Они определяют зону и направленность видения эмпирически данного

as

и образуют каркас программ по его исследованию с целью теоре­тического освоения.

Сколь нераздельны бы ни были «знаниевый» и деятельностный планы науки, они неслияниы.

В категориях представлен деятельностный план. Они — рабочие принципы мысли, ее содержательные формы, организующие про­цесс исследования. Они не могут быть отъединены от содержания. Так, за категорией психического образа стоит множество явлений, обозначаемых такими терминами, как «ощущение», «восприятие», «представление» и т. д. Соединяемое с этими терминами выражает богатство знания, накопленного наукой в отношении определен­ного слоя психической реальности, а именно всего, что относится к представленности в ней внешних объектов и их свойств.

Категория образа, включая это содержание, не исчерпывается его обобщением, не сводится к тому, что концентрирует в себе признаки, которые присущи ощущениям, представлениям и т. д.

Ведь ее предназначение в том, чтобы организовать и направить исследовательский поиск, выполнить рабочую функцию в конк­ретных проблемных ситуациях. А для этого она должна включать накопленный предшествующий опыт разработки определенной сферы реальности (скажем, изученное в отношении образной «ткани» психической реальности) в особый контекст, а именно деятельностный. Поэтому научной категории (например, психи­ческого образа), в отличие от научного понятия (например, поня­тия об ощущении, восприятии, представлении и др.), присуща своего рода биполярность. Она относится и к полюсу знания, так как включает в свое содержание признаки, указывающие на неза­висимый от нее объект, и к полюсу деятельности, так как орга­низует и направляет процесс мышления на поиск новых решений (касающихся, например, вопроса о механизмах формирования образа, его детерминации и т. п.).

Подобно языковым формам, категории науки актуализируются н живут, пока применяются с целью получить ответ на вопрос (типа описания — «что это такое?», объяснения — «почему?», «ка­ким образом?», «для чего?», предсказания). Употребляя язык с его открытыми или скрытыми вопросно-ответными формами, его носители-творцы, подыскивая нужный «речевой оборот», никогда не задумываются над задачей преобразования этих форм, хотя (объективно, неосознанно) непрерывно решают именно такую задачу. Никогда ни один исследователь не ставит перед собой цель— разработать или развить такую-то категорию (например, психического образа или психического действия). Перед ним возникают только специальные научные проблемы: выяснить, на­пример, какова зависимость восприятий человека от характера раздражителей (или отсутствия раздражителей в условиях сен­сорной депривации), от нервного субстрата (например, правого или левого полушария), от стресса, установки и т. д.

Решая эти задачи, исследователь оперирует категорией пси­хического образа. Полученный им результат, в свою очередь, мо-

37

жет произвести в этой категории сдвиг. Изучение, например, за­висимости зрительной перцепции от мышечных ощущений (Ч. Белл, Г. Гельмгольц и др.) произвело сдвиг в категории об­раза, раскрыв факторы (детерминанты) , определяющие «нроеци-рованность» образа вовне, объяснив механизм, под действием которого субъект локализует восприятие не в нервном устройстве, где оно возникает, а во внешнем предметном мире. Изучение роли установки (Узнадзе и его школа) показало зависимость образа от психической преднастройкн. Изучение различий в функциях правого и левого полушария (Р. Спери) позволило разграничить в общей картине познания внешних объектов сенсорный образ и умственный, выяснить характер их взаимоотношений,

В сознании исследователя решаемая им проблема выступает в качестве локальной, конкретной, непосредственно предметной, апостериорной, требующей эмпирического изучения. Он имеет дело с объектами, доступными экспериментальному воздействию и на­блюдению. Он фиксирует и анализирует реакции нервного суб­страта, сенсорные, двигательные или вербальные реакции своих испытуемых и т. д. Из этой эмпирической «руды» он извлекает данные для решения активирующей его ум исследовательской за­дачи. Но этот ум способен действовать только потому, что воору­жен категориальным аппаратом, который, в отличие от решаемой специальной, частной проблемы, не локален, а глобален, не апо-стериорен, а априорен. Он априорен не в кантовском смысле как изначально присущая интеллекту форма. Об его априорности мож­но говорить лишь в том смысле, что для отдельных умов он вы­ступает в качестве структуры, которая из их личного опыта не-извлекаема, хотя без нее этот опыт невозможен. Но, как мы уже знаем, за этой структурой стоит исторический опыт многих пред­шествующих поколений исследователей, весь филогенез научного познания.

«Орудийный» характер категории не может быть раскрыт, если рассматривать ее изолированно, «в себе», безотносительно к си­стеме других категорий, принципов и проблем. Невозможно мыс­лить психическую реальность над одной категорией (например, образа или действия).

Реальность дана познающему уму только сквозь целостный «хрусталик» категориального аппарата. Поскольку, однако, этот «хрусталик» представляет собой развивающийся орган, от харак­тера его «преломляющих сред» зависит восприятие мира психи­ческих явлений, ориентация и работа в нем. Хотя ии один из компонентов категориального аппарата не способен функциони­ровать независимо от других, в деительности отдельного конкрет­ного исследования может возникнуть (в силу своеобразия онто­генеза творчества ученого и специфики разрабатываемой проб­лемы ) обостренная чувствительность к определенным аспектам психической реальности. Сосредоточенность на этих аспектах ве­дет к тому, что с наибольшей энергией актуализируется один из компонентов (блоков) категориального аппарата. Это влечет за

28

собой в случае успешного продвижения в предмете более интен­сивное развитие именно данного блока, приобретающего в ре­зультате новое содержание.

Уровень функционирования других блоков может при этом оставаться прежним. Но из того, что он не претерпевает сущест­венных изменений, отнюдь не следует, будто другие категории, сопряженные со ставшей в структуре данной концепции сверхаен-иой, отпадают и не имеют сколько-нибудь существенного значе­ния для ее своеобразия и дальнейшего развития.

Обращаясь к психологии того периода, когда иаучно-категори-альный аппарат уже сформировался, можно заметить, что струк­турирование различных блоков этого аппарата происходило весь­ма неравномерно. Так, категория мотива получила гипертрофи­рованное развитие в учении Фрейда.

Вокруг нее центрировались все основные теоретические кон­струкции этого учения, отбирались эмпирические феномены (ка­сающиеся неосознаваемой аффективной сферы личности, психи­ческого развития, процессов творчества и пр.)-

Означает ли это, что в категориальном «профиле» мышления Фрейда и его последователей не было представлено ничего, кро­ме категории мотивации? Отнюдь нет. Мыслить психическое под одной категорией, как уже отмечалось, в принципе невозможно, так же как, например, мыслить, если взять уровень философских категорий, категорию движения отрешенно от категорий прост­ранства и времени. Конечно, в целях философского анализа реф­лексирующий ум вправе выбрать в качестве отдельной от других проблему времени или проблему пространства и подвергнуть ее специальному, углубленному разбору. Но в реальной работе ис­следователя пространственно-временных объектов эти объекты по­стигаются не иначе как посредством всей системы категорий в качестве особой органичной целостности.

Интегральность этой системы присуща не только философ­ским, но и конкретно-научным категориям. И в этом случае мысль оперирует целостным категориальным аппаратом, выпадение лю­бого из блоков которого делает невозможным его функциониро­вание, иначе говоря, научное исследование. Другой вопрос — ка­ково качество различных блоков, насколько адекватно в них пре­ломляется и посредством их изучается реальность. Из того, на­пример, факта, что в теории Фрейда на первый план выступили мотивационные детерминанты поведения как неосознаваемые ре­гуляторы психодинамики, отнюдь не следует, будто в изображен­ной в этой теории картине психической реальности в целом не было никаких иных категориальных характеристик. В этой кар­тине были представлены и не могли не быть представлены дру­гие категориальные регулятивы психологического познания. Она предполагала поэтому определенную категориальную интерпре­тацию не только мотива, но также и образа (чувственного и ум­ственного), процесса общения между людьми (категория психо­социального отношения), движений и речевых актов ^категория

29

действия). Дело только в том, что если применительно к катего­рии мотива (а затем личности) фрейдизм выдвинул новые проб­лемы и подходы, то образ, общение, действие в качестве инте­гральных компонентов категориального аппарата психологии обо­гатились в процессе развития этого направления существенно но­вым содержанием лишь в той степени, в какой они зависят от категории мотивации, развитие которой составило важное дости­жение психоанализа <...>

Категориальный аппарат науки развивается только благодаря тому, что ассимилирует достигнутое в сфере теоретических иссле­дований. Вместе с тем язык теорий отличается от языка катего­риального, поскольку первый является «знаниевым» (передающим знание об объектах реальности), второй — деятельиостным (ука­зывающим на установки и принципы, организующие процесс про­изводства знания). Так, теоретические воззрения на рефлекс не следует идентифицировать с категорией рефлекса, как одной нз инвариант организации процесса исследования поведения. В ча­стности, ни одно из теоретических положений. Декарта о меха­низме рефлекторного поведения (ни положение относительно «жи­вотных духов», которые проносятся по нервным трубкам в желу­дочки мозга, ни положение о «шишковидной» железе, где «конта­чат» телесная и духовная субстанции, ии -другие соображения об устройстве и функциях нервной системы) не выдержало ис­пытания времени. Категория же рефлекса, зародившаяся в де­картовом учении, направила всю последующую работу в этой об­ласти. Представление Сеченова об обособлении нервных путей как основе построения новых форм поведения было умозритель­ной теоретической схемой. Однако по своему категориальному смыслу оно было важным нововведением, существенно обогатив­шим категорию действия тем, что внедрило в строй научного мышления признак его адаптируемости и перестраиваемости (без обращения к дополнительному психическому агенту, вмешатель­ство которого считалось прежде необходимым, чтобы придать не­изменным рефлекторным дугам новую формулу). Именно указан­ное положение предвосхитило павловский условный рефлекс, став категориальным организатором исследований в этой области.

Переход из «знаниевого» плана анализа науки в деятельност-иый требует рассматривать категории не только с точки зрения их предметного содержания. Они действуют в мышлении лишь тогда, когда «обслуживают» проблемные ситуации, решаемые ис­ходя из объяснительных принципов. Поэтому категориальный ап­парат конкретной науки построен не из «чистых» категорий са-mix. по себе. Он является столько же категориальным, сколько объяснительным и проблемным.

Имя категориального ему присвоено условно, с тем чтобы под­черкнуть, что в категориях концентрируются те главные дости­жения процесса исследований данной объективной сферы, благо­даря которым становится возможным ее дальнейшее позиаиие.

Роль организатора и регулятора этого процесса категории

30

способны играть только в силу своей сопряженности с объясни­тельными принципами, придающими им рабочий характер.

Научное знание не ограничивается описанием и классифика­цией феноменов. Категории, отображая большие разряды явле­ний, фиксируют различие между ними и вместе с тем вскрывают их своеобразие не иначе как на основе определенных приемов или способов их объяснения. Так как эти способы действительны для любой исследуемой области, они могут рассматриваться бе­зотносительно к категориям. Но последние приобретают свой строй и смысл в зависимости от воплощенных в них объяснительных принципов.

Среди объяснительных принципов выделяются три: детерми­низма, системности, развития. Они связаны между собой столь же нераздельно, как категории. Уже отмечалось, что под детер­минизмом следует понимать зависимость явления от производя­щих его факторов. Что касается принципа системности, то он предполагает, что явление получает адекватное объяснение лишь тогда, когда оно рассматривается в качестве представляющего собой органичную часть определенным образом организован­ного комплекса, отграниченного от других комплексов и находя­щегося с ними в специфических отношениях. Еще один прин­цип— принцип развития — предполагает изучение явления с точ­ки ярения того, как известное явление возникло, «какие главные этапы в своем развитии это явление проходило и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь»1.

Эти общие объяснительные принципы не оставались на про­тяжении многовековой истории психологического познания неиз­менными. Каждый из них (а точнее, оии совместно) претерпели ряд преобразований, от которых зависело также и обогащение конкретно-научных категорий новым содержанием. Масштабы пре­образований были различны.

Может быть выделено несколько крупных исторических пе­риодов, отделяемых одни от другого воистину революционными изменениями в системе объяснительных принципов и тем самым в структуре категорий и проблем. Применительно к изменениям в строе психологического познания при переходе от средневе­ковья к новому времени радикальные сдвиги испытывает пони­мание детерминации человеческого поведения, его системного ха­рактера и развития. В отличие от предшествующего периода, де­терминизм идентифицируется с той трактовкой причинности, ка­кую утвердила новая механика, избавившаяся от «скрытых ка­честв», которыми наделяла материальные тела прежняя физика, от предполагаемой имманентной устремленности этих вещей к целям и др.

Складывается механодетерминистская трактовка поведения всех тел, в том числе и органических. Сам по себе детерминизм еще не означает системности. Он может идентифицироваться с

1 Ленин В. И. О государстве. — Поли. собр. соч., т. 39, с, 67.

31

представлением о каузальном взаимодействии дискретных ча­стиц. Именно такой подход восторжествовал в ту эпоху в учении о физической природе. Применительно же к телам органическим системность (обусловившая такие выдающиеся достижения на­уки, как открытие кровообращения и рефлекторной природы по­ведения) утвердилась, когда за образец была принята механи­чески организованная система (машина). Что касается третьего принципа — развития, то в эру механодетерминизма развитие сво­дилось к усложнению исходных, далее неразложимых компонен­тов. На этих принципах в течение двух веков базировались все основные естественнонаучные концепции поведения; рефлекторная теория (воплотившая принцип машинообразности поведения), причинная теория ощущений (согласно которой ощущение — это эффект воздействия стимула на материальное тело), ассоциатив­ная теория, объяснявшая развитие психики на основе механиче­ского закона ассоциации сенсорных данных.

В середине XIX в. весь комплекс этих объяснительных прин­ципов претерпевает радикальные изменения. Механический де­терминизм уступает место биологическому. Система означает уже не конструкцию типа машины, а способный к саморегуляции и адаптации организм. Развитие мыслится по эволюционно-биоло-гнческому типу. Соответственно преобразуются все прежние воз­зрения на рефлекс, процесс сенсорного познания, генезис ассоциа­тивных структур и т. д.

Преобразования же эти, в свою очередь, захватывая теорети­ческий и эмпирический состав науки, порождали новые концеп­ции, идеи и открытия...

«Ядерную» триаду категорий психологии составляет образ, действие и мотив. Образ — это воспроизведение внешнего объекта в «ткани» психической организации (имеющей телесную основу). Это как бы «слепок» с объекта, выступающий либо в сенсорной, либо в идеализированной форме. Во втором случае перед нами умственный образ. Действие — это исходящий от его производи­теля акт, который изменяет соответственно определенному плану сложившуюся ситуацию. Мотив представляет собой побуждение к действию, придающее ему направленность, избирательность, на­пряженность. Сравним в качестве иллюстрации к положению о зависимости «сетки» категорий от характера объяснительных принципов особенности этой сетки в рассмотренные выше два исторических периода (господства механодетерминизма, а затем биодетерминизма). Сперва образ понимался по типу физическо­го эффекта, производимого одним движущимся телом в воспри­нимающем его воздействия другом, действие (в пределах детер­министского воззрения) уподоблялось работе машинного устрой­ства, мотив (опять-таки в пределах естественнонаучного подхода) под именем страсти или аффекта также трактовался как отра­жение пертурбаций в организме, вызванных внешними влияниями.

С переходом к био-, а затем психодетерминизму картина из­менилась. Весь категориальный состав психологического мышле-

32

ния приобрел новое содержание. Образ выступил не только как результат внешних влияний., но также как средство, которое «вы­лавливает» в среде сведения, пригодные для успешного выжива­ния системы.

Действие приобрело характер лабильного и служащего этим же целям. Столь же радикально изменяется и категория мотива. И он рассматривается в контексте активного обслуживания нужд системы, притом не только индивида, но и вида в целом (отсюда учение об инстинктах, об аффектах у человека как рудиментах некогда полезных реакций и т. д.). Новое категориальное осна­щение психологической мысли (обусловленное преобразованием объяснительных принципов) запечатлело результат изучения проб­лем, справиться с которыми призван аппарат познания.

Как известно, работе мысли присуща вопросно-ответная фор­ма. Не видя «за таблицей категорий» проблем, мы бессильны понять ее смысл и содержание. В этом случае таблица выглядит как помещенный в конце учебника список решений неизвестных нам задач.

Содержание категории раскрывается лишь тогда, когда из­вестны вопросы, в попытках решений которых она возникает, и в ней «отстаивается» все то, что обеспечивает ее дальнейшую про­дуктивную работу. При взгляде на развитие психологии с «птичьего полета» можно было бы сказать, что перед взором ис­следователя науки выступают большие, глобальные проблемы — такие, как психофизиологическая (прежде ее было принято на­зывать проблемой души и тела), т. е. касающаяся отношений между двумя уровнями жизненных функций — чисто соматиче­ских н собственно психических, или другая не менее сложная проблема отношений психики к отображаемым внешним объек­там. Ее можно было бы назвать психогностической (от греч. «гно-зис»—познание). Вопрос о познавательной ценности тех психо­логических продуктов, которые порождаются мозгом, об их спо­собности передавать достоверную информацию о мире — одна из кардинальных загадок, над которыми с древнейших времен бьется человеческий ум. Известна его философская значимость. Природа наших представлений и понятий, степень их адекватности реаль­ности, отграничение истинного знания от иллюзий и т. п. с древ­нейших времен изучались в контексте логико-философского ана­лиза. С развитием психологии рассмотрение этих вопросов пе­решло в конкретно-научный, эмпирический план.

Проблема соответствия умственных продуктов их независимым от деятельности сознания объектам, равно как и ценность сен­сорного материала, служащего источником более сложных интел­лектуальных форм, неизменно остается важнейшей для научной психологии, для ее конкретных разработок (а не только для фи­лософской рефлексии). Другая крупная проблема возникает в связи с необходимостью постичь отношение психики человека к ее социальным детерминантам (психосоциальная проблема).

Эти большие проблемы преобразуются в практике исследова-

I Заказ 5162

33

тельского труда в более частные и специальные, касающиеся кон­кретных форм детерминации отдельных разрядов психических яв­лений. Если использовать для иллюстрации зависимости движе­ния конкретно-научной мысли от пересечения проблемных полей хорошо знакомое нам учение Сеченова о центральном торможении, то оно выступает обусловленным своеобразием таких категориаль­ных проблем, как психофизиологическая, психогностическая, пси­хосоциальная. В ракурсе психофизиологической проблемы оно предполагало открытие нейросубстрата тормозных влияний. Для психогностическон проблемы оно имело значение механизма, объ­ясняющего превращение реального внешнего действия в сверну­тое внутреннее, приобретающее характер мысля (последняя же, конечно, непременно предполагает познавательное отношение к своему объекту). В контексте психосоциальной проблемы откры­тие тормозных центров выступило как условие формирования во­левой личности, решающим признаком поведения которой являет­ся неотвратимое следование нравственным нормам, социальная природа которых очевидна.

Так, глобальные проблемы психологии преобразовались в ло­кальные, решаемые посредством блока категорий (в приведенном примере действие — образ-мотив). Этот блок переходит из вирту­ального состояния в актуальное только тогда, когда субъект твор­чества оказывается в проблемной ситуации, с которой он спосо­бен справиться не иначе как посредством категориального аппа­рата. Здесь наблюдается нечто подобное формам языка (его ин­вариантным грамматическим структурам), которые актуализиру­ются только в ситуациях высказываний. Проходя через необозри­мое множество подобных ситуаций, язык становится историческим феноменом. Его формы изменяются, перестраиваются, обогаща­ются.

Равным образом в процессе решения проблем происходят сдви­ги в категориях психологического познания как в его содержа­тельных формах. Мы видим, что категории являются своего рода «инструментами», «орудиями», позволяющими обрабатывать пси­хологические объекты, извлекать из них новое содержание. В про­цессе обработки они сами трансформируются под давлением не­обходимости отразить свойства этих объектов, более адекватно, чем в прежний момент движения мысли.

Эудучи представлены в теоретико-эмпирическом составе на­уки, категории не существуют независимо от него и не выступают в качестве объекта рефлексии ученого, поглощенного решением конкретной предметной задачи (разработкой концепции, охваты­вающей определенный круг явлений, ее экспериментальной про­веркой, фиксацией результатов наблюдений и т, п.). Решая эту за­дачу, ученый формулирует ее на теоретическом языке.

Когда, например, Гербарт говорил о динамике представлений, Гельмгольц — о бессознательных умозаключениях, Бен — о пробах и ошибках, Сеченов — о рефлексно-образном психологическом про­цессе, Вундт — об апперцепции, Брентано — об интеицнональном

34

акте сознания, Джемс — об идеомоторном акте и т. д., то за все­ми приведенными терминами стояли различные комплексы теоре­тических представлений. Но при всех расхождениях между иссле­дователями за этими комплексами «работала» категория психи­ческого действия, отображающая один из неотъемлемых компо­нентов психической реальности. Уровень и степень адекватности отображения этой реальности были различии. Но это уже дру­гой вопрос. Нас же здесь интересует инвариантное в составе знания, накопление некоторых неформ ал изуемых признаков, ко­торые при огромном разнообразии концепций входят в структуру коллективного научного разума. Если бы этой инварианты, добы­той усилиями научного сообщества на протяжении многих поко­лений, не сложилось, мы оказались бы в царстве анархии. Один исследователь не мог бы понять другого. Не существовало бы точки, где их мысли соприкоснулись. Наука перестала бы быть «всеобщим трудом», как ее охарактеризовал К. Маркс. Нечего было бы передавать по эстафете. Достижения каждого пропада­ли бы с ним бесследно. Но исторический опыт говорит о другом.

При разноголосице теорий, которая, быть может, нигде не принимала столь упорный характер, как в психологии, в этой на­уке возникали продуктивные диалоги, в столкновении точек зре­ния проявлялись новые идеи, накапливалось позитивное знание, менялось общее представление о психической организации че­ловека.

Это было бы невозможно, если бы автор одной теории не понимал другого, не мог бы, встав на его точку зрения, перевести его суждения, высказанные на языке чуждой ему теории, на соб­ственный язык. Выходит, что, хотя они и говорили на разных языках, хотя и придерживались различной интерпретации фак­тов, в их интеллектуальном устройстве имелись некоторые общие устойчивые точки. Ими и являлись компоненты категориального аппарата. Этот аппарат, подобно строю языка,— анонимен. Мы называем поименно авторов теорий. Можно, например, перечис­лить— от Декарта до Павлова — авторов теорий рефлекса. Но к категории рефлекса не может быть «припечатано» ни одно имя, сколь велико бы оно ни было.

Центральное торможение в память об его открывателе назва­ли сеченовским. Но категориальное знание о нервном процессе (обогащенное этим открытием) вырабатывается множеством ис­следователей, ни один из которых — как значителен бы ни был его вклад — не имеет оснований претендовать на авторство.

Если мы и называем целые периоды в развитии какого-либо объяснительного принципа (например, детерминизма) именами отдельных героев драмы познания — Аристотеля, Декарта, Дар­вина, Сеченова, то делаем это не для того, чтобы отнести катего­риальное богатство эпохи за счет выдающейся фигуры, для ко­торой все остальное служило фоном, но с единственной целью — отграничить одну эпоху от другой <...>

Для выбора именно данной исторической фигуры в качестве

3*

35

символизирующей целый период (сотворенный в действительности множеством умов) имеются веские основания в составе и харак­тере ее личных достижений.

Категориальный аппарат—развивающийся орган. В его общем развитии выделяются определенные стадии, или периоды. Сменяя друг друга, они образуют своего рода категориальную «карту», или «шкалу». Ориентируясь на нее, мы можем теперь приступить к нашей главной задаче: нанести на «карту» то научное событие, значение и место которого в развитии научно-психологического познания надлежит определить.

Сложность оценки научного достижения обусловлена многими факторами. Очевидно, что она не может быть сколько-нибудь аде­кватной, если достижение рассматривается само по себе, изоли­рованно от динамичного, исторически развивающегося контекста, вне которого невозможно определить характер сдвига, произве­денного им в наличном запасе знаний, степень новизны и влия­ния на последующий ход событий в науке.

Одно из преимуществ категориальной «шкалы» в том, что она позволяет наметить точку отсчета для диагностики уровня про-двинутости в проблеме, масштабности сдвига в категориальном аппарате. Поскольку «шкала» фиксирует инвариантное во всем многообразии теорий, она дает основание локализовать каждую из теорий в независимости от этого многообразия системе коорди­нат. Если, например, в качестве исходного инвариантного признака принимается принцип детерминизма, то, зная шкалу основных уровней развития этого принципа, мы относим конкретную кон­цепцию к одному из указанных уровней и тем самым выясняем ее продвинутость сравнительно с другими концепциями, трактую­щими данную область явлений.

Если, например, речь идет о таком ключевом для любой трак­товки поведения понятии, как рефлекс, то недостаточно опреде­лить его как закономерный, опосредствованный нервными центра­ми ответ организма на внешнее воздействие, ибо любой из терми­нов этого определения имеет множество исторических различных «слоев». Под «внешним воздействием», «нервными центрами», «от­ветной реакцией», «закономерной связью» и т. д. понималось — от эпохи к эпохе— существенно различное.

Представляя основные периоды в развитии мировой психоло­гической мысли в качестве своего рода «лестницы» категориаль­ных структур, мы приобретаем возможность выяснить, какую из ступеней репрезентирует данная теоретическая или эмпирическая конструкция...

Конечно, время течет «по календарю». Но насыщенность этого времени событиями (в нашем случае научными событиями) не­однородна. Имеются периоды особо интенсивной работы мысли. В. И. Вернадский называл их эпохами «взрывов научного твор­чества».

Одна из подобных эпох падает на середину прошлого века. Тогда чуть ли не каждое десятилетие в.развитии научно-категори-

36

\

ального аппарата познания организма и его функций происхо­дили радикальные сдвиги. Глобальные преобразования, которые испытывал общий строй научного мышления, отражались на всех компонентах категориального аппарата. Эти компоненты разви­вались неравномерно. Тем самым осложняется «дифференциаль­ная диагностика» уровня, на котором функционировали в мышле­нии отдельных исследователей интересующие нас понятия.

Между тем только благодаря подобной «дифференциальной диагностике» можно выяснить истинную цену вклада конкретно­го ученого в изменчивый запас научных знаний. Следует ограни­чить операцию определения понятия, исходя из правил формаль­ной логики, от его определения по категориальной «шкале». Во втором случае мы имеем дело с особой формой логического ана­лиза, которую с целью обособления ее от других его форм на­зовем анализом, основанным на схемах логики развития науки.

Термин «логика», как известно, многозначен. Но как ни рас­ходятся воззрения на логические основания познания, под ними неизменно имеются в виду формы и структуры мышления, а не его содержательные характеристики.

Структуры, которые мы до сих пор рассматривали, отличают­ся от всеобщих логических форм и операций. Мы назвали их конкретно-научными категориальными схемами (или «сетками»). Оказавшись в пределах одной из них, исследовательский ум дви­жется по присущему ей категориальному контуру с неотврати­мостью, подобной выполнению предписаний грамматики или ло­гики. Это можно оценить как еще один голос в пользу присвоения рассматриваемым здесь особенностям научного поиска имени ло­гики.

Так, с переходом к механодетерминизму единственно логичным стало такое объяснение жизненных функций организма, которое Следовало принципам новой неаристотелевской (галилеевской) физики. Относить тело к разряду одушевленных (биологических) иа том основании, что его регулятором служит душа, было те­перь алогично. Не в смысле отступления от правил построения силлогизма, а в смысле разрушения критериев, утвержденных но­вой категориальной схемой. Здесь отчетливо выступает различие между логикой традиционно-философской и категориально-науч­ной. Вряд ли великий систематизатор первой — Аристотель — мог заслужить упрек в отступлении от сформулированных им обще­логических постулатов. Но эти постулаты охватывали столь аб­страктную прослойку интеллектуальной активности, что являлись совершенно безразличными для выработки более прогрессивных, чем в античную эпоху, принципов и приемов научного объяснения природы. Применительно к предметному уровню этого объясне­ния (а не к уровню формально-логических операций) развитие на­учного познаний*— не только его содержания, но и структур — су­щественно продвинулось именно потому, что преодолело аристо­телевское воззрение на физический мир и человеческий организм. Говоря об этом воззрении, мы имеем под ним в виду не сами по

37

себе представления о познанных феноменах, хотя бы и во всей их совокупности, а те общие свойства мышления, которые приоб­рели (в силу своей инвариантности и регулятивности) научно-ка­тегориальный характер.

За трактовкой ощущений, образов фантазии, влечений, ассо­циаций, аффектов, умственных процессов и т. д. действовали об­щие объяснительные принципы, благодаря которым психологиче­ский разум эпохи античности только и мог упорядочить, поставить явления в закономерную связь, соединить «начала и концы» зна­ния. С триумфом новой категориальной схемы, сменившей антич­ную, утратили свое значение не прежние правила логического вы* вода, а категориальные регулятивы. Их сменили новые схемы, имевшие для исследователей новой формации такую же прину­дительную силу, как и запечатленные Аристотелем правила сил­логизма.

Сказанное свидетельствует о существенном различии между двумя направлениями рефлексии о строении мысли — формально­логическом и предметно-логическом. Имеется, однако, особый план рассмотрения того направления движения знания, которое назва­но предметно-логическим. Этот план обусловлен историческим характером развития предмета науки, изменения его категориаль­ных оснований. Выявляется определенная закономерность в пе­реходе от одной стадии к другой. И в этом смысле принято го­ворить о логике развития науки, в частности, психологии как науки. Мы имели возможность убедиться в том, что формирова­ние ее предмета прошло ряд «филогенетических» ступеней, ча­стично воспроизведенных в онтогенезе сеченовского творчества. Момент необходимости, закономерности в этих переходах и вос­произведениях оправдывает до известной степени применение тер­мина «логическое» к движению мысли уже не в пределах какой-либо одной, из стадий с присущими ей формами (например, в от­ношении стадии механодетерминизма), а в ряду трансформаций интеллектуальных структур, где одна категориальная сетка пе­реходит в другую с неотвратимостью, напоминающей построение мысли по канонам логики, когда из одного суждения следует дру­гое. Этот процесс совершается объективно, безотносительно к своеобразию путей, избираемых творческой личностью. Истинное знание, воспроизводя реальность, не зависит в своем предметном содержании от индивидуального субъекта. Но от него не зависит и движение знания — переход от одной истины к другой, если рас­сматривать этот переход в «выпрямленном», очищенном от пре­вратностей, с которыми сопряжен любой творческий поиск, виде. Закономерность такого перехода и есть логика развития науки. Приняв в качестве форм этой логики научно-категориальные структуры, мы можем представить развитие психологической мыс­ли как их независимое от бесчисленных частных вариаций (от­дельных концепций, идей, открытий) преобразование. Мы абстра­гируемся от этих вариаций-, чтобы преодолеть видимость хаотиче­ского скопления событий и постичь рбщую закономерность, бла-

38

годаря которой просвечивают связующие их нити. Эти нити впле­таются в категориальную «сетку» познавательного аппарата от­дельного исследователя. Тем самым логика развития науки опре­деляет направление и содержание его видения реальности...

Ярошевский М. Г. Сеченов и миро­вая психологическая мысль. М., 198!, с. 139—152.

Б. Ф. Ломов ПСИХОЛОГИЯ В СИСТЕМЕ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ

В комплексе наук о человеке важнейшая роль принадлежит психологии. Какая бы проблема (или ее аспект) нз того класса, который относится к изучению человека, ни была взята, ее после­довательное изучение так или иначе приводит к необходимости анализа того круга явлений, которые принято определять как психические. Эта необходимость отчетливо обнаруживается в об-щественных науках.

Исследование процессов и явлений, изучаемых историей, эко­номикой, этнографией, социологией, лингвистикой, литературове­дением, теорией искусства (искусствоведением), юридической, по­литической науками, необходимым образом приводит к постанов­ке проблем по существу психологических. Нередко социальные процессы и явления не могут быть достаточно полно раскрыты без привлечения знаний о механизмах индивидуального и группового поведения людей, закономерностях формирования стереотипов по­ведения, привычек, социальных установок и ориентации, без изу­чения настроений, чувств, психологического климата, без анализа настроений, чувств, психологического климата, без анализа таких феноменов, как подражание, внушение, заражение, без исследова­ния психологических свойств и особенностей личности, ее способ­ностей, мотивов, характера, межличностных отношений и т. д. Коротко говоря: в исследованиях социальных процессов возникает необходимость учета психологических факторов, при этом особен­но острой она становится тогда, когда исследователь переходит от общих законов к специальным, от глобальных проблем к част­ным, от макроанализа к микроанализу.

Психологические факторы, конечно, не определяют социаль­ных процессов, напротив, сами они могут быть поняты только на основе анализа этих процессов. Но эти факторы в зависимости от конкретных условий оказывают либо положительное, либо от­рицательное влияние на те или иные события жизни общества.

Потребность обращения к теории психологии, ее методам и результатам конкретных исследований возникает и в том случае, когда та или иная общественная наука включается в решение практических задач. Ведь любая практическая рекомендация реа-

39

лизуется в конкретных действиях конкретных людей, и то, как она будет реализовываться, в значительной степени зависит от психологических особенностей этих людей.

Логика развития общественных наук ведет к тому, что на их границах с психологическими науками формируется целый «куст» специальных научных дисциплин и направлений. Прежде всего это социальная психология, а также тесио связанные с нею историче­ская, экономическая, этническая, юридическая, политическая пси­хология, психолингвистика и психология искусства. Некоторые из этих областей в нашей стране уже сформировались и успешно раз­виваются как самостоятельные научные дисциплины (например, социальная психология), другие находятся в стадии формирова­ния и самоопределения (например, юридическая психология, пси­холингвистика и психология искусства), третьи еще только на­чинают зарождаться (например, этническая, экономическая и по­литическая психология).

Проблемы, требующие для своего решения психологических исследований, возникают также в естественных науках. Напом­ним, что одно из первых экспериментально-психологических ис­следований, а именно времени реакций человека, было проведено в середине прошлого века в связи с потребностями астрономии, а первой специальной психологической дисциплиной явилась психо­физика, возникшая примерно в то же время. Несколько позднее как ответвление психофизики стала развиваться психоакустика.

Одна из наиболее фундаментальных проблем, названная Э. Геккелем «мировой загадкой», над решением которой наука бьется уже в течение длительного времени, — это проблема воз­никновения и развития психики в процессе биологической эволю­ции. Для дальнейшего развития биологических наук эта пробле­ма, пожалуй, не менее важна, чем проблема возникновения жиз­ни. Как показал еще А. Н. Северцов, психика должна была воз­никнуть и возникла в процессе биологической эволюции законо­мерно, а возникнув в этом процессе, она стала его важнейшим фактором. Это значит, что изучение процесса биологической эво­люции неизбежно требует изучения не только строения и функ­ций живых организмов, но также их поведения, психики. На гра­ницах биологии и психологии сформировались такие области зна­ния, как зоопсихология и сравнительная психология <...>

Еще более остро психологические проблемы ставятся в тех областях естествознания, объектом исследования которых явля­ется высший продукт эволюции — человек. По мере того как, на­пример, физиология обращается от изучения функционирования организма животных к изучению человеческого организма, т. е. с развитием физиологии человека, она вынуждена так или иначе сталкиваться с проблемами психологическими. Напомним, что крупнейшие отечественные физиологи И. М. Сеченов, И. П. Пав­лов, А. А. Ухтомский, И. С. Бериташвили, П. К. Анохин и другие видели свою конечную цель именно в том, чтобы раскрыть фи­зиологические основы человеческой психики. Перспективы раз-

40

вития физиологии человека (прежде всего физиологии высшей нервной деятельности и нейрофизиологии) существенно связаны с перспективами развития психологии.

То же можно сказать и о генетике, в особенности о генетике поведения. Распространяются ли (или по крайней мере оказывают ли влияние) законы генетики на поведение живых существ (в том числе и человека) и их психические свойства? Этот вопрос яв­ляется предметом острых дискуссий среди как естествоиспытате­лей, так и обществоведов. Понятно, что, не разрабатывая теории, раскрывающей сущность поведения и психики, и соответствующих строгих методов исследования, ответить на этот вопрос невоз­можно.

В последние годы наметилось и начало интенсивно разраба­тываться еще одно научное направление — исследование биохими­ческих основ поведения и психики. Особенно много работ ведется в области изучения биохимических основ памяти и эмоций. Иног­да это направление называют психобиохимией.

В связи с этими исследованиями уместно вспомнить Ф. Энгель­са, который писал: «Мы, несомненно, «сведем» когда-нибудь экс­периментальным образом мышление к молекулярным и химиче­ским движениям в мозгу, но исчерпывается ли этим сущность мыш­ления?»1 В приведенном положении обычно подчеркивается его вторая часть: то, что сущность мышления (вообще психического) не исчерпывается биохимическими процессами, И это, безуслов­но, верно. Но важна и первая часть этого положения: Энгельс не сомневался в том, что наступит время, когда удастся экспе­риментальным путем выявить биохимические основы психических явлений. Сейчас это время наступает. Пока еще трудно сказать, к каким результатам приведет исследование биохимических основ поведения и психики. Однако несомненно, что это направление имеет большое значение для последовательно материалистическо­го понимания природы психических явлений.

На границах естественных наук и психологии также формиру­ется и развивается ряд специальных научных дисциплин и на­правлений: к тем, которые упомянуты выше, нужно добавить об-щую, дифференциальную и генетическую психофизиологию.

Так же как и дисциплины, пограничные для общественных наук и психологии, они развиваются неравномерно. Одни уже име­ют определенные успехи (например, общая и дифференциальная психофизиология), в других лишь определяется проблематика, под­ходы и методы исследования (например, психобиохимия).

Однако в любом случае важно подчеркнуть, что к психологи­ческим проблемам обращаются и биологические, и физические, и химические науки. И это диктуется внутренней логикой их раз­вития. Конечно, каждая из специальных естественных наук об­ращается к тем психологическим проблемам, которые диктуются

1 Энгельс Ф. Анти-Дюринг. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 563.

41

этой логикой, но так или иначе перспективы их развития связыва­ются с перспективами психологии.

Как отмечалось в начале параграфа, человек, а вместе с ним и его психика являются объектом исследования не только фун­даментальных естественных и общественных наук, но и научно-практических комплексов.

В медицинских науках необходимость привлечения данных психологии так или иначе возникает при разработке большинства проблем здоровья и болезни. Это прежде всего относится к пси­хическим и психогенным заболеваниям, которые изучаются пато­психологией и психопатологией.

Короче говоря, изучение заболевании требует анализа изме­нений не только организма, но и психики больного, т. е. их внут­ренней, субъективной картины. В связи с этой потребностью на границах между медицинскими и психологическими науками как особая дисциплина формируется и развивается медицинская пси­хология и тесно связанная с ней нейропсихология.

Но значение исследований «психологических составляющих» здоровья и болезни не только позволяет более глубоко и полно понять этиологию и развитие того или иного заболевания, что, конечно, прежде всего важно для его диагноза. Знание психологии может помочь также в определении наиболее эффективных мето­дов лечения. В некоторых условиях эффективным оказываются методы психологического воздействия, система которых получила название психотерапия. Изучение психических особенностей па­циента помогает также избежать ятрогенных заболеваний.

Психологические исследования открывают новые возможности не только в диагностике и лечении заболеваний, но н в восстано­вительной терапии, а также в социально-трудовой реадаптации больных и в медицинской (трудовой; судебной и военной) экс­пертизе.

В связи со все расширяющимся применением в медицине фар­макологических веществ, в том числе и действующих на психику, в последние годы начала формироваться новая научная дисцип­лина — психофармакология, связанная с психобиохимией. Изуче­ние психотропных эффектов лекарственных веществ открывает но­вые возможности для лечения патологических изменений психики, а также для изучения психических процессов и состояний <...>

Психологические проблемы возникают и в другом научно-прак­тическом комплексе — в педагогических науках. Связи между пе­дагогикой и психологией традиционны. Еще К. Д. Ушинский от­мечал, что «если педагогика хочет воспитать человека во всех отношениях, то она должна узнать его во всех отношениях». В том же случае, если педагогика не опирается на знания «о законах природы и души человеческой, она превращается в простои набор практических советов и рецептов и перестает быть подлинной нау­кой, способной помочь учителю». В развитии всех областей педа­гогики: в ее общей теории, дидактике, частных методиках, теории воспитания, школоведении — возникают проблемы, требующие

42

психологического исследования. Знание закономерностей восприя­тия, памяти, мышления, динамики формирования знаний, нэеы-ков и умений, природы способностей и мотивов, психического раз­вития человека в целом имеет существенное значение для реше­ния фундаментальных педагогических проблем, таких, как опре­деление содержания образования на разных ступенях обучения, разработка наиболее эффективных методов обучения и воспита­ния, оценка результативности педагогических воздействий, совер­шенствование профессиональной ориентации и др.

Интенсивное развитие науки требует обновления и реконст­рукции содержания образования. Чему учить современного школь­ника? Что и как отбирать из той огромной массы информации, которая накапливается наукой, для школы? Эти вопросы вызыва­ют острые дискуссии. Проблема соотношения системы научного знания и учебных предметов является для педагогики важнейшей. Понятно, что при ее решении нужно исходить прежде всего из научно обоснованных прогнозов развития общества (в том числе и науки). Но как бы рационально ни было определено содержа­ние образования, как полно ни были бы учтены при этом перс­пективы развития общества, как четко на этой основе ни была бы определена система учебных предметов (и программ) для шко­лы, нельзя забывать о тех, кто будет овладевать этими учебными предметами, — об учащихся, прежде всего об их психических свой­ствах и возможностях. Каковы возможности и резервы психиче­ского развития человека на разных возрастных ступенях? Есть ли какие-либо ограничения (пределы) этих возможностей? В чем со­стоят особенности каждой ступени? <...>

Не менее остро потребность в психологии обнаруживается, когда педагогика обращается к проблемам воспитания. Целью воспитания является формирование личности, соответствующей требованиям развивающегося общества. Вряд ли нужно доказы­вать, что достижение этой цели предполагает изучение закономер­ностей процесса формирования личности: ее направленности, спо­собностей и потребностей, мировоззрения, самостоятельности мыш­ления, творческого потенциала и др.

На границах между педагогикой и психологией развиваются педагогическая психология, а также связанные с нею возрастная и детская (как самостоятельная область) и ряд специальных об­ластей психологии (тифло психология, сурдопсихология и др.).

Наконец, потребность в психологических исследованиях испы­тывают и технические науки, прежде всего те, которые связаны с разработкой систем управления, созданием роботов, компьюте­ров, систем коммуникации и средств отображения информации. Данные о психических функциях, процессах и свойствах человека необходимы техническим наукам в двух планах. Во-первых, для того, чтобы заранее определить, как будет работать человек с создаваемыми техническими устройствами. Во-вторых, эти данные Иногда могут служить основой технических решений при создании Устройств, имитирующих некоторые характеристики психических

43

процессов и функций (например, при разработке искусственных органов чувств).

Как известно, данные психологии сыграли определенную роль в формировании кибернетики, послужившей теоретической, осно­вой ряда новых направлений в технических науках. В свою оче­редь кибернетика оказала стимулирующее влияние на психоло­гические исследования (прежде всего познавательных процессов и механизмов регуляции поведения).

На границах технических и психологических иаук также фор­мируются специальные дисциплины и направления. Важнейшей среди иих является инженерная психология, изучающая психиче­ские явления с целью решения инженерных задач.

Инженерная психология сыграла решающую роль в формиро­вании особого комплекса, получившего название «эргономика». Наряду с психологическими (прежде всего инженерной психоло­гией и психологией труда) этот комплекс включает ряд медицин­ских (гигиену труда и др.), биологических (физиологию труда, антропометрию и ряд других) иаук, которые совместно разраба­тывают практические задачи повышения эффективности и надеж­ности систем «человек — техника"—среда»...

Заключая рассмотрение вопроса о потребностях в психологи­ческих исследованиях, возникающих в ходе развития научного зна­ния, необходимо коснуться (хотя бы кратко) науки о всеобщих законах природы, общества и мышления — философии.

Для развития марксистско-ленинской философии значение пси­хологии исключительно велико.

Накапливаемые в ней конкретные данные, разрабатываемые концепции и теории подтверждают правильность диалектико-ма-териалистического решения основного вопроса философии. Они имеют прямое отношение к теории познания и диалектике.

Рассматривая вопрос о тех областях знания, «из коих должна сложиться теория познания и диалектика», Ленин в качестве важ­нейших назвал следующие: историю философии, историю отдель­ных наук, историю умственного развития ребенка, историю ум­ственного развития животных, историю языка плюс психологию, плюс физиологию органов чувств1. Как видим, в этот перечень включена группа научных дисциплин, исследующих фундаменталь­ные проблемы психологии.

В общей психологии накоплено немало данных о структуре, динамике и закономерностях познавательных процессов, в возраст­ной и педагогической — об умственном развитии ребенка, в зоо­психологии и сравнительной, психологии — об умственном разви­тии животных. Философское осмысление всей совокупности этих данных составляет важнейшее условие дальнейшей разработки материалистической теории познания и диалектики.

Без серьезной опоры на результаты психологических исследо-

1 См.: Ленин В. И. Конспект книги Гегеля «Наука логики». — Поли. собр. соч., т. 29, с. 194.

44

ваний немыслима философская разработка и таких проблем, как роль субъективного фактора в историческом процессе, в социаль­ной, организации и управлении обществом, соотношение созна­тельного и стихийного в революционном движении, познаватель­ная деятельность человека, творческое мышление, роль интуиции в познании и многих других.

Таким образом, сама логика развития всей системы научного знания диктует постановку проблем, которые относятся к компе­тенции психологии. В связи с этим существенно изменяются по­ложение и роль психологической науки в данной системе. Она ста­новится важнейшим звеном, связующим целый ряд различных областей научного знания, в определенном аспекте синтезируя их достижения. Без ее всестороннего развития невозможно обеспе­чить полноценные взаимосвязи между биологией и историей, ме­дициной и педагогикой, техникой и экономикой и другими наука­ми в изучении человека и решении практических задач, относя­щихся к человеческому фактору в жизни общества <...>

Важнейшая функция психологии в общей системе научного знания состоит в том, что она, синтезируя в определенном отно­шении достижения ряда других областей научного знания, явля­ется интегратором всех (или во всяком случае большинства) на­учных дисциплин, объектом исследования которых является че­ловек. Как отмечал Ананьев, именно в этом состоит ее истори­ческая миссия, с этим связаны перспективы ее развития. Психо­логия осуществляет интеграцию данных о человеке на уровне конкретно-научного знания. Более высокий уровень интеграции — это, конечно, задача философии.

Широкий фронт связей психологии с другими фундаменталь­ными науками и научно-практическими комплексами (и связанное с этим ее особое положение в системе наук) является важным фактором ее развития, в значительной мере обусловливает специ­фику дифференциации и интеграции психологического знания.

В психологии как особой области знания объединяется целый ряд специальных дисциплин, связи между которыми далеко ие всегда видны на поверхности (например, психофизиология и со­циальная психология). Но, несмотря на свою порой кажущуюся «несовместимость», они все тем не менее относятся к единой об­ласти знания. В конце концов их общая задача состоит в изуче­нии сущности одного и того же класса явлений— психических. Базой объединения всех специальных психологических дисциплин является общая психология, экспериментально и теоретически разрабатывающая основные психологические проблемы.

Экстенсивная дифференциация психологической науки созда­ет, конечно, немалые трудности для синтеза накапливаемых в ней данных. Порой различие подходов и методов, используемых в разных специальных психологических дисциплинах, «заслоняет» общие задачи. Совместная работа психологов иногда выглядит Как строительство библейской «вавилонской башни».

И тем не менее главный объект исследования всей системы

45

психологических дисциплин один и тот же. Это — человек, его психические процессы, состояния и свойства.

Изучая их, психология использует достижения всех других наук, разрабатывающих в той или иной связи проблему человека. И она не может развиваться, ие используя эти достижения. Труд­но рассчитывать на серьезные успехи в исследовании психических процессов как функций мозга (и понять их специфику), не опира­ясь на ту совокупность данных, которые накоплены в других нау­ках о мозге. Точно так же нельзя исследовать психологические характеристики личности и ее социального поведения, не опира­ясь на знания объективных законов жизни общества.

Известно, что психология как самостоятельная область науки начала формироваться позднее других (если не всех, то многих) фундаментальных наук. И этот факт не случаен. Он вполне зако­номерен. Ее формирование не могло начаться прежде, чем дру­гие науки не достигли определенного уровня развития, т. е. преж­де чем не была создана необходимая научная база, которая по­зволила бы вычленить собственно психологические проблемы и наметить пути их решения.

Конечно, некоторые общие идеи относительно природы и сущ­ности психики высказывались в процессе развития философии на­чиная с древнейших времен. В развитых философских системах психология выступала как их относительно самостоятельная часть...

Однако философские трактовки психики (и материалистиче­ские и тем более идеалистические) были весьма абстрактными и не могли сами определить возникновение психологии как специ­альной области науки. Они разрабатывались главным образом в связи с решением основного вопроса философии: об отношении сознания и мышления к бытию, а также в этических и эстетиче­ских учениях.

Развитие материалистической философии подготовило почву для того, чтобы психические явления, трактуемые идеализмом как существующие вне и независимо от материи, стали рассматри­ваться как особое свойство материи. Но благодаря этому сложи­лись лишь общие предпосылки выделения психологии в особую область научного знания. Чтобы эти предпосылки реализовались, потребовался длительный путь развития конкретных (специаль­ных) наук о природе и обществе.

Непосредственные предпосылки ее возникновения формирова­лись в развитии прежде всего естественных наук. Именно в них проблемы психологии были сформулированы как конкретно-на­учные. Решающую роль в возникновении некоторых направлений психологической науки сыграла эволюционная теория Ч. Дарви­на, который, кстати, сам сформулировал ряд гипотез относитель­но законов и механизмов некоторых психических явлений. Разра­ботка проблем развития жизни и возникновения человека неиз­бежно вела к постановке проблем возникновения и развития пси­хики.

46

Что касается общественных наук, то в ходе их развития так­же формировались проблемы, идеи и гипотезы, по существу отно­сящиеся к психологии.

Революционизирующая роль в развитии этих наук принадле­жит учению Маркса о развитии общества как естественноистори-ческом, т. е. подчиняющемся объективным законам, процессе. Не случайно Энгельс и Ленин сравнивают научный подвиг Маркса в обществоведении с подвигом Дарвина в естествознании. Иссле­дование объективных законов развития общества также неизбеж­но вело к постановке психологических проблем, таких, как про­исхождение и историческое развитие человеческой психики, ее качественного своеобразия (в отличие от психики животных), дея­тельности, общения, личности, взаимоотношения общественного и индивидуального сознания и др.

Конечно, перечисленные проблемы ставились в немарксист­ских направлениях обществознания. Но лишь марксистское уче­ние об обществе определило пути объективного изучения соци­альной детерминации психики человека и создало реальную ос­нову научного решения этих проблем.

Таким образом, именно в ходе развития естественных наук, с одной стороны, и общественных — с другой, складывалась проб­лематика психологической науки.

В этом процессе формировались и ее методы. На первых по­рах использовали те методы, которые сложились в связи с раз­работкой других проблем и для других целей. Но в ходе собст­венно психологических исследований эти методы трансформиро­вались, уточнялись, совершенствовались применительно к проб­лемам психологии.

Психология часто заимствовала из других наук также теоре­тические схемы и концепции (одним из примеров такого заим­ствования может служить принцип рефлекторной дуги). Однако попытки их последовательного применения, как правило, показы­вали их ограниченность и односторонность. Нередко эти попытки приводили к утрате качественной определенности психических яв­лений, к их подмене явлениями другой природы и даже к отри­цанию реальности психики. Под сомнение ставился вопрос и о статусе психологии как самостоятельной области научного зна­ния. Споры о предмете психологии и подходах к его исследованию пронизывают всю историю ее развития. Иногда в борьбе с психо­логией высказывались аргументы типа: поскольку наука показы­вает, что души нет, не может быть и психологии как науки. Это, конечно, наивный аргумент, не способствующий развитию знания (не только психологического, но и научного знания в целом).

Да, конечно, Души, как некой самостоятельной субстанции, нет. Но психические явления — это неоспоримая реальность, при­чем такая, которая проявляется в жизни человека мощнейшим образом.

Трудно даже на минуту представить себе человека просто как созданный эволюцией своего рода биологический или физиологи-

47

ческий «препарат» или биофизическое устройство, без субъектив­ности восприятия, без человеческих эмоций, переживаний, отно­шений— словом, без того, что принято называть «субъективным миром».

Столь же трудно представить его и как некий «сгусток социума», «социальную монаду», поведение которой жестко и однозначно диктуется «общественной машиной». Законы общества не сущест­вуют вне деятельности живых людей, обладающих сознанием и волей, желаниями и потребностями — психическими качествами.

Следование принципам научного познания вовсе не требует отказывать в существовании явлениям, пути исследования кото­рых еще не вполне ясны. Наоборот, они требуют активного поис­ка этих путей, поскольку на фоне «белых пятен» на «карте» науч­ного знания и то, что уже хорошо изучено, часто выглядит иска­женно.

Вопрос о том, как родившийся живой комочек материи в про­цессе развития становится общественно активным человеком, об­ладающим сознанием и волей, эмоциями и разумом, характером и талантом, не может быть просто отвергнут наукой. Этот про­цесс закономерен хотя бы только потому, что он повторяется миллиарды раз. Вопрос о том, как этот процесс происходит, дол­жен быть решен, а это невозможно сделать, минуя психологию (хотя, конечно, в ее взаимодействии с другими науками).

Когда к исследованию психических явлений применяются тео­ретические схемы и методы, сложившиеся в других науках, и ока­зывается, что они не раскрывают существа этих явлений, такую попытку неверно оценивать как совершенно бесплодную. Здесь ва­жен не только позитивный, но и негативный результат, не всегда очевидный вывод о том, что психическое не может быть сведено к явлениям, имеющим другую качественную определенность. Это значит, что оно обладает качественным своеобразием.

Механический перенос методов и теоретических схем одной науки в другую ведет к таким упрощениям, которые смазывают качественные различия изучаемых явлений; происходит «соскаль­зывание» с одного предмета на другой, что часто называют ре­дукционизмом <...>

Обсуждая проблему редукционизма, важно иметь в виду одну тонкость. Если методы и концептуальные схемы других иаук при­меняются в психологии с целью исследовать место и роль психи­ческих явлений в системе других явлений действительности, вскрыть их предпосылки и основания их качественного своеобра­зия, то это не только допустимо, не и необходимо. Это—неизбеж­ный момент познания. Когда же эти методы и схемы абсолютизи­руются, применяются без учета качественных различий изучаемых явлений, тогда действительно возникает опасность подмены пред­мета исследования — редукционизм в дурном смысле слова: де­лается вывод о том, будто бы то, что в эти схемы не укладывается и этими методами не обнаруживается, не существует. Такой спо­соб использования достижений пограничных наук есть не что

48

иное, как проявление метафизического подхода. Для психологии (и ие только для нее) опасно не само по себе применение методов и теорий, сложившихся в других науках, страшны неправомерное расширение сферы их действий, их абсолютизация. Каждая тео­ретическая схема, каждое понятие, каждый метод, заимствован­ные из других наук, должны пройти через «горнило методоло­гии».

Подмена психологии физиологией или социологией, конечно, не содействует прогрессу знаний о сущности психических явлений. Однако их исследование необходимым образом требует опоры на достижение и физиологии и социологии <...>

Особенно большое значение для психологии сейчас приобре­тает принцип системности, который должен обеспечить синтез все­го того ценного для понимания психики, что накапливается и в физиологии, и в биологии, и в социологии, и в других областях науки, а вместе с тем раскрыть качественную специфику психиче­ских явлений.

Взаимосвязи психологии с другими науками диктуются не только логикой (законами) процесса научного познания, но и са­мой сущностью познаваемого объекта. В их многообразии отра­жается объективное многообразие связей и отношений, в которых существует и развивается психика как реальность <...>

Но прогресс психологического знания предполагает также и развитие связей между самими специальными психологическими дисциплинами, т. е. связей внутренних. Любая из них — возникла ли она на границах с естественными или общественными наука­ми — раньше или позже, но неизбежно обращается к достиже­ниям других психологических дисциплин, а в конечном счете — ко всему «спектру» основных проблем психологии.

Так, психофизика, возникнув на границах психологии и физи­ки, логикой своего развития вынуждена обращаться к результа­там, накапливаемым не только теми дисциплинами, которые свя­зывают психологию с естествознанием, но и теми, которые связы­вают ее с общественными науками. В свою очередь социальная психология все чаще обращается к данным психофизики, психо­физиологии и других психологических дисциплин, развивающихся на границах с естественными науками.

Психологическое знание, таким образом, органически объеди­няет позиции естествознания и обществоведения в изучении че­ловека.

Взаимосвязи психологических наук — как внешние, так и внут­ренние— являются важнейшим условием ее прогресса. В зонах этих взаимосвязей содержатся большие резервы развития психо­логического знания.

Психология формировалась и развивается в неразрывной взаи­мосвязи с другими областями научного знания. В зонах этих взаи­мосвязей содержатся большие резервы развития психологическо­го знании. Именно здесь в первую очередь возникают новые

4 Заказ 5162

49

проблемы, открываются возможности поиска новых путей иссле­дования, формируются новые методы, лолучаются новые факты, создаются новые концепции и теории.

Ломов Б. Ф, Методологические н теоретические проблемы психологии. М., 1984, с, 11—24.

П. Фресс О ПСИХОЛОГИИ БУДУЩЕГО

Какая дерзость — осмелиться говорить о психологии будущего, когда уже трудно знать психологию вчерашнего и сегодняшнего дня! И можно лн предвидеть, что станут делать психологи завтра?

Между тем подобная самонадеянность может быть оправдана в Лейпциге, где празднуется столетие созданной В. Вундтом пер­вой лаборатории экспериментальной психологии, в которой сфор­мировались первые крупные немецкие, европейские и американ­ские психологи конца XIX в.

Это было, по существу, создание новой отрасли знания. Вундт сознавал смелость своего предприятия уже в 1874 г., когда писал в предисловии к «Основам физиологической психологии»: «Труд, который я выпускаю "в свет, является попыткой вычленить новую область науки». Настал ли ее час? — спрашивал он. Нельзя ска­зать, что в ту эпоху ответ напрашивался сам собой, даже не­смотря на то, что У. Джемс, например, предпринимал нечто по­добное в Гарварде. В 1884 г., через десять лет после публикации своей книги, Вундт писал: «Мы полагаем, что замысел этот осу­ществится в будущем, и полностью отдаем себе отчет в том, что в настоящее время дело обстоит иначе. В Германии представители психологии сходятся в одном: они ненавидят экспериментальную, или физиологическую, психологию и склонны расценивать препо­давание ее основных положений и результатов исследований как разновидность богохульства».

В чем же усматривалось «богохульство»? Вундт объяснял и наглядно показывал, что в психологии можно применять экспе­риментальный метод и что, следуя по пути, проложенному Г. Фехнером, можно с помощью математических приемов обраба­тывать полученные таким методом результаты.

Сегодня экспериментальная психология существует и речь идет о том, чтобы попытаться определить направления, по кото­рым она будет развиваться в ближайшем будущем. Это рискован­ное предприятие, поскольку, с одной стороны, составление перс­пектив научного развития предполагает описание направлений, в которых мы уже работаем, н определение ближайших целей, а с другой стороны, в планах на будущее находят выражение надеж­ды, которые можно назвать утопическими,

50

Сегодня проблема состоит не в том, чтобы создавать или не создавать психологию как науку, а в том, чтобы понять, не угро­жает ли бурное развитие ее единству. Действительно, что общего между психофизиологами, социальными психологами и медицин­скими психологами? Мы перечислили лишь несколько названий кафедр, в то время как насчитываются десятки подразделений в Американской психологической ассоциации и выпускаются не­сколько сот все более и более специализированных психологиче­ских журналов <...>

Никто не станет отрицать, что в природе имеется оригиналь­ный вид — человек, это прямоходящее животное, одаренное ог­ромным мозгом, обладающее речью и бесконечными возможностя­ми. По своей природе человек представляет такой уровень орга­низации, который требует создания отдельной науки.

Человека исследуют многие науки. Это «животное» изучается всеми науками о жизни —от биохимии до физиологии. С другой стороны, оно является членом сообществ, у каждого из которых есть свой язык, свои обычаи, своя история. Этим занимаются наши коллеги социологи, этнологи, историки, философы. У психологов своя задача — изучать человека как своеобразную живую орга­низацию и стремиться объяснить ее механизм и особенности ре­акции на сигналы,, исходящие из физического и социального окру­жения. Такая цельность объекта психологии не означает, что мы придем к «отшлифованной» и замкнутой на самой себе науке <...>

В человеке следует различать «человека природы» и «человека культуры». История «человека природы» насчитывает миллионы лет и начинается с процесса рождения человекоподобных из цар­ства животных. Человек этот может и должен изучаться всеми естественными науками. Чтобы понять «человека природы», они должны соотнести его генетический потенциал, биологическую оснащенность и особенно возможности центральной нервной си­стемы с его деятельностью и поведением. Так возникает нейро­психология восприятий,, эмоций, а также речи.

К психологии «человека природы» относится все, что называ­ют экспериментальной психологией, — будь то экспериментальная психология ребенка, взрослого или старика. Эта психология, ко­торую можно назвать номотетической, стремится установить об­щие законы, объясняющие постоянные отношения между наблю­даемыми феноменами. Отсюда происходят законы ощущений, дви­гательной активности, состояний, законы психофизики, восприя­тия, научения, даже некоторые законы психолингвистики и воз­растной эволюции человека. Говоря о законах, я думаю не о при­чинных связях, а о законах вероятностных, поскольку любая дея­тельность, даже самая простая, зависит от многих факторов.

Приведу лишь один пример, который вспоминается в связи с симпозиумом по движению глаз, организованным мною на Лейп-цигском конгрессе. Эти движения зависят от законов организации моторики глаз. Паузы, длительность и амплитуда саккад изменя­ется в сравнительно малом диапазоне, но и внутри этих границ

4*

51

движения глаз зависят также от задачи (вождение автомобиля, чтение плана или текста) и цели субъекта (например, расшиф­ровка или чтение рукописи).

Результаты подобных исследований достаточно хорошо под­даются математическому исчислению и статистической обработ­ке; они варьируют в довольно узком диапазоне, что позволяет легко выбирать из нескольких гипотез.

Но этот «человек природы» является также продуктом куль­туры. С момента рождения он погружен в мир культуры, чья пи­саная история исчисляется уже не миллионами, а тысячами лет. «Природные» способности позволяют ему в ходе социального вос­питания усвоить знания, приобретенные человечеством. Он учит­ся познавать свое окружение и самого себя, формируя в течение индивидуальной истории свою личность. Эта эволюция происходит не стихийно. Источники ее влияния, разнообразие когнитивных реакций таковы, что законы, позволяющие интерпретировать ког­нитивные процессы и основные характеристики личности, не дают возможности получать такие же систематические результаты, как при исследовании «человека природы».

Из этого вовсе не следует, что существуют две психологии: та, которую можно назвать нейронаукой, и та, которая является отраслью гуманитарных наук; причем одна изучает значение врожденного, вторая —приобретенного. Подобный разрыв возвра­щает к прошлым ошибкам и к агностицизму дуалистического толка.

Будущее психологии зависит от нашей способности все более и более ясно представлять сложность человека. Для этого недо­статочно согласиться, что между врожденным и приобретенным существует взаимодействие. Подобное пассивное утверждение скрывает настоящие проблемы, поскольку наша задача — упорно исследовать многочисленные детерминанты простейшего из наших действий. В этом многообразии всегда присутствуют причины, свя­занные как с природой человека, так и- с историей каждого ин­дивида, всегда имеет место интеграция множественных причин­ных связей. Кто сводит подобную множественность к одной опре­деляющей детерминанте —будь то генетическая основа, влияние среды или бессознательное, — тот задерживает развитие психоло­гии или искажает ее.

Что можно сказать о современном положении в психологии? Увеличение количества исследований и их разнообразие означают ие то, что оиа распалась, а то, что наши исследовательские воз­можности раскрывают многочисленные сплетения, связывающие малейший стимул и самую элементарную реакцию. Каждый из нас изучает лишь фрагмент системы и должен сознавать, что изо­лирует, хотя и законным, ио искусственным путем часть ансамб­ля с бесчисленными разветвлениями, которые связывают в еди­ное целое «человека природы» и «человека культуры». У психо­логов иет единой теории человека, и невозможно, на иаш взгляд, ее создать. Есть локальные модели, которые по мере своего уда-

52

ления от биологических процессов становятся все менее опровер­жимыми. Как писал А. Саймон, человек всегда имеет в своем распоряжении несколько систем и может использовать различные стратегии для решения одной задачи.

Само собой разумеется, что в зависимости от поставленной проблемы психолог использует различные специальные методы и средства. Выяснение отношений между вызванными потенциала­ми и восприятием требует иных методов, нежели те, с помощью которых определяются условия появления лидера в группе. Но мне кажется, что мы преодолели двусмысленность в вопросе един­ства психологии и цельности человека, сковывающую психологию в первые десятилетия ее существования.

Вначале объектом изучения психологии были факты сознания, а в качестве предпочтительного метода использовалась интроспек­ция. Из-за недостатков и ограниченности этого метода, ставших причиной распада Вюрцбургской школы и банкротства школы Э. Титченера в Корнеллском университете, а также в связи с успехами психологии животных психологи 20-х годов стали бихе-виористами. Сегодня этим термином, приобретшим уничижитель­ный смысл, называют тех, кто пытался вслед за Дж. Уотсоном установить связь между стимулами S и реакциями R, не заботясь о том, что было в так называемом черном ящике. Этого табу на изучение того или иного аспекта человека более нет. Научное исследование эмоций- не может игнорировать роль лимбической системы, а физиологи; в свою очередь, интересуются процессами сознания. Восприятия являются реакцией на окружающую среду, но никто не может игнорировать их феноменального аспекта; роль представлений выясняется в исследованиях памяти и т. д. Теория бихевиористов была искаженной, но их метод можно считать хорошим. Психология начинается с изучения двигательной и вер­бальной активности, поведения и действий. Она ищет то, что их объясняет. Исследуемый материал может быть различным, но подход—одним и тем же и у психоаналитика, и у нейропсихолога, и у психолога-экспериментатора, или специалиста в области со­циальной психологии. Все они исследуют реакции людей на опре­деленные ситуации независимо от того, складываются ли эти ситуации стихийно или специально создаются, определяются со­циальными или физиологическими параметрами.

В психологии будущего разнообразие методов и подходов к поведению и деятельности человека будет увеличиваться. Наши научные парадигмы численно растут, хотя и остаются ограничен­ными.

В области восприятия, которую я знаю лучше всего, можно описать развитие наших знаний на протяжении последних тридца­ти лет. Наиболее полно изучены физиологические основы восприя­тия.

Многое сообщила нам о возможностях нашей перцептивной системы теория информации. Желая применить физическую мо­дель, мы случайно' обнаружили, что моделирование необходимо

БЗ

в психологии. Успехи в области использования вычислительных машин вдохновили нас на исследование восприятия как процесса обработки информации, включающего иерархическое кодирова­ние. Наши представления о восприятии обогатились и благодаря исследованиям, открывающим особенности раннего развития пер­цептивных процессов и их поэтапной последовательности.

В области исследований памяти я также вижу разнообразие подходов, хотя мне кажется, что они слишком связаны некоторы­ми парадигмами. Путем постановки новых задач можно достичь новых рубежей во всех областях психологии.

Хотелось бы особо остановиться на мультифакторном подходе ко многим экспериментальным задачам, особенно в плане зави­симости результата как от личности, так и от ситуации. Этот подход представляется мне очень плодотворным.

Проанализируем этот вывод с точки зрения статистической мето­дологии. С одной стороны, экспериментаторы изучают корреляции между различными результатами группы испытуемых. При помо­щи факторного анализа они ищут общее у этих испытуемых. С другой стороны, исследователи выясняют взаимосвязи стимулов и реакций на отдельной, группе испытуемых. Их сравнения при­водят к дисперсионному анализу, объектом которого является различие результатов, полученных в ситуации Sj и в ситуации S2. Нулевая гипотеза либо принимается, либо отбрасывается. В ре­зультате в ходе этого анализа всегда обнаруживаются значитель­ные различия между испытуемыми. Экспериментатор с легкостью нейтрализует этн различия, но следовало бы знать, почему, решая одну задачу, испытуемые дают разные ответы.

Итак, настало время использовать открытые задачи, т. е. за­дачи, не имеющие какого-то определенного решения, творческие задачи, сделать анализ наших исследований более тонким, учиты­вать индивидуальные различия и стремиться их объяснить. Это достигается на уровне больших и легко распознаваемых различий: пол, возраст, социально-экономическая среда; но в будущем следует принимать во внимание и индивидуальные различия. Та­кой подход позволит сблизить экспериментальные и клинические исследования. Тогда у нас в руках окажутся начальное и конечное звенья цепи.

Таким образом, можно сказать, что в будущем психология пойдет по пути интеграции знаний, полученных с помощью раз­личных, но взаимодополняющих методов и задач. Наибольший прогресс будет несомненно достигнут благодаря успехам «нейро-наук». До сих пор в основном исследовали ситуации, когда мозг был поражен в силу болезни или несчастного случая. В последнее десятилетие мы многое узнали о роли каждого из полушарий мозга, не прибегая к подобным случаям. Психические болезни, известные прежде как расстройства личности, являются теперь объектом изучения биологии, возможности которой значительно обогатились благодаря исследованиям в области генетики.

Я стою за сохранение Единства Психологии:

54

1) потому что ее объект — человек — обладает своей специ­фикой, и нельзя игнорировать того, что малейшее из наших дей­ствий зависит от нашей природы и культуры. Но это не должно быть причиной разделения психологов на тех, кто изучает только мозг, и тех, кто занимается лишь поведением;

2) потому что у пас общий метод: исходя из поведенческих актов исследовать их биологические и личностные условия, а также условия, связанные с окружающей средой;

3) потому что единство, к которому мы придем, не есть един­ство синтетического знания, а единство все более полного знания сложности и взаимодополняемости систем, которые определяют каждый из наших поступков.

Хотелось бы остановиться на прикладных аспектах психологии. Понимание роли психологов в прикладных задачах претерпело значительную эволюцию. Длительное время психолога считали психотехником, которому поручались задачи отбора персонала, профессиональной ориентации, психодиагностики. В работе опи­рались на тесты, которые были и остаются удобными констатация-ми, но их научная обоснованность и надежность являются слабы­ми. Поэтому большинство специалистов, использующих тесты, называют себя эргономистами, психологами на предприятиях, кон­сультантами по вопросам организации и образования, психосо­циологами, психотерапевтами и т. д. Подобную эволюцию можно было предвидеть при условии глубокого анализа детерминант человеческого поведения, которые зависят не только от природы испытуемого субъекта, рассматриваемого с точки зрения его биоло­гии или даже личности. В конечном счете прикладная психология, в строгом смысле этого слова, не избежала бы подводного камня «психологизма», т. е. сведения человека к одному из многочислен­ных аспектов, будь то JQ, черты личности и т. д.

В прикладной области мы всегда имеем дело с человеком или группой людей, детерминированных тем, что я назвал их природой, а также их культурой и особенно системой социальных отноше­ний, в которую они вовлечены, О. Конт ошибался, полагая, что психология невозможна, но он был прав, помещая на вершине гуманитарных наук социологию, которую я понимаю в самом широком смысле.

Становится все более очевидным, что проблемы индивида не могут рассматриваться вне социального контекста. Этот контекст, однако, не ограничивается рамками описательной социологии. Там, где возникает проблема, следует учитывать философско-по-литический контекст, в котором она существует.

Чтобы заниматься индивидуальными и социальными пробле­мами, недостаточно быть только психологами, применяющими на практике знания, приобретенные на университетских психологи­ческих курсах. Нельзя решить эти проблемы и лишь с биологиче­ских, социологических или политических позиций; во всех случаях имеет место искажение человеческой реальности и редукционизм.

Я вижу будущее открытым для тех исследователей, которые

55

после специального образования пройдут мультидисциплинарную подготовку. Я не знаю, как их назвать. Сегодня одни называют себя психосоциологами, другие — эргономистами. Я предложил бы назвать этих будущих исследователей антропологами. Я упо­требляю термин «антрополог», помня о его многозначности. Антро­пология включает аспекты физические, социальные, культурные и даже философские. Ее цель — изучение конкретного человека с его биологическими характеристиками; живущего в обществе и в данной среде, которая имеет свою систему ценностей. Несколько лет назад я сказал, что будущее в области прикладной психологии принадлежит инженерам гуманитарных наук. Сегодня я предпо­читаю говорить об антропологах, подчеркивая тем самым, что их деятельность не может игнорировать систему ценностей общества, членами которого являются и они.

Разумеется, такой антрополог должен владеть методами, ко­торые позволят ему оценивать ситуации и модифицировать их. Эти ситуации все чаще будут определяться формулой «человек и общество», так как мы зависим от общества и в лучшем, и в худшем отношении. В своей практике психологи будут сталки­ваться с проблемами эргономики, организации окружающей сре­ды (например, проблема урбанизации), перенаселенности (проб­лема лиц пожилого возраста), «общества потребления» и «обще­ства нищеты», занимающего треть или четверть мира.

Перед лицом таких проблем психологи не имеют права огра­ничиваться рамками своей науки. Я надеюсь, что многие из них станут атропологами и что наши университеты сумеют подгото­вить их к выполнению новых задач.

Я связываю с ними много надежд. Если в области фундамен­тальных проблем науки можно оставаться беспристрастным иссле­дователем, не пренебрегающим никакой наблюдаемой реаль­ностью, то в практической сфере деятельности будущих антрополо­гов, на мой взгляд, есть место не только для ученых, работающих над улучшением системы, в которой они существуют, но и для тех, чей труд является вкладом в строительство нового общества, более справедливого и гуманного,

Психологический журнал, 1981, т. 2 № 3, с. 48—54.

Ф. В. Бассин

В ВЕСТИБЮЛЕ ОСОЗНАНИЯ

Столица Грузии 29 сентября — 5 октября 1979 г., Международ­ный симпозиум по проблеме неосознаваемой психической деятель­ности. Событие исключительное хотя бы уже потому, что знаме­нитый первый Бостонский симпозиум состоялся около семидесяти лет назад, в 1910 г., а с тех пор не было ни одной достаточнс

56

широкой, международной встречи ученых, посвященной бессозна­тельному, хотя ни одно другое научное направление не вызывало на протяжении долгих лет такого острого интереса, не порождало таких ожесточенных споров и дискуссий. От полного непризнания до попыток объяснить чуть ли не весь мир с позиций бессозна­тельного — вот границы того поля, на котором разгорались в Тбилиси научные баталии. Но было бы покушением на истину утверждать, что в вопросе о бессознательном есть, очевидно, пра­вые и, очевидно, неправые, т. е. будто бы можно легко и с уве­ренностью сказать: вот эта точка зрения истинна, а эта — оши­бочна. Увы, нередко доводы и про и контра звучат в данном случае почти одинаково убедительно.

Поставим сначала такой вопрос: реальна ли вообще как на­учная проблема идея неосознаваемой психики? Не есть ли это какое-то надуманное, полу абсурдное, полумистическое представ­ление? Надо сказать, что оппозиция идее бессознательного отнюдь ие редко до сих пор звучит и в зарубежной и в нашей литературе. Те, кто придерживается подобной скептической, негативной точки зрения, рассуждают примерно так. Существуют психические про­цессы. Они непосредственно «даны», непосредственно «представ­лены», непосредственно «известны» их субъекту, т. е, они «осозна­ваемы». Работа же мозга, лежащая в их основе, непосредственно субъекту не «дана», ему не «представлена», непосредственно субъект о ней ничего не знает, т. е. она «неосознаваема». Возни­кает таким образом схема простая, легко усваиваемая и потому обладающая колоссальной сопротивляемостью. Психическое—это то, что осознается, физиологические же процессы, на основе кото­рых совершается психическая деятельность, неосознаваемы в, следовательно, бессознательное как «психическое» — это абсурд, понятие, заключающее в самом себе неустранимое логическое противоречие и потому не подлежащее включению в разряд под­линно научных категорий, понятие, вносящее только путаницу и неспособное быть двигателем подлинного научного процесса.

В популярнейшем издаваемом и переиздаваемом во Франции на протяжении десятилетий большом энциклопедическом словаре «Ларус» — этот словарь хорошо известен с малых лет каждому интеллигентному французу — мы вплоть до издания I960 г. нахо­дим именно такое негативное определение бессознательного, пол­ностью выводящее эту категорию за рамкн психологии.

Такой точки зрения придерживаются многие ученые, чьи име­на часто появляются в научных журналах.

Но часть их коллег не столь категорична. Такие известные психологи, как К. Прибрам из Стенфордского и П. Я. Гальперин из Московского университета, полагают, что игнорировать неосо­знаваемую психическую деятельность недопустимо, но следует рассматривать ее как лишь своеобразный психологический авто­матизм, вовсе не требующий для своего протекания включения сознания.

Бессознательное — это только вспомогательное средство для

57

полноценной работы памяти, восприятия, воли, всех других выс­ших психических функций.

Другие ученые считают, что любая наша поведенческая реакция на любой воздействующий на нас стимул определяется той «пси­хологической установкой», которая нами в данный момент владеет. А установка эта как раз и имеет свойство не осознаваться чело­веком. Такова позиция, занимаемая последователями выдающего­ся грузинского психолога Д. Н. Узнадзе. Впрочем, и столь извест­ный физиолог, как А. А. Ухтомский, высказывал в свое время сходные мысли: «Бесценные вещи и бесценные области реального бытия проходят мимо наших ушей и наших глаз, если не подго­товлены уши, чтобы слушать, и не подготовлены глаза, чтобы видеть».

И наконец, четвертые—в основном это западные исследовате­ля— исходят из того, что бессознательное — это такая активность нашего мозга, которая поддается лишь особой форме постижения и в этом смысле не походит ни на один другой объект научного позиания. Психоаналитики, пытающиеся обосновать такую фило­софию, как бы сами себя выключили из русла современной пси­хологии, не говоря уже о психологии классической.

Но не со всеми из них можно согласиться. Мы не можем при­соединиться к логическому, несомненно, и весьма отчетливому и удобному для понимания взгляду на бессознательное как на фе­номен, к психике не относящийся, потому что такое понимание обрисовывает действительность в искаженном виде, заставляя закрывать глаза на определенные, исключительно важные ее стороны — на процессы, которые мы должны рассматривать имен­но как психические, несмотря на то, что они не осознаются.

Откуда же нам известно о существовании таких процессов, если они нам непосредственно не «даны»? Чтобы ответить иа этот вопрос, сначала разберемся, что такое вообще «психическое». Благодаря психике человек решает возникающие перед ним зада­чи: воспринимает мир не мозаичио, не как неупорядоченную совокупность отдельных ощущений, а обобщенно; различает, ана­лизирует явления между существенным и несущественным; оказы­вается способным преследовать цели и, главное, придавать своим действиям характер сложной деятельности, имеющей определен­ный смысл. Все это —объективные проявления психики, и мы заключаем о ее расстройствах по нарушению у больных именно этих ее качеств.

Но в таком случае возникает основной, центральный вопрос, от ответа иа который зависит все остальное: можно ли уловить в поведении, в деятельности, в активности человека такие проявле­ния ее смыслового (или, как принято чаще говорить, семантическо­го) характера, которые человеком бы не осознавались? Если Да> то мы будем не только вправе, но даже обязаны рассматривать эти осмысленные проявления, как активность психическую.

58

Можно уверенно сказать, что все наблюдавшееся в последнее десятилетие развитие психологии и неврологии, на более позднем этапе — также нейрофизиологии и уже многие века — классиче­ской художественной литературы, дало множество доказательств, что такая неосознаваемая семантика поведения, возникающая независимо от активности сознания, действительно существует. Даже более того, подобные неосознаваемые формы психической, деятельности всегда присутствуют в структуре обычного, нормаль­ного поведения человека. И если бы их не было, то наиболее сложные формы этой деятельности стали бы невозможными.

Разумеется, такое решительное утверждение нуждается если не в доказательствах, то хотя бы в примерах. Их сколько угодно.

Вот больной, страдающий так называемой функциональной глухотой, — он ничего не слышит, хотя слуховой аппарат у него в порядке. Экспериментатор предлагает ему списывать некий текст, а сам, стоя за спиной, больного, чтобы тот не видел движе­ний его губ, несколько раз произносит тоном приказа: «Пишите быстрее! Пишите быстрее!». Больной не слышит эту инструкцию, т. е. ничего о ней не «знает», а в то же время ускоряет темп пере­писывания. Затем следует приказ замедлить те^мп письма, и он также выполняется, хотя также не осознается больным.

Вот другой пример — хорошо известная отрицательная галлю­цинация. На этот раз испытуемому внушается под гипнозом, что в ряду карточек, на каждой из которых обозначено некое число, он не будет видеть, например, те, где есть математическое выра­жение, значение которого равно шести. После этого испытуемый перестает воспринимать карточки, на которых изображено вы-

З/Тб раженне —-— или эквивалентное ему, но еще более сложное.

Тут нам могут возразить, что хотя в обоих случаях работа мозга действительно оставалась неосознанной, вопреки ее непо­средственному участию в целенаправленной, осмысленной деятель­ности, но ведь само сознание было изменено либо болезнью, либо гипнозом. Что ж, ответом на такие возражения послужил на Тбилисском симпозиуме, например, доклад профессора И. М. Фей-генберга, в котором рассказывалось об экспериментах в условиях ясного сознания с вполне здоровыми людьми. Из них следует, что даже самые простые психические феномены, вроде восприятия, могут включать в себя неосознаваемые человеком компоненты, причем такие, которые способны в корне изменить сам результат восприятия.

На симпозиуме в Тбилиси делались сообщения, в которых роль бессознательного очерчивалась и по-иному. В докладе В. П. Зин-ченко и М. К. Мамардашвили речь шла, в частности, о наблюде­ниях специалистов по авиационным катастрофам, которые заме­тили, что в момент аварии ясное осознание пилотом своих дейст­вий как бы выключается. Только такое поведение, когда время словно спрессовывается, дает возможность избежать гибели. А $То означает, говорилось дальше в докладе, что «...так же, как

59

мы с большим трудом осваиваемся с идеей относительности в физике, так нам трудно в силу нашего обыденного «Я-йного» язы­ка, привычек нашей психологизированной культуры освоить... мысль,, что мы на деле оперируем внутри самого сознания явле­ниями двух рядов: сознанием и волей контролируемыми и такими, что действуют в самом сознании, но им не контролируются».

Существует обширная автобиографическая литература о том, как акты творчества осуществляются при большей или меньшей отключенности ясного сознания. Самые распространенные ссыл­ки— открытие Менделеевым периодической системы элементов и Кекуле — кольцевой структуры молекулы бензола. В обоих этих случаях решения приходили во сне, однако после огромной впол­не осознаваемой предшествующей работы мысли. Подобные эпи­зоды делают очевидным, что задачи решаются совместным дейст­вием двух механизмов: ясно осознаваемой мыслительной деятель­ностью и интеллектуальными процессами, человеком плохо или даже вовсе не осознаваемыми. Особенно ярко этот дуэт звучит в так называемом психофизиогномическом эксперименте, суть ко­торого в следующем.

Испытуемым раздаются фотографии лиц с предположением распределить эти снимки на классы «умных», «глупых», «злых», «добрых», «хитрых», «наивных», «вопросительный взгляд», «взгляд просьбы», «сомнение» и т. д. Снимки распределяются разными испытуемыми в основном однотипно, т. е., очевидно, на основе каких-то объективных критериев. Но определить эти критерии словесно оказывается практически невозможным: никакой признак, взятый в отдельности, здесь не достаточен, а их сочетание не под­дается словесному описанию и, следовательно, не осознаваемо. Опора интеллектуальной деятельности на ее неосознаваемые ком­поненты здесь выступает, таким образом, весьма отчетливо. И такая форма постижения действительности представлена в системе отношений человека к окружающему его миру очень широко.

Неосознаваемыми могут быть не только восприятия, мотивы поступков или интеллектуальная деятельность. Не менее отчетли­во эта важнейшая и в то же время с трудом поддающаяся анали­зу сторона психики обнаруживается в наших психологических установках, эмоциональных проявлениях и влечениях.

Действительно, далеко не всегда мы можем отдать себе отчет, почему именно этот человек нам приятен, а тот антипатичен. «Не по-хорошему мил, а по-милу хорош», — говорит мудрая послови­ца. Что же касается установок, то их неосознаваемостью на про­тяжении теперь уже нескольких десятилетий занимается психо­логическая школа Д. Н. Узнадзе и его последователей. Пример неосознаваемой, элементарной установки дают хорошо известные эксперименты с иллюзиями веса шаров. Испытуемому многократ­но даются шары разного веса: более легкий постоянно в одну и ту же руку, более тяжелый — в другую. Когда же ему дают шары одного веса, то под влиянием сформировавшейся у него контра­стной установки он будет ощущать шар, положенный в ту руку,

60

которая получала ранее более легкий предмет, как более тяжелый. Установка эта остается, однако, для испытуемого неосознаваемой, он узнает о ней только по результатам последнего, критического опыта.

Но это, разумеется, установка предельно элементарная. Школа Узнадзе изучает установки и горазде более сложного — личностно­го, этического плана. Внутренняя готовность, психологическая «предрасположенность» к тем или иным действиям, решениям, поступкам, далеко не всегда осознаваемым самим человеком,— это также разновидности психологических установок, которые во многом определяют его поведение.

Неосознаваемые психологические установки высшего, социаль­ного, нравственного плана отчетливо просматриваются и у многих «психологизированных» героев классических произведений худо­жественной литературы. Существует интересное изложение Ф. М. Достоевским основной идеи его романа «Преступление и наказание», содержащееся в письме, направленном им М. Н. Кат­кову, редактору «Русского вестника», с предложением опублико­вать это произведение. Характеризуя идею романа, Достоевский полностью связывает ее с существованием у Раскольникова силь­нейшей, нравственной потребности («примкнуть к людям», примк­нуть любой ценой, хотя бы ценой гибели на каторге), которую Раскольников осознает, однако, только после того, как убивает старуху. Это было «чувство им неподозреваемое и неожиданное:», «он ощутил его тотчас же по совершении преступления», и оио «замучило его». Мысль о том, что это неосознававшееся ранее чувство, этот «нравственный призыв» не порожден злодеянием, а представляет собой вопреки его неосознаваемости неотделимый элемент морального облика Раскольникова и в периоде, предше­ствовавшем убийству, подается Достоевским как центральная в этическом плане идея романа. Именно в этой мысли моральный пафос этого гениального произведения. Гениального именно пото­му, что оно с небывалой яркостью раскрыло потрясающую мощь психологических установок, влечений, которые могут существовать в душе человека, оставаясь, однако, до поры, до времени им совершенно неосознаваемыми. А если вдуматься, то разве не в сходном пробуждении не осознававшихся ранее чувств централь­ная идея и таких монументальных произведений, как «Воскре­сение» и «Анна Каренина» Л. Н. Толстого?

* * *

Закончить разговор о бессознательном хотелось бы, поставив такой вопрос: каковы все-таки его место и роль в системе совре­менного научного знания? Как вписывается эта идея — подлинный «возмутитель спокойствия» современной науки — в структуре осве­щенных традицией канонов рационального понимания природы человека?

Разнообразные эксперименты показали, что фактор бессозна­тельного участвует в той или иной форме и степени в каждом акте

6)

восприятия, в каждом мыслительном процессе, в созревании лю­бой эмоции, в формировании любого поступка, в развертывании любой деятельности <,..> Думается, что вытекающая отсюда широкая междисциплинарность представлений о бессознательном лучше, чем что-либо другое, говорит об их важности и о том, что психологам необходимо уделять их разработке самое серьезное внимание.

Знание —сила, 1982, № 10, с. 35—37.

А. Н. Леонтьев ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПСИХИКИ ЖИВОТНЫХ

Предысторию человеческого сознания составляет ...длитель­ный и сложный процесс развития психики животных.

Если окинуть одним взглядом путь, который, проходит это раз­витие, то отчетливо выступают его основные стадии н основные увравляющие им закономерности.

Развитие психики животных происходит в процессе их биоло­гической эволюции и подчинено общим законам этого процесса. Каждая новая ступень психологического развития имеет в своей основе переход к новым внешним условиям существования живот­ных и новый шаг в усложнении их физической организации.

Так, приспособление к более сложной,, вещно оформленной среде приводит к дифференциации У животных простейшей нервной системы и специальных органов — органов чувствитель­ности. На этой основе и возникает элементарная сенсорная пси­хика— способность отражения отдельных свойств среды.

В дальнейшем, с переходом животных к наземному образу жизин и вызванным этим шагом развитием коры головного мозга, возникает психическое отражение животными целостных вещей, возникает перцептивная психика.

Наконец, еще большее усложнение условий существования, приводящее к развитию еще более совершенных органов восприя­тия и действия и еще более совершенного мозга, создает у живот­ных возможность чувственного восприятия ими объективных соотношений вещей в виде предметных «ситуаций».

Мы видим, таким образом, что развитие психики определяет­ся необходимостью приспособления животных к среде и что пси­хическое отражение является функцией соответствующих орга­нов, формирующихся у них в ходе этого приспособления. Нужно при этом особенно подчеркнуть, что психическое отражение отнюдь не представляет собой только «чисто субъективного», побочного явления, не имеющего реального значения в жизни животных, в их борьбе за существование. Напротив... психика возникает и развивается у животных именно потому, что иначе оии не могли бы ориентироваться в среде.

Итак, развитие жизнн приводит к такому изменению физи-

62

ческой организации животных, к возникновению у них таких орга­нов — органов чувств, органов действия и нервной системы, функцией которых является отражение окружающей их действи­тельности. От чего же зависит характер этой функции? Чем опа определяется? Почему в одних условиях эта функция выражает­ся, например, в отражении отдельных свойств, а в других — в отражении целостных вещей?

Мы нашли, что это зависит от объективного строения деятель­ности животных, практически связывающей животное с окружаю­щим его миром. Отвечая изменению условий существования, деятельность животных меняет свое строение, свою, так сказать, «анатомию». Это и создает необходимость такого изменения орга­нов и их функций, которое приводит к возникновению более высо­кой формы психического отражения. Коротко мы могли бы выра­зить это так: каково объективное строение деятельности животно­го, такова н форма отражения им действительности. <...>

Итак, материальную основу сложного процесса развития психики животных составляет формирование «естественных ору­дий» их деятельности —их органов и присущих этим органам функций. Эволюция органов и соответствующих им фупкций мозга, происходящая внутри каждой из стадий развития дея­тельности н психики животных, постепенно подготавливает воз­можность перехода к новому, более высокому строению их дея­тельности в целом; возникающее же при этом переходе измене­ние общего строения деятельности животных в свою очередь создает необходимость дальнейшей эволюции отдельных органов и функций, которая теперь идет как бы уже в новом направлении. Это изменение как бы самого направления развития отдельных функций при переходе к новому строению деятельности и новой форме отражения действительности обнаруживается очень ясно.

Так, например, на стадии элементарной сенсорной психики функция памяти формируется, с одной стороны, в направлении закрепления связей отдельных воздействующих свойств, с дру­гой— как функция закрепления простейших двигательных связей-. Эта же функция мозга на стадии перцептпвной психики развива­ется в форме памяти на вещи, а с другой стороны, в форме разви­тия способности к образованию двигательных навыков. Наконец, на стадии интеллекта ее эволюция идет еще в одном, новом на­правлении— в направлении развития памяти на сложные соотно­шения, на ситуации. Подобные же качественные изменения наблю­даются и в развитии других отдельных функций.

Рассматривая развитие психики животных, мы подчеркивали, прежде всего те различия, которые существуют между ее форма­ми. Теперь нам необходимо выделить то общее, что характеризует этн различные формы и что делает деятельность животных и их психику качественно отличными от человеческой деятельности и от человеческого сознания.

Первое отличие всякой деятельности животных от деятельнос­ти человека состоит в том, что она является деятельностью ин-

63

егннктивно-биологической. Иначе говоря, деятельность животного может осуществляться лишь по отношению к предмету жизненной, биологической потребности или по отношению к воздействующим свойствам, вещам и их соотношениям (ситуациям), которые для животного приобретают смысл того, с чем связано удовлетворение определенной биологической потребности. Поэтому всякое измене­ние деятельности животного выражает собой, изменение фактиче-ского воздействия, побуждающего данную деятельность, а не самого жизненного отношения, которое ею осуществляется. Так, например, в обычных опытах с образованием условного рефлекса у животного, конечно, не возникает никакого нового отношения; у него не появляется никакой новой потребности, и если оно от­вечает теперь на условный сигнал, то лишь в силу того, что теперь этот сигнал действует на него так же, как безусловный раздражи­тель. Если вообще проанализировать любую из многообразных деятельностей животного, то всегда можно установить определен­ное биологическое отношение, которое она осуществляет, и, сле­довательно, найти лежащую в ее основе биологическую потреб­ность.

Итак, деятельность животных всегда остается в пределах нх инстинктивных, биологических отношений к природе. Это общий вакон деятельности животных.

В связи с этим и возможности психического отражения жи­вотными окружающей их действительности также являются принципиально ограниченными. В силу того что животное всту­пает во взаимодействие с многообразными, воздействующими на него предметами среды, перенося на них свои биологические от­ношения, они отражаются им лишь теми своими сторонами и свойствами, которые связаны с осуществлением этих отношений.

Так, если в сознании человека, например, фигура треугольника выступает безотносительно к наличному отношению к ней, и ха­рактеризуется прежде всего объективно — количеством углов и т. д., то для животного, способного различать формы, эта фигура выделяется лишь в меру биологического смысла, который она имеет. При этом форма, выделившаяся для животного из ряда других, будет отражаться им неотделимо от соответствующего биологического его отношения. Поэтому если у животного не существует инстинктивного отношения к данной вещи или к дан­ному воздействующему свойству и данная вещь не стоит в связи с осуществлением этого отношения, то в этом «случае и сама вещь как бы не существует для животного. Оно обнаруживает в сваей деятельности безразличие к данным воздействиям, которые хоти и могут быть предметом его восприятия, однако никогда при этих условиях не становятся им.

Именно этим объясняется ограниченность воспринимаемого животными мира узкими рамками их инстинктивных отношений. м.В противоположность человеку у животных не существует устой­чивого объективно-предметного отражения действительности.

Поясним это примером. Так, если у рака-отшельника отобрать

Н

актинию, которую он обычно носит на своей раковине, то при встрече с актинией он водружает ее на раковину. Если же ои лишился своей раковины, то он воспринимает актинию как воз­можную защиту абдоминальной части своей тела, лишенной, как известно, панциря, и пытается влезть в нее. Наконец, если рак голоден, то актиння еще раз меняет для него свой биологический смысл, и он попросту съедает ее.

С другой стороны, если для животного всякий предмет окру­жающей действительности всегда выступает неотделимо от его инстинктивной потребности, то понятно, что и само отношение к нему животного никогда не существует для него как таковое, само по себе, в отдельности от предмета. Это также составляет противоположность тому, что характеризует сознание человека. Когда человек вступает в то или иное отношение к вещи, то он отличает, с одной стороны, объективный предмет своего отношения, а с другой — само свое отношение к нему. Такого именно разде­ления и не существует у животных. «...Животное, — говорит Маркс, — не «относится» ни к чему н вообще не «относится»...»1.

Наконец, мы должны отметить и еще одну существенную чер­ту психики животных, качественно отличающую ее от человече­ского сознания. Эта черта состоит в том, что отношения животных к себе подобным принципиально таковы же, как и их Отношения к другим внешним объектам, т. е. тоже принадлежат исключи­тельно к кругу их инстинктивных биологических отношений. Это стоит в связи с тем фактом, что у животных не существует об­щества. Мы можем наблюдать деятельность нескольких, иногда многих животных вместе, но мы никогда не. наблюдаем у них деятельности совместной, совместной в том значении этого слова, в каком мы употребляем его, говоря о деятельности людей. На­пример,., если сразу перед несколькими обезьянами поставить .задачу, требующую положить ящик на ящик, для того чтобы влезть на них и этим способом достать высоко подвешенный ба­нан, то, как показывает наблюдение, каждое из животных дей­ствует, не считаясь с другими. Поэтому при таком «совместном» действии нередко возникает борьба за ящики, столкновения и драки между животными, так что в результате «постройка» так и остается невозведенной, несмотря на то что каждая обезьяна в отдельности умеет, хотя и не очень ловко, нагромождать один ящик на другой и взбираться по ним вверх.

Вопреки этим фактам некоторые авторы считают, что у ряда животных- якобы существует разделение труда. При этом указы­вают обычно на общеизвестные примеры из жизни пчел, муравьев и других «общественных» животных. В действительности, однако, во всех этих случаях никакого настоящего разделения труда, ко­нечно, не существует, как не существует и самого труда — процес­са по самой природе своей общественного.

Хотя у некоторых животных отдельные особи и выполняют в

Маркс К-, Энгельс Ф. Немецкая идеология. — Соч., т. 3, с. 29.

Б Заказ 5162

65

сообществе разные функции, но в основе этого различия функций лежат непосредственно биологические факторы. Последнее дока­зывается и строго определенным, фиксированным характером самих функций, (например, «рабочие» пчелы строят соты и прочее, матка откладывает в них яички) и столь же фиксированным характером их смены (например, последовательная смена функ­ций у «рабочих» пчел). Более сложный характер имеет разделение функций в сообществах высших животных, например, в стаде обезьян, но и в этом случае оно определяется непосредственно биологическими причинами, а отнюдь не теми объективными условиями, которые складываются в развитии самой деятельности данного животного сообщества.

Особенности взаимоотношений животных друг с другом опре­деляют собой и особенности их «речи». Как известно, общение животных выражается нередко в том, что одно животное воз­действует на других с помощью звуков голоса. Это и дало осно­вание говорить о речи животных. Указывают, например, на сиг­налы, подаваемые сторожевыми птицами другим птицам стаи.

Имеем ли мы, однако, в этом случае процесс, похожий на ре­чевое общение человека? Некоторое внешнее сходство между ними, несомненно, существует. Внутренне же эти процессы в кор­не различны. Человек выражает в своей речи некоторое объек­тивное содержание и отвечает на обращенную к нему речь не просто как на звук, устойчиво связанный с определенным явле­нием, но именно на отраженную в речи реальность. Совсем другое мы имеем в случае голосового общения животных. Легко пока­зать, что животное, реагирующее на голос другого животного, отвечает не на то, что объективно отражает данный голосовой сигнал, но отвечает на самый этот сигнал, который приобрел для него определенный биологический смысл.

Так, например, если поймать цыпленка и насильно удержи­вать его, то он начинает биться и пищать; его писк привлекает к себе наседку, которая устремляется по направлению к этому звуку и отвечает на него своеобразным квохтанием. Такое голосовое поведение цыпленка и курицы внешне похоже на ре­чевое общение. Однако на самом деле этот процесс имеет со­вершенно другую природу. Крик цыпленка является врожденной, инстинктивной (безубловнорефлекторной) реакцией-, принадлежа­щей к числу так называемых выразительных движений, которые не указывают и не означают никакого определенного предмета, действия или явления; они связаны только с известным состоянием животного, вызываемым воздействием внешних или внутренних раздражителей. В свою очередь и поведение курицы является простым инстинктивным ответом на крик цыпленка, который действует на нее как таковой — как раздражитель, вызывающий определенную инстинктивную реакцию, а не как означающий что-то, т. е. отражающий то или иное явление объективной дейст­вительности. В этом можно легко убедиться с помощью следую­щего эксперимента: если привязанного цыпленка, который про-

66

должает пищать, мы закроем толстым стеклянным колпаком, заглушающим звуки, то наседка, отчетливо видя цыпленка, но уже не слыша более его криков, перестает обнаруживать по отношению к нему какую бы то ни было активность; сам по себе вид бьющегося цыпленка оставляет ее безучастной. Таким обра­зом, курица реагирует не на то, что объективно значит крик цыпленка, в данном случае на опасность, угрожающую цыпленку, но реагирует на звук крика.

Принципиально таким же по своему характеру остается и го­лосовое поведение даже у наиболее высокоразвитых животных, например, у человекообразных обезьян. Как показывают, напри­мер, данные Иеркса и Лернедта, научить человекообразных обезьян настоящей речи невозможно.

Из того факта, что голосовое поведение животных является инстинктивным, однако, не следует, что оно вовсе не связано с психическим отражением ими внешней объективной действи­тельности. Однако, как мы уже говорили, для животных предме­ты окружающей их действительности неотделимы от самого от­ношения их к этим предметам. Поэтому и выразительное поведе­ние животного никогда не относится к самому объективному предмету. Это ясно видно из того, что та же самая голосовая реакция животного повторяется им не при одинаковом характе­ре воздействующих предметов, но при одинаковом биологи­ческом смысле данных воздействий для животного, хотя бы воздействующие объективные предметы были при этом совер­шенно различны. Так, например, у птиц, живущих стаями, суще­ствуют специфические крики, предупреждающие стаю об опасно­сти. Эти крики воспроизводятся птицей всякий раз, когда она чем-нибудь напугана. При этом, однако, совершенно безразлично, что именно воздействует в данном случае на птицу: один и тот же крик сигнализирует и о появлении человека, и о появлении хищ­ного животного, и просто о каком-нибудь необычном шуме. Сле­довательно, эти крики связаны с теми или иными явлениями дей­ствительности не по их объективно сходным признакам, но лишь по сходству инстинктивного отношения к ним животного. Они относятся не к самим предметам действительности, но связаны с теми субъективными состояниями животного, которые возникают в связи с этими предметами. Иначе говоря, упомянутые нами крики животных лишены устойчивого объективного предметного значения.

Итак, общение животных и по своему содержанию, и по ха­рактеру осуществляющих его конкретных процессов также полностью остается в пределах их инстинктивной деятельности.

Совсем иную форму психики, характеризующуюся совершенно другими чертами, представляет собой психика человека — чело­веческое сознание.

Переход к человеческому сознанию, в основе которого лежит переход к человеческим формам жизни, к человеческой общест­венной по своей природе трудовой деятельности, связан не только

67

с изменением принципиального строения деятельности и возник­новением новой формы отражения действительности; психика человека не только освобождается от тех черт, которые общи всем рассмотренным нами стадиям психического развития живот­ных, и ие только приобретает качественно новые черты. Главное состоит в том, что с переходом к человеку меняются и сами зако­ны, управляющие развитием психики. Если на всем протяжении животного мира теми общими законами, которым подчинялись законы развития психики, были законы биологической эволюции, то с переходом к человеку развитие психики начинает подчиняться законам общественно-исторического развития.

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. 3-е изд. М., 1972, с. 252— 263.

Р. Шовен ОБЩЕСТВА НАСЕКОМЫХ1

ПЧЕЛА

Пчелы в изолированном состоянии — это обычные перепонча­токрылые насекомые, к числу которых относятся также осы и муравьи; от насекомых, ведущих одиночный образ жизни, пчел отличает одна черта: они не способны жить в изолированном со­стоянии, и смерть их в этих условиях наступает спустя несколько часов; так обстоит дело не только с пчелами, но также с муравь­ями и термитами.

Это странное и не имеющее объяснения явление, заключающе­еся в том, что изоляция вызывает смерть, до сих пор привлекало недостаточно внимания; оно характерно для общественных насе­комых, и только для них. <...>

Заметим прежде всего, что все реакции пчелы определяются семьей. Мы убеждаемся в этом, когда изучаем у пчел реакции предпочтения, — исследование, весьма обычное в энтомологиче­ской лаборатории. Оказывается, у пчел индивидуальные реакции подчинены интересам семьи. <...>

1 Следует обратить внимание на то, что Р. Шовен довольно часто при­бегает к антропоморфическим сравнениям и образам. И хотя это лишь литера­турный прием, но явно не всегда удачный. Например, он пишет об обществе насекомых, об их социальных инстинктах. При этом сам Р. Шовен неоднократ­но подчеркивает, что только человек может рассматриваться как действительно общественный вид, животные же все в равной мере субсоциальиы. С одной стороны, автор рассматривает (и справедливо) семью общественных насекомых как биологическую систему, как единство, как почти единый организм, с дру­гой—неоднократно говорит об ульях, муравейниках, термитниках как явле­ниях социальных, проявляя непоследовательность и вступая в противоречие с самим собой.

68

Помещенная в прибор одиночная пчела не проявляет ничего, кроме сильнейшего возбуждения, и ей так и не удается остановить свой выбор на какой-нибудь зоне с определенной температурой, влажностью или степенью освещенности. При работе с небольши­ми группами (в 3—4 десятка) пчел получаются несколько лучшие результаты, хотя они сильно отличаются от того, что происходит с обычными насекомыми-одиночками. <...>

Такое сильное и своеобразное влияние группового образа жизни на реакции пчел еще не дает нам сведений об «обществен­ной нервной, системе», если допустить, что она вообще существует, а это мы пока можем лишь предполагать... Действительно, если отдельным организмам удается установить взаимосвязь, сложить­ся воедино, работать сообща, то их деятельность протекает на ином, гораздо более высоком уровне.

В улье живет от 60 до 70 тысяч пчел, значит, столько же моз­говых центров. Чтобы быть лучше понятым, я прибегну к анало­гии. Известно, что элементы памяти больших электронных вычис­лительных машнн состоят из ферритовых колец, соединенных между собой чрезвычайно сложным образом. Предположим, что инженер, которому поручили сконструировать такую машину, имеет лишь одно ферритовое кольцо—он ничего не сможет сде­лать. Будь у него десяток нлн сотня таких колец, он не был бы бли­же к цели, а вот если нх дать ему несколько тысяч, то он сможет, соединив кольца надлежащим образом, создать из них орган ма­шинной, памяти. Тысяча элементов приобретает ценность и зна­чение, какими ни в какой мере не обладали ни десяток их. ни сотня. Предположите теперь, что у маленьких ферритовых колец выросли ножкн, что они умеют передвигаться и что они лишь в особых случаях соединяются и образуют единое целое: вы по­лучите машину, во многом сходную с пчелиной семьей.

Понятно, простая аналогия, подобная приведенной выше, не может служить веской аргументацией, но есть в ней некая внут­ренняя очевидность, которая делает ее в наших глазах довольно правдоподобной.

ОСЫ МУРАВЬИ, ТЕРМИТЫ

Пастухи и жнецы

Муравьи не ограничиваются пассивным поглощением выде­лений тлей; онн активно защищают тлей от врагов, например от личинок божьих коровок. Это вызывало сомнения, но проведен­ные в последнее время исследования английских ученых под­твердили, что дело обстоит именно так. Мало того, когда насту­пает зима, муравьи подбирают зимние яйца тлей (в такой форме тли и перезимовывают) и сносят нх в муравейник, где они прове­дут холодную пору в полной безопасности. С наступлением вес­ны из зимних яиц выйдет молодая тля. Тогда муравьи вынесут

69

ее на те растения, которыми она кормится. Но до тех пор пока держатся ночные заморозки, муравьи будут каждый вечер забот­ливо уносить этих крошек на ночлег в муравейник. Только посте­пенно совершается окончательное переселение «стада» тлей на об­любованное ими растение, да и после переселения бдительная стража не спускает с них глаз. Муравьи некоторых видов разво­дят корневую тлю, сооружая для нее настоящие маленькие хлевы, тщательно сложенные из земли.

Других муравьев привлекает зерно; это знаменитые Messor, библейские муравьи, о которых говорится в известном поучении: «Ступай к муравью, ленивец, и посмотри на труды его, как соби­рает он запасы на зиму!..» Эти запасы —целые килограммы зер­на— собраны фуражирами для нужд колонии. Много легенд из­вестно на этот счет, но, к сожалению, давно уже нн один доста­точно компетентный мирмеколог не проводил серьезных наблю­дений над муравьями Messor; говорят, например, что крупные солдаты этого вида своими огромными челюстями размалы­вают зерна, приготовляют из них нечто вроде теста и сушат... да не просто сушат, а пекут его на солнце, прежде чем скормить личинкам. <.. .>

Вы, возможно, удивитесь, что я с таким безразличием отно­шусь к гипотезе о возделывании злаков муравьями. Дело в том, что некоторые виды муравьев великолепно выращивают растения, требующие к тому же куда более сложной техники возделыва­ния, чем злаки. Я имею в виду культуру грибов в муравейни­ках Atia. Представителей этого рода американских муравьев называют иногда «зонтичными» из-за того, что они носят кусочек листа над головой. Муравьи Alia отгрызают листья плодовых де­ревьев, повреждая сады; листья они сносят в муравейник, из­мельчают и разводят на них грибы какого-либо одного опреде­ленного вида. Этими грибами, вернее, некоторыми их частями, так называемыми кольраби, они кормят своих личинок. Подземные грибные сады Atia простираются на много квадратных метров. И когда молодая матка отправляется в брачный полет, она не забы­вает захватить с собой в специальной сумке, находящейся в рото­вой полости, кусочек грибницы. После оплодотворения она роет себе камеру и прежде всего старается как можно скорее восстано­вить грибницу. Для этого она даже удобряет ее, раздавливая первые отложенные ею яйца и выпуская на грибницу их содер­жимое. Матка Atta позволит появиться на свет первым потомкам не раньше, чем начнет развиваться мицелий гриба, а деятельность первых отпрысков самки состоит главным образом в доставке свежесрезанных листьев для грибных плантаций.

Муравьи-эксплуататоры

Если муравьи знают упорный и производительный труд, то знакомы им и другие виды деятельности, не столь безупречные с точки зрения человеческой морали. <...>

70

У муравьев существует рабовладение. Муравьи-амазонки Polyergus, например, не способны ни к какой деятельности, кроме войн.,. Они совершают свои набеги в жаркие послеполуденные часы. Вот описание такого набега, заимствованное из книги бель­гийского иезуита Ренье — выдающегося специалиста по муравь­ям. «Около 3 часов дня на поверхности гнезда появляется не­сколько беспокойно бегающих амазонок, они подбегают друг к другу, обмениваясь торопливыми ударами усиков по голове и груди; постепенно из гнезда выходит достаточное количество сол­дат. Вдруг вся эта кишащая масса строится в колонну шириной в 20 сантиметров и решительно, нисколько не колеблясь в выборе пути, отправляется в поход на новую, обреченную на разграбле­ние колонию. Быстрым маршем движется авангард, а в это время все новые потоки солдат текут и текут из отверстия муравейника. Ни один вспомогательный рабочий муравей не участвует в набе­ге». Создается полное впечатление согласованности действий. Но иногда проделываются маневры, смысл которых нелегко по­стичь,— словно что-то разладилось. Дойдя до гнезда F. fusca, ко­лонна может внезапно повернуть назад и вернуться домой. Одна­ко в большинстве случаев Polyergus совершают нападение. Не­смотря на мужественное сопротивление, рабочие F, fusca гибнут массами, a Polyergus уносят с собой их куколок. Часть куколок они пожирают, но большинству дают возможность развивать­ся дальше, с тем чтобы из них вышли рабочие муравьи. Это буду­щие «рабы». Если верить некоторым авторам, «рабы» опреде­ленных видов участвуют в набегах на гнезда своих же сопле­менников!

Осы

В наших местах осы не редкость. Хотя поведение их много проще, чем поведение пчел или муравьев, однако жизнь ос весь­ма интересна, как мы увидим из дальнейшего.

Развитие колонии было подробно изучено Делёрансом на осах полистах (Polistes), строящих свои соты прямо под открытым небом, без всякой оболочки. Полисты соскабливают кусочки дре­весины и, пережевывая ее, превращают в подобие картона, ко­торый идет на строительство ячеек. Реомюр еще в те времена, когда люди делали бумагу только из тряпок, заметил эту осо­бенность ос и, предвосхищая развитие техники, задался вопросом, почему бы нам не последовать их примеру и не пустить в дело измельченное дерево.

Строительная деятельность этих ос носнт циклический харак­тер: строительство возобновляется несколько раз в день, гнез­до изменяется непрерывно, нет такой минуты, когда можно было бы считать его законченным. Непосредственной причиной воз­буждения строительной активности является наличие яиц в яич­никах ос, но по сути дела все связано с определенным несоответ­ствием между откладкой яиц и числом свободных ячеек в гнез-

71

де. Когда появляются личинки, осы кормят их обычно в первые дни измельченными яйцами, взятыми из других ячеек. Таким образом, часть ячеек освобождается, а как только в сотах появ­ляется некоторое число пустых ячеек, строительство приоста­навливается. Но личинки растут, переходят на другой корм, по­лучают от кормилиц уже не измельченные яйца, а соки животных и растений. Между тем матка засевает ячейки яйцами, и опять наступает момент, когда в гнезде не остается или почти не оста­ется пустых ячеек. Тогда осы снова берутся за строительство... В отличие от пчел полисты обычно не способны заделать дыру в стенке (а если н заделывают, то очень плохо), хотя часто вос­станавливают поврежденные края ячеек. Делёранс пишет, что у них не существует и такого разделения труда, как у пчел. Парди наблюдал у полистов явления доминирования: одни сам­ки определенно подавляют других и специализируются в откла­дывании яиц; другие занимаются только доставкой корма и строи­тельных материалов и яиц не откладывают.

Термиты

Вот насекомые, пренеприятные для сторонников чрезмерного упрощения теории эволюции. И все же термиты, такие архаич­ные по своей морфологии, существуют с очень давних времен во всей сложности своих инстинктов. Эпоха, в которую эти насеко­мые появились, точно не определена; во всяком случае, они, не­сомненно, почти ровесники тараканов, а значит, им по меньшей мере 300 миллионов лет. Таким образом, они несравненно древ­нее пчел и муравьев, структура же их общества не менее сложна. Появлению термитов со всей их сложностью должна была пред­шествовать длительная эволюция в невообразимо далекие от нас времена; никаких следов ее мы не находим. Как бы то ни было, термиты, подобно муравьям, существуют лишь как общественные насекомые: термиты-одиночки неизвестны. Следует также отме­тить, что по строению своего тела термиты довольно примитивны и во многом напоминают тараканов—представителей самого при­митивного и самого древнего отряда насекомых. Но объединенные взаимными связями, термиты ни в чем не отстают от муравьев и пчел по сложности своих социальных инстинктов.

Пожалуй, здесь будет уместным более подробно описать нра­вы термитов... Это крошечные белые насекомые (окрашены толь­ко термиты, предназначенные для функции размножения), все без исключения не выносящие дневного света. Они строят из земли свои гнезда, достигающие иногда гигантских размеров; Грассе видел в Африке гнездо диаметром более 100 метров, на нем разместился целый поселок. Обычно пищу термитов состав­ляет мертвая древесина. Переваривание пищи у них — совершен­но особый процесс. Прежде всего заметим, что термиты, так же как и мы, не способны превращать в удобоваримую пищу ку­сочки сухого дерева. Но их кишечник служит приютом для целой

72

фауны особых инфузорий, и вот инфузории-то как раз вполне способны на это. Термиту остается только использовать продук­ты пищеварения своих симбионтов, а в крайнем случае можно переварить и их самих! Все животные, питающиеся деревом, но­сят в себе подобных постояльцев, без них не прожить...

Термиты, по-видимому, единственные из всех насекомых, вла­деющие еще одним способом использования древесины: они раз­водят на ней грибы, но с совершенно иной целью, чем муравьи-грибоводы, о которых говорилось выше. Заложенная термита­ми грибная плантация похожа на промокшую буроватую губку; бесчисленное множество таких губок лежит в камерах тер­митника. Грибы развиваются иа мелко-мелко искрошенной дре­весине.

Долго считалось, что грибы осуществляют предварительное переваривание кусочков древесины, расщепляя целлюлозу, кото­рая затем превращается в сахар, усваиваемый насекомыми. Это известное явление: многие другие насекомые, питающиеся дре­весиной, используют этот прием. Но, как доказали Грассе и Нуарб, необыкновенный гриб термитов одарен более редкой спо­собностью: не столько целлюлозу, сколько лигнин превращает он в усвояемый материал. Это просто поразительно: лигнин ведь гораздо прочнее целлюлозы. До сих пор у насекомых не были известны случаи употребления в пищу лигнина, речь всег­да шла о целлюлозе или о других составных частях древесины. Только гриб термитов делает возможным такое чудо. Обычно термиты поедают самые старые части грибницы, где лигнин уже разложился, и, подкладывая в нее новые кусочки дерева, пре­доставляют грибам перерабатывать их. Термиты в противопо­ложность муравьям никогда не употребляют в пищу самих гри­бов.

Численность гнезд термитов достигает невероятных размеров в тех районах, где климат для них благоприятен. Грассе пишет, что в Экваториальной Африке почти невозможно копнуть землю лопатой, не потревожив при этом гнезда термитов. То, что они непрерывно ворошат почву и подпочву, несомненно, оказывает влияние на образование перегноя. Невероятная многочисленность термитов объясняется колоссальной плодовитостью царицы... Ца­рица откладывает сотни яиц в минуту. В своей сводчатой палате в самом центре термитника она окружена толпой слуг; одни об­лизывают ее, иногда даже кусают и с жадностью пьют ее кровь, другие движутся по кругу в одном и том же направлении. Все участники этой странной карусели заняты делом: подносят корм, уносят яйца, откладываемые со скоростью пулеметной очереди. А в это время самец (не такой крупный, как царица, но огром­ный по сравнению с термитами-рабочими) почти не двигается. В отличие от самцов других общественных насекомых он не по­гибает сразу после спаривания, а продолжает жить в царской палате и время от времени оплодотворяет царицу.

73

Гнездо. Теория стигмергии

Нравы термитов способны зачаровать наблюдателя, так же как нравы муравьев. Мы рассмотрим только одно из самых по­разительных их созданий — гнезда. Убежден, что по совершен­ству и сложности своей архитектуры гнездо термитов оставляет далеко позади гнезда ос, пчел и муравьев. Бельгийский ученый доктор Дэнё всю свою жизнь посвятил изучению устройства гнезд африканских термитов; сделанные им зарисовки пленяют воображение. Никто не поверил бы, что все это не дело рук че­ловека: шары, кувшиноподобные и колоколообразные купола, стенки которых состоят из ряда восходящих по спирали коло­нок, сложная система галерей, переходящих одна в другую, по­ложенных одна под другой или скрещивающихся. И все без­упречно правильно, словно выточено...

Но суть не в этом'. Нас беспокоит все тот же вечный вопрос: как могут крошечные букашки, не имея плана, возводить свои огромные постройки?.. Мы уже видели у пчел, что проявления социальной жизни немыслимы без некоторого твердого минимума участников. Именно об этом я думал, когда выдвинул теорию взаимосвязи нервных систем отдельных особей, теорию, постро­енную почти целиком на аналогии с вычислительными маши­нами. <.. .>

Как бы то ни было, Грассе считает, что сама работа подсте­гивает работающего. Она обладает стигмергическими свойст­вами (от двух греческих слов, означающих «побуждаю к труду»); даже при очень быстрой смене рабочих воздвигаемая ими по­стройка своими размерами и формой, в которую она облекается, сама собой регулирует работу. Но все же кое-какие трудности остаются. Если, например, в данном участке вообще нет ника­кой постройки, то рабочий не успокаивается; он отправляется на поиски работы. Грассе наблюдал 2 стройки, значительно уда­ленные одна от другой, и соединенные туннелем; прямолиней­ность туннеля отчетливо свидетельствовала о том, что он дей­ствительно связывал эти участки. С другой стороны, Грассе, на­блюдая термитники Убанги, установил^ что строительным ма­териалом для них служит глина определенного сорта, место­рождение которой находится на 12 метров ниже гнезда. Значит, термитам приходилось проделывать туда и обратно очень дол­гий и сложный путь. Безусловно, они при этом проходят мимо многих строящихся гнезд, но не выказывают к ним никакого интереса. Они, следовательно, не пребывают в пассивном ожи­дании возбудителей. Нет, они ищут их активно, они стремятся к одной вполне определенной деятельности. Таково, впрочем, свой­ство всех живых организмов: не просто реагировать на раздражи­тели, а «искать» их. Возводимое сооружение, бесспорно, дейст­вует на рабочего как некий возбудитель; однако рабочий сам способен направляться к работе, требующей выполнения. <...>

Грассе, долго изучавший... термитов, описал очень сложно

74

устроенное гнездо Bellicositermes с огромными странными стол* бами у основания; можно подумать, что онн обточены на станке. Каждый нз этих столбов по своим относительным размерам ра­вен пирамиде Хеопса. Онн ничего не поддерживают, так как нижний, конец нх даже не соприкасается с землей. Царская ка­мера также отличается по устройству от остального гнезда. На­конец, и наружное покрытие термитника обладает совершенно особой структурой. Выходит, термиты, сооружая гнездо, дей­ствуют по-разному в зависимости от того, в какой части его они ведут строительство. Но действительно ли дело здесь в измене­нии реакции? Или, может быть, просто работа ведется разными группами строителей с различными нормами реагирования? В этом случае работа в процессе ее выполнения должна воздей­ствовать на них одинаковым образом.

Даже по отношению к гнездам, имеющим однородную струк­туру во всех своих частях, скажем к пчелиным гнездам, теория стигмергии, как показали некоторые наблюдения, полностью при-ложима лишь на первой фазе строительства. Пчелы, например, способны восстанавливать нарушенную параллельность сотов, не только наращивая края ячеек, но и перемещая дно, если оно ока­залось слишком близко к соседним сотам. Но разве можно при­ложить теорию стигмергин к действиям скульптора, который соз­дает статую из каменной глыбы, удаляя лишний материал? А ведь характер действий пчел именно таков... Действительно, если в маленьком улье, где пульс строительства не слишком на­пряжен, прилепить к потолку кусочки вощины самой различной формы, то можно убедиться, что все они окажутся как бы обре­занными по краям, причем некоторые из них вскоре бывают об­работаны в форме эллипсоида, дающего начало первому соту; с этого всегда начинают стронтельницы свою работу. Это то же, что сделал бы термит, если бы, оказавшись перед комом земли, принялся отбрасывать (а не добавлять) землю до тех пор, пока у него не получился бы столб.

Подобные примеры заставляют думать, что даже теория стиг­мергии не спасает нас от гипотезы, предполагающей наличие ка­кого-то предварительного плана, которому подчинены действия строителей.

Шовен Р. От пчелы до гориллы. М„ 1965, с 111 — 115; 143—166.

И. П. Павлов

УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

Условный рефлекс — это теперь отдельный физиологический термин, обозначающий определенное нервное явление, подроб­ное изучение которого повело к образованию нового отдела в физиологии животных — физиологии высшей нервной деятель­ности как первой главы физиологии высшего отдела централь­ной нервной системы. Уже давно накоплялись эмпирические и научные наблюдения, что механическое повреждение или забо­левание головного мозга и специально больших полушарий обус­ловливало нарушение высшего, сложнейшего поведения животных и человека, обыкновенно называемого психической деятельно­стью... Тогда возникнет неотступный фундаментальный вопрос: какая же связь между мозгом и высшей деятельностью живот­ных и нас самих и с чего и как начинать изучение этой деятель­ности? Казалось бы, что психическая деятельность есть результат физиологической деятельности определенной массы головного мозга, со стороны физиологии и должно было идти исследова­ние ее, подобно тому как сейчас с успехом изучается деятель­ность всех остальных частей организма. И однако, этого долго не происходило. Психическая деятельность давно уже (не одно тысячелетие) сделалась объектом изучения особой науки — пси­хологии. А физиология поразительно недавно, только с 70-го года прошлого столетия, получила прн помощи своего обычного метода искусственного раздражения первые точные факты относительно некоторой (именно двигательной) физиологической функции боль­ших полушарий; с помощью -же другого, тоже обычного, метода частичного разрушения были приобретены добавочные данные в отношении установления связи других частей полушарий с глав­нейшими рецепторами организма: глазом, ухом и другими. Это возбудило надежды как физиологов, так и психологов в отноше­ний тесной связи физиологии с психологией. Но скоро наступило разочарование в обоих лагерях. Физиология полушарий заметно остановилась на этих первых опытах н не двигалась существенно дальше. А между психологами после этого опять, как и раньше, оказалось немало решительных людей, стоящих на совершенной независимости психологического исследования от физиологическо-

76

го. Рядом с этим были и другие пробы связать торжествующее естествознание с пс-ихологией через метод численного измерения психических явлений. Одно время думали было образовать в фи­зиологии особый отдел психофизики благодаря счастливой наход­ке Вебером и Фехнером закона (называемого по их имени) опре­деленной численной связи между интенсивностью внешнего раз­дражения и силой ощущения. <...>

Однако чувствовался, воображался и намечался еще один путь для решения фундаментального вопроса. Нельзя ли найти такое элементарное психическое явление, которое целиком с пол­ным правом могло бы считаться вместе с тем и чистым физио­логическим явлением, и, начав с него — изучая строго объективно (как и все в физиологии) условия его возникновения, его разно­образных усложнений и его исчезновения, —сначала получить объ­ективную физиологическую картину всей высшей деятельности животных, т. е. нормальную работу высшего отдела головного мозга вместо раньше производившихся всяческих опытов его ис­кусственного раздражения и разрушения?.. Это явление и было тем, что теперь обозначает термин «условный рефлекс»... Поста­вим, сделаем два простых опыта, которые удадутся всем. Вольем в рот собаки умеренный раствор какой-нибудь кислоты. Он вы­зовет на себя обыкновенную оборонительную реакцию животного: энергичными движениями рта раствор будет выброшен вон, на­ружу и вместе с тем в рот (а потом наружу) обильно польется слюна, разбавляющая введенную кислоту и отмывающая ее от слизистой оболочки рта. Теперь другой опыт. Несколько раз лю­бым внешним агентом, например определенным звуком, подей­ствуем на собаку как раз перед тем, как ввести ей в рот тот же раствор. И что же? Достаточно будет повторить один лишь этот звук — и у собаки воспроизведется та же реакция: те же движе­ния рта и то же истечение слюны.

Оба эти факта одинаково точны и постоянны. И оба они долж­ны быть обозначены одним и тем же физиологическим термином «рефлекс». <.. .>

Всего естественнее представить себе дело так. В первом рефлексе существовало прямо проведение нервного тока, во вто­ром должно быть произведено предварительное образование пути для нервного тока... Таким образом в центральной нервной системе оказывается два разных центральных аппарата: прямого проведения нервного тока и аппарата его замыкания и размыкания. Было бы странно остановиться в каком-то недоумении перед таким заключением. Ведь нервная система на нашей планете есть невыразимо сложнейший и тончайший инструмент сношений, свя­зи многочисленных частей организма между собой и организма как сложнейшей системы с бесконечным числом внешних влия­ний... Животный организм как система существует среди окружа­ющей природы только благодаря непрерывному уравновешиванию этой системы с внешней средой, т. е. благодаря определенным реакциям живой системы на падающие на нее извне раздражения,

77

что у более высших животных осуществляется преимущественно при помощи нервной системы в виде рефлексов. Первое обеспе­чение уравновешивания, а следовательно, и целостности отдельно­го организма, как и его вида, составляют безусловные рефлексы как самые простые (например, кашель при попадании посторон­них тел в дыхательное горло), так и сложнейшие, обыкновенно называемые инстинктами, — пищевой, оборонительный, половой и др. Эти рефлексы возбуждаются как внутренними агентами, воз­никающими в самом организме, так и внешними, что и обуслов­ливает совершенство уравновешивания. Но достигаемое этимн рефлексами уравновешивание было бы совершенно только при абсолютном постоянстве внешней среды. А так как внешняя среда при своем чрезвычайном разнообразии вместе с тем находится в постоянном колебании, то безусловных связей как связей посто­янных недостаточно и необходимо дополнение их условными реф­лексами, временными связями. Например, животному мало забрать в рот только находящуюся перед ним пищу, тогда бы оно часто голодало и умирало от голодной смерти, а надо ее найти по разным случайным и временным признакам, а это и есть услов­ные (сигнальные) раздражители, возбуждающие движения жи­вотного по направлению к пище, которые кончаются введением ее в рот, т. е, в целом они вызывают условный пищевой рефлекс. То же относится и ко всему, что нужно для благосостояния орга­низма и вида как в положительном, так и в отрицательном смыс­ле, т, е. к тому, что надо взять из окружающей среды и от чего надо беречься. Не нужно большого воображения, чтобы сразу увидеть, какое прямо неисчислимое множество условных реф­лексов постоянно практикуется сложнейшей системой человека, поставленной в часто широчайшей не только общеприродной среде, но и в специально социальной среде, в крайнем ее мас­штабе до степени всего человечества... Итак, временная нервная связь есть универсальнейшее физиологическое явление в живот­ном мире и в нас самих. А вместе с тем оно же и психическое — то, что психологи называют ассоциацией; будет ли это образо­вание соединений из всевозможных действий, впечатлений или букв, слов и мыслей. Какое было бы основание как-нибудь раз­личать, отделять друг от друга то, что физиолог называет времен-нон связью, а психолог — ассоциацией? Здесь имеется полное слитие, полное поглощение одного другим, отождествление... Для физиологии условный рефлекс сделался центральным явлением, пользуясь которым можно было все полнее и точнее изучать как нормальную, так и патологическую деятельность больших полу­шарий. <. ..>

Условный рефлекс образуется на основе всех безусловных рефлексов и из всевозможных агентов внутренней и внешней среды как в элементарном виде, так и в сложнейших комплексах, но с одним ограничением: из всего, для восприятия чего есть рецепторные элементы в больших полушариях. Перед нами широ­чайший синтез, осуществляемый этой частью головного мозга.

78

Но этого мало. Условная временная связь вместе с тем специа­лизируется до величайшей сложности и до мельчайшей дробности как условных раздражителей, так и некоторых деятельностей организма, специально скелетно- и словесно-двигательной. Перед нами тончайший анализ как продукт тех же больших полушарий. Отсюда огромная широта и глубина приспособленности, уравно­вешивания организма с окружающей средой. Синтез есть, очевид­но, явление нервного замыкания. Что есть как нервное явление анализ? Здесь несколько отдельных физиологических явлений* Первое основание анализу дают периферические окончания всех афферентных нервных проводников организма, из которых каж­дое устроено специально для трансформирования определенного вида энергии (как вне, так и внутри организма) в процессе нерв­ного раздражения, который проводится затем как в специальные, более скудные в числе, клетки низших отделов центральной нерв­ной системы, так и в многочисленнейшие специальные клетки больших полушарий. Здесь, однако, пришедший процесс нервного раздражения обыкновенно разливается, иррадиируется по разным клеткам на большее или меньшее расстояние. Вот почему, когда мы выработали, положим, условный рефлекс на один какой-нибудь определенный тон, то не только другие тоны, но и многие другие звуки вызывают ту же условную реакцию. Это в физиологии выс­шей нервной деятельности называется генерализацией условных рефлексов. Следовательно, здесь одновременно встречаются явле­ния замыкания и иррадиации. Но затем иррадиация постепенно все более и более ограничивается; раздражительный процесс сос­редоточивается в мельчайшем нервном пункте полушарий, вероят­но, в группе соответственных специальных клеток. Ограничение наиболее скоро происходит при посредстве другого основного нервного процесса, который называется торможением. <.. .>

Из этого надо заключить, что тормозной процесс так же нрра-диирует, как и раздражительный. Но чем чаще повторяются не-подкрепляемые тоны, тем иррадиация торможения становится меньше, тормозной процесс все более и более концентрируется н во времени, и в пространстве. Следовательно, анализ начина­ется со специальной работы периферических аппаратов афферент­ных проводников и завершается в больших полушариях при посредстве тормозного процесса. Описанный случай торможе­ния называется дифференцировочным торможением. Приведем Другие случаи торможения. Обычно, чтобы иметь определенную, более или менее постоянную величину условного эффекта, дей­ствие условного раздражителя продолжают определенное время и затем присоединяют к нему безусловный раздражитель, под­крепляют. Тогда первые секунды или минуты раздражения, смот­ря по продолжительности изолированного применения условного раздражителя, не имеют действия, потому что как преждевремен­ные, в качестве сигналов безусловного раздражителя, затор­маживаются. Это анализ разных моментов продолжающегося Радражителя. Данное торможение называется торможением за-

79

паздывающего рефлекса. Но условный раздражитель как сиг­нальный корригируется торможением и сам по себе, делаясь постепенно нулевым, если в определенный период времени не сопровождается подкреплением. Это угасательное торможение. Это торможение держится некоторое время и затем само собой -исчезает. Восстановление угасшего условного значения раздражи­теля ускоряется подкреплением. Таким образом, мы имеем поло­жительные условные раздражители, т. е. вызывающие в коре полушарий раздражительный процесс, и отрицательные, вызыва­ющие тормозной процесс. В приведенных случаях мы имеем -специальное торможение больших полушарий, корковое торможе­ние. Оно возникает при определенных условиях там, где его рань­ше не было, оно упражняется в размере, оно исчезает при других условиях, и этим оно отличается от более и менее постоянного и стойкого торможения низших отделов центральной нервной систе­мы и потому названо в отличие от последнего (внешнего) внут­ренним. Правильнее было бы название; выработанное, условное торможение. В работе больших полушарий торможение участвует так же беспрестанно, сложно и тонко, как и раздражительный процесс. <.. .>

Между условиями, определяющими наступление и ход ирра-диирования и концентрирования процессов, надо считать на пер­вом месте силу этих обоих процессов. Собранный доселе мате­риал позволяет заключить, что при слабом раздражительном процессе происходит иррадиация, при среднем — концентра­ция, при очень сильном — опять иррадиация. Совершенно то же при тормозном процессе. Случаи иррадиации при очень сильных процессах встречались реже, и поэтому исследованы меньше, особенно при торможении. Иррадиация раздражительного процесса при слабом его напряжении... устраняет тормозное со­стояние других пунктов коры. Это явление называется расторма-живанием, когда иррадиационная волна постороннего слабого раздражителя превращает действие определенного наличного отрицательного условного раздражителя в противоположное, по­ложительное. При среднем напряжении раздражительного про­цесса он концентрируется, сосредоточиваясь в определенном ограниченном пункте, выражаясь в определенной работе. Ирра­диация при очень сильном раздражении обусловливает высший тонус коры, когда на фоне этого раздражения и все другие сменяющиеся раздражения дают максимальный эффект. Ирра­диация тормозного процесса при слабом его напряжении есть то, что называется гипнозом, и при пищевых условных рефлек­сах характерно обнаруживается в обоих компонентах — секре­торном и двигательном. Когда при вышеуказанных условиях возникает торможение (дифференцировочное и другие), обыкно­веннейший факт — наступление особенных состояний больших полушарий. Сначала, против правила более или менее парал­лельного в норме изменения величины слюнного эффекта услов­ных пищевых рефлексов соответственно физической интенсивности

00

раздражителей, все раздражители уравниваются в эффекте (уравнительная фаза). Далее слабые раздражители дают боль­ше слюны, чем сильные (парадоксальная фаза). И наконец, получается извращение эффектов; условный положительный раздражитель остается совсем без эффекта, а отрицательный вызывает слюнотечение (ультрапарадоксальная фаза). То же выступает и на двигательной реакции; так, когда собаке пред­лагается еда (т. е. действуют натуральные условные раздражи­тели), она отворачивается от нее, а когда еда отводится, уносится прочь — тянется к ней. Кроме того, в гипнозе иногда можно прямо видеть в случае пищевых условных рефлексов постепенное рас­пространение торможения по двигательной области коры. Прежде всего парализуется язык и жевательные мышцы, затем присоеди­няется торможение шейных мышц, а наконец, и всех туловищных. При дальнейшем распространении торможения вниз по мозгу иногда можно заметить каталептическое состояние и, наконец, наступает полный сон...

При усилении тормозного процесса, он концентрируется. Это служит к разграничению пункта коры с состоянием раздражения от пунктов с тормозным состоянием. А так как в коре масса разнообразнейших пунктов, раздражительных и тормозных, относящихся как к внешнему миру (зрительных, слуховых и др.), так и к внутреннему (двигательных и др.), то кора представляет грандиозную мозаику с перемежающимися пунктами разных качеств и разных степеней напряжения раздражительного и тормозного состояний. Таким образом, бодрое рабочее состоя­ние животного и человека есть подвижное и вместе локализо­ванное, то более крупное, то мельчайшее дробление раздражи­тельного и тормозного состояния коры, контрастирующее с сонным состоянием, когда торможение на высоте его интенсив­ности и экстенсивности равномерно разливается по всей массе полушарий и в глубину, вниз на известное расстояние. Однако н теперь могут иногда оставаться в коре отдельные раздражи­тельные пункты — сторожевые, дежурные. Следовательно, оба процесса в бодром состоянии находятся в постоянном подвижном уравновешивании, как бы в борьбе. Если сразу отпадает масса раздражений внешних или внутренних, то в коре берет резкий перевес торможение над раздражением. Некоторые собаки с раз­рушенными периферически главными внешними рецепторами,., спят в сутки 23 часа.

Рядом с законом иррадиации и концентрации нервных про­цессов также постоянно действует и другой основной закон — за­кон взаимной индукции, состоящий в том, что эффект положи­тельного условного раздражителя делается больше, когда последний применяется сейчас же или скоро после концентри­рованного тормозного, так же как и эффект тормозного оказы­вается более точным и глубоким после концентрированного положительного. Взаимная индукция обнаруживается как в окружности пункта раздражения или торможения одновременно

6 Заказ 5162

81

с их действием, так и на самом пункте по прекращении процес­сов. Ясно, что закон иррадиации и концентрации и закон вза­имной индукции тесно связаны друг с другом, взаимно ограни­чивая, уравновешивая и укрепляя друг друга и таким образом обусловливая точное соотношение деятельности организма с условиями внешней среды. Оба эти закона обнаруживаются во всех отделах центральной нервной системы... Кроме этих двух различных случаев торможения, в больших полушариях имеется и третий. Когда условные раздражители физически очень сильны, то правило прямой связи величины эффекта этих раздражителей и физической интенсивности их нарушается; эффект их делается не больше, а меньше эффекта раздражителей умеренной силы — так называемое запредельное торможение. Запредельное тормо­жение выступает как при одном очень сильном условном раздра­жителе, так и в случае суммации не очень сильных в отдельности раздражителей. <...>

Вся установка и распределение по коре полушария раздра­жительных и тормозных состояний, происшедших в определен­ный период под влиянием внешних и внутренних раздражений, при однообразной, повторяющейся обстановке, все более фикси­руются, совершаясь все легче и автоматичнее. Таким образом получается в коре динамический стереотип (системность), под­держка которого составляет все меньший и меньший нервный труд; стереотип же становится косным, часто трудно изменя­емым, трудно преодолеваемым новой обстановкой, новыми раз­дражениями. Всякая первоначальная установка стереотипа есть в зависимости от сложности системы раздражений значительный и часто чрезвычайный труд. <...>

Все изложенное, очевидно, представляет бесспорный физио­логический материал, т. е. объективно воспроизведенную нор­мальную физиологическую работу высшего отдела центральной нервной системы; с изучением нормальной работы и надо начи­нать, и действительно обычно начинается физиологическое изуче­ние каждой части животного организма. Это, однако, не мешает некоторым физиологам до сих пор считать сообщенные факты, не относящимися к физиологии. Не редкий случай рутины в науке!

Нетрудно описанную физиологическую работу высшего отде­ла головного мозга животного привести в естественную и непо­средственную связь с явлениями нашего субъективного мира на многих его пунктах. <...>

Кто отделил бы в безусловных сложнейших рефлексах (инстинктах) физиологическое соматическое от психического, т. е. от переживаний могучих эмоций голода, полового влечения, гнева и т д.?! Наши чувства приятного, неприятного, легкости, трудности, радости, мучения, торжества, отчаяния и т. д. связа­ны то с переходом сильнейших инстинктов и их раздражителей в соответствующие эффекторные акты, то с их задержанием, со всеми вариациями либо легкого, либо затруднительного про­текания нервных процессов, происходящих в больших полуша-

82

риях... Наши контрастные переживания есть, конечно, явления взаимной индукции. При иррадиировавшем возбуждении мы го­ворим и делаем то, чего в спокойном состоянии не допустили бы. Очевидно, волна возбуждения превратила торможение некоторых пунктов в положительный процесс. Сильное падение памяти нас­тоящего— обычное явление при нормальной старости — есть воз­растное понижение подвижности специально раздражительного процесса, его инертность. И г, д. и т. д.. <...>

Самым ярким доказательством того, что изучение условных рефлексов поставило на правильный путь исследование высшего отдела головного мозга и что при этом, наконец, объединились, отождествились функции этого отдела и явления нашего субъек­тивного мира, служат дальнейшие опыты с условными рефлек­сами на животных, при которых воспроизводятся патологические состояния нервной системы человека — неврозы и некоторые отдельные психопатические симптомы, причем во многих случаях достигается и рациональный нарочитый возврат к норме, изле­чение, т. е. истинное научное овладение предметом. Норма нерв­ной деятельности есть равновесие всех описанных процессов, участвующих в этой деятельности. Нарушение этого равновесия есть патологическое состояние, болезнь, причем часто в самой так называемой норме; следовательно, точнее говоря, в относи­тельной норме имеется уже известное неравновесие. Отсюда вероятность нервного заболевания отчетливо связывается с типом нервной системы. Под действием трудных экспериментальных условий из наших собак нервно заболевают скоро и легко живот­ные, принадлежащие к крайним типам: возбудимому и слабому. Конечно, чрезвычайно сильными, исключительными мерами мож­но сломать равновесие и у сильных уравновешенных типов, Трудные условия, нарушающие хронически нервное равновесие,— это перенапряжение раздражительного процесса, перенапряже­ние тормозного процесса и непосредственное столкновение обоих противоположных процессов, иначе говоря, перенапряжение под­вижности этих процессов.

Павлов И, П. Полн. собр. соч. 2-е

изд., доп., т. Ш, кн. 2. М.—Л., 1951,

с. 320—326.

А. Р. Лурия

МОЗГ И ПСИХИКА

История изучения мозга человека прошла длинный и драма­тичный путь, полный смелых попыток и горьких разочарова­ний... Путь, на котором складывалась наука изучения моз­га— подлинного средства для познания механизмов психических процессов человека, был долгим и тернистым. Философы, веками

6*

83

пытавшиеся сформулировать сущность психических процессов человека, на протяжении длительного времени понимали сознание человека как совокупность отдельных способностей.

Человек воспринимает внешний мир и отражает его образы — это «способность восприятия»; он разбирается в этих образах, выделяет в них существенное, укладывает их в нужные концеп­ции— это «способность интеллекта»; он на долгое время удер­живает представления и идеи в своем внутреннем мире — это «способность памяти». Какие же органы тела являются носителя­ми этих «способностей»?

Если в античности на этот счет были колебания и носителями «способностей» считались сердце и «внутренности», то в средние века выбор был уже сделан, и философия твердо пришла к убеж­дению, что органы «способностей» не следует искать за преде­лами мозга. Плотная ткань мозга казалась, однако, мало подхо­дящей для того, чтобы быть носителем духовных способностей; считалось, что этой задаче больше отвечают три «желудочка» мозга, один из которых является носителем «способности воспри­нимать», второй — «способности мыслить» и третий — «способ­ности запоминать». Такие представления не требовали исследо­ваний и доказательств, они хорошо соответствовали представле­ниям, сложившимся в ту эпоху, и без проверки держались несколько столетий, чтобы затем занять свое место в музее за­блуждений.

Должны были пройти века, чтобы философы и естествоиспы­татели стали привыкать к мысли, что эфемерные и нематериаль­ные психические процессы вовсе не обязательно должны «поме­щаться» в пустотах желудочков или заполняющей их жидкости, что их субстратом может быть плотная и материальная ткань мозга. Но если эта мысль стала приемлемой уже два столетия назад, то еще сохранялись старые взгляды на психические про­цессы как на совокупность «способностей» или «свойств духа». И исследователи продолжали поиск тех «органов» или «мозго­вых центров», которые должны были, по их мнению, являться носителями этих «способностей». А в самом начале XIX в. Ф. А. Галль впервые описал серое и белое вещество больших полушарий, нужна была лишь известная доля воображения, что­бы увидеть в отдельных участках мозга органы самых слож­ных — и столь же фантастических — «способностей». «Френоло­гии» Галля повезло меньше, чем средневековым представлениям о «трех желудочках», она не получила общего признания и не удержалась на сколько-нибудь длительный срок. Ее метод — умозрительного поиска мозговых «центров» отдельных «способ­ностей»— был решительно отброшен, и ее путь в кунсткамеру заблуждений оказался гораздо короче. Дальнейшая история по­пыток найти в исследовании мозга способ анализа механизмов поведения была полна блестящих открытий и драматических конфликтов.

XIX век привел К решительному отказу от спекуляции, как

84

способа решения научных проблем; естественнонаучные методы сменили построение умозрительных гипотез, при изучении мозга стали использовать данные, получаемые от сравнительно-анато­мических исследований и точных физиологических опытов — искусственного разрушения тех или иных участков мозга живот­ного, раздражения их электрическим током и регистрации соб­ственной электрической активности мозга. Мощным потоком стала притекать информация, говорящая об изменениях в пове­дении человека в результате кровоизлияний, ранений и опухолей, разрушающих отдельные участки мозга. Исследование мозга от­крыло блестящие перспективы для объяснения механизмов пове­дения человека.

Нужен был коренной пересмотр как основных представлений о природе и строении «психических функций», так и основных представлений о формах работы человеческого мозга. Такой пересмотр был сделан благодаря успехам современной психоло­гии, с одной стороны, и современной нейрофизиологии — с дру­гой.-

Современная наука пришла к выводу, что мозг, как сложней­шая саморегулирующая система, состоит по крайней мере из трех основных устройств, или блоков. Один из них, включающий системы верхних отделов мозгового ствола, сетевидиой, или ре­тикулярной, формации, а также образования древней (медиаль­ной и базальной) коры, дает возможность сохранить известное напряжение (тонус), необходимое для нормальной работы выс­ших отделов коры головного мозга; второй (включающий задние отделы обоих полушарий, теменные, височные и затылочные от­делы коры) — сложнейшее устройство — обеспечивает получение, переработку и хранение информации, поступающей через осяза­тельные, слуховые и зрительные приборы. Наконец, третий блок, занимающий передние отделы полушарий и в первую оче­редь лобные доли мозга, обеспечивает программирование дви­жений и действий, регуляцию протекающих активных процессов и сличение эффекта действий с исходными намерениями. Все эти блоки принимают участие в психической деятельности чело­века и в регуляции его поведения, однако тот вклад, который вносит каждый из этих блоков в поведение человека, глубоко различен, и поражения, нарушающие работу каждого из этих блоков, приводят к совершенно неодинаковым нарушениям пси­хической деятельности.

Если болезненный процесс (опухоль или кровоизлияние) вы­ведет из нормальной работы образования верхних отделов ство­ла мозга (стенки мозговых желудочков) и тесно связанные с ни­ми образования ретикулярной формации или внутренних меди­альных отделов больших полушарий, у больного не возникает ни нарушения зрительного и слухового восприятия, ни каких-либо дефектов чувствительной и двигательной сферы, речь его остается прежней, и он продолжает владеть имеющимися у него зна­ниями. Однако заболевание приводит в этом случае к снижению

85

тонуса коры головного мозга, а это проявляется н очень свое­образной картине нарушений: внимание больного становится неустойчивым, он проявляет патологически повышенную исто-щаемость, быстро впадает в сон... его аффективная жизнь изме­няется, и он может стать либо безразличным, либо патологиче­ски встревоженным, страдает его способность запечатлевать и удерживать впечатления, организованное течение мыслей нару­шается и теряет тот избирательный характер, который оно имеет в норме; нарушение нормальной работы стволовых образований, не меняя аппаратов восприятия или движения, может привести к глубокой патологии сознания человека. <...>.

Нарушение нормальной работы второго блока проявляется в совсем иных чертах... Существенной для поражения этих отде­лов мозга является высокая специфичность вызываемых нару­шений; если поражение ограничено теменными отделами коры, у больного наступает нарушение кожной и глубокой (проприо-цептивной) чувствительности: он затрудняется узнать на ощупь предмет, нарушается нормальное ощущение положений тела и рук, а поэтому теряется четкость его движений; если поражение ограничивается пределами височной доли мозга, может сущест­венно пострадать слух; если оно располагается в пределах заты­лочной области или прилежащих участков мозговой коры, стра­дает процесс получения и переработки зрительной информации, в то время как осязательная и слуховая информация продолжает восприниматься без всяких изменений. Высокая дифференциро-ванность (или, как говорят неврологи, модальная специфич­ность) остается существенной чертой как работы, так и патоло­гии мозговых систем, входящих в состав этого второго блока головного мозга.

Нарушения, возникающие при поражении третьего блока, в состав которого входят все отделы больших полушарий, распо­ложенные впереди от передней центральной извилины, приводят к дефектам поведения, резко отличающимся от тех, которые мы описали выше. Ограниченные поражения этих отделов мозга не вызывают ни нарушений бодрствования, ни дефектов притока информации; у такого больного может сохраниться и речь. Су­щественные нарушения проявляются в этих случаях в сфере движений, действий и организованной по известной программе деятельности больного... Сознательное, целесообразное поведе­ние, направленное на выполнение определенной задачи и подчи­ненное определенной программе, заменяется либо импульсивны­ми реакциями на отдельные впечатления, либо же инертными стереотипами, в которых целесообразное действие подменяется бессмысленным повторением движений, переставших направлять­ся заданной целью. Следует отметить, что лобные доли моз­га несут, по-видимому, еще одну функцию: они обеспечивают сличение эффекта действия с исходным намерением. Вот почему при их поражении этот механизм страдает, и больной перестает критически относиться к результатам своего действия, выправ*

86

лять допущенные им ошибки и контролировать правильность протекания своих актов. Виден основной принцип функциональной организации человеческого мозга: ни одно из его образований не обеспечивает целиком какую-либо сложную форму человече­ской деятельности, но вносит свой высокоспецифический вклад в организацию поведения человека. <...>

Попытаемся сейчас посмотреть, что именно вносит та или иная зона мозга в протекание сложных психических процессов и что именно нарушается в их нормальной организации при ограничен­ных поражениях мозговой коры...

Мы выберем для анализа лишь две зоны коры головного мозга, функция которых известна нам более остальных, и на этих двух примерах попытаемся показать путь, который проделывает нейропсихология в изучении мозговых основ некоторых психиче­ских процессов.

Височные отделы коры головного мозга (точнее, те их обла­сти, которые выходят на наружную поверхность) с полным осно­ванием рассматриваются как центральный аппарат анализа и синтеза слуховых раздражений... В неврологической литературе было хорошо известно, что двустороннее поражение этой зоны приводит к «центральной глухоте», а в самое последнее время исследованиями выдающегося советского физиолога Г. В. Гер-шуни, так же как и работами, проведенными в нашей лаборато­рии, было показано, что эти поражения делают невозможным восприятие коротких звуков и резко повышают пороги чувстви­тельности к ним.

Однако процесс усвоения слуховой информации только начи­нается в этих наиболее простых отделах височной коры. Сигна­лы, дошедшие по волокнам слухового пути, возбуждают здесь миллионы специфических нервных клеток, которые, по-видимому, избирательно реагируют на различное качество слухового раз­дражения. Дальнейшая переработка этой звуковой информации протекает при ближайшем участии вторичных отделов звуковой коры, расположенных на внешней поверхности височной доли... Эта тончайшая работа не осуществляется корой обеих височных долей одинаково. Височная доля левого полушария мозга (у прав­шей) включается в большой аппарат, регулирующий движения ведущей правой руки и протекание речевых процессов, а задняя треть верхней височной извилины, связанная с зонами, участвую­щими в регуляции речевых артикуляций, становится аппаратом, позволяющим анализировать и синтезировать речевые звуки, вы­делять характерные для них признаки и синтезировать их в такие звуковые единицы (фонемы), которые составляют основу для зву­ковой речи... Нарушение фонематического слуха — основной симп­том поражения височных отделов левой височной доли, но это нарушение неизбежно сказывается и на целом ряде психических процессов, для нормального протекания которых необходима со­хранность фонематического слуха. Больные с таким нарушением, как правило, не могут хорошо понимать обращенную к ним речь:

87

слова теряют свое отчетливое звучание; восприятие звуковых приз­наков, различающих смысл слов, теряется, слова легко превра­щаются в нечленораздельные шумы, значение которых больной безуспешно пытается понять. Серьезные затруднения испытывают эти больные и при повторении слов: разве можно успешно повто­рить слово, звуковые элементы которого становятся размытыми? По тем же причинам они оказываются не в состоянии с нужной легкостью находить название предметов и, что очень интересно, не могут и писать: нарушение фонематического слуха препятст­вует успешному выделению звуков, и больной, пытающийся запи­сать слово, нагромождает большое число ошибок, которые отра­жают всю глубину того расстройства анализа звукового состава речи, которое вызвано поражением.

Существен, однако, тот факт, что расстройства, вызванные этим ограниченным очагом поражения, вовсе не носят разлитой, глобальный характер.

Автор не может забыть случая, когда бухгалтер, испытавший кровоизлияние в левую височную долю и лишившийся способно­сти четко воспринимать речь и писать, смог, однако, сдать годо­вой отчет: операции числами, как показали факты, требуют совершенно иных психологических условий и не включают в свой состав фактора фонематического слуха.

Совершенно иная картина возникает при локальном пораже­нии систем теменно-затылочной (или нижнетеменной) области левого полушария. Эти образования коры формируются в разви­тии ребенка позднее всех остальных зон, они располагаются на границе корковых отделов зрительного, вестибулярного, тактиль­ного и слухового анализаторов, преобладающее место в них за­нимают нервные клетки второго и третьего (ассоциативного) слоя, позволяющего объединять и кодировать возбуждения, при­ходящие из этих столь различных анализаторов. Поражение этих отделов коры, как это отмечали еще великие неврологи Хэд, Гольдштейн, приводит к тому, что больной оказывается не в со­стоянии совместить доходящие до него сигналы в едином целом, обеспечить ту возможность сразу воспринимать единые прост­ранственные структуры, которую исследователи предложили на­звать «симультанным синтезом». Именно в силу такого дефекта эти больные оказываются не в состоянии ориентироваться в пространстве, «отличать» правую сторону от левой. Четкое вос­приятие положения стрелок на часах, умение ориентироваться в географической карте становится для них недоступной задачей.

Этот основной физиологический акт приводит к нарушению ряда психических процессов, которые включают симультанный пространственный синтез как основную, необходимую, составную часть. Именно для этих больных, которые полностью сохра­няют понимание отдельных слов и возможность письма, стано­вится недоступным процесс счета, ведь чтобы произвести слож­ные операции сложения и вычитания, не говоря уже об опера­циях умножения и деления, необходимо сохранить внутреннюю

88

матрицу, на основе которой производятся эти операции. Харак­терно, что эти же больные оказываются не в состоянии непосред­ственно охватывать ряд грамматических отношений и речевых конструкций. Например, «брат отца» или «отец брата», «весна перед летом» или «лето перед осенью» становятся для них труд­но различимыми, тогда как другие речевые конструкции, напри­мер «собака испугала ребенка» или «мальчик пошел в кино», по-прежнему ие вызывают у иих сколько-нибудь заметных затруд­нений.

Та или иная форма психической деятельности может нару­шаться при различных по локализации поражениях мозга, при­чем каждый раз она нарушается вследствие устранения то одного, то другого фактора, иначе говоря, нарушается по-разному. Это означает, что, прослеживая шаг за шагом, как именно стра­дает та или иная форма поведения при различных по локализа­ции поражениях мозга, мы можем более полно описать, какие именно физиологические условия входят в ее состав и какую внутреннюю структуру она имеет. Можно привести много при­меров, показывающих значение нейропсихологического исследо­вания для анализа внутреннего состава таких психологических процессов, как восприятие и действие, речь и интеллектуальная деятельность.

Приведем пример, выбрав для этой цели иейропсихологиче-ский анализ процесса письма. <...>

Проследим в самых беглых чертах, какие компоненты входят в состав акта письма и как письмо нарушается при различных по локализации поражениях левого (ведущего) полушария мозга.

Чтобы написать услышанное или внутренне задуманное сло­во, необходимо расчленить звуковой поток иа составляющие его речевые звуки и выделить подлежащие записи элементы звуков речи — фонемы: именно они и будут обозначаться отдельными буквами. Чтобы провести эту работу, необходимо участие обра­зований коры левой височной области. Мы уже видели, какое значение имеют эти центральные отделы слухового анализатора для выделения значащих элементов звуковой речи. Поэтому нас ие удивит, что поражение этих отделов головного мозга неизбеж­но приводит к невозможности выделять звуки речи и изобра­жать их буквами. Поражение левой височной области мозга у правшей вызывает поэтому тяжелые расстройства письма. Это относится к европейцам, а также к туркам, индийцам, вьетнам­цам, но не имеет места у китайцев, у которых иероглифическое письмо изображает условными знаками не звуки речи, а поня­тия и у которых механизмы письма не вовлекают височных от­делов коры!

Однако для выделения звуковых элементов речи — фонем — одного слухового анализа недостаточно. Вспомним, что для уточ­нения состава слышимого слова (особенно если это слово ино­странного языка) полезно слышать его звучание в записи, Арти-

89

куляция незнакомого слова дает при этом новые —на этот раз кинестетические — опоры для его лучшего усвоения. Значит, в анализе звукового состава слова существенную роль играет и кинестетический аппарат. Это особенно ясно видно на первых этапах обучения письму. Когда одна из сотрудниц автора, наблю­давшая процесс письма у детей первого и второго года обу­чения, исключила их артикуляцию, предложив писать с широко открытым ртом или зажатым языком, процесс анализа звукового состава слова ухудшился и число ошибок в письме повысилось в 6 раз! Все это делает понятным, почему поражение нижних отделов пост-центральной (кинестетической) области коры при­водит к нарушению процесса письма, которое на этот раз носит иной характер: больной с таким поражением теряет четкую ар­тикуляцию и начинает смешивать в письме различные по звуча­нию, но близкие по артикуляции звуки, записывая слово «халат» как «хадат», а «стол» как «слот». Нужны ли лучшие доказатель­ства того, что артикуляция входит как интимная составная часть в процесс письма?

Процесс письма не заканчивается анализом звукового состава слова, которое нужно написать. Скорее это лишь начало требуе­мого пути. Когда звуки выделены из речевого потока и стали достаточно определенными, нужно перекодировать звуки на бук­вы, или, применяя принятые термины, фонемы на графемы. Одна­ко этот процесс связан с иными физиологическими операциями и требует участия иных — затылочных и теменно-затылочных — отделов коры. Поэтому в случаях, когда поражение охватывает височно-затылочные отделы мозга, четкая координация фонем и графических образов исчезает, и больной начинает бесплодно искать нужную букву (оптическая аграфия). А когда поражаются теменно-затылочные отделы коры левого полушария и распада­ются пространственные схемы, о которых мы говорили выше, написание найденной буквы распадается из-за пространственных расстройств.

Этот процесс перекодирования звуков в буквы не заканчивает акта письма. Ведь при нем нам нужно не только найти нужный звук и перекодировать его в букву, нужно еще и разместить звуки слова (а теперь и буквы) в нужной последовательности, иногда задерживая написание сильно звучащей фонемы и пере­двигая на начальный план запись предшествующих ей, хотя и более слабых звуков; нужно, наконец, обеспечить плавную сис­тему тончайших меняющихся движений, в которой состоит дви­гательный акт письма. Все эти процессы обеспечиваются, однако, иной мозговой системой последовательного, двигательного или артикулярного синтеза, который, как показали данные, включает нижние отделы премоторной зоны коры. Это становится особенно ясным из наблюдений, показавших, что поражение отделов, кото­рые иногда обозначаются как передние отделы речевой зоны, сохраняет возможность выделять отдельные звуки и обозначать их буквами, но приводит к существенному нарушению возможное -

90

ги синтезировать их последовательность. В результате такого поражения правильная позиция букв в слове теряется, раз возник­ший стереотип продолжает инертно повторяться, и больной запи­сывает слово «окно» как «коно», повторяя такой стереотип и при записи иных слов.

Многочисленными опытами над животными и клиническими наблюдениями на человеке было показано, что разрушение лоб­ных долей мозга приводит к прекращению программирования действия намерением и выполнение двигательного акта замеща­ется инертными стереотипами, нацело потерявшими свой соот­несенный с целью осмысленный характер. Если присоединить к этому факт, что после массивного поражения лобных долей как животные, так и люди лишаются возможности сличить эффект действия с исходным намерением и у них страдает тот аппарат «акцептора действия», который, по мнению ряда физиологов, яв­ляется важнейшим звеном интегративной деятельности, тот урон, который наносится поведению разрушением этого аппарата, становится совершенно очевидным. Автор не может забыть пись­ма, которое писала знаменитому советскому нейрохирургу Н. Н. Бурденко одна больная с поражением лобных долей мозга. «Дорогой профессор, — начиналось это письмо, — я хочу вам сказать, что я хочу вам сказать, что я хочу вам сказать...» и 4 листка писчей бумаги были заполнены инертным повторением этого стереотипа.

Легко видеть, какая сложная картина выступает при нейро-психологнческом анализе письма и насколько отчетливо начинает вырисовываться сложный характер этого действия, включающий анализ звукового потока, уточнение звуков речи с помощью артикуляции, перекодирование фонем в графемы, сохранение системы пространственных координат при написании буквы, включение механизмов анализа последовательности элементов и торможения побочных движений и, наконец, длительного удер­жания направляющей роли исходной программы с корригирую­щим влиянием сличения с этой программой выполняемого дей­ствия. <.. .>

Анализ мозговой деятельности человека, и в частности анализ тех изменений, которые наступают в психических процессах после локальных поражений мозга, дает возможность подойти к реше­нию еще одной задачи, ответ на которую всегда представляется очень трудным. Как относятся одни психические процессы к дру­гим? Какие из них связаны общими факторами, какие же имеют между собой лишь очень мало общего? <.. .>

Применяя тщательный нейропсихологический анализ ло­кальных мозговых поражений, мы получаем новые возможности обнаружения глубоких различий в, казалось бы, очень близких процессах и интимную близость в процессах, которые с первого взгляда кажутся не имеющими ничего общего...

Нейропсихологический анализ может решить этот вопрос од­нозначно. Мы не можем забыть одного выдающегося русского

91

композитора, который 3 года был под нашим наблюдением: пе­режив кровоизлияние в левую височную область, он потерял чет-кий фонематический слух, не полностью различал близкие рече­вые звуки, плохо понимал обращенную к нему речь и испытывал большие затруднения в письме. Однако в течение тех лет, когда у него были эти дефекты, он успешно продолжал свою компози­торскую деятельность и написал большой цикл выдающихся музыкальных произведений.

Молено ли привести более убедительный пример, показываю­щий, насколько глубоко различие физиологических механизмов и нервных аппаратов, лежащих в основе этих обоих видов слуха?

Нейропсихологический анализ позволяет получить и обрат­ные факты, установить внутреннюю близость, казалось бы, глу­боко различных форм психологической деятельности <...>

Нейропсихологическое исследование позволяет проникнуть во внутреннее строение психических процессов гораздо глубже, чем простое феноменологическое описание, и именно поэтому нейро-психологические и психофизиологические исследования начинают все больше и больше привлекать интерес, приходя на смену ис­черпывающему свои возможности внешнему описанию поведения...

Природа, 1970, № 2, с. 20—29.

ЛИЧНОСТЬ В ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И ОБЩЕНИИ

А. Н. Леонтьев ОБЩЕЕ ПОНЯТИЕ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Важность категории деятельности не требует доказательства... Внесение в психологическую науку категории деятельности (Tatigkeit) в ее последовательно марксистском понимании имеет поистине ключевое значение для решения таких капитальных проблем, как проблема сознания человека, его генезиса, его исторического и онтогенетического развития, проблема его внут­реннего строения. Оно, наконец, единственно открывает воз­можность создать единую научную систему психологических зна­ний. <.. .>

Первый вопрос, на котором я остановлюсь,— это вопрос о значении категории деятельности для понимания детерминации психики, сознания человека.

В психологии известны два подхода к этой большой пробле­ме. Один из них постулирует прямую зависимость явлений со­знания от тех или иных воздействий на рецепирующие системы человека. Подход этот с классической, так сказать, ясностью нашел свое выражение в психофизике и физиологии органов чувств прошлого столетия. Главная задача, на которую были .направлены усилия исследователей, состояла в том, чтобы уста­новить количественные зависимости ощущений как элементов сознания от физических параметров раздражителей, воздейству­ющих на органы чувств. Таким образом, исходной для этих иссле­дований служила следующая принципиальная схема: «раздражи-тель-^субъективное переживание».

Как известно, психофизические исследования внесли очень «ажиый вклад в учение об ощущениях, но известно также, что исследования эти закрепляли субъективно-эмпирическое пони­мание ощущений и логически неизбежно приводили к выводам В духе физиологического идеализма.

Нужно заметить, что тот же самый подход и соответственно ;та же самая принципиальная схема сохранились и в дальнейших исследованиях восприятия, в частности в гештальтпсихологии. §1акоиец, в бихевиоризме, т. е. применительно к исследованию ■введения, он выразился в знаменитой схеме «стимул — реак-ряяа, которая до сих пор остается исходной для позитивистских

93

психологических концепций, более всего распространенных сей­час в зарубежной психологии.

Ограниченность подхода, о котором идет речь, состоит в том, что для него существуют, с одной стороны, вещи, объекты, а с другой —■ пассивный, подвергающийся воздействиям субъект. Иначе говоря, подход этот отвлекается от того содержательного процесса, в котором осуществляются реальные связи субъекта с предметным миром,—-от его деятельности. <...>

Существуют многие попытки преодолеть теоретические труд­ности, создаваемые в психологии тем «постулатом непосредствен­ности», как называет его Д. Н. Узнадзе, который лежит в основе рассматриваемого подхода. Так, подчеркивается, например, что эффекты внешних воздействий определяются не непосредственно самими воздействиями, а зависят от их преломления субъектом. С Л. Рубинштейн в свое время выразил эту мысль в формуле о том, что внешние причины действуют через внутренние условия. Можно, однако, интерпретировать эту формулу по-разному в за­висимости от того, что подразумевается под внутренними усло­виями. Если подразумевается изменение внутренних состояний субъекта, то этим в сущности не вносится ничего нового. Ведь лю­бой объект способен изменять свои состояния и соответственно по-разному обнаруживать себя во взаимодействии с другими объектами. На размягченном грунте будут отпечатываться следы, на слежавшемся — нет, голодное животное будет реагировать на пищу, конечно, иначе, чем сытое; а у человека, научившегося чи­тать, полученное им письмо вызовет, конечно, другое поведение, чем у человека неграмотного. Другое дело, если под внутренни­ми условиями понимаются особенности активных со стороны субъекта процессов. Но тогда главный вопрос заключается в том, что же представляют собой эти процессы, опосредствующие воз­действия предметного мира, отражающегося в голове человека.

Принципиальный ответ на этот вопрос состоит в том, что это процессы, осуществляющие реальную жизнь человека в окружа­ющем мире, его общественное бытие во всем богатстве и много­образии его форм, т. е. его деятельность. <...>

Но что же мы разумеем, когда мы говорим о деятельности?

Если иметь в виду деятельность человека, то можно сказать, что деятельность есть как бы молярная единица его индивиду­ального бытия, осуществляющая то или иное жизненное его от­ношение, подчеркнем: не элемент бытия, а именно единица, т. е. целостная неаддитивная система, обладающая многоуровневой организацией. Всякая предметная деятельность отвечает потреб­ности, но всегда опредмеченной в мотиве; ее главными образую­щими являются цели и соответственно отвечающие им действия, средства и способы их выполнения и, наконец, те психофизиоло­гические функции, реализующие деятельность, которые часто со­ставляют ее естественные предпосылки и накладывают на ее протекание известные ограничения, часто перестраиваются в ней и даже ею порождаются.

94

Может ли, однако, так понимаемая деятельность быть пред­метом изучения психологии?

Ее различные стороны могут служить предметом изучения разных наук. Сейчас для нас важно лишь одно: что деятельность ие может быть изъята из научного психологического изучения и что перед психологией она выступает как процесс, в котором порождается психическое отражение мира в голове человека, т. е. происходит переход отражаемого в психическое отражение, а с другой стороны, как процесс, который в свою очередь сам управляется психическим отражением.

Рассмотрим самый простой процесс — процесс восприятия упругости предмета. Этот процесс внешнедвигательный, с помо­щью которого я вступаю в практический контакт, в практическую связь с внешним предметом и который может быть даже непо­средственно направлен на осуществление практического деист* вия, например на его деформацию. Возникающий при этом образ — это, конечно, психический образ, и соответственно он яв* ляется бесспорным предметом психологического изучения. Но бе­да заключается в том, что, для того чтобы понять природу обра» за, я должен изучить процесс, его порождающий, а это в данном случае есть процесс внешний и практический. Хочу я этого или не хочу, соответствует или ие соответствует это моим теоре­тическим взглядам, я все же вынужден включить в предмет моего психологического исследования практическое действие. <., >

Для того чтобы возможно более упростить изложенное, мы взяли для анализа самый грубый случай— порождение слепка-ощущения элементарного свойства вещественного предмета в условиях практического контакта с ним. Нетрудно, однако, по­нять, что в принципе так же обстоит дело в любой человеческой деятельности, даже в такой, как, например, деятельность воз* действия человека на других людей.

Итак, введение в психологию категории предметной деятель­ности ведет не к подмене предмета психологического исследова­ния, а к его демистификации. Психология неизменно включала в предмет своего исследования внутренние деятельности, деятель­ности сознания. Вместе с тем она долгое время игнорировала вопрос о происхождении этих деятельностей, т. е. об их дейст­вительной природе. Перед психологией вопрос этот был постав­лен, как известно, Сеченовым, который придавал ему принципи­альное значение. Сейчас в современной психологии положение о том, что внутренние мыслительные процессы происходят из Внешних, стало едва ли не общепризнанным. Идею интернорпза-ции внешних процессов — правда, в грубо механистическом ее по­нимании—мы находим в начале века у бихевиористов; конкрет­ные исследования этого процесса в онтогенезе и в ходе функцио­нального развития были предприняты у нас Л. С. Выготским, а в зарубежной психологии — Пиаже и рядом других авторов. При всем несходстве общетеоретических позиций, с которых велись эти исследования, в одном пункте они сходятся: первоначально

95

внутренние психические процессы имеют форму внешних процес­сов с внешними предметами; превращаясь во внутренние, эти внешние процессы не просто меняют4 свою форму, но подвергают­ся и известной трансформации, обобщаются, становятся более сокращенными и т. д. Все это, конечно, так, но нужн© принять во внимание два положения, которые представляются капитально важными.

Первое заключается в том, что внутренняя деятельность есть подлинная деятельность, которая сохраняет общую структуру че­ловеческой деятельности, в какой бы форме она ни протекала. Утверждение общности строения внешней, практической и вну­тренней, умственной деятельности имеет то значение, что оно позволяет понять постоянно происходящий между ними обмен звеньями; так, например, те или иные умственные действия мо­гут входить в структуру непосредственно практической, матери­альной деятельности, и, наоборот, внешнедвигательные операции могут обслуживать выполнение умственного действия в структуре, скажем, чисто познавательной деятельности...

Второе положение состоит в том, что и внутренняя деятель­ность, деятельность сознания, как и любая вообще предметная человеческая деятельность, тоже не может быть выключена из общественного процесса. Достаточно сказать, что только в обще­стве человек находит и предмет потребности, которой эта его деятельность отвечает, и цели, которые он преследует, и средства, необходимые для достижения этих целей. <.. .>

До сих пор речь шла о деятельности в общем, о собиратель­ном значении этого понятия. Реально же мы всегда имеем дело с отдельными деятельностями, каждая из которых отвечает опре­деленной потребности субъекта, стремится к предмету этой по­требности, угасает в результате ее удовлетворения и воспроиз­водится вновь, может быть, уже в других условиях и по отношению к изменившемуся предмету. <...>

Основными «образующими» отдельных человеческих деятель-ностей являются осуществляющие их действия. Действием мы называем процесс, подчиненный представлению о том результа­те, который должен быть достигнут, т. е. процесс, подчиненный сознательной цели. Подобно тому, как понятие мотива соотноси­тельно с понятием деятельности, понятие цели соотносительно с понятием действия. <...>

Как уже говорилось, деятельность ие является аддитивным процессом. Соответственно действия — это не особые «отдель­ности», которые включаются в состав деятельности. Человече­ская деятельность существует как действие или цепь действий. Например, трудовая деятельность существует в трудовых дейст­виях, учебная деятельность—в учебных действиях, деятельность общения — в действиях (актах) общения и т. д. Если из деятель­ности мысленно вычесть действия, ее осуществляющие, то от де­ятельности вообще ничего не остается. Это же можно выразить и иначе: когда перед нами развертывается конкретный процесс —

96

рнешний или внутренний, то со стороны мотива он выступает в качестве деятельности человека, а как подчиненный цели — в ка­честве действия или системы, цепи действий.

Вместе с тем деятельность и действие представляют собой подлинные и притом не совпадающие между собой реальности. Одно и то же действие может осуществлять разные деятельности, может переходить из одной деятельности в другую; оно, таким образом, обнаруживает свою относительную самостоятельность. Обратимся снова к грубой иллюстрации: допустим, что у меня возникла цель — прибыть в пункт Л, и я это делаю; понятно, это данное действие может иметь совершенно разные мотивы, т. е, реализовывать совершенно разные деятельности. Очевидно, конеч­но, и обратное, а именно, что один и тот же мотив может порож­дать разные цели и соответственно разные действия*.

В связи с выделением понятия действия как важнейшей «об­разующей» человеческой деятельности нужно принять во внима­ние, что сколько-нибудь развернутая деятельность предполагает достижение ряда конкретных целей, из числа которых некото­рые связаны между собой жесткой последовательностью. Иначе говоря, деятельность обычно осуществляется некоторой совокуп­ностью действий, подчиняющихся частным целям, которые мо­гут выделяться из общей цели; при этом специальный случай со­стоит в том, что роль общей цели выполняет осознанный мотив, превращающийся благодаря его осознанию в мотив-цель. <...>

Всякая цель — даже такая, как «достичь пункта А»,— объек­тивно существует в некоторой предметной ситуации. Конечно, для сознания субъекта цель может выступить в абстракции от »той ситуации. Но его действие не может абстрагироваться от нее — даже только в воображении. Поэтому, помимо своего ин-тенционального аспекта (что должно быть достигнуто), дейст­вие имеет и свой операционный аспект (как, каким способом это может быть достигнуто), который определяется не самой по себе целью, а предметными условиями ее достижения. Иными слова­ми, осуществляющее действие отвечает задаче; задача — это и есть цель, данная в определенных условиях. Поэтому действие имеет особую сторону, особую его «образующую», а именно спо­собы, какими оно осуществляется. Способы осуществления дей­ствия мы называем операциями.

Термины «действие» и «операция» часто не различаются. Однако в контексте анализа деятельности нх четкое различение совершенно необходимо. Действия, как уже было сказано, соот­носительны целям, операции — условиям. Допустим, что цель остается той же самой, условия же, в которых она дана, изме­няются; тогда меняется только и именно операционный состав Действия или (и это крайний случай) действие может оказаться 1&овсе невозможным, и задача остается неразрешенной. Наконец,

Главное, что заставляет особо выделять операции, заключается 1 том, что операции, как правило, вырабатываются, обобщаются [ фиксируются общественно-нсторическн, так что каждый отдел ь-

Заказ 5162

97

ный индивид обучается операциям, усваивает и применяет

ИХ. <..->

Действия и операции имеют разное происхождение, разную динамику и разную судьбу. Генезис действия лежит в обмене деятельностями, «интрапсихологизация» которого и порождает действие. Всякая же операция есть результат преобразования действия, происходящего в результате его включения в другое действие и наступающей его «технизации». Самой простой ил­люстрацией этого процесса может служить формирование опе­раций, выполнения которых требует управление автомобилем. Первоначально каждая операция, например переключение пере­дач, формируется как действие, подчиненное именно этой цели и имеющее свою сознательную «ориентировочную основу» (П. Я. Гальперин). В дальнейшем это действие включается в другое действие, имеющее сложный операционный состав, на­пример в изменение режима движения автомобиля. Теперь пе­реключение передач становится одним из способов его выполне­ния— операцией, его реализующей^ и оно уже не может осуще­ствляться в качестве целенаправленного сознательного процесса. Его цель уже реально не выделяется и не может выделяться водителем; для него переключение передач психологически как бы вовсе перестает существовать. Он делает другое; трогает авто­мобиль с места, берет крутые подъемы, ведет автомобиль нака­том, останавливает его в заданном месте и т. п. В самом деле, эти операции могут вообще не касаться водителя и выполняться вместо него автоматом. Судьба операций рано или поздно стано­вится функцией машины. <...>

Итак, в общем потоке деятельности, который образует чело­веческую жизнь в ее высших, опосредствованных психическим отражением проявлениях, анализ выделяет, во-первых, отдельные деятельности — по критерию различия побуждающих их мотивов. Далее выделяются действия — процессы, подчиняющиеся созна­тельным целям. Наконец, это операции, которые непосредственно зависят от условий достижения конкретной цели.

Эти «единицы» человеческой деятельности и образуют ее макроструктуру. Особенности анализа, который приводит к их выделению, состоят не в расчленении живой деятельности на элементы, а в раскрытии характеризующих ее отношений. Такой системный анализ одновременно исключает возможность ка­кого бы то ни было удвоения изучаемой реальности: речь идет ие о разных процессах, а скорее о разных плоскостях абстракции. Этим и объясняется, что по первому взгляду невозможно судить о том, имеем ли мы дело в каждом данном случае, на­пример, с действием или с операцией. К тому же деятельность представляет собой в высшей степени динамическую систему, которая характеризуется постоянно происходящими трансформа­циями. Деятельность может утратить мотив, вызвавший ее к жизни, и тогда оиа превратится в действие, реализующее, может быть, совсем другое отношение к миру — другую деятельность;

98

наоборот, действие может приобрести самостоятельную побуди­тельную силу и стать особой деятельностью; наконец, действие Может трансформироваться в способ достижения цели, в опера-кию, способную реализовать различные действия.

Динамизм, подвижность структурных единиц деятельности выражается, с другой стороны, в том, что каждая из них может становиться более дробной или, наоборот, включать в себя еди­ницы прежде относительно самостоятельные. Так, в ходе дости­жения выделившейся общей цели может происходить выделе­ние промежуточных целей, в результате чего целостное дробится на ряд отдельных последовательных действий; это особенно характерно для случаев, когда действие протекает в условиях, затрудняющих его выполнение с помощью уже сформировав­шихся операций. Противоположный процесс состоит в укрупне­нии структурных единиц деятельности. Это случай, когда объек­тивно достигаемые промежуточные результаты перестают вы­деляться субъектом, сознаваться им в форме целей. <...>

Существуют отдельные деятельности, все компоненты кото­рых являются существенно внутренними; такой может быть, на­пример, познавательная деятельность. Более частный случай состоит в том, что внутренняя деятельность, отвечающая позна­вательному мотиву, реализуется существенно внешними по своей форме процессами; это могут быть либо внешние действия, либо внешнедвигательные операции, но никогда не отдельные их части. То же относится и к внешней деятельности: некоторые из осуществляющих внешнюю деятельность действий и операций могут иметь форму внутренних, умственных процессов, но опять-таки именно и только как действия или операции в их недели­мости. <.. .>

Деятельность субъекта опосредствуется и регулируется психи­ческим отражением реальности. То, что в предметном мире выступает для субъекта как мотивы, цели и условия его дея­тельности, должно быть им так или иначе воспринято, пред­ставлено, понято, удержано и воспроизведено его памятью; это же относится к процессам его деятельности и к самому субъек­ту — к его состояниям, свойствам, особенностям. Таким обра­зом, анализ деятельности приводит нас к традиционным темам психологии. Однако теперь логика исследования оборачивается так: проблема психических проявлений человека превращается в проблему их происхождения, их порождения жизнью. <...>

Трудовая деятельность запечатлевается в своем продукте. Происходит, говоря словами Маркса, переход деятельности в форму покоящегося свойства; при этом регулирующий деятель­ность психический образ (представление) воплощается в пред­мете — ее продукте. Теперь, во внешней, экстериоризованной форме своего бытия, этот исходный образ сам становится пред­метом восприятия: он осознается.

| Процесс осознания может, однако, реализоваться лишь в IP» случае, если предмет выступит перед субъектом именно как

99

запечатлевший в себе образ, т. е. своей идеальной стороной. Выде­ление, абстрагирование этой стороны первоначально происходит в процессе языкового общения, в актах словесного означения; словесно означенное и становится осознанным, а сам язык ста­новится субстратом сознания.

Выразим это иначе. Люди в своей общественной по природе деятельности производят и свое сознание. Оно кристаллизуется в ее продуктах, в мире человеческих предметов, присваиваемых индивидами, хотя никакой физический или химический анализ их вещественного состава не может, разумеется, в них обнаружить его так же, как он не может его обнаружить и в чело­веческом мозге. За субъективными явлениями сознания лежит действительность человеческой жизни, предметность человеческой деятельности.

Конечно, указанные условия и отношения, порождающие человеческое сознание, характеризуют лишь условия его перво­начального становления. Впоследствии в связи с выделением и развитием духовного производства, обогащением и технизацией языка сознание людей освобождается от своей прямой связи с их производственной деятельностью. Круг сознаваемого все более расширяется, так что сознание становится у человека всеобщей, универсальной формой психического отражения.

Основы теории речевой деятельности. М, 1974, с. 5—20.

Д. Н. Узнадзе

ОБЩЕЕ УЧЕНИЕ ОБ УСТАНОВКЕ

Иллюзия объема. Возьмем два разных по весу, но совершенно одинаковых в других отношениях предмета, скажем два шара, которые отчетливо отличались бы друг от друга по весу, но по объему и другим свойствам были бы совершенно одинаковы. Если предложить эти шары испытуемому с заданием сравнить их между собой по объему, то, как правило, последует ответ: более тяжелый шар меньше по объему, чем более легкий. Причем иллюзия эта обычно выступает тем чаще, чем значительнее раз­ница по весу между шарами. Нужно полагать, что иллюзия здесь обусловлена тем, что с увеличением веса предмета обычно уве­личивается и его объем, и вариация его по весу, естественно, вну­шает субъекту и соответствующую вариацию его в объеме.

...Через определенное число повторных воздействий (обычно через 10—15 воздействий) субъект получает в руки пару равных по объему шаров с заданием сравнить их между собой, И вот оказывается, что испытуемый не замечает, как правило, равенст­ва этих объектов; наоборот, ему кажется, что один из них явно больше другого, причем в преобладающем большинстве случаев в направлении контраста, т. е. большим кажется ему шар в той руке, в которую в предварительных опытах он получал меньший по объему шар. При этом нужно заметить, что явление это высту­пает в данном случае значительно сильнее и чаще, чем при пред­ложении неодинаковых по весу объектов. Бывает и так, что объ­ект кажется большим в другой руке, т. е. в той, в которую испы­туемый получал больший по объему шар.

В этих случаях мы говорим об ассимилятивном феномене. Так возникает иллюзия объема.

Но объем воспринимается не только гаптически, как в этом случае; он оценивается и с помощью зрения. Спрашивается, как обстоит дело в этом случае.

Мы давали испытуемым на этот раз тахистоскопически пару кругов, из которых один был явно больше другого, и испытуемые, сравнив их между собой, должны были указать, какой из них больше. После достаточного числа (10—15) таких однородных экспозиций мы переходили к критическим опытам — экспониро-

101

вали тахистоскопически два равновеликих круга, и испытуемый, сравнив их между собой, должен был указать, какой из них больше.

Результаты этих опытов оказались следующие; испытуемые воспринимали их иллюзорно; причем иллюзии, как правило, воз­никали почти всегда по контрасту...

Иллюзия силы давления. Но наряду с иллюзией объема мы обнаружили и целый ряд других аналогичных с ней феноменов, и прежде всего иллюзию давления.

Испытуемый получает при посредстве барестезиометра одно за другим два раздражения—сначала сильное, потом сравни­тельно слабое. Это повторяется 10—15 раз. Опыты рассчитаны на то, чтобы упрочить в испытуемом впечатление данной после­довательности раздражений. Затем следует так называемый кри­тический опыт, который заключается в том, что испытуемый по­лучает для сравнения вместо разных два одинаково интенсивных раздражения давления.

Результаты этих опытов показывают, что испытуемому эти впечатления, как правило, кажутся не одинаковыми, а разными, а именно: давление в первый раз ему кажется более слабым, чем во второй раз. <...>

Нужно заметить, что в этих опытах, как и в предыдущих, мы имеем дело с иллюзиями как противоположного, так и симмет­ричного характера: чаще всего встречаются иллюзии, которые сводятся к тому, что испытуемый оценивает предметы критиче­ского опыта, т. е. равные экспериментальные раздражители как неодинаковые, а именно: раздражение с той стороны, с которой в предварительных опытах он получал более сильное впечатле­ние давления, он расценивает как более слабое (иллюзия конт­раста). Но бывает в определенных условиях и так, что вместо контраста появляется феномен ассимиляции, т. е. давление ка­жется более сильным как раз в том направлении, в котором и в предварительных опытах действовало более интенсивное раздра­жение.

...Следовательно, не подлежит сомнению, что явления, анало­гичные с иллюзиями объема, имели место и в сфере восприятия давления, существенно отличающегося по структуре рецептора от восприятия объема.

Иллюзия слуха. Наши дальнейшие опыты касаются слуховых впечатлений. Они протекают в следующем порядке: испытуемый получает в предварительных опытах при помощи так называемо­го «падающего аппарата» (Fallapparat) слуховые впечатления попарно: причем первый член пары значительно сильнее, чем второй член той же пары. После 10—15 повторений этих опытов следуют критические опыты, в которых испытуемые получают пары равных слуховых раздражений с заданием сравнить их между собой. <...>

Цифры, полученные в этих опытах, не оставляют сомнения,

102

что случаи феноменов, аналогичных с феноменом иллюзии объе­ма, имеют место и в области слуховых восприятий. <...>

Иллюзия освещения... Испытуемый получает два круга для сравнения их между собой по степени их освещенности, причем один из них значительно светлее, чем другой. В предваритель­ных опытах (10—15 экспозиций) круги эти экспонируются испы­туемым в определенном порядке: сначала темный круг, а за­тем— светлый. В критических же опытах показываются два оди­наково светлых круга, которые испытуемый сравнивает между собой по их освещенности. Результаты опытов... не оставляют сом­нения, что в критических опытах, под влиянием предварительных, круги не кажутся нам одинаково освещенными: более чем в 73 процентах всех случаев они представляются нашим испытуе­мым значительно разными. Итак, феномен наш выступает и в этих условиях.

Иллюзия количества. Следует отметить, что при соответству­ющих условиях аналогичные явления имеют место и при сравне­нии между собой количественных отношений. Испытуемый по­лучает в предварительных опытах два круга, из которых в одном мы имеем значительно большее число точек, чем в другом. Число экспозиций колеблется и здесь в пределах 10—15. В критических опытах испытуемый получает опять два круга, но на этот раз число точек в них одинаковое. Испытуемый, однако, как правило, этого не замечает, а в большинстве случаев ему кажется, что точек в одном из этих кругов заметно больше, чем в другом, а именно больше в том круге, в котором в предварительных опытах он видел меньшее число этих точек.

Таким образом, феномен той же иллюзии имеет место и в этих условиях.

Иллюзия веса. Фехнер в 1860 г., а затем Г, Мюллер и Шуман в 1889 г. обратили внимание еще на один аналогичный нашим феномен, ставший затем известным под названием иллюзии веса. Он заключается в следующем: если давать испытуемому за­дачу повторно, несколько раз подряд, поднять пару предметов заметно неодинакового веса, причем более тяжелый правой, а менее тяжелый левой рукой, то в результате выполнения этой задачи у него вырабатывается состояние, при котором и предме­ты одинакового веса начинают ему казаться неодинаково тя­желыми, причем груз в той руке, в которую предварительно он по­лучал более легкий предмет, ему начинает казаться чаще более тяжелым, чем в другой руке.

Мы видим, что по существу то же явление, которое было ука­зано нами в ряде предшествующих опытов, имеет место и в обла­сти восприятия веса.

ПОПЫТКИ ОБЪЯСНЕНИЯ ЭТИХ ФЕНОМЕНОВ

Теория Мюллера. Если посмотрим все эти опыты, увидим, что в сущности всюду в них мы имеем дело с одним и тем же явле-ййем: все указанные здесь иллюзии имеют один и тот же харак-

103

тер — они возникают в совершенно аналогичных условиях и, сле­довательно, должны представлять собой разновидности одного и того же феномена. <...>

Установка как основа этих иллюзий... Мы видим, что везде, во всех этих опытах, решающую роль играет не то, что специфично для условий каждого из них, — не сенсорный материал, возникаю­щий в особых условиях этих задач, или что-нибудь иное, харак­терное для них, не то обстоятельство, что в одном случае речь идет, скажем, относительно объема, гаптического или зрительно­го, а в другом — относительно веса, давления, степени освещения или количества. <...>

Решающее значение в этом процессе, нужно полагать, имеют наши предварительные экспозиции. В процессе повторного пред­ложения их у испытуемого вырабатывается какое-то внутреннее состояние, которое подготовляет его к восприятию дальнейших экспозиций. Что это внутреннее состояние действительно суще­ствует и что оно действительно подготовлено повторным предло­жением предварительных экспозиций, в этом не может быть сом­нения: стоит произвести критическую экспозицию сразу, без пред­варительных опытов, т. е. предложить испытуемому вместо не­равных сразу же равные объекты, чтобы увидеть, что он их вос­принимает адекватно. Следовательно, несомненно, что в наших опытах эти равные объекты он воспринимает по типу предвари­тельных экспозиций, а именно как неравные. <...>

Это значит, что в результате предварительных опытов у ис­пытуемого появляется состояние, которое, несмотря на то что его ни в какой степени нельзя назвать сознательным, все же ока­зывается фактором, вполне действенным и, следовательно, вполне реальным фактором, направляющим и определяющим содержание нашего сознания. Испытуемый ровно ничего не знает о том, что в предварительных опытах он получал в руки шары неодинако­вого объема, он вообще ничего не знает об этих опытах, и тем не менее показания критических опытов самым недвусмысленным образом говорят, что их результаты зависят в полной мере от этих предварительных опытов. <...>

Мы могли бы сказать, что это состояние, не будучи сознатель­ным, все же представляет своеобразную тенденцию к определен­ным содержаниям сознания. Правильнее всего было бы назвать это состояние установкой субъекта, и это потому, что, во-первых, это не частичное содержание сознания, не изолированное психи­ческое содержание, которое противопоставляется другим содер­жаниям сознания и вступает с ними во взаимоотношения, а неко­торое целостное состояние субъекта; во-вторых, это не просто ка­кое-нибудь из содержаний его психической жизни, а момент ее динамической определенности. И наконец, это не какое-нибудь определенное, частичное содержание сознания субъекта, а цело­стная направленность его в определенную сторону на определен­ную активность. Словом, это, скорее, установка субъекта как це­лого, чем какое-нибудь из его отдельных переживаний, — его ос-

104

новная, его изначальная реакция на воздействие ситуации, в ко-горой ему приходится ставить и разрешать задачи. <..,>

Эта установка, будучи целостным состоянием, ложится в ос­нову совершенно определенных психических явлений, возникаю-. щих в сознании. Она не следует в какой-нибудь мере за этими психическими явлениями, а, наоборот, можно сказать, предваря­ет их, определяя состав и течение этих явлений.

Для того чтобы изучить эту установку, было бы целесооб­разно наблюдать ее достаточно продолжительное время. А для этого было бы важно закрепить, зафиксировать ее в необходимой степени. Этой цели служит повторное предложение испытуе­мому наших экспериментальных раздражителей. Эти повторные опыты мы обычно называем фиксирующими или просто устано­вочными, а самую установку, возникающую в результате этих опытов, фиксированной установкой.

Чтобы подтвердить высказанные здесь нами предположения, дополнительно были проведены следующие опыты. Мы давали испытуемому нашу обычную предварительную, или, как мы бу­дем называть в дальнейшем, установочную серию — 2 шара не­одинакового объема.

Новый момент был введен лишь в критические опыты. <...>

Раз в критических опытах в данном случае принимала уча­стие совершенно новая величина (а именно шары, которые от­личались по объему от установочных, были больше, чем какой-нибудь из них), а также ряд пар других фигур, отличающихся от установочных, и тем не менее они воспринимались сквозь призму выработанной на другом материале установки, то не подлежит сомнению, что материал установочных опытов не иг­рает роли и установка вырабатывается лишь на основе соотно­шения, которое остается постоянным, как бы ни менялся мате­риал и какой бы чувственной модальности он ни касался. <...>

Словом, установочные опыты построены таким образом, что испытуемый получает повторно лишь определенное соотношение фигур: например, справа — большую фигуру, а слева—малую; сами же фигуры никогда не повторяются, они меняются при каждой отдельной экспозиции. <...>

Оказывается, что, .несмотря на непрерывную меняемость ус­тановочных фигур при сохранении нетронутыми их соотношений, факт обычной нашей иллюзии установки остается вне всякого сомнения. Испытуемые в ряде случаев не замечают равенства критических фигур, причем господствующей формой иллюзии и в этом случае является феномен контраста. <...>

Подводя итоги сказанному, мы можем утверждать, что вскры­тые нами феномены самым недвусмысленным образом указыва­ют на наличие в нашей психике не только сознательных, но и досознательных процессов, которые, как выясняется, мы можем характеризовать как область наших установок.

105

О МЕТОДЕ ИЗУЧЕНИЯ УСТАНОВКИ

Прежде всего нужно иметь в виду, что перед нами стоит во­прос об изучении не какого-нибудь отдельного психического факта, а того специфического состояния, которое я называю ус-тановкой. Как мы увидим ниже, для возникновения этой по­следней достаточно двух элементарных условий — какой-нибудь актуальной потребности у субъекта и ситуации ее удовлетворе­ния. При наличии обоих этих условий в субъекте возникает установка к определенной активности. То или иное состояние сознания, то или иное из его содержаний вырастает лишь на основе этой установки. Следовательно, мы должны точно разли­чать, с одной стороны, установку, а с другой—возникающее на ее базе конкретное содержание сознания. Установка сама, ко­нечно, не представляет собой ничего из этого содержания, и понятно, что характеризовать ее в терминах явлений сознания ие представляется возможным. Но допустим, что мы зафик­сировали достаточно прочно какую-нибудь из наших установок. В этом случае она будет представлена в сознании всегда каким-либо определенным содержанием, возникающим на базе этой установки. Если актуализировать эту последнюю повторно, то мы будем замечать, что каждый раз у нас возникает в созналии все то же содержание.

Предложим теперь субъекту с такой фиксированной установ­кой пережить, скажем, воспринять содержание, лишь в незна­чительной степени отличающееся от того, что он переживает обычно на базе этой установки. Что же получится в этом слу­чае? Из наших опытов мы знаем, что такого рода содержание, вместо того чтобы актуализировать новую, адекватную ему ус­тановку, переживается всегда на базе уже имеющейся фиксиро­ванной установки. Следовательно, мы можем сказать, что одна и та же фиксированная установка может лежать в основе оди­накового переживания ряда различных, но близко стоящих друг от друга объективных содержаний. Установка в этом случае обусловливает идентификацию в переживаниях ряда сравни­тельно незначительно различных ситуаций. В наших опытах это находит свое выражение в факте иллюзорных восприятий двух разных раздражителей (например, равных шаров) неравными, в факте, который выступает обычно в наших критических опытах и остается в силе более или менее продолжительное время, пока фиксированная установка не заглохнет и не даст возможности актуализироваться новой, на этот раз уже адекватной ситуации установке.

Значит, несомненно, пока имеется налицо факт этого иллю­зорного переживания, мы имеем право говорить об активности лежащей в его основе фиксированной установки, и в зависимости от того, как протекает это переживание, у нас открывается воз­можность судить об особенностях этой установки, следить за процессом ее протекания,

105

ОБОБЩЕННЫЙ ХАРАКТЕР УСТАНОВКИ

Ненужность понятия бессознательного... Установка... представ­ляет собой состояние, которое, не будучи само содержанием соз­нания, все же оказывает решающее влияние на его работу. В та­ком случае настоящее положение вещей следовало бы представить себе следующим образом: наши представления и мысли, наши чувства и эмоции, наши акты волевых решений представляют собой содержание нашей сознательной психической жизни, и, когда эти психические процессы начинают проявляться и дей­ствовать, они по необходимости сопровождаются сознанием. Соз­навать поэтому — значит представлять и мыслить, переживать эмоционально и совершать волевые акты. Иного содержания, кро­ме этого, сознание не имеет вовсе. Но было бы ошибкой утверж­дать, что этим исчерпывается все, что свойственно живому су­ществу вообще, и особенно человеку, не считая его физического организма. Кроме сознательных процессов, в нем совершается еще нечто, что само не является содержанием сознания, но опре­деляет его в значительной степени, лежит, так сказать, в основе этих сознательных процессов. Мы нашли, что это установка, проявляющаяся фактически у всякого живого существа в про­цессе его взаимоотношений с действительностью. Мы видели из наших опытов, что она действительно существует актуально, не принимая форму содержания сознания: она сама протекает вне сознания, но тем не менее оказывает решительное влияние на все содержание психической жизни. <-..>

В таком случае возникает мысль, что, быть может, без уча­стия установки вообще никаких психических процессов как созна­тельных явлений не существует, что, для того чтобы сознание начало работать в каком-нибудь определенном направлении, предварительно необходимо, чтобы была налицо активность ус­тановки, которая, собственно, в каждом отдельном случае и опре­деляет это направление.

К ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНОЙ ТЕОРИИ УСТАНОВКИ

Вот основные сведения, имеющиеся в нашем распоряжении по вопросу об установке. О чем говорят нам они?

Основное положение таково: возникновению сознательных психических процессов предшествует состояние, которое ни в ка­кой степени нельзя считать непсихическим, только физиологи­ческим состоянием. Это состояние мы называем установкой — готовностью к определенной активности, возникновение которой зависит от наличия следующих условий; от потребности, ак­туально действующей в данном организме, и от объективной ситуации удовлетворения этой потребности. Это два необходи­мых и вполне достаточных условия для возникновения установ­ки— вне потребности и объективной ситуации ее удовлетворе­ния никакая установка не может актуализироваться, и нет слу­чая, чтобы для возникновения какой-нибудь установки было бы

107

необходимо дополнительно еще какое-нибудь новое усло­вие. <.. .>

Мы видим, что у человека имеется целая сфера активности, которая предшествует его обычной сознательной психической деятельности, н изучение этой сферы представляет, несомненно, большой научный интерес, так как без специального ее анализа было бы безнадежно пытаться адекватно понять психологию че­ловека.

Узнадзе Д. Н. Психологические ис­следования. М-, 1966, с. 140—158; 179—180; 231—233.

6. Ф. Ломов

ПРОБЛЕМА ОБЩЕНИЯ В ПСИХОЛОГИИ

Подобно отражению и деятельности, общение принадлежит к базовым категориям психологической науки.

По своему значению для теоретических, экспериментальных и прикладных исследований она, пожалуй, не уступает проблемам деятельности, личности, сознания и ряду других фундаментальных проблем психологии <...>

Можно, по-видимому, говорить о возрастающем значении этой проблемы как о некоторой общей тенденции развития всей системы психологических наук (во всяком случае тех ее областей, основ­ным объектом исследования в которых является человек). Конеч­но, разные психологические дисциплины исследуют ее в разных аспектах.

Но проблема общения имеет значение для развития не только специальных психологических дисциплин, но и общей психологии...

Дальнейшее развитие общей психологии требует рассмотрения многих ее проблем в связи с исследованием общения. Без такого исследования вряд ли можно раскрыть законы и механизмы пре­вращения одних форм и уровней психического отражения в дру­гие, понять соотношение осознаваемого и неосознаваемого в пси­хике человека, выявить специфику человеческих эмоций, раскрыть законы развития личности и т. д.

ОБЩЕНИЕ КАК БАЗОВАЯ КАТЕГОРИЯ б ПСИХОЛОГИИ

Общение, так же как деятельность, сознание, личность и ряд других категорий, не является предметом исключительно психо­логического исследования. Оно изучается многими общественными науками. Поэтому возникает задача выявления того аспекта этой категории (точнее, отражаемой в ней реальности), который явля­ется специфически психологическим <...>

В процессе общения, этой специфической формы взаимодей­ствия человека с другими людьми (еще раз подчеркнем, что речь идет об индивидуальном уровне бытия), осуществляется взаимный

103

обмен деятельностями, их способами и результатами, представле­ниями, идеями, установками, интересами, чувствами и т. д.

Общение выступает как самостоятельная и специфическая фор­ма активности субъекта. Ее результат — это не преобразованный предмет (материальный или идеальный), а отношения с другим человеком, с другими людьми.

Сфера, способы и динамика общения определяются социальны­ми функциями вступающих в него людей, их положением в систе­ме общественных (прежде всего производственных) отношений, принадлежностью к той или иной общности; они регулируются факторами, связанными с производством, обменом и потреблени­ем, с отношением к собственности, а также сложившимися в об­ществе писаными и неписаными правилами, нравственными и правовыми нормами, социальными институтами, службами и т. д. <...>

Для общей психологии первостепенное значение имеет изуче­ние роли общения в формировании и развитии различных форм и уровней психического отражения, в психическом развитии инди­вида, в формировании индивидуального сознания, психологическо­го склада личности, особенно анализ того, как индивид(ы) овла­девает исторически сложившимися средствами и способами об­щения и какое влияние оно оказывает на психические процессы, состояния и свойства.

Представляя собой существенную сторону реальной жизнедея­тельности субъекта, общение выступает поэтому и в роли важ­нейшей детерминанты всей системы психического, ее структуры, динамики и развития. Но эта детерминанта не есть нечто внеш­нее по отношению к психическому. Общение и психика внутренне связаны. В актах общения осуществляется как бы презентация «внутреннего мира» субъекта другим субъектам и вместе с тем самый этот акт предполагает наличие такого «внутреннего мира».

Общение выступает как специфическая форма взаимодействия человека с другими людьми, как взаимодействие субъектов. Под­черкнем, что речь идет не просто о действии, не просто о воздей­ствии одного субъекта на другого (хотя этот момент и не исклю­чается), а именно о взаимодействии. Для общения необходимы по крайней мере два человека, каждый из которых выступает именно как субъект.

Непосредственное живое общение предполагает, пользуясь сло­вами К. С. Станиславского, «встречный ток». В каждом его акте действия общающихся людей объединены в нечто целое, облада­ющее некоторыми новыми (по сравнению с действиями каждого отдельного участника) качествами. «Единицами» общения яв­ляются своего рода циклы, в которых выражаются взаимоотноше­ния позиций, установок, точек зрения каждого из партнеров, весь­ма своеобразно переплетаются прямые и обратные связи в потоке циркулирующей информации. Так, «единицей» диалога, по мне­нию М. М. Бахтина, является «двухголосное слово». В диалоге сходятся два понимания, две точки зрения, два равноценных го-

109

лоса; в двухголосном слове, в реплике диалога чужое слово так или иначе учитывается, на него реагируют или его предвосхища­ют, оно переосмысливается или переоценивается и т. д.

При этом важно подчеркнуть, что неверно понимать общение как процесс, в котором происходит своего рода осреднение (уни­фикация) вступающих в него личностей. Напротив, оно детерми­нирует каждого из его участников по-разному и поэтому является важным условием проявления и развития интериндивидуальных различий, развития каждого как личности в ее индивидуальном своеобразии.

Таким образом, категория общения охватывает особый класс отношений, а именно отношения «субъект — объект(ы)». В анали­зе этих отношений раскрываются не просто действия того или иного субъекта или воздействия одного субъекта на другого, но процесс их взаимодействия, в котором обнаруживается содействие (или противодействие), согласие (или противоречие), сопережи­вание и т. п. <...>

Важнейшим понятием, используемым при описании индивиду­альной деятельности, является мотив (или вектор «мотив — цель»). Когда мы рассматриваем даже самый простейший, но конкрет­ный, реальный вариант общения, например, между двумя инди­видами, неизбежно обнаруживается, что каждый из них, вступая ь общение, имеет свой мотив. Как правило, мотивы общающихся людей не совпадают, точно так же могут не совпадать и их цели. Чей же мотив следует принимать в качестве общения? При этом надо иметь в виду, что в процессе общения мотивы и цели его участников могут как сблизиться, так и стать менее похожими. Мотивационная сфера общения вряд ли может быть понята без исследования взаимного влияния участников общения друг на друга. По-видимому, в анализе мотивации общения нужен не­сколько иной подход, чем тот, который принят в изучении инди­видуальной деятельности Здесь должен быть учтен некоторый дополнительный (по сравнению с анализом индивидуальной дея­тельности) момент — взаимоотношения мотивов общающихся ин­дивидов.

Не меньшие трудности возникают также при определении субъ­екта и объекта коммуникативной деятельности. Можно, конечно, сказать, что в простейшем варианте объектом деятельности одного из участников общения является другой человек. Однако нужно определить, кто именно рассматривается как субъект общения, а кто—как объект и на основании каких критериев производится такое разделение.

Можно найти выход в том, чтобы исследовать поочередно сна­чала одного как субъект, а другого как объект, а затем — наобо­рот.

Однако в действительности общение выступает не как система перемежающихся действий каждого из его участников, а как их взаимодействие. «Разрезать» его, отделив деятельность одного участника от деятельности другого, — значит отойти от анализа

ПО

взаимного общения. Общение — это не сложение, не накладыва­ние одна на другую параллельно развивающихся («симметрич­ных») деятельностей, а именно взаимодействие субъектов, всту­пающих в него как партнеры <...>

Подчеркивая качественные различия между общением и дея­тельностью, нужно вместе с тем отметить, что эти категории не­разрывно связаны...

Общение — это одна из сторон образа жизнн человека, не ме­нее существенная, чем деятельность.

Когда говорится об образе жизни определенного человека, то имеется в виду не только то, что и как он делает (т. е. его дея­тельность, например, профессиональная и любая другая), но и то, с кем и как он общается, к кому н как он относится.

Можно было бы привести немало примеров того, как иногда даже сравнительно кратковременное общение с тем или иным че­ловеком (или группой людей) оказывает на психическое развитие индивида (например, на мотивацию) гораздо большее влияние, чем длительное выполнение им некоторой предметной деятельности. Образ жизни включает также и другие характеристики, в том числе связанные не только с социальными, но также и с биоло­гическими (которые, конечно, социально опосредствованы) усло­виями существования человека. Образ жизни не есть нечто за­стывшее, неизменное. Он развивается, и в процессе этого разви­тия происходит смена его детерминант, а соответственно и систе­мообразующих характеристик.

Отстаивая право категории общения на относительную само­стоятельность (подчеркнем; относительную), мы вовсе не хотим противопоставлять ее какой-либо другой базовой для психологии категории, например категории деятельности. Каждая из них имеет в психологии свой конструктивный смысл...

Конечно, неверно было бы представлять общение и деятель­ность как некоторые независимые и параллельно развивающиеся стороны процесса жизни. Напротив, эти две стороны неразрывно связаны в этом процессе, хотя образ жизни характеризуется ими и но-разиому. Более того, между этими сторонами существует масса переходов и превращений одной в другую. В некоторых ви­дах деятельности в качестве ее средств и способов используются средства и способы, характерные для общения, а сама деятель­ность строится по законам общения (например, деятельность пе­дагога, лектора). В других случаях те или иные действия (в том числе и предметно-практические) используются в качестве средств и способов общения, и здесь общение строится по законам дея­тельности (например, демонстрационное поведение, театральное представление). В самой деятельности (профессиональной, люби­тельской и др.) огромный «слой» времени, затрачиваемый на ее психологическую подготовку, составляет общение, которое не есть деятельность в строгом смысле слова, а именно общение, так или иначе связанное с производственными (и иными) отношения-Ми, по поводу них, в связи с ними. Здесь переплетаются деловые,

Ш

личные, межличностные и другие отношения людей. Общение мо­жет выступить в роли предпосылки, условия, внешнего или внут­реннего фактора деятельности, и наоборот. Взаимосвязи между ними в каждом конкретном случае могут быть понятны только в контексте системной детерминации развития человека.

Уже самый тот факт, что общение изучается многими науками, позволяет считать, что оно является многоуровневым, многомер­ным, обладающим разнопорядковыми свойствами, т. е. системным процессом. Об этом же говорит и разнообразие характеристик, которые используются при его описании: прямое, косвенное, не­посредственное, опосредствованное, деловое, личное, межличност­ное, резонансное, рапортное и т. д. и т. п. <...>

Категория общения позволяет раскрыть определенную сторо­ну (или аспект) человеческого бытия, а именно взаимодействие между людьми. А это, в свою очередь, дает возможность иссле­довать те качества психических явлений и закономерностей их развития, которые определяются таким взаимодействием.

Оно имеет особенно большое значение для исследования клас­са социально-психологических явлений; подражания, внушения, заражения (и противоположных им процессов), коллективных представлений, психологического климата, общественного настрое­ния и др.

ФУНКЦИИ И СТРУКТУРА ОБЩЕНИЯ

Общим основанием конкретных процессов общения, которые исследуются психологией, является система развивающихся об­щественных отношений, детерминирующая образ жизни индивида. При этом социальная обусловленность образа жизни индивида раскрывается через анализ общения часто более непосредственно и полно, чем через анализ его деятельности...

Формируясь на основе общественных отношений, выступая как их конкретизация, персонификация, личная форма, общение не является некоторым дубликатом этих отношений, процессом, протекающим параллельно их развитию. Общение включено в это развитие необходимым образом.

Именно в общении индивидов друг с другом и их деятельно-стях повседневно воссоздаются и развиваются общественные от­ношения. Но это не значит, что общение конституирует общест­венные отношения, как полагал, например, Г. Мид. Наоборот, самое общение определяется в конце концов системой обществен­ных отношений, в которую объективно включен индивид.

Психологический анализ образа жизни индивида и его психи­ческого развития требует исследования общения этого индивида с другими людьми. Психологические качества людей — то, что принято называть их субъективным миром, — раскрываются преж­де всего через описание процессов общения между ними: в том, кто с кем, по какому поводу и как общается, обнаруживаются мо­тивы и цели людей, их интересы и склонности, образ мышления,

112

эмоциональная сфера, их характеры, т. е. психологический склад личностей в целом.

Психология исследует прежде всего непосредственное общение. Именно эта его форма является генетически исходной и наиболее полной; все другие ие могут быть поняты без детального анализа.

Непосредственное общение исследуется психологией как ре­альный процесс взаимодействия конкретных индивидов; при этом они рассматриваются как сходные, подобные существа.

Подобие людей, проявляющееся в общении, относится к раз­личным формам субъективного отражения объективной действи­тельности: к ощущениям, восприятию, памяти, мышлению, к эмо­циональным состояниям и т. д., т. е. по тем качествам, которые квалифицируются как психические. Общение и возможно только, между теми существами, которые обладают этими качествами...

В общении раскрывается субъективный мир одного человека для другого <...>

Специфика общения, в отличие от любых других видов взаимо­действия, как раз и состоит в том, что в нем прежде всего про­являются психические качества людей. О психических явлениях мы судим на основании анализа не только деятельности и се про­дуктов, ио и общения.

Конечно, это не значит, что общение представляет собой неко­торый чисто «духовный контакт», сферу «взаимодействия созна­ний», независимую от практического отношения индивида к окру­жающему миру, как считал, например, Дюркгсйм. Оно вплетено в практическую деятельность людей (более широко: в жизнедея­тельность), и только в этих условиях могут реализоваться его функции <...>

Таким образом, нельзя понять развитие сознания индивида, ие изучая сферу, формы, средства и способы общения этого инди­вида с другими людьми. Есть все основания дополнить принцип единства сознания и деятельности, согласно которому сознание формируется, развивается и проявляется в деятельности, анало­гичным принципом, относящимся к проблеме сознания и обще-1ия, — сознание формируется, развивается и проявляется в обще-1|йи людей.

'й Потребность в общении относится к числу основных (базовых) Потребностей человека. Она диктует поведение людей с ие мень­шей властностью, чем, например, так называемые витальные по­требности. Это и естественно, так как общение является необхо­димым условием нормального развития человека как члена об­щества, как личности <...>

& Являясь основанием одной из главных человеческих потребио-Шрсй, общение вместе с тем определяет развитие многих других ртребностей, например эстетической.

L Общение существенно влияет на развитие и всех других по-■ебностей человека. В любой (или почти в любой) из иих обна-■йенвается коммуникативный компонент.

Коммуникативная потребность может детерминировать ие

из 6163

113

только общение, но и многие другие формы и виды человеческого поведения, в том числе деятельность.

Вместе с тем и общение детерминируется не только этой, но и иными потребностями. Человек вступает в общение с другими людьми часто, а может быть, и в большинстве случаев, не только для того чтобы удовлетворить возникшую коммуникативную, но и многие другие потребности. Более того, удовлетворение любой человеческой потребности так или иначе включает момент об­щения.

Обсуждая проблему общения, мы в основном имеем в виду его исходную форму — непосредственное (лицом к лицу) обще­ние, поскольку именно в этой форме его психологические харак­теристики проявляются наиболее полно. Именно в ней общение выступает как система сопряженных актов.

Основная «образующая» этой формы (в ее развитом виде) —-речевое общение. Однако непосредственное общение к этой обра­зующей не сводится. В процессе непосредственного общения ис­пользуются также мимика и пантомимика (жесты указательные, изобразительные и другие, так называемые выразительные дви­жения и т. п.). Весь организм становится как бы средством, «ору­дием» общения. Отметим, что в онтогенезе этой формы общения развитие мимических и пантомимических средств предшествует развитию речи.

Соотношение вербальных и невербальных средств общения может складываться по-разному. В одних случаях они совпадают и усиливают друг друга; в других они могут не совпадать или даже противоречить друг другу. То, как именно складываются соотношения разных средств общения, определяется правилами и нормами, характерными для данного общества (или общности людей) на данном этапе его развития.

На основе исходной формы непосредственного общения в про­цессе исторического развития человечества возникли и развились формы опосредствованного общения. Решающую роль в их фор­мировании сыграло возникновение письменности, благодаря кото­рой появилась возможность преодоления «единства места и вре­мени действия», необходимого для непосредственного общения. Для человека, овладевшего письменной речью, сфера общения, а следовательно, источники, из которых он может «черпать опыт», значительно расширяются. Но вместе с тем в общении, опосред­ствованном письменностью, утратили свое значение мимические и пантомимические средства. Да и сама письменная речь лишена многих особенностей, которые свойственны речи устной (напри­мер, тесно связанных с выражением эмоциональных состояний интонационных характеристик).

С развитием техники связи сфера общения человека расши ряется еще более, обогащаются и его способы; коммуникации дей ствительно становятся массовыми. Вместе с тем как бы bhobi восстанавливается значение утраченных средств общения (напри

114

gtrep, мимических, пантомимических и паралингвистических в теле­видеосвязи).

• Вся система непосредственных и опосредствованных форм об­щения, в которые прямо или косвенно включается индивид, ока­зывает воздействие на его психическое развитие. • По существу, трудно найти такие психические явления, свойст­венные человеку, которые так или иначе не были включены в .Процесс общения. Именно в общении, неразрывно связанном с •деятельностью, индивид овладевает опытом, выработанным чело­вечеством. В процессе общения, прямого или косвенного, непосред­ственного или опосредствованного, индивид «присваивает» те ду­ховные богатства, которые созданы другими людьми (или, точнее 4ыло бы сказать, приобщается к ним), и вместе с тем привносит -в них то, что накопил в своем индивидуальном опыте.

С точки зрения развития личности (в том числе ее психических свойств) в этом процессе диалектически сочетаются две противо­речивые тенденции: с одной стороны, личность приобщается к жизни общества, усваивает опыт, накопленный человечеством; с другой—происходит ее обособление, формируется ее своеобразие.

Все вышесказанное подводит к вопросу о функциях общения л жизни индивида, на индивидуальном уровне общественного бы­тия человека.

Функции эти многообразны, перечислим лишь некоторые из основных функций общения.

Используя одну из возможных систем оснований, допустимо выделить три класса этих функций: информационно-коммуникатив­ную, регуляционно-коммуникативную и эффективно-коммуникатив­ную. В них специфическим образом проявляются внутренние свя­зи коммуникативной функция психики с когнитивной и регуля­тивной.

Первый класс охватывает все те процессы, которые могут быть олисаны как передача-прием информации. Мы подчеркиваем не­разрывность этих двух моментов информационного взаимодейст­вия между людьми: любая передача информации предполагает, что ее кто-то получит. Нужно отметить, что исследование инфор­мационных процессов было вызвано прежде всего потребностями развития техники связи. Именно в этой области сформировалась теория информации, получившая позднее распространение в ряде наук. <.. .>

Другой класс функций общения относится к регуляции поведе­ния. Психическое отражение обеспечивает не только познание .человеком окружающей действительности и самого себя, но и ре­гуляцию его поведения, в том числе деятельности.

В условиях общения регулятивная функция психики проявля­ется специфическим образом. Благодаря общению индивид полу­чает возможность регулировать не только свое собственное пове­дение, но и поведение других людей, а вместе с тем испытывать регуляционные воздействия с их стороны. Во взаимной «подстрой-

115

ке» реализуется именно регуляционно-коммуникативная функция общения,

В процессе общения ннднвид может воздействовать на мотив, цель, программу, принятие решения, на выполнение отдельных действий и их контроль, т. е. на все «составляющие» деятельности своего партнера. В этом процессе осуществляются также взаим­ная стимуляция и взаимная коррекция поведения. Эти воздейст­вия могут быть весьма глубокими, оказать влияние на личность в целом, а их аффекты — сохраняться в течение длительного вре­мени.

В процессах взаимной регуляции используются многообразные средства: не только вербальные, но и невербальные. Более того, в исторически сложившейся системе средств есть такие, специаль­ным назначением которых является взаимная регуляция поведе­ния (особые обороты речи, жесты, стереотипы поведения и др.).

Именно в процессе взаимной регуляции формируются и про­являются феномены, характерные для совместной деятельности: совместимость людей, которая может относиться к разным пси­хологическим свойствам и иметь разные уровни, общий стиль деятельности, синхронизации действий и т. п. В этом процессе осуществляются взаимное стимулирование и взаимная коррекция поведения.

С регуляционно-коммуникативной функцией связаны такие явления, как подражание, внушение, убеждение. Особенности ее определяются характером функциональных связей между людьми, которые складываются в совместной деятельности, и межличност­ными отношениями.

Взаимная регуляция поведения людей в группе есть сущест­венный фактор превращения ее в совокупного субъекта деятель­ности.

Функции общения, названные выше аффективно-коммуника­тивными, относятся к эмоциональной сфере человека. В процессах общения люди не только передают информацию друг другу или оказывают друг на друга те или иные регуляционные воздействия. Общение— важнейшая детерминанта эмоциональных состояний человека. Весь спектр специфически человеческих эмоций возни­кает и развивается в условиях общения людей. Этими условиями определяется уровень эмоциональной напряженности, в этих усло­виях осуществляется и эмоциональная разрядка. Из жизни хорошо известно, что потребность в общении у человека очень часто воз­никает именно в связи с необходимостью изменить свое эмоцио­нальное состояние.

В процессе общения людей могут изменяться как модальность, так и интенсивность их эмоциональных состояний: происходит либо сближение этих состояний, либо их поляризация, взаимное усиление или ослабление, <.. .>

Поскольку общение является многомерным процессом, егс функции можно классифицировать и по другой системе оснований, Можно, например, выделить такие функции, как организация сов-

116

щестной деятельности; познание людьми друг друга; формирование щ развитие межличностных отношений. <.. .>

: Следующая не менее важная функция общения связана с поз­нанием людьми друг друга, или интерперсональным познанием. Она весьма продуктивно изучается Бодалевым и его школой. г- Наконец, несколько слов о функции формирования и развития межличностных отношений. Это, пожалуй, наиболее важная, но менее всего изученная функция общения. Ее анализ предполагает ■изучение большого комплекса не только психологических, но и социологических, этических и даже экономических вопросов...

То, как именно будут реализоваться перечисленные функции, в конечном счете зависит от тех отношений, которые складываются между общающимися людьми.

В реальном акте непосредственного общения все перечислен­ные функции выступают в единстве. При этом проявляются они -так или иначе по отношению к каждому участнику общения, но различным образом. Например, акт общения, выступающий для одного как передача информации, для другого может выступать в функции эмоциональной разрядки. Для участников общения неодинаковы также функции организации совместной деятель­ности, интерперсонального восприятия и межличностных отно­шений.

Обе рассмотренные классификации функций общения, конечно, не исключают ни друг друга, ни возможности предложить иные варианты. Вместе с тем они показывают, что общение должно изучаться как многомерный процесс, характеризующийся высокой динамичностью и полифункциональностью, т. е. изучение общения предполагает применение методов системного анализа.

Ломов Б. Ф. Методологические и тео­ретические проблемы психологии. М., 1984, с. 242—271.

А. А. Бодалев ВОСПРИЯТИЕ ЧЕЛОВЕКА ЧЕЛОВЕКОМ

Среди проблем, в глубокой и всесторонней разработке кото­рых одинаково заинтересованы как теоретические науки о чело­веке, так и практика, важное место занимает проблема непо­средственного, наглядно-образного отражения людьми друг друга В процессе различных видов деятельности. <.. .>

Познание и взаимное воздействие людей друг на друга — обязательный элемент любой совместной деятельности, даже если ее целью не является прямое решение задач воспитания и она Всецело направлена к достижению какого-то материального ре­зультата. От того, как люди отражают и интерпретируют облик и

117

поведение и оценивают возможности друг друга, во многом за­висят характер их взаимодействия и результаты, к которым они приходят в совместной деятельности. <...>

В процессе общения достигается взаимопонимание, слажен­ность при выполнении работы, растет способность прогнозиро­вать поведение друг друга в тех или иных обстоятельствах или, наоборот, возникают конфликты и моральные противоречия, раз­лад в работе, проявляется неспособность предугадать поведение партнера по общению. Достижение положительного результата в общении, как правило, связано с адекватным чувственным от­ражением друг друга общающимися субъектами, накоплением и правильным обобщением ими информации друг о друге. От­рицательный результат в общении часто оказывается следствием неадекватного отражения общающимися друг друга, недостаточ­ности и неправильного истолкования информации, которой каж­дый из них располагает. Громадное значение в интерпретации чувственных данных отражения облика и поведения других лю­дей и регуляции взаимодействия с ними в общении имеет опыт труда, познания и общения, который накоплен человеком в ходе жизни, а этот опыт у каждого человека всегда индивидуаль­но своеобразен, и общающиеся всегда более или менее отличают­ся друг от друга как личности. Кроме того, взаимодействующие в процессе общения индивиды могут преследовать как одну и ту же, так и разные цели. Поэтому общение—это и сложнейшее пе­реплетение отношений общающихся друг к другу, к совместной деятельности и ее результатам и к самим себе и одновременно яркий показатель умения общающихся понять и объективно оце­нить друг друга.

Общение как процесс непосредственного установления межин­дивидуальных связей и взаимодействий людей определяется сис­темой конкретных общественных отношений... Социальное и лич­ное связаны как в структуре, так и в динамике процесса общения самым теснейшим образом. Взаимодействуют в этом процессе общественные индивиды, формирование которых как личностей является конкретным выражением конвергенции труда, общения и познания. Средства коммуникации, которыми они пользуются для установления контакта друг с другом, общественны по сво­ему происхождению и индивидуальны по употреблению. Такова речь — индивидуальное проявление важнейшего средства связи, созданного обществом, — языка. Таковы мимика и пантомимика, когда они начинают выполнять коммуникативную роль, таковы, наконец, и способы поведения каждого человека по отношению к другим людям. <. . .>

Место человека в обществе, его классовая принадлежность, роль в процессе создания материальных ценностей и усваиваемые им в связи с этим морально-эстетические нормы всегда сказыва­ются на объективности восприятия и понимания этим человеком других людей, на том отношении, которое у него к каждому из этих людей складывается. <(, t>

118

Сущность и роль познания человека человеком в процессе взаимодействия людей станут яснее, если мы попытаемся взгля-Луть на них, используя понятие кибернетики. Норберт Винер .именно с кибернетической точки зрения рассматривает процесс -.взаимодействия людей, когда пишет: «Устанавливая связь с дру­гим лицом, я сообщаю ему сигнал, а когда это лицо в свою оче­редь устанавливает связь со мной, оно возвращает подобный .сигнал, содержащий информацию, первоначально доступную для него, а ие для меня. Управляя действием другого лица, я со­общаю ему сигнал, и, хотя сигнал дан в императивной форме, техника коммуникации в данном случае не отличается от техни­ки коммуникации при сообщении сигнала факта. Более того, чтобы мое управление было действенным, я должен следить за любыми поступающими от него сигналами, которые могут ука­зывать, что приказ понят и выполняется». Таким образом, не­обходимым условием взаимодействия между людьми является .непрерывное получение информации каждым из его участни­ков о различных сторонах и компонентах процесса взаимодей­ствия.

Информация, поступающая в процессе взаимодействия люден к каждому из его участников, слагается, во-первых, из тех сигна­лов, которые человек в ходе совместной деятельности получает непосредственно о других участниках, во-вторых, в нее обяза­тельно входит информация, которую он также прямо черпает о себе через посредство своих экстеро-, проприо- и интерецепторов, сигнализирующих ему о ходе его собственного участия в деятель­ности, достигнутых результатах, его состоянии и пр. В-третьих, ои постоянно получает информацию о внешних для всех участников деятельности условиях, в которых, а может быть, и благода­ря которым эта совместная деятельность людей развертывается. В-четвертых, он информируется об общих итогах деятельнос­ти. <...>

Особенности, образующие внешний облик и поведение челове­ка, многообразны, и все они для других людей могут выступать носителями определенной информации и играть роль сигналов. По одним признакам, входящим во внешний облик человека, лю­ди судят о его расовой и национальной принадлежности, по дру­гим— о поле и возрасте, по третьим — о социальной принадлеж­ности и уровне культурного развития. Во внешнем облике и по­ведении каждого человека имеются признаки, наблюдая которые Люди выводят заключение о характерологических особенностях Другого человека, его способностях, испытываемом им состоя­нии. Наконец, по определенным признакам мы судим, чем занят человек и как он делает свое дело сейчас и т. д.

Анализ показывает, что признаки-сигналы, из которых сла­гаются внешний облик и поведение человека, могут иметь для Других людей осведомительное значение и выполнять регулятив­ную, или прагматическую, функцию. <-..>

Нем ограниченнее опыт общения индивида, тем меньше его

119

способность (возможность) воспринять сигналы, которые несут только осведомительную, но не регулятивную информацию о взаимодействующем с ним человеке. С другой стороны, смысло­вая наполненность сигнализации о другом человеке может воз­растать прн отражении его познающим субъектом в процессе совместной деятельности, но она может не использоваться при организации взаимодействия с этим человеком некоторое время или же не использоваться вообще. Регулирующим взаимодей­ствие людей такой сигнал будет в этом случае только потен­циально. И в самом деле, факты на каждом шагу убеждают, что, например, при нормальном течении процесса совместной деятельности, при реализации человеком целей, которые он хо­тел бы достичь, общаясь с другим человеком, определенная часть потока сигналов, получаемых при отражении облика и по­ведения партнера по деятельности, носит чисто осведомитель­ный характер. И лишь в тех случаях, когда взаимодействие лю­дей начинает идти не так, как хотелось бы одному из участни­ков деятельности, и, стало быть, когда оказывается под угрозой достижение желаемого им результата, указанные сигналы из разряда только осведомляющих индивида о другом челове­ке переходят в разряд регулирующих его действия и, связы­ваясь с другими прагматическими сигналами, более или менее перестраивают его поведение по отношению к этому челове­ку. <...>

Положение людей по отношению друг к другу в процессе совместной деятельности, их права и обязанности могут быть и одинаковыми, и различными. Это обстоятельство сказывается на содержании той информации друг о друге, которая имеет для каждого из них первостепенное значение. При сходстве задач деятельности и совпадении в главном путей решения этих задач характер признаков, которые в каждом из участников имеют сигнальное значение, для обоих участников одинаков. При не­сходстве задач, осуществляемых в деятельности каждым участ­ником, и несовпадении способов, с помощью которых эти задачи каждый из них решает, характер регулятивных признаков в партнере по деятельности для каждого свой.

Два человека пилят бревно. У них в этой совместной деятель­ности объективно равное положение и одинаковые обязанности. Осведомительную и одновременно регулятивную нагрузку для каждого из пильщиков в таких случаях несут те признаки в об­лике и поведении партнера, которые говорят об имеющемся у него запасе сил и умении. Фиксируются действия партнера: ско­рость отведения пилы к себе, нажим на ее ручку, угол, под кото­рым он удерживает полотно пилы по отношению к распиливае­мому стволу дерева, н т. п.

Для сражающихся на ринге боксеров одинаковой спортивной квалификации наиболее значимыми признаками в облике и действиях противника будут прежде всего признаки, свидетель­ствующие о его силе, технической и тактической подготовленнос-

J20

ти, волевой закалке. В ходе боя для обоих боксеров основную осведомительную и регулятивную роль будут играть особенности облика и действий противника, сигнализирующие о его физическом и психическом состоянии, об общем плане боя, о намерении его провести тот или другой прием и т. д.

Иная картина, когда взаимодействующие в деятельности люди различаются занимаемым в ней положением. Для мастера на производстве наибольшую информационную нагрузку о по­ступившем в его распоряжение рабочем несут те признаки, ко­торые говорят о производственной подготовленности, владении ■инструментом, средней производительности труда, качестве ра­боты при выполнении заданий разной сложности, знании пра­вил техники безопасности и т. п. Для рабочего же наиболее значимыми в мастере являются признаки облика и поведения, го­ворящие о его организаторских навыках, объективности и спра­ведливости при распределении работы, об умении помочь при возникновении трудностей, о внимании к рабочим, о способности отстаивать законные интересы бригады в целом и отдельных ее членов.

Для провинившегося ребенка в облике и действиях воспи­тателя наибольшую информационную нагрузку несут признаки, осведомляющие о настроении взрослого, намерениях по отноше­нию к ребенку, степени объективности в оценке проступка. Для воспитателя же важнейшую осведомительную и регулятивную роль в облике и действиях провинившегося играют те признаки, которые свидетельствуют о понимании ребенком ложности моти­вов поступка, вреда его, о раскаянии, стыде и пр.

Таким образом, в первых двух случаях одинаковость объек­тивных условий и тождественность требований, предъявляемых к каждому из участников деятельности, заставляют последних выделять и оценивать совпадающие в содержании (хотя, может быть, и различные по степени выраженности) особенности в облике и действиях друг друга. В последующих двух случаях неодинаковость объективных условий деятельности и нетожде­ственность требований, предъявляемых к каждому из участвую­щих в ней людей, вынуждают их фиксировать друг в друге не совпадающие в содержании особенности. <.. .>

Широта охвата сигналов информации, поступающих от другого человека, и преимущественный отклик на один из них и полное или частичное игнорирование других зависят не только от объек­тивного значения этих сигналов для результатов совместной дея­тельности, но и от их субъективного значения, которое может не совпадать с объективным.

Значимость сигнала, т. е. субъективное отношение человека к поступающей информации, влияет также и на скорость перера­ботки получаемой индивидом информации в ходе взаимодействия с другим человеком. <.. .>

Исходя из своего прошлого опыта общения с разными кате­гориями людей в разных обстоятельствах, индивид ожидает от

121

другого человека в каждой из ситуаций одни формы действий чаще, а другие реже. Это ожидание является субъективным вы­ражением объективного факта вероятности сигнала. <...>

Характер сигналов, поступающих от одного человека к дру­гому, может оказаться слишком неожиданным для последнего, и тогда выбор целесообразного ответа на эти сигналы потребует от него дополнительного времени. В этих случаях регуляционная переработка информации (отыскание адекватного способа реа­гирования) заключается часто в анализе истории появления нового сигнала. Когда субъект взаимодействия после появления соответствующего сигнального комплекса в облике или поведе­нии партнера по общению начинает прагматически перерабаты­вать полученную информацию, он, опираясь на свой опыт, до­страивает это отражаемое событие, «конструируя» в воображении его предыдущую часть, которая кажется ему причиной события. Одновременно он проецирует развитие этого события, тоже в воображении, в будущее, если им будет дан тот или иной ответ на полученный сигнал.

...Когда один человек воспринимает другого, смотрит на его лицо, фигуру, слышит речь, наблюдает за его действиями, то большая часть всех этих компонентов облика другого человека в данный момент воздействует на органы чувств и через них на мозг познающего субъекта. Но если у индивида не выработано умение истолковывать облик и поведение другого человека на основе выделения, сравнения и оценки составляющих их компо­нентов, поступающая к нему информация будет перерабаты­ваться только частично и однобоко использоваться в процессе последующего взаимодействия с этим человеком. С другой сторо­ны, если индивид более подготовлен как психолог-интерпретатор облика и действий других людей, получаемая нм информация встречается с более развитой интерпретационной структурой, которая облекает многие компоненты облика и поведения от­ражаемого человека в форму, способную служить материалом для адекватной оценки и обоснованного выбора способа дей­ствия. <.. .>

Одним из необходимых условий взаимодействия, отвечающе­го сформированным у человека представлениям о нормальном течении этого процесса и о достижении в ходе его желательных целей, является непрерывное получение человеком информации о результатах его собственных действий в этом процессе. Это управление человеком своим поведением на основе действитель­ного совершения действий в соответствии с содержанием само­приказа, а не ожидаемого их выполнения достигается с помощью механизма обратной связи.

Высказывая другому человеку свое мнение и подкрепляя его соответствующими выразительными движениями, давая ему по­ручение, решая с ним вместе какую-то практическую задачу, индивид непрерывно получает сигналы о том, как он действует и какие результаты им достигаются. В центральный регули-

122

дующий аппарат его все время возвращается информация об осуществляемом воздействии на внешний мир, на другого че­ловека.

Благодаря действию механизма обратной связи человек на основе достигаемого в ходе взаимодействия с другими людьми результата может корректировать свое последующее поведение, заменяя использованные способы воздействия новыми. <...>

Участвующие в регулировании взаимодействия одного чело­века с другим обратные связи отличаются друг от друга степенью сложности. В простейших обратных связях в грубой форме фик­сируется успех или неуспех в достижении несложной цели, напри­мер удалось ли нам произнести строгим тоном какую-то фразу, чтобы удержать детей от шалости, и пр. С помощью механизма более сложных обратных связей в регулирующий аппарат человека поступает информация не о результатах выполнения отдельных действий, а о поведении в течение более длительного времени и в системе многих обстоятельств. «Логический тип» такой обратной связи иной, чем в элементарных обратных связях.

Пройденный человеком путь воспитания развивает у него привычку давать способам действия другого человека опреде­ленное истолкование и, чаще наблюдая одни из них и реже дру­гие, заключать об устойчивых особенностях последнего. Человек накапливает статистические данные об особенностях поведения другого человека. Перерабатывая и обобщая их, он превращает эти сведения в командную информацию, участвующую в регу­лировании его поведения по отношению к этому человеку и по­зволяющую ему более или менее предугадывать наиболее веро­ятные действия последнего.

Изменения в поведении индивида, которые диктуются появле­нием нового в действиях другого человека и определенно истолко­ванной информацией, в конечном итоге опять-таки связаны с проявлением очень общего вида обратной связи.

Хорошо функционирующая обратная связь выступает одним из необходимых условий успешной работы руководителя, вос­питателя, учителя. Неналаженность ее или пренебрежительное к ней отношение приводят субъекта деятельности к действиям вслепую, потому что отсутствие обратной связи фактически означает отрыв от действительности. Когда по какой-либо причине механизм обратной связи начинает «работать» с перебоями, че­ловек, взаимодействующий с другими людьми, не фиксирует всех их действий, отражает их выборочно, случайно, вне связи друг с другом, неправильно их интерпретирует и соответственно неадекватно на них отвечает. Контакт между людьми разлажи­вается, взаимодействие нарушается.

Бодалев А. А. Восприятие человека человеком. Л., 1965, с, 3—15.

123

Н. И. Жинкин

ВЗАИМООТНОШЕНИЕ ДВУХ ЗВЕНЬЕВ МЕХАНИЗМА РЕЧИ — СОСТАВЛЕНИЯ СЛОВА ИЗ ЗВУКОВ И СООБЩЕНИЯ ИЗ СЛОВ

Механизм речи — это живой, постоянно перестраивающийся и, В норме, постоянно совершенствующийся механизм. Его формиро­вание, перестройки и запуск происходят в результате обмена со­общениями. Это необходимо и достаточно для того, чтобы накопи-лнсь элементы отбора и сформировалась способность производить акт отбора. <.. .>

Следует допустить, что в результате многократной встречи разных слов, включаемых в сообщение в разном звуковом составе, эти слова дифференцируются на минимальные, неделимые едини­цы — фонемы. Так как принимается только такое сообщение, в котором звуки слов нормализованы по определенным правилам, то соответствующие звуковые фонемные признаки получают под­крепление. Остальные, как неподкрепляемые, выпадают из от­бора.

Форма решетки является наиболее адекватным определением этого образования, потому что фонемы составляют систему. Онн располагаются по взаимно пересекающимся линиям так, что в одни фонемы включен набор одних звуковых признаков, в других фонемах сформировался другой набор нз тех же признаков. Фо­немная решетка, как таковая, статична. Это только дифференци­альные точки, сочетание которых обеспечивает различение слов по их звуковому составу. Ни одна из этих точек не обладает силовой динамикой. Но так как любая фонема представляет собой набор точно определенных звуковых признаков, то тем самым предопределяется шкала квантования этой фонемы в тот момент, когда она включается в то или другое место слова. Сле­довательно, каждый из элементов фонемной решетки снабжеч динамическим индексом квантования, которое произойдет в мо­мент составления слова из звуков.

Таким образом, фонемная решетка в целом может рассмат­риваться как системный (т. е. отобранный по правилам данного языка) фонд тех элементов, из которых могут быть сформирова­ны слова для разных сообщений. Для формирования же слов необходима новая операция отбора, <...>

Следует допустить, что снова, в результате той же многократ­ной встречи слов, включаемых в сообщение в разных граммати­ческих формах, эти слова дифференцируются не только на звуко­вые единицы (фонемы), но еще и на специфические единицы более высокого порядка — морфемы. Таким образом, формируется но­вая система дифференцировок — решетка морфем, надстраиваю­щаяся над первой во второй степени отбора элементов. Морфемная решетка ограничивает количество звуковых сочетаний, возможных при снятии их с решетки фонем в акте отбора. Отбираются только

124

такие сочетания, которые способны составить нормативно значи­мые слова данного языка. Таким образом, возникает система правил отбора звуков с решетки фонем для составления решетки морфем. Правила отбора признаков звука для составления фонем гарантируют лишь различимость звуковых сигналов (элементов), тогда как по правилам отбора фонем для составления морфем комплектуется набор этих элементов, составляется определенный звуковой алгоритм слова, несущего также определенное предмет­ное значение. Следовательно, правила отбора с решетки морфем гарантируют различимость сигнальных значений, несомых после­довательностью звуковых сигналов. Корневые, приставочные, суффиксальные морфемы и морфемы — окончания слов, равно как и другие собственно синтаксические морфемы, обладают пред­метным значением, хотя и не самостоятельным. Последнее озна­чает, что отдельная морфема еще не составляет сообщения'. <...>

Для того чтобы с решетки морфем можно было снять полное слово в составе сообщения, необходим ряд правил разных кате­горий. Рассмотрим кратко каждую категорию этих правил.

Должны быть усвоены правила перехода от решетки фонем к решетке морфем. В полном слове всегда есть точная последо­вательность звуковых элементов. В морфеме же встречается и переменная последовательность. <...>

Полные слова, постоянно встречаясь в разных сообщениях, не только дифференцируются на две решетки фонем и морфем, но в результате этих подкрепляемых пониманием встреч образуются правила звуковых замен или код для перехода от решетки фонем к решетке морфем. <.. .>

В устной речи всегда произносятся полные слова, иначе прием сообщения не может состояться, если два разговаривающих не обусловили заранее способ замены полных слов другими сигна­лами. Но так как решетки фонем и морфем в нормализованном виде не могут сформироваться в речедвигательном анализаторе без приема нормативно произнесенной речи, то механизм обрат­ных кинетических связей от органов речи является основным и первоначальным как для формирования этих решеток, так и для синтеза правил перехода от решетки фонем к решетке морфем. Только после того, как появилась возможность заменять полные слова другими, возникает другая возможность — заменять полные слова более простыми сигналами (например, наглядными пред­ставлениями). Это значит, что в основе внутренней речи и пись­менной лежит механизм устного произнесения слов.

Чтобы получилось сообщение, необходим не только отбор звуков для составления последовательности полного слова, но и отбор морфем, что регулируется особой категорией правил — синтаксическими правилами. В то время как правила для состав­ления звукового алгоритма слов действуют в пределах каждого отдельного полного слова, синтаксические правила относятся к ряду слов в составе словосочетания. Это обстоятельство резко

125

меняет характер синтаксических правил по сравнению с прави­лами составления полного слова из звуков.

В синтаксических правилах не учитывается звуковая расчле­ненность слова. Они не относятся к какому-либо данному или группе данных слов, а к категории возможных слов. Поэтому под одно и то же правило могут быть подведены разные слова с разным звуковым составом, т. е. возможна замена слов. Больше того, синтаксическое объединение было бы невозможно, если бы весь ряд распадался только на последовательно появляющиеся л пропадающие элементы...

При объединении слов в синтаксическую схему код речедви-жений не играет роли, так как схема не предписывает словам определенной звуковой последовательности. Следует допустить, что при переходе на синтаксические правила происходит переход на новый код. Полные, расчлененные слова замещаются просты­ми, не расчлененными сигналами.

Вторая особенность, вытекающая из того, что синтаксическое правило относится не к одному, а к группе слов, состоит в том, что каждое из сочетаемых слов должно сохраняться в кратковре­менной памяти. Это достигается тем, что одни из них удержива­ются, другие упреждаются так, что появляется возможность син­теза в одновременности. <.. .>

Возникает вопрос: какой же из анализаторов обладает долго­временной памятью для сохранения слов? Очевидно, что выдача речи не может осуществиться без полного анализа и синтеза всех элементов, составляющих слова. Это значит, что решетки фонем и морфем, кодированные по речедвижениям, содержатся в памяти речедвигательного анализатора. Однако там нет полных слов. Они появляются лишь в момент их снятия с решеток, т. е, при составлении сообщения, а поэтому не в долговременной, а в опе­ративной памяти. Речедвигательному анализатору предписаны лишь правила составления полных слов, т. е. правила перехода от решетки фонем к решетке морфем, и правила комбинации мор­фем, но какие именно полные слова будут составлены по этим правилам, не определено составом обеих решеток. Весь смысл работы речедвигательного анализатора состоит в том, что он может выдавать всякий раз новые комбинации полных слов, которые, конечно, заранее не могли храниться в этой законченной комбина­ции в памяти (за исключением случаев заучивания наизусть).

Полные, синтезированные слова появляются на выдаче. Именно в таком виде они поступают и на прием. Прием не может осуще­ствиться, если принимаемое слово не отождествляется с выдавае­мым. Необходимо признать существование такого устройства на приеме, которое обеспечивало бы тождество полных слов на вы­даче и приеме. Это и есть долговременная память, функциониру­ющая при узнавании полных слов. У нормально слышащих — это слуховая память, у людей грамотных — это, кроме того, зритель­ная память, у слепых—осязательная и слуховая, у глухонемых — только зрительная, у слепоглухонемых — только осязательная.

126

Слово, поданное на прием с искажением фонем и тем более мор­фем, узнается или плохо или совсем не узнается. <...>

Таким образом, словарь распределен по анализаторам соот­ветственно функциям приема и выдачи. В долговременной памяти речедвигательного анализатора хранятся неполные потенциальные слова и оперативно составляются полные слова. В слуховом и зрительном анализаторах хранятся только те полные слова, кото­рые были составлены в операциях речедвигательного анализатора. В то время как для выдачи речи необходим последовательный переход от кода речедвижений к решетке фонем и от нее к решет­ке морфем, при приеме речи достаточен лишь код отождествления полных слов приема и выдачи. Нельзя произнести полное слово нормативно, если не отдифференцированы все его элементы, в то время как то же полное слово принимается не по элементам, а по ансамблю его звуковых или зрительных компонентов. При узнавании слова действует закон избыточности восприятия. Неко­торые из его элементов могут не замечаться и все же будут вос­становлены по общей конфигурации целого. При произнесении же слова потеря элемента вносит искажения или будет замечена как смысловая или характерная особенность речи.

Различие кода составления полных слов от кода отождествле­ния тех же слов резко обнаруживается в разной трудности коди­рования и декодирования. Тот, кто умеет кодировать, всегда умеет и декодировать, но не всякий, кто умеет декодировать, обладает способностью кодировать. Умеющий говорить на иностранном языке может понимать слышимую и написанную речь, но не вся­кий, понимающий слышимую речь и читающий тексты, умеет говорить на этом языке. Код отождествления проще, так как при этом различаются лишь ансамбли полных слов, в то время как при произнесении эти ансамбли вырабатываются в составе всех их элементов...

Для составления сообщения недостаточно указанных видов правил необходимы еще особые — семантические правила.

Семантические правила определяют сочетаемость слов по их значениям. На сочетания, противоречащие этим правилам, на­кладывается запрет, и тем самым уменьшается количество комби­наций из некоторого числа слов, отбираемого из всего словарного фонда. В результате в категориальную, грамматическую схему включаются только некоторые из возможных слов, и сообщение делается более конкретным.

Дальнейшее уменьшение количества комбинаций слов происхо­дит при вступлении в силу еще новых правил, логических, регу­лируемых критерием истинности и ложности. Логические правила не относятся к звуковому составу отдельных слов, ни к синтакси­ческому их сочетанию, ни к семантике данного конкретного слова, а только к предметным отношениям <...>

Вообще говоря, ряд предметных отношений, из которого про­исходит отбор, является бесконечным, потому что это объем всей действительности, могущей стать в той или другой части предме-

127.

том сообщения. Однако этот ряд резко ограничивается, во-первых, Кругом знаний говорящего и слушающего и, во-вторых, общей задачей сообщения. Задача и определяет отбор предмета сообще­ния, что выражается в том, что найдена тема изложения. Как только предмет сообщения отобран, значительно сужается круг обозначающей его лексики. <...>

Однако собственно логические правила вступают в силу лишь после того, как состоялся отбор предмета сообщения. Несмотря на то что отбор произведен, об этом выбранном предмете можно высказать бесконечное количество суждений. Бесконечность вры­вается снова и должна быть ограничена. Это и достигается логи­ческими правилами, которые определяют, какой из предикатов, отбираемых в сообщении применительно к данному предмету, является истинным Остальные, как ложные, отбрасывают­ся. <...>

Однако определяемый по логическим правилам состав пред­метных отношений еще не образует полного конкретного сообще­ния, так как одни и те же предметные отношения могут быть высказаны в разных словах. <.. .>

Таким образом, для полной конкретизации сообщения в составе только данных слов необходимы еще новые правила отбора. Го­ворящий обращается к людям с расчетом сообщить нечто такое, что способно перестроить их поведение. Для осуществления этого необходим учет постоянно меняющихся текущих жизненных ситу­аций. Говорящий совершает речевой поступок, который вызывает разнообразные поступки со стороны лиц, принимающих его речь. При этом говорящий исходит из предположения, что передаваемое им сообщение неизвестно слушающим, что оно является ответом на возникшие у них вопросы и способно удовлетворить их опре­деленные потребности. Возникший у слушателя вопрос может содержать полную неопределенность, поэтому ответ на него отби­рается из бесконечного числа возможных сообщений. Ответ на один вопрос может вызвать появление все новых и новых в воз­растающем числе. <.. .>

Каков бы ни был ответ, даже отрицательный, он является за­конченным сообщением, содержащим полные слова с определен­ным звуковым составом, определенной их семантикой и объединен­ным в определенную грамматическую форму и интонацию. Это и есть данное конкретное законченное сообщение. Только <...> когда уже возникло это законченное сообщение, можно обнару­жить правила, регулировавшие конечный отбор полных слов. Если думать, что до этого момента отбор определенных слов происхо­дил из бесконечного ряда, то такой отбор вызвал бы полную случайность ответа, уничтожение информации и переход ее в энтропию. Но так как отбор полных слов определен учетом теку­щей ситуации, запасом знаний и слов у говорящего и пониманием п'ри приеме сообщения слушателем, т. е. всем тем, что может быть названо целью, данного конкретного сообщения, то этой целью и определяются правила отбора конкретных слов. Узнать

128

их можно лишь после того, как сделано данное конкретное сооб­щение.

Таким образом, прежде чем будет высказано законченное со­общение в составе полных слов, должен осуществиться сложный процесс применения целой серии разных правил, регулирующих их отбор, единственный в данной ситуации. Если даже реплика как бы мгновенно слетает с уст, путь от мысли к законченному сообщению долог. В нашем контексте достаточно выделить лишь самые общие соотношения в этом сложном процессе.

Слово, являющееся местом связи двух основных звеньев меха­низма речи, в одном из них (отбор звуков для слов) берется как синтетическая единица, в другом звене (отбор слов для сообще­ния)— как единица аналитическая. В первом случае завершается процесс синтеза аналитически расчлененных звуковых элементов, но получающиеся слова оказываются неполными. Это лишь фонд слов, возможных к применению. Во втором случае начинается поиск слов как аналитических элементов в составе целого сооб­щения. Отбор этих элементов определяется целью сообщения и всей указанной выше цепью отборов. Но так как нужные слова еще не появились, то средством для осуществления этих отборов могут стать разные сигналы, заменители. Среди них могут быть и слова, замещаемые в дальнейшем теми, которые войдут в сооб­щение. Среди таких сигналов могут быть наглядные схемы и образы. Иначе говоря, происходит многократное перекодирование одних сигналов на другие, которое в конце концов заканчивается съемом с морфемной решетки полных слов в составе сообщения.

Следовательно, можно различать две основные ступени коди­рования в процессе речи: а) переход от решетки фонем к решетке морфем, что закрепляется в долговременной памяти и соответст­вует усвоению данного языка и б) переход от морфемной решетки с неполными словами к полным словам в составе сообщения, что осуществляется в кратковременной памяти и относится к операции составления сообщения. Второй переход (б), в свою очередь, содержит целую систему переходов кода, которые являются субъ­ективными, так как замещающие сигналы не нормализованы и не нуждаются в нормализации.

Однако к двум указанным ступеням кодирования должна быть прибавлена третья, также основная. Ее особенность состоит в том, что с нее начинается речевой процесс, ею же и заканчивается, и, кроме того, она проходит через весь механизм речи как доминан­та— это код речедвижений. Отбор требуемых речедвижений дос­тавляет, так сказать, физиологический материал как для непол­ных слов в составе обеих решеток, так и для полных при состав­лении сообщения. Однако функции речедвижений в разных звеньях механизма речи различны. Так как речевой звук образуется в системе речедвижений, то решетка фонем, а соответственно и решетка морфем не может образоваться иначе, чем на основе речедвижений. Дело обстоит иначе в операции составления сооб­щения. Грамматическая схема соединения слов, возникающая

ft Заказ 5162

129

сразу по принципу «все или ничего», статична. Кроме того, перед отбором конечных полных слов данного сообщения проходит се­рия замен слов простыми сигналами или наглядными образами. Поэтому в процессе формирования сообщения первоначальный код речедвижений вступает в силу лишь спорадически в тот мо­мент, когда возникает необходимость удержать найденное полное слово. В остальных случаях полные слова перекодированы с ре­чедвижений иа другие, более сокращенные и устойчивые сигналы. Однако нужда в первоначальном коде речедвижений увеличивает­ся тем больше, чем ближе подходит момент перехода от внутрен­ней речи к внешней, в которой полные слова должны быть удер­жаны в определенном порядке.

Роль речедвижений в соотношениях между фонемной и мор­фемной решетками позволяет провести различие между устной и письменной речью, а замена полных слов простыми сигналами в процессе формирования сообщения позволяет уловить переход от внутренней речи к внешне выраженной. <.. .>

Слышимое и произносимое слово содержит последовательность полных звуков, квантуемых по слоговой разносильности. Записан­ное же слово состоит лишь из букв, которые не обладают вовсе способностью к слоговому квантованию. Следовательно, между этими двумя последовательностями нет соответствия. Задача сос­тоит в том, чтобы привести их к эквивалентности. Для этого обу­чающийся должен усвоить код перехода от слышимых слов (диктант) и внутренне произносимых слов (изложение и сочине­ние) к зрительно видимым. Добиться выработки нового кода не­возможно иначе, как опираясь на исходный, первоначальный для всех видов речи код речедвижений. Следовательно, необходимо выработать такую систему речедвижений, которая была бы в полной мере эквивалентной буквенному ряду. Иначе говоря, необходимо ввести орфографическое проговаривание учащимися всех слов прежде, чем они будут написаны. <...>

Таким образом, у учащихся сформируется новый, речедвнга-тельный код перехода к орфографическому написанию полных слов. Этот новый код не может ни вытеснить, ни интерферировать с орфоэпическим кодом, усвоенным в раннем детстве, по следую­щим причинам. Орфоэпический код речедвижений включен в систему устной речи, в то время как орфографический включен в систему письменной речи. По известному в физиологии закону переключения в обстановке устной речи вступит в силу орфоэпи­ческий код, а в обстановке письменной речи — орфографический. Было бы невероятным предложение, чтобы ученик в бытовой, скороговорной речи перешел на послоговое проговаривание. Та­кая речь тотчас же получит отрицательную санкцию со стороны взрослого. Такой переход на послоговое проговаривание в устной речи был бы столь же невероятным, как переход на пение вместо речи, хотя ученики обучаются и пению. Попеременное же пере­ключение с одного кода на другой, в гораздо более сложных условиях, встречается, например, у переводчиков, которые быстро

130

кодируют и декодируют с одного языка на другой без орфоэпиче­ской интерференции. <., .>

В операции отбора слов для сообщения происходит многократ­ная кодовая замена полного, расчлененного на элементы слова простыми, нерасчлененными сигналами. При этом возможны так­же два направления перехода. При понимании произнесенного или написанного текста (декодирование) осуществляется переход от внешне выраженных полных слов к общему смыслу сообщения. При составлении текста в устной или письменной речи (кодиро­вание) происходит переход от общего смысла сообщения к пол­ным, внешне выраженным словам. Хотя обе деятельности осуще­ствляются во внутренней речи и пункты переходов остаются теми же самыми, процесс понимания текста и процесс его составления совершенно различны, так как различны операции кодирования и декодирования.

Вследствие того что замена полного слова простым сигналом нли наглядным образом не может быть нормализована, то код составления сообщения во внутренней речи является субъектив­ным. Это обстоятельство и вызывает трудности как при усвоении знаний путем понимания прочитанного, так и особенно при обуче­нии изложениям и сочинениям. Известно, что учащиеся младших классов скорее повторят прочитанный текст в тех полных словах, в которых он составлен, чем перескажут его своими словами. Это значит, что у учащихся младших классов еще не выработался в полной мере код перехода от полных слов к простым сигналам. Вследствие этого они и не могут уловить общего смысла текста и перекодировать его на другие (свои) полные слова.

Отобранный простой сигнал или наглядный образ позволиет удержать часть текста. Вследствие этого весь текст сокращается и фиксируется, как по вехам, в этих простых сигналах. Следуя по этим фиксированным сигналам, можно заново восстановить текст. Однако восстановление происходит не в тех полных словах, которыми был записан прочитанный текст, а словами эквивалент­ными, т. е. сохраняющими общий смысл куска текста. Иначе го­воря, необходимо произвести перефразировку или эквивалентную замену одних слов текста другими словами. В этом и состоит процесс понимания текста, точность которого может быть прове­рена адекватным воспроизведением предметных отношений, обоз­наченных в тексте.

Усвоение этого механизма, как и овладение всяким новым кодом, конечно, требует времени и систематически направленных мероприятий. Обычно в практике школы такая работа произво­дится путем расчленения учащимися читаемого текста на куски, озаглавливания этих кусков и пересказа по частям. Изредка практикуются перефразировки и перестройки отдельных предло­жений. Все эти приемы помогают учащимся заменить сложные словесные образования более простыми, по которым, как по ве­кам, могло бы пройти воспроизведение теперь уже понятного Текста. Так как задача на замену слов может иметь несколько

В*

решений, то учащийся в конце концов усваивает самый метод замен и в дальнейшем пользуется наиболее для него удобными. Так вырабатываются субъективные простые сигналы как средство декодирования сложного текста.

Однако эта работа в школе идет ощупью, опираясь в большей мере на опыт и интуицию талантливых педагогов, чем на обще­признанные положения теории механизма речи. Об этом свиде­тельствуют весьма различные результаты работы, получаемые разными педагогами. Особенно бросается в глаза то, что работа с текстом проводится почти исключительно преподавателями рус­ского языка, тогда как тексты учебной литературы применяются на уроках по всем школьным предметам.

В этой связи нельзя умолчать об одном поразительном явле­нии, которое каждый легко может наблюдать в школе. На пере­мене учащиеся живо, весело и очень выразительно рассказывают друг другу о том или другом событии из их жизни. Но как только тот же учащийся отвечает на уроке, его речь оказывается скован­ной, монотонной, мало последовательной и прерывающейся. Это результат того, что подлежащий пересказу текст учебника при его изучении не был понят расчлененно и не был переработан по простым веховым словесным заменам. Вследствие этого учащийся ве может сформулировать в одном кратком тезисе некоторый ку­сок текста. В освоении и работе над текстом по всем школьным предметам нуждаются учащиеся не только младших, но и старших классов, так как тексты по мере перехода в старшие классы усложняются. Систематизация этой работы возможна лишь на основе достаточно разработанной теории механизма речи.

Самостоятельное составление текста является обратным про­цессом по сравнению с процессом понимания текста. Перед нача­лом работы у составляющего текст нет полных слов, которые в конце концов должны быть в него включены. Он должен отобрать из большого лексикона определенную часть известных ему слов. При этом должны вступить в действие все те правила, о которых говорилось выше. Эта работа также проходит во внутренней речи и заканчивается внешне выраженной, письменной. Формирование механизма составления текста не заканчивается в средней школе, а так или иначе продолжается почти всю жизнь человека. Наи­более трудным является упреждение тех слов, которые предстоят включению в текст, так как только при учете этих слов весь текст приобретает цельность и становится последовательным. В процессе упреждения слова уже записанные, упреждаемые и в данный момент вписываемые индуцируют друг друга. Вследствие этого даже хорошо известные слова не мобилизуются из словарного фонда, а текст составляется по коротким кускам, а в младших классах даже по отдельным предложениям, оторванным друг от друга.

Если при понимании текста затруднение вызывает выработка субъективного кода, то при составлении текста, наоборот, субъек­тивный код оказывается неэквивалентным нормализованному коду

132

письменной речи. Так, ученик, стараясь описать что-либо, напри­мер домик, окруженный садом, сразу пишет об окнах домика или о подсолнухах в огороде, но для читателя остается неясным, о каких окнах и подсолнухах он говорит, так как в предшествую­щем тексте ничего, не было сказано ни о том, ни о другом. Это значит, что для пишущего в его представлении был ясен предмет изложения, но он остается неопределенным для читающего, так как наличное представление не расчленено на такие слова, по которым можно было бы восстановить то же представление. Как правило, при перечитывании собственного текста всплывает весь ход задуманной мысли, тогда как для постороннего читателя многое в этом тексте остается непонятным. Вот почему процесс кодирования в письменной речи значительно более сложен, чем процесс декодирования. Пишущий должен не записывать текст «для себя», а рассчитывать по возможности то, как он будет при­нят читателем.

Стоит ли повторять, что всестороннее исследование механизма составления сообщения из слов позволит систематизировать уси­лия по усовершенствованию и формированию умения самостоя­тельного составления текстов, т. е. письменной речи, как одного из самых совершенных средств общения людей.

Жинкин Н. И. Механизмы речи. М., 1958, с. 353—366.

Б. Г. Ананьев

СОЦИАЛЬНЫЕ СИТУАЦИИ РАЗВИТИЯ ЛИЧНОСТИ И ЕЕ СТАТУС

Личность — общественный индивид, объект и субъект истори­ческого процесса. Поэтому в характеристиках личности наиболее полно раскрывается общественная сущность человека, опреде­ляющая все явления человеческого развития, включая природные особенности. Об этой сущности К. Маркс писал: «Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В сво­ей действительности она есть совокупность всех общественных отношений»1. Историко-материалистическое понимание сущности человека и общественного развития составило основу научного изучения законов развития всех свойств человека, среди которых личность занимает ведущее положение.

Формирование и развитие личности определено совокупностью условий социального существования в данную историческую эпо­ху. Личность — объект многих экономических, политических, пра­вовых, моральных и других воздействий на человека общества в данный момент его исторического развития, следовательно, на данной стадии развития данной общественно-экономической фор­мации, в определенной стране с ее национальным составом.

Лишь охарактеризовав основные силы, воздействующие на формирование личности, включая социальное направление обра­зования и общественного воспитания, т. е. определив человека как объект общественного развития, мы можем понять внутрен­ние условия его становления как субъекта общественного разви­тия. В этом смысле личность всегда конкретно-исторична, она продукт своей эпохи и жизни страны, современник и участник событий, составляющих вехи истории общества и ее собственного жизненного пути.

Подобно тому как не существует внесоциальной личности, тар нет и внеисторической личности, не относящейся к определенной эпохе, формации, классу и его определенному слою, националь ности и т. д. Именно в этом социально-историческом смысле, от­носящемся к ее сущности, личность всегда конкретна... Поэтому изучение личности неизбежно становится историческим исследова-

1 Маркс К. Тезисы о Фейербахе. — Соч., т. 3, с. 3.

134

нием не только процесса ее воспитания и становления в опреде­ленных социальных условиях, но и эпохи, страны, общественного строя, современников, соратников, сотрудников или, напротив, про­тивников— в общем, соучастников дел, времени и событий, в ко­торые была вовлечена личность.

Биографическое исследование личности, ее жизненного пути и творчества есть род исторического исследования в любой обла­сти знания — искусствознания, истории науки и техники, психо­логии и т. д.

Периодизация жизненного пути и основные вехи деятельности в биографических исследованиях определяются в хронологиче­ских рамках эпохи и фазы ее развития в данной стране. Иначе и невозможно построить цельную биографическую картину жизни человека, в которой история является не только фоном и канвой для узоров биографии, но и основным партнером в жизненной драме человека. Как соучастник исторических событий и член общностей, являющихся субъектами социальных процессов, лич­ность характеризуется определенной глубиной осознания и пере­живания исторического процесса, «чувством истории», как мож­но было бы назвать такое переживание.

Историческое, социологическое и социально-психологическое исследование личности составляет в настоящее время единый и основной путь ее изучения, определяющий собственно психологи­ческое исследование...

Это означает, между прочим, что в эмпирических исследова­ниях современных психологов, несмотря на наличие многих тео­ретических расхождений, достигнут определенный уровень объек­тивного понимания личности в системе социальных связей и от­ношений, начиная от связей в малых группах и коллективах и кончая целыми культурами, обществами, эпохами. Если оцени­вать общее положение теории личности в зарубежной социологии, социальной психологии и психологии, то необходимо признать, что субъективистские концепции (психоаналитические и т. п.) все меньше используются в качестве рабочих принципов в кон­кретных исследованиях личности. Идея социальных взаимозави­симостей как основы динамической структуры личности приобре­ла общее значение для различных направлений социологической и психологической теории личности. Однако в самом понимании этих взаимозависимостей, конечно, имеются коренные различия, так как для многих буржуазных учеиых характерны абстрактно-социологические и индивидуалистические концепции. <...>

В зависимости от социально-экономической формации (социа­листической или капиталистической) в современных условиях складывается определенный целостный образ жизни — комплекс взаимодействующих обстоятельств (экономических, политических, правовых, идеологических, социальио-психологических и т. д.).

В этот комплекс входят явления производства материальной ясизии общества и сферы потребления, социальные институции, средства массовой коммуникации и сами люди, объединенные в

135

различные общности. Взаимодействие человека с этими обстоя­тельствами жизни составляет ту или иную социальную ситуацию развития личности, <.. .>

Личность, как мы хорошо знаем, не только продукт истории, но и участник ее движения, объект и субъект современности. Быть может, наиболее чувствительный индикатор социальных связей личности — ее связь с современностью, с главными социальными движениями своего времени. Но эта связь тесно смыкается с более частным видом социальных связей с людьми своего класса, общественного слоя, профессии и т. д., являющимися сверстниками, с которыми данная личность вместе формировалась в одно и то же историческое время, была свидетелем и участником событий, о которых младшие будут знать лишь из преданий, литературы и т. д. Формирование общности поколения зависит от системы общественного воспитания. Принадлежность к определенному по­колению всегда является важной характеристикой конкретной личности.

Не менее важным является и способ взаимодействия поколе­ний в данном обществе или его системе воспитания. Конфликт между поколениями в буржуазном обществе, единство поколений в социалистическом обществе, несмотря на наличие различных мотиваций и ценностных ориентации, весьма существенны для характеристики социальных ситуаций развития личности. В на­шей системе воспитания, как неоднократно подчеркивал А. С. Ма­каренко, принципиальное значение имеет межвозрастная струк­тура школьного коллектива. Вообще в структуре любого коллек­тива должно быть определенное соответствие молодых и старых работников для соединения высоких потенций развития и жиз­ненного опыта. <.. .>

С началом самостоятельной общественно-трудовой деятельно­сти строится собственный статус человека, преемственно связан­ный со статусом семьи, из которой он вышел. Под влиянием обстоятельств жизни и исторического времени собственный ста­тус может все более отдаляться от старого статуса и преодоле­вать старый уклад жизни, сохраняя, однако, наиболее ценные традиции.

Сочетание черт относительной устойчивости и преобразований в связи с развитием всего общества характерно для статуса. По­ложение личности в обществе определяется системой ее прав и обязанностей, их соотношением, реальным обеспечением прав лич­ности со стороны данного общества и реальным осуществлением обязанностей по отношению к обществу со стороны лично­сти. <...>

Статус личности как бы «задан» сложившейся системой об­щественных отношений, социальных образований, объективно определяющих «место» личности в социальной структуре. Понятие статуса личности может быть дополнено понятием позиции лич­ности, характеризующим субъективную, деятельную сторону по­ложения личности в этой структуре. <.. .>,

136

Многообразные позиции личности, сочетающие объективные и субъективные ее характеристики, строятся на основе ее статуса, но могут его преобразовать или, напротив, закрепить в зависи­мости от эффектов деятельности.

Статус личности объективен и осознается ею частично или це­лостно, инадекватно или адекватно, пассивно или активно (чело­век или приспосабливается к нему, сопротивляясь и борясь со сложившимся положением, или, напротив, защищает его и свои права). <... >

Научное исследование статуса личности должно включать изучение реального экономического положения (имущественную характеристику, общий заработок семьи, обеспеченность жильем, реальный бюджет в соотношении со структурой потребления), политически-правового положения как определенного баланса прав и обязанностей гражданина, члена организации макро- и микроколлективов, трудовой профессиональной характеристики (положения человека в системе квалификаций, специальностей, объема труда и трудоспособности человека), образовательного статуса, положения семьи данного человека и положения лично­сти в своей семье. Национальные, религиозные и другие особен­ности человека должны учитываться в связи с общей структурой данного общества (однородного или неоднородного в националь­ном отношении), наличием или отсутствием господствующей ре­лигии, наличием или отсутствием прав личности на атеизм и т. д.

Исследование статуса личности имеет важное значение для определения ее социальных функций — ролей, которые рассмат­риваются вообще как динамический аспект статуса, реализация связей, заданных позициями личности в обществе. Не в меньшей степени статус личности, сходный со статусами одних и противо­положный статусам других людей в микросреде и более крупных общественных образованиях, имеет значение для формирования осознания и переживания человеком общности с другими людь­ми, генезиса коллективных начал поведения и чувства «Мы», идентифицируемого с определениями этой общности как «Мое — наше». <.. .>

Осознание статуса, как и осознание бытия вообще, невозмож­но вне и без деятельности человека, без практического отношения его к бытию, тем более что многие компоненты статуса не заданы общественной средой, а производятся в самом процессе челове­ческой деятельности. Однако любая деятельность в целом и в отдельном своем акте (действии) осуществляется в соответствии с ролью человека в данной системе отношений, опосредствующих действительность, с процедурами поведения, предписываемыми этой ролью,— общественной функцией человека в данной ситуации.

Профессионально-трудовая деятельность всегда осуществляет­ся совместно с тем или иным общественным поведением, кото­рое оказывает определенное регулирующее влияние на развитие этой деятельности,

137

СТРУКТУРА ЛИЧНОСТИ

Рассмотрение статуса, социальных функций и ролей, целей деятельности и ценностных ориентации личности позволяет по­нять как зависимость ее от конкретных социальных структур, так и активность самой личности в общем процессе функционирова­ния тех или иных социальных (например, производственных) об­разований. Современная психология все более глубоко проникает в связь, существующую между интериндивидуальной структурой того социального целого, к которому принадлежит личность, и интраиндивидуальной структурой самой личности.

Многообразие связей личности с обществом в целом, с различ­ными социальными группами и институциями определяет интра-индивидуальную структуру личности, организацию личностных свойств и ее внутренний мир. В свою очередь сформировавшиеся и ставшие устойчивыми образованиями комплексы личностных свойств регулируют объем и меру активности социальных контак­тов личности, оказывают влияние на образование собственной среды развития. Ограничение или тем более разрыв социальных связей личности нарушают нормальный ход человеческой жизни н могут быть одной из причин возникновения неврозов и психо­неврозов. Распад самих социальных объединений (интериндиви­дуальных структур) влечет ломку интраиндивидуальной структу­ры личности, возникновение острых внутренних кризисов, дезор­ганизующих индивидуальное поведение, вернее, совокупность ин­дивидуальных поведений участников таких распадающихся объ­единений. <.. .>

К субъективным факторам относится и структура личности, оказывающая влияние на состояния личности, динамику ее пове­дения, процессы деятельности и все виды общения. Структура личности постепенно складывается в процессе ее социального раз­вития и является, следовательно, продуктом этого развития, эф­фектом всего жизненного пути человека. Как и всякая структура, интраиндивидуальная структура есть целостное образование и определенная организация свойств. Функционирование такого об­разования возможно лишь посредством взаимодействия различ­ных свойств, являющихся компонентами структуры личности. Исследование компонентов, относящихся к разным уровням и второнам развития личности, при структурном изучении этого развития обязательно сочетается с исследованием различных ви­дов взаимосвязей между самими компонентами.

Известно, что далеко не все психофизиологические функции, психические процессы и состояния входят в структуру личности, Из множества социальных ролей, установок, ценностных ориеита ций лишь некоторые входят в структуру личности. Вместе с тем в эту структуру могут войти свойства индивида, многократнс опосредствованные социальными свойствами личности, ио caMt относящиеся к биофизиологическим характеристикам организм* (например, подвижность или инертность нервной системы, тиг метаболизма и т. д.). Структура личности включает, следователь

138

но, структуру индивида в виде наиболее общих и актуальных для жизнедеятельности и поведения комплексов органических свойств. Эту связь нельзя, конечно, понимать упрощенно, как прямую корреляционную зависимость структуры личности от соматиче­ской конституции, типа нервной системы и т. д.

Новейшие исследования показывают наличие весьма сложных корреляционных плеяд, объединяющих разные социальные, со­циально-психологические и психофизиологические характеристи­ки человека. <. . .>

Следует заметить, кстати, что в теории личности часто недо­оценивалось значение интеллекта в структуре личности. В психо­лого-педагогической литературе нередко встречаются мнения об опасности односторонней интеллектуализации личности. С другой стороны, в теории интеллекта слабо учитываются социальные и психологические характеристики личности, опосредствующие ее интеллектуальные функции. Это взаимообособление личности и интеллекта представляется нам противоречащим реальному раз­витию человека, при котором социальные функции, общественное поведение и мотивации всегда связаны с процессом отражения человеком окружающего мира, особенно с познанием общества, других людей и самого себя. Поэтому интеллектуальный фактор и оказывается столь важным для структуры личности. <.. .>

Все четыре основные стороны личности (биологически обус­ловленные особенности, особенности отдельных психических про­цессов, уровень подготовленности или опыт личности, социально обусловленные качества личности) тесно взаимодействуют друг с другом. Доминирующее влияние, однако, всегда остается за социальной стороной личности—ее мировоззрением и направ­ленностью, потребностями и интересами, идеалами и стремления­ми, моральными и эстетическими качествами. <.. .>

На любом уровне и при любой сложности поведения личности существует взаимозависимость между: а) информацией о людях и межличностных отношениях; б) коммуникацией и саморегуля­цией поступков человека в процессе общения; в) преобразова­ниями внутреннего мира самой личности. Поведение человека вы­ступает не только как сложный комплекс видов его социальных деятельностей, с помощью которых опредмечивается окружаю­щая его природа, но и как общение, практическое взаимодействие с людьми в различных социальных структурах.

Вопрос о том, является ли поведение человека более общим понятием, чем деятельность (труд, учение, игра и т. д.), илв, на­против, деятельность есть родовая характеристика человека, по отношению к которой поведение — частный вид, должен, как нам представляется, решаться конкретно, в зависимости от плоскости рассмотрения человека. В данном случае, когда нас интересует именно личность и ее структура, можно считать поведение чело­века в обществе родовой характеристикой, по отношению к ко­торой все виды деятельности (например, профессионально-трудо­вая) имеют частное значение. Нам представляется весьма по-

139

лезным с этой точки зрения понимание личности как субъекта поведения, посредством которого реализуется потребность в оп­ределенных объектах и в определенных ситуациях. <.. .>

Исследование социального статуса и социальных ролей лич­ности, т. е. объективных характеристик, выявляет активное уча­стие самой личности в изменении статуса и социальных функций. Сложный и долговременный характер активности субъекта явля­ется показателем наличия не только приспособленных к отдель­ным ситуациям тактик поведения, но и стратегии достижения посредством этих тактик далеких целей, общих идей и принци­пов мировоззрения. Именно стратегическая организация поведе­ния включает интеллект и волю в структуру личности, соединяя их с потребностями, интересами, всей мотивацией поведения лич­ности.

В реальном процессе поведения взаимодействуют все «блоки» коррелируемых функций (от сенсомоторных и вербально-логиче-ских до нейрогуморальных и метаболических). При любом типе корреляции в той или иной степени изменяется человек в целом как личность и как индивид (организм). Однако сохранению це­лостности организма и личности способствуют только те кор­релятивные связи, которые соответствуют объективным условиям существования человека в данной социальной и природной сре­де. <„.>

Мы думаем, однако, что структура личности строится не по одному, а по двум принципам одновременно: 1) субординацион­ному, или иерархическому, при котором более сложные и более общие социальные свойства личности подчиняют себе более эле­ментарные и частные социальные и психофизиологические свой­ства; 2) координационному, при котором взаимодействие осуще­ствляется на паритетных началах, допускающих ряд степеней свободы для коррелируемых свойств, т. е. относительную автоно­мию каждого из них. Рассмотренные выше явления интеллекту­ального напряжения развиваются именно по координационному типу, подобно системе ценностных ориентации, социальных уста­новок, форм поведения, представленной в структуре личности сложным комплексом свойств.

Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. Л., 1968, с. 276—317.

А. Н. Леонтьев

ИНДИВИД и личность

Изучая особый класс жизненных процессов, научная психоло­гия необходимо рассматривает их как проявления жизни матери­ального субъекта. В тех случаях, когда имеется в виду отдельный субъект (а не вид, ие сообщество, не общество), мы говорим

140

особь или, если мы хотим подчеркнуть также и его отличия от других представителей вида, индивид.

Понятие «индивид» выражает неделимость, целостность и особенности конкретного субъекта, возникающие уже на ранних ступенях развития жизни. Индивид как целостность — это про­дукт биологической эволюции, в ходе которой происходит не только процесс дифференциации органов и функций, но также и их интеграции, и взаимного «слаживания». <...>

Индивид — это прежде всего генотипическое образование. Но индивид является не только образованием генотипическим, его формирование продолжается, как известно, и в онтогенезе, при­жизненно. Поэтому в характеристику индивида входят также свойства и их интеграции, складывающиеся онтогенетически. Речь идет о возникающих «сплавах» врожденных и приобретен­ных реакций, об изменении предметного содержания потребно­стей, о формирующихся доминантах поведения. Наиболее общее правило состоит здесь в том, что, чем выше мы поднимаемся по лестнице биологической эволюции, чем сложнее становятся жиз­ненные проявления индивидов и их организация, тем более выра­женными становятся различия в их прирожденных и прижизнен­но приобретаемых особенностях, тем более что, если можно так выразиться, индивиды индивидуализируются.

Итак, в основе понятия индивида лежит факт неделимости, целостности субъекта и наличия свойственных ему особенностей. Представляя собой продукт филогенетического и онтогенетиче­ского развития в определенных внешних условиях, индивид, од­нако, отнюдь не является простой «калькой» этих условий, это именно продукт развития жизни, взаимодействия со средой, а не среды, взятой самой по себе.

Все это достаточно известно, и если я все же начал с понятия индивида, то лишь потому, что в психологии оно употребляется в чрезмерно широком значении, приводящем к неразличению осо­бенностей человека как индивида и его особенностей как лично­сти. Но как раз их четкое различение, а соответственно и лежа­щее в его основе различение понятий «индивид» и «личность» составляет необходимую предпосылку психологического анализа личности.

Наш язык хорошо отражает несовпадение этих понятий: сло­во личность употребляется нами только по отношению к чело­веку, и притом начиная лишь с некоторого этапа его развития. Мы не говорим «личность животного» или «личность новорож­денного». Никто, однако, не затрудняется говорить о животном и о новорожденном как об индивидах, об их индивидуальных осо­бенностях (возбудимое, спокойное, агрессивное животное и т. д.; то же, конечно, и о новорожденном). Мы всерьез не говорим о личности даже и двухлетнего ребенка, хотя он проявляет не толь­ко свои генотипические особенности, но и великое множество Особенностей, приобретенных под воздействием социального ок­ружения; кстати сказать, это обстоятельство лишний раз свиде-

141

тельствует против понимания личности как продукта перекре­щивания биологического и социального факторов. Любопытно, наконец, что в психопатологии описываются случаи раздвоения личности, и это отнюдь не фигуральное только выражение; но никакой патологический процесс не может привести к раздвое­нию индивида: раздвоенный, «разделенный» индивид есть бес­смыслица, противоречие в терминах.

Понятие личности, так же как и понятие индивида, выражает целостность субъекта жизни; личность не состоит из кусочков, это не «полипняк». Но она представляет собой целостное обра­зование особого рода. Личность не есть целостность, обусловлен­ная генотипически: личностью не родятся, личностью становятся. Поэтому-то мы и не говорим о личности новорожденного или о личности младенца, хотя черты индивидуальности проявляются на ранних ступенях онтогенеза не менее ярко, чем на более позд­них возрастных этапах. Личность есть относительно поздний про­дукт общественно-исторического и онтогенетического развития человека. Об этом писал, в частности, и С. Л. Рубинштейн.

Это положение может быть, однако, интерпретировано по-разному. Одна из возможных его интерпретаций состоит в сле­дующем: врожденный, если можно так выразиться, индивид не есть еще индивид вполне «готовый», и вначале многие его черты даны лишь виртуально, как возможность; процесс его формиро­вания продолжается в ходе онтогенетического развития, пока у него не развернутся все его особенности, образующие относитель­но устойчивую структуру; личность якобы и является результа­том процесса вызревания генотипических черт под влиянием воз­действий социальной среды. Именно эта интерпретация и свой­ственна в той или иной форме большинству современных кон­цепций.

Другое понимание состоит в том, что формирование личности есть процесс sui generis1, прямо не совпадающий с процессом прижизненного изменения природных свойств индивида в ходе его приспособления к внешней среде. Человек как природное су­щество есть индивид, обладающий той или иной физической кон­ституцией, типом нервной системы, темпераментом, динамиче­скими силами биологических потребностей, эффективности и мно­гими другими чертами, которые в ходе онтогенетического разви­тия частью развертываются, а частью подавляются, словом, мно­гообразно меняются. Однако не изменения этих врожденных свойств человека порождают его личность.

Личность есть специальное человеческое образование, кото­рое так же не может быть выведено из его приспособительной деятельности, как не могут быть выведены из нее его сознание или его человеческие потребности. Как и сознание человека, как и его потребности (Маркс говорит: производство сознания/ про­изводство потребностей), личность человека тоже «производит-

Sui generis (лат.) — в своем роде, своеобразный (прим. сост.).

i'-iMa.

ся» — создается общественными отношениями, в которые инди­вид вступает в своей деятельности. То обстоятельство, что при этом трансформируются, меняются и некоторые его особенности как индивида, составляет не причину, а следствие формирования его личности.

Выразим это иначе: особенности, характеризующие одно един­ство (индивида), не просто переходят в особенности другого единства, другого образования (личности), так что первые унич­тожаются; они сохраняются, но именно как особенности индиви­да. Так, особенности высшей нервной деятельности индивида не становятся особенностями его личности и не определяют ее. Хотя функционирование нервной системы составляет, конечно, необходимую предпосылку развития личности, но ее тип вовсе ие является тем «скелетом», на котором она «надстраивается». Сила илн слабость нервных процессов, уравновешенность их и т. д. проявляют себя лишь на уровне механизмов, посредством кото­рых реализуется система отношений индивида с миром. Это и определяет неоднозначность их роли в формировании личности.

Чтобы подчеркнуть сказанное, я позволю себе некоторое от­ступление. Когда речь заходит о личности, мы привычно ассоции­руем ее психологическую характеристику с ближайшим, так ска­зать, субстратом психики — центральными нервными процесса­ми. Представим себе, однако, следующий случай: у ребенка врож­денный вывих тазобедренного сустава, обрекающий его на хро­моту. Подобная грубо анатомическая исключительность очень далека от того класса особенностей, которые входят в перечень особенностей личности (в так называемую их «структуру»), тем не менее ее значение для формирования личности несопостави­мо больше, чем, скажем, слабый тип нервной системы. Подумать только, сверстники гоняют во дворе мяч, а хромающий мальчик в сторонке; потом, когда он становится постарше и приходит время танцев, ему ие остается ничего другого, как «подпирать стенку». Как сложится в этих условиях его личность? Этого не­возможно предсказать, невозможно именно потому, что даже столь грубая исключительность индивида однозначно не опреде­ляет формирования его как личности. Сама по себе она ие спо­собна породить, скажем, комплекса неполноценности, замкну­тости или, напротив, доброжелательной внимательности к лю­дям — и вообще никаких собственно психологических особенно­стей человека как личности. Парадокс в том, что предпосылка развития личности по самому существу своему безличны.

Личность, как и индивид, есть продукт интеграции процессов, осуществляющих жизненные отношения субъекта. Существует, однако, фундаментальное отличие того особого образования, ко­торое мы называем личностью. Оно определяется природой самих порождающих его отношений: это специфические для человека общественные отношения, в которые он вступает в своей пред­метной деятельности. Как мы уже видели, при всем многообра­зии ее видов и форм все они характеризуются общностью своего

J1P

внутреннего строения и предполагают сознательное их регули­рование, т. е. наличие сознания, а на известных этапах развития также и самосознания субъекта.

Так же как и сами эти деятельности, процесс их объедине­ния— возникновения, развития и распада связей между ними — есть процесс особого рода, подчиненный особым закономерностям.

Изучение процесса объединения, связывания деятельностей субъекта, в результате которого формируется его личность, пред­ставляет собой капитальную задачу психологического исследова­ния. Ее решение, однако, невозможно ни в рамках субъектив­но-эмпирической психологии, ни в рамках поведенческих или «глубинных» психологических направлений, в том числе и их но­вейших вариантов. Задача эта требует анализа предметной дея­тельности субъекта, всегда, конечно, опосредствованной процесса­ми сознания, которое и «сшивает» отдельные деятельности между собой. Поэтому демистификация представлений о личности воз­можна лишь в психологии, в основе которой лежит учение о дея­тельности, ее строении, ее развитии и ее преобразованиях, о раз­личных ее видах и формах. Только при этом условии полностью уничтожается упомянутое выше противопоставление «личност­ной психологии» и «психологии функций», так как невозможно противопоставлять личность порождающей ее деятельности. Пол-костью уничтожается и господствующий в психологии фетишизм — приписывание свойства «быть личностью» самой натуре индивида, так что под давлением внешней среды меняются лишь проявле­ния этого мистического свойства.

Фетишизм, о котором идет речь, является результатом игно­рирования того важнейшего положения, что субъект, вступая в обществе в новую систему отношений, обретает также новые — системные — качества, которые только и образуют действитель­ную характеристику личности: психологическую, когда субъект рассматривается в системе деятельностей, осуществляющих его жизнь в обществе, социальную, когда мы рассматриваем его в системе объективных отношений общества как их «персонифика-цню»1.

Здесь мы подходим к главной методологической проблеме, которая кроется за различением понятий «индивид» и «лич­ность». Речь идет о проблеме двойственности качеств социаль­ных объектов, порождаемых двойственностью объективных от­ношений, в которых они существуют. Как известно, открытие этой двойственности принадлежит Марксу, показавшему двой­ственный характер труда, производимого продукта и, наконец, двойственность самого человека как «субъекта природы» и «субъ­екта общества»2.

Для научной психологии личности это фундаментальное ме­тодологическое открытие имеет решающее значение. Оно ради-

1 Маркс К. Капитал. — Соч., т. 23, с. 244; Критика политической экономии (черновой набросок 1857—1858 годов).— Соч., т. 46, ч. I, с. 505.

2 Там же.— Соч., т. 23, с. 50; т. 46, ч. II, с. 19.

144

кально меняет понимание ее предмета и разрушает укоренив­шиеся в ней схемы, в которые включаются такие разнородные черты или «подструктуры», как, например, моральные качества, знания, навыки и привычки, формы психического отражения и темперамент. Источником подобных «схем личности» является представление о развитии личности как о результате наслаива­ния прижизненных приобретений на некий предсуществующий метапсихологйческий базис. Но как раз с этой точки зрения лич­ность как специфически человеческое образование вообще не мо­жет быть понята.

Действительный путь исследования личности заключается в изучении тех трансформаций субъекта (или, говоря языком Л. Сэва, «фундаментальных переворачиваний»), которые созда­ются самодвижением его деятельности в системе общественных отношений. На этом пути мы, однако, с самого начала сталкива­емся с необходимостью переосмыслить некоторые общие теоре­тические положения.

Одно из них, от которого зависит исходная постановка проб­лемы личности, возвращает нас к уже упомянутому положению о том, что внешние условия действуют через внутренние. «Поло­жение, согласно которому внешние воздействия связаны со сво­им психическим эффектом опосредствованно, через личность, яв­ляется тем центром, исходя из которого определяется теорети­ческий подход ко всем проблемам психологии личности...» (С. Л. Рубинштейн). То, что внешнее действует через внутрен­нее, верно, и к тому же безоговорочно верно, для случаев, когда мы рассматриваем эффект того или другого воздействия. Другое дело, если видеть в этом положении ключ к пониманию внутрен­него как личности. Автор поясняет, что это внутреннее само за­висит от предшествующих внешних воздействий. Но этим возник­новение личности как особой целостности, прямо не совпадаю­щей с целостностью индивида, еще не раскрывается, и поэтому по-прежнему остается возможность понимания личности лишь как обогащенного предшествующим опытом индивида.

Мне представляется, что для того чтобы найти подход к про­блеме, следует с самого начала обернуть исходный тезис: внут­реннее (субъект) действует через внешнее и этим само себя из­меняет. Положение это имеет совершенно реальный смысл. Ведь первоначально субъект жизни вообще выступает как обладаю­щий, если воспользоваться выражением Энгельса, «самостоятель­ной силой реакции», но эта сила может действовать только че­рез внешнее, в этом внешнем и происходит ее перелод из воз­можности в действительность: ее конкретизация, ее развитие и обогащение — словом, ее преобразования, которые суть преобра­зования и самого субъекта, ее носителя. Теперь, т. е. в качестве преобразованного субъекта, он и выступает как преломляющий в своих текущих состояниях внешние воздействия.

Конечно, сказанное представляет собой лишь теоретическую абстракцию. Но описываемое ею общее движение сохраняется на

10 Заказ 5162

145

всех уровнях развития субъекта. Повторю еще раз: ведь какой бы морфофизиологической организацией, какими бы потребно­стями и инстинктами ни обладал индивид от рождения, они вы­ступают лишь как предпосылки его развития, которые тотчас пе­рестают быть тем, чем они были виртуально, «в себе»у как только инди'эид начинает действовать. Понимание этой метаморфозы особенно важно, когда мы переходим к человеку, к проблеме его личности.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Созна­ние. Личность. М, 1975, с. 173—182.

В. К Мясищев

ПРОБЛЕМА ОТНОШЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА И ЕЕ МЕСТО В ПСИХОЛОГИИ

Сложнейшие и наиболее динамичные отношения человека к окружающему его миру выражаются и отражаются в его психи­ческой деятельности, и объективное психологическое исследова­ние, на пути которого стоит марксистская психология, немысли­мо без изучения этих отношений. Однако именно у человека его отношения выступают в своей наиболее своеобразной, много­гранной и сложной форме. Опираясь на богатейший индивиду­альный и общественно-исторический опыт, они приобретают со­знательный характер и выражаются не только во внешнем пове­дении, но и в образовавшемся на основе этого опыта внутрен­нем мире человека. <...>

Психологически отношения человека в развитом виде пред­ставляют интегральную систему избирательных сознательных связей личности с различными сторонами объективной действи­тельности, вытекающую из всей истории его развития и внутрен­не определяющую его действия и переживания. Мы говорим «ин­тегральную», потому что относится к действительности человек в целом. Если действовать может рука, воспринимать — глаз, то относится к чему-либо человек как личность, как субъект в це­лом. Мы говорим о «системе связей» потому, что предмет или лицо, к которому относится человек, представляет не раздра­житель и даже не совокупность раздражителей, а их системное единство, так же как и действие человека является не совокуп­ностью мышечных сокращений, а их синтезом (по одновремен­ности или последовательности). Но самое главное — это то, что предмет, лицо, любое обстоятельство представляют не только сенсорную совокупность, но имеют и определенный смысл (точ­но так же, как и действия человека). Поэтому отношения свя­зывают человека не столько с внешними сторонами вещей, сколь­ко с их существом, с их смыслом. Так как свойства объекта существуют для всех, а действия и переживания, с ними связан-

146

ные, избирательно (типически или индивидуально) различны, то, очевидно, что центр тяжести, особенность переживания и дей­ствия лежит в индивиде, в человеке как субъекте отношений.

Учитывая огромную и решающую роль индивидуального опы­та в развитии деятельности человека, нельзя не подчеркнуть в то же время, что отношения человека обусловлены и обществен­но-историческим опытом, который является основой богатейшего внутреннего мира человека. Как известно, действия и пережи­вания человека определяются не непосредственными внешними воздействиями, но их накопленным обобщением во внутреннем мире, который представляет систему отношений человека, опре­деляющих опосредствованный характер его реакций на воздей­ствия окружающего мира и его внешне инициативное и само­стоятельное поведение.

К ВОПРОСУ О ВИДАХ ОТНОШЕНИЙ

Существуют различные виды отношений, вернее, стороны единого предметного отношения, определяемые многосторонней возможностью реакций человека и многосторонностью объектов. Но две основные стороны отношения глубоко коренятся в фило­генетическом и историческом прошлом человека. Они представ­ляют основу положительного или отрицательного активного из­бирательного отношения человека, основу в подлинном смысле тенденции (от латинского слова tendere — напрягать), напря­женной направленности психической активности человека. От простого положительного или отрицательного хемотаксиса, че­рез инстинкты (сложные безусловные рефлексы), до сложных влечений и потребностей человека мы устанавливаем качествен­ное многообразие этих жизненных тенденций. В этом ряде эво­люционных ступеней (в отличие от биологизаторского стремле­ния видеть в простом и сложном тождественное) советская пси­хология подчеркивает их качественное различие и общественно-историческую, а не просто биологическую природу потребностей человека. Потребности — это одна сторона основного отношения. Скорее всего ее можно определить как конативную (от латинского слова сопаге — стремиться, домогаться) тенденцию овладения.

На ранних (примитивных) стадиях развития отношения носят еще недифференцированный характер. В процессе развития уже на уровне бессознательных отношений высокоорганизованного животного (собака, обезьяна) вычленяется вторая сторона перво­начального двуединого отношения — эмоциональное отношение привязанности, любви, симпатии и их противоположности — не­приязни, вражды, антипатии. <...>

На базе. этих двух основных сторон, или видов, отношений возникают другие виды, имеющие особые генетические корни и выступающие у человека благодаря высокому развитию его ин­теллекта как относительно самостоятельные образования. Сюда прежде всего следует отнести интересы, привлекающие большое внимание педагогов и психологов. <...>

10*

147

Усилие в отношении к учебным обязанностям является част­ной формой усилий человека, вытекающих из ответственного от­ношения к своим обязанностям, характеризующим морально-пра­вовые отношения человека. Ответственное отношение к своим обязанностям, формируясь в процессе взаимодействия людей, вы­полнения требований родителей, учителей, начальников, перера­стает во внутренние образования, такие, как долг, совесть.

Моральное формирование личности основывается не только на требованиях, но и на знании образцов и на процессе сопостав­ления своих действий и поступков с образцами, с оценкой. Этот внутренний процесс приводит к образованию оценочных отноше­ний, определяющих этические, эстетические, юридические и дру­гие критерии поступков и переживаний человека.

Соответственно формированию этических оценок и связанной с этим критикой себя и других возникает требовательность, или требовательное отношение к окружающим и к самому себе. От­сюда же вытекает и особый вид этического отношения к другому человеку — уважение в положительном случае и пренебрежение или презрение в противоположном случае. Значение этих явле­ний во всех сторонах жизни, в частности в области школьных взаимоотношений между учащимися, отношений к учителю, его авторитету, достаточно ясно.

ПСИХИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ И ОТНОШЕНИЯ

Потенциальный план личности и отношений не исключает про­цессуального или функционального плана рассмотрения психики, а, наоборот, ставит вопрос о связи отношений и психических функций. <...>

Центральным вопросом в указанной области является проб­лема саморегуляции высшей нервной деятельности, которая вы­ражается в воле и внимании. <...>

Наиболее существенное различие в структуре волевого пове­дения заключается в том, что усилие в примитивных условиях мобилизуется непосредственным импульсом эмоционального от­ношения. Рациональные мотивы необходимости и долга оказы­ваются в этих условиях малодейственными. Только в структуре развитого волевого акта эти мотивы приобретают господствую­щую силу. Их роль возрастает по мере развития личности и ха­рактеризуется ростом интеллектуализации поведения и образова­нием идейно-нравственных мотивов. <...>

Различные виды деятельности человека сами являются пред­метом отношений. От отвращения до страстного увлечения дея­тельностью существует множество переходов, причем наряду с непосредственным отношением существует и сознание вынуж­денной необходимости деятельности, а также деятельность по моральной обязанности. Эти оттенки создают сложную структу­ру отношений к деятельности. <...>

В экспериментальной, а также в учебной и производственной

148

работе выступает совершенно ясная общая закономерность: функциональные возможности человека в любом направлении деятельности могут быть определены лишь на уровне его актив­но-положительного отношения к задаче.

ПРОБЛЕМЫ ТИПОЛОГИИ ЧЕЛОВЕКА В СВЯЗИ С ПСИХОЛОГИЕЙ ЕГО ОТНОШЕНИЙ

Общий тип высшей нервной деятельности отражается на всех сторонах личности. Можно поэтому говорить и о «темперамен­те отношений». Равнодушие и страстность, устойчивость и неус­тойчивость проявляются и в реакциях, и в отношениях. Выска­зывались мысли о том, что отношения превращаются в черты характера (В. Н. Мясищев, Б. Г. Ананьев). Нужно, однако, при­знать, что эта формула имеет несколько внешний характер. От­ношения в сущности ни во что не превращаются. Они могут приобрести устойчивость, выраженность, большую значимость и, продолжая оставаться отношениями, становятся характерными для личности. В этом смысле они и являются чертами характера.

Определенность и устойчивость характера связывается с оп­ределенностью и устойчивостью отношений, но в то время как ряд черт характера непосредственно выражает отношения (на­пример, принципиальность, эгоизм, добросовестность), ряд дру­гих свойств (например, прямота, решительность, цельность, во­левые черты характера) не представляет собой отношений в соб­ственном смысле слова. Тем не менее и эти свойства связаны с отношениями человека и выражают способ их осуществления (Б. Г. Ананьев). Поэтому с позиций отношений мы считаем воз­можным рассматривать характер как единство системы и спо­соба отношений. Нельзя также не упомянуть и о том... что свой­ства реакции человека> выражающие его темперамент и харак­тер, проявляются лишь на уровне активных отношений. Можно даже сказать, что отсутствие реакции на что-либо свидетель­ствует не столько о темпераменте или характере, сколько об от­ношении человека. <...>

Нельзя, наконец, не подчеркнуть, что многие психологические работы, в сущности вся педагогическая психология, показывают, что особенности личности — это продукт ее взаимоотношения с людьми в процессе развития, продукт влияния примера, привя­занности, авторитета (как отдельных лиц, так и коллективов — школьных или производственных).

РАЗВИТИЕ ОТНОШЕНИЙ ЧЕЛОВЕКА

Отношения как сознательные избирательные связи являются продуктом индивидуального развития. В сущности вопрос о раз­витии человека неразрывно связан с формированием его отно­шений. Здесь мы сталкиваемся с труднейшими вопросами, кото­рые поднимались и раньше, но освещались несколько иначе.

149

С момента рождения формируются реакции ребенка... В два года можно отметить, правда, еще неустойчивые, но определен­ные реакции, сопровождаемые словами: «хочу — не хочу», «ин­тересно— неинтересно», «люблю — не люблю». Речь идет, конеч­но, не о том, что ребенок понимает смысл этих слов, а о том, что смысл его реакции находится в соответствии со смыслом этих слов. Исследования на детях дошкольного возраста позволяют выявить характерные особенности этого периода... Здесь уже можно говорить о выраженных и определенных отношениях, сре­ди которых отчетливее всего выступают отношения к родителям, к детям, к воспитателям, к играм. Отдельные стороны отношений даже в этом возрасте выступают как черты характера: самостоя­тельность, инициативность, добросовестность, общительность. В этом периоде развития отношения характеризуются ситуативной мобильностью, легко меняются контрастно под влиянием прехо­дящего эмоционального состояния. Они тесно слиты с поступком и реакцией. Характер и уровень развития отношений определя­ются в этом возрасте прежде всего взрослыми (родителями, вос­питателями).

Изменения в положении ребенка в школьном возрасте влекут за собой, помимо функционального развития, обогащения опыта и многообразия отношений, новый момент—внесемейные обязан­ности и обязательный учебный труд. На новую ступень поднима­ется управление своими действиями и структура отношений, оп­ределяемая требованиями объективной необходимости. Форми­рование принципов, принципиальных отношений и поведения, убеждений и идеалов характеризует развитие отношений в стар­шем школьном возрасте. Высший уровень развития идейного и принципиального поведения является следствием не столько функционального развития, сколько общественной структуры, ус­ловий общения и общественного воспитания.

ВОПРОСЫ ПЕДАГОГИКИ И ПСИХОЛОГИИ ОТНОШЕНИЙ

Как известно, основными проблемами педагогики являются проблема образования (обучения) и проблема воспитания. Дав­но известно, что предпосылками успешности обучения являются подготовка ученика, его способности и усилия. Но подготовлен­ность сама обусловлена способностями и учебными усилиями уче­ника. Не касаясь сложного вопроса о способностях, нужно толь­ко сказать, что в условиях нормального развития они находятся в закономерном соотношении со склонностями, которые высту­пают как движущая сила развития способностей. Вместе с тем склонность представляет собой не что иное, как избирательно-положительное отношение, как более или менее стойкую потреб­ность в определенном виде деятельности. Способности развива­ются в связи с напряжением и усилиями, которые мобилизуются склонностью. Таким образом, мы подходим к усилиям в учебной или профессиональной деятельности, которые в свою очередь

150

определяются интересом, умственной активностью, сознанием не­обходимости и ответственным отношением к обязанностям... Ин­терес как выражение непосредственной потребности познаватель­ного овладения находится в известном соотношении с сознанием общей обязательности учения, с формированием ответственного отношения к учебной работе. Но если он имеет тенденцию к кон­центрации на некоторых определенных областях, то сознание не­обходимости и ответственности, наоборот, распространяется на все учебные предметы. В этом пункте неразрывно связываются воспитательные и образовательные моменты. Заслуживает вни­мание и то, что умственная активность и учебная активность хотя и тесно связаны друг с другом, но могут не совпадать. <...>

Дисциплина учащихся является выражением их сознательно­го отношения к школе и ее требованиям. В основе формирования этого отношения лежит отношение к руководству в школе, исход­ной фигурой которого, естественно, является педагог. Но, как показал А. С. Макаренко, на разных ступенях формирования школьного коллектива все большее значение в формировании поведения и личности отдельных учащихся приобретает коллек­тив... В своей педагогике А. С. Макаренко более всего опирался на психологию отношений. <...>

Нельзя... не сказать, что успехи производственной работы и дисциплины производства с психологической стороны опираются также на отношение к производству. Наиболее характерно, что передовики производства, рационализаторы, изобретатели пока­зывают образцы самоотверженно преданного отношения к произ­водству, определяющего мобилизацию их творческих возможно­стей и их непрерывное развитие. Если И. П. Павлов называл свои замечательные труды плодом «неустанного думанья», то и здесь мы имеем дело с плодом неустанного думанья и деланья, с творческим трудом, который реорганизует все отношения чело-века, мотивы его поведения и деятельности. В формировании та­кого отношения важнейшую роль играет подлинно трудовое вос­питание, в котором основное значение имеет производственный коллектив. <...>

Научно обоснованная разработка психологии отношений ста­ла возможной лишь на основе овладения методологией марк­сизма-ленинизма, развития учения о высшей нервной деятель­ности и марксистской педагогики. Она осуществляется в борьбе со взглядами тех зарубежных ученых, которые стоят на чуждых нам идеологических позициях (Адлер, Штрассер, Дессуар, Са-ливен и др.)- Отнюдь не претендуя на освещение всех сторон психической деятельности и поведения человека, психология от­ношений изучает его как личность, развивающуюся в связи с мно­гообразием условий действительности. Развитие человека, обус­ловленное его объективным положением, в наибольшей степени Определяется характером его взаимодействия с окружающими его людьми.

Его отношения к действительности, так же как и его деятель-

151

ность, представляя сложнейшее синтетическое образование, обу. словлены всей историей его индивидуального развития и общест­венно-историческими условиями его жизни и деятельности. В ди­намичности отношений человека адекватно отражается сама жизнь, а перспективность отношений в наибольшей степени ха­рактеризует ие только отражающую, но и преобразующую приро­ду сознания человека. Разработка психологии отношений тесно связана с психологическими понятиями, которые долго не под­давались психологическому пониманию, — с такими, как интере­сы, убеждение, оценка, долг, привязанность, склонность и др. Психология отношения вырастает из практики взаимодействия людей, из педагогической, медицинской и производственной прак­тики.

Вопросы психологии, 1957, № 5, с. 142—154,

С. Л. Рубинштейн НАПРАВЛЕННОСТЬ ЛИЧНОСТИ

Человек не изолированное, в себе замкнутое существо, кото­рое жило бы и развивалось из самого себя. Он связан с окру­жающим его миром и нуждается в нем. Самое существование его как организма предполагает обмен веществ между ним и природой. Для поддержания своего существования человек нуж­дается в находящихся вне его веществах и продуктах; для его продолжения в других, себе подобных, человек нуждается в дру­гом человеке. В процессе исторического развития круг того, в чем человек нуждается, все расширяется. Эта объективная нужда, отражаясь в психике человека, испытывается им как потреб­ность. Потребность — это, таким образом, испытываемая чело­веком нужда в чем-то, лежащем вне его; в ней проявляется связь человека с окружающим миром и его зависимость от него.

Помимо предметов, необходимых для существования челове­ка, в которых он испытывает потребность, без которых его су­ществование или вообще, или на данном уровне невозможно, су­ществуют еще другие, наличие которых, не будучи объективно в строгом смысле необходимыми и не испытываясь субъективно как потребность, представляет для человека интерес. Над по­требностями и интересами возвышаются идеалы.

Испытываемая или осознаваемая человеком зависимость его от того, в чем он нуждается или в чем он заинтересован, что явля­ется для него потребностью, интересом, порождает направлен­ность на соответствующий предмет. В отсутствие того, в чем у человека имеется потребность или заинтересованность, человек испытывает более или менее мучительное напряжение, тяготя­щее его беспокойство, от которого он, естественно, стремится ос-

152

вободиться. Отсюда зарождается сначала более или менее неоп­ределенная, динамическая тенденция, которая выступает как стремление, когда уже сколько-нибудь отчетливо вырисовывает­ся та точка, на которую она направлена. По мере того как тен­денции опредмечиваются, т. е. определяется предмет, на который они направляются, они осознаются и становятся все более со­знательными мотивами деятельности, более или менее адекватно отражающими объективные движущие силы деятельности чело­века. Поскольку тенденция обычно вызывает деятельность, на­правленную на удовлетворение вызвавшей ее потребности или интереса, с ней обычно связываются намечающиеся, но затор­моженные двигательные моменты, которые усиливают динамиче­ский, направленный характер тенденций.

Проблема направленности—это прежде всего вопрос о дина­мических тенденциях, которые в качестве мотивов определяют человеческую деятельность, сами в свою очередь определяясь ее целями и задачами. Направленность включает два тесно меж­ду собой связанных момента: а) предметного содержания, по­скольку направленность — это всегда направленность на что-то, на какой-то более или менее определенный предмет, и б) напря­жения, которое при этом возникает. <...>

Динамические тенденции в конкретной форме выступили в современной психологии впервые — у Фрейда — в виде влечений. В бессознательном влечении не осознан объект, на который оно направлено. Поэтому объект представляется несущественным во влечении, а самая направленность, выражающаяся во влечении, выступает как нечто, будто бы заложенное в индивиде самом по себе, в его организме и идущее изнутри, из его глубин. Так изо­бражается природа динамических тенденций в учении о влече­ниях у Фрейда, и эта нх трактовка сказалась на учении о дина­мических тенденциях в современном учении о мотивации. Между тем уже направленность, выражающаяся во влечениях, факти­чески порождается потребностью в чем-то, находящемся вне индивида. И всякая динамическая тенденция, выражая направлен­ность человека, всегда заключает в себе более или менее осоз­нанную связь индивида с чем-то, находящимся вне его, взаимо­отношение внутреннего и внешнего. Но в одних случаях, как это имеет место во влечениях, связанных с закрепленным в организ­ме раздражителем, на передний план выступает все же линия, идущая изнутри, от внутреннего к внешнему; в других случаях, наоборот, эта двусторонняя в конечном счете зависимость или соотношение устанавливается, направляясь сначала извне во внутрь. Так это происходит, когда общественно значимые цели и задачи, которые ставятся обществом перед индивидом и нм принимаются, становятся личностно значимыми для него. Обще­ственно значимое, должное, закрепляясь в регулирующих обще­ственную жизнь нормах права и нравственности, становясь и личностно значимыми для человека, порождает в нем динамиче­ские тенденции иногда большой действенной силы, тенденции

153

долженствования, отличные от первоначальных тенденций вле­чения по своему источнику и содержанию, но аналогичные с ни­ми по их динамическому эффекту. Должное в известном смысле противостоит тому, что непосредственно влечет, поскольку в ка­честве должного нечто приемлется не в силу того, что оно меня влечет, что мне этого непосредственно хочется. Но это не озна­чает, что между ними непременно образуется антагонизм, что должному я подчиняюсь лишь как некоей внешней, идущей извне силе, принуждающей меня поступать вопреки моим влечени­ям и желаниям. Все дело в том, что должное не потому стано­вится значимой для меня целью, что мне этого непосредственно хочется, а я потому этого хочу — иногда всем своим существом, до самых сокровенных глубин его, — что я осознал обществен­ную значимость этой цели и ее осуществление стало моим кров­ным, личным делом, к которому меня влечет иногда с силой, превосходящей силу элементарных, только личностных влечений. В возможности такой обратимости этой зависимости между зна­чимостью цели и влечением, стремлением, волей заключается самая специфическая и своеобразная черта направленности че­ловека и тенденций, которые ее образуют. <.. .>

В отличие от интеллектуалистической психологии, все выво­дившей из идей, из представлений, мы выдвигаем, отводя ей оп­ределенное, отграниченное место, проблему тенденций, устано­вок, потребностей и интересов, как многообразных проявлений направленности личности. Однако мы при этом расходимся в ее разрешении с течениями современной зарубежной психологии, которые ищут источник мотивации лишь в недоступных созна­нию темных «глубинах» тенденции, не меньше, если не больше, чем с интеллектуалистической психологией, которая эту пробле­му игнорировала.

Мотивы человеческой деятельности являются отражением бо­лее или менее адекватно преломленных в сознании объективных движущих сил человеческого поведения. Самые потребности и интересы личности возникают и развиваются из изменяющихся и развивающихся взаимоотношений человека с окружающим его миром. Потребности и интересы человека поэтому историчны; они развиваются, изменяются, перестраиваются; развитие и пе­рестройка уже имеющихся потребностей и интересов сочетаются с появлением, зарождением и развитием новых. Таким образом, направленность личности выражается в многообразных, все расширяющихся и обогащающихся тенденциях, которые служат источником многообразной и разносторонней деятельности. В процессе этой деятельности мотивы, из которых она исходит, из­меняются, перестраиваются и обогащаются все новым содержа­нием.

Рубинштейн С. Л. Основы общей пси­хологии. 2-е изд. М., 1946, с. 623—626.

15*

А. В. Петровский

БЫТЬ ЛИЧНОСТЬЮ

Проблема социогенных потребностей человека в последнее вре­мя все больше привлекает внимание психологов. Перечень этих потребностей весьма велик... К ним относят такие фундамен­тальные потребности, как потребность в общении, познании, твор­честве, труде, подражании, эстетическом наслаждении, самоопре­делении и многие другие.

Исходя из всего вышеизложенного, не следует ли выделить еще одну социогенную потребность индивида, а именно потреб­ность быть личностью, потребность в персонализации. У нас нет, очевидно, оснований опасаться упреков в банальности постановки вопроса. Если видеть в личности не просто индивида как носителя той или иной социальной роли или держателя «пакета» своих индивидуально-психологических особенностей, а некое «сверхчув­ственное» качество человека, которое полагается в других людей, в межличностные отношения и в него самого «как другого» по­средством социально детерминированной деятельности, то мы вправе задуматься над источником и условиями процесса такого полагания. Обратимся для этого к основному источнику актив­ности человека — к его потребностям: «Никто не может сделать что-нибудь, не делая этого вместе с тем ради какой-либо из своих потребностей...»1.

Можно предположить наличие у индивида некой социогенной потребности быть личностью во всей полноте ее общественных определений. Именно личностью! Потому что потребность быть, точнее, оставаться индивидом в значительной степени совпадает с потребностью самосохранения, со всем ансамблем витальных потребностей человека.

Личностью человек становится в труде и общении. «Личность не есть целостность, обусловленная генотипически: личностью не родятся, личностью становятся»2. Совместный труд невозможен без взаимного обмена представлениями, намерениями, мыслями. Но он предполагает также необходимость знания о том, что пред­ставляют собой участники труда. Это знание получают главным образом опосредствованно через деятельность, которая осуществ­ляется совместно. О человеке судят не по тому, что он о себе го­ворит или думает, а по тому, что он делает. Так не следует ли предположить, что в единстве с потребностью что-то сказать друг другу по поводу общего дела проявляется также потребность как-то показать себя друг другу, выделить свой вклад в общую удачу, быть наилучшим образом понятым и оцененным окружаю­щими.

Обеспечивая посредством активного участия в деятельности

1 Маркс К-, Энгельс Ф. Лейпцигскнй собор, —г Соч., т. 3, с. 245.

2 Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность, с. 176.

155

свое «инобытие» в других людях, индивид объективно формирует в группе содержание своей потребности в персонализации, кото­рая субъективно может выступать как желание внимания, славы, дружбы, уважения, лидерства, может быть или не быть отрефлек-тирована, осознана. Потребность индивида быть личностью стано­вится условием формирования у других людей способности видеть в нем личность. Выделяя себя как индивидуальность, добиваясь дифференцированной оценки себя как личности, человек в дея­тельности полагает себя в общность как необходимое условие ее существования. Общественная необходимость персонализации очевидна. В противном случае исчезает доверительная, интимная связь между людьми, связь между поколениями, ибо индивид впитывает в себя не только знания, которые ему передаются, но и личность передающего знания.

Прибегая к метафоре, можно сказать, что в обществе изна­чально складывается своеобразная система «социального страхо­вания индивида». Осуществляя посредством деятельности пози­тивные «вклады» в других людей, щедро делясь с ними своим бытием, индивид обеспечивает себе внимание, заботу, любовь на случай старости, болезни, потери трудоспособности и т. д. Не следует понимать это слишком прагматически. Полагая свое бы­тие в других людей, человек вовсе не обязательно предвкушает будущие дивиденды, а действует, имея в виду конкретные цели деятельности, ее предметное содержание (хотя не исключена и намеренная, осознанная потребность персонализации). Если рас­сматривать, к примеру, любовь и заботу деда о внуке объективно, без сентиментальности, то это отношение как момент персонали­зации продолжается в будущем любовью внука к деду, т. е. возвращает ему его собственным бытием, обогащенным бытием молодого поколения.

Здесь можно отчетливо увидеть собственно человеческое на­чало, заложенное в процессе персонализации. Советский психолог К. К. Платонов как-то шутливо сказал <...> во время разговора по поводу романа Веркора «Люди или животные?», где в остро гротескной форме поставлен вопрос об отличии человека от жи­вотных: «А я укажу вам на одно заведомое отличие—животные не знают дедушек и бабушек!» В самом деле, только человек способен продолжить себя не только в следующем поколении, но и через поколения, создавая свою идеальную представленность во внуках.

Потребность человека быть личностью, осуществлять свои дея-нкя с пользой для общности, которой он принадлежит, и потому для себя как ее члена в самой себе уже содержала возможность расщепления поступка «для себя» и «для других», в свою пользу или в пользу общности, группы, коллектива. При этом деяние легко могло обернуться злодеянием.

Социогенная потребность быть личностью существует всегда в конкретно-исторической форме, имеет классовое содержание. В антагонистических общественно-экономических формациях эта

156

потребность могла быть полностью реализована только предста­вителями господствующего класса и всеми способами подавля­лась у порабощенных.

Отчуждение результатов труда, характерное для антагонисти­ческих формаций, порождало извращенные формы личностной атрибуции индивида. Запечатлев в произведенном предмете свой труд, его создатель не мог надеяться, что он тем самым продол­жает себя в тех, кому этот предмет предназначен. Этот парадокс деперсонализации творца в обществе эксплуатации человека че­ловеком превосходно схвачен в гротескной форме Э. Т. А. Гофма­ном в новелле «Крошка Цахес, называемый Циннобером», где маленькому уродцу Цахесу силой волшебства приписываются все заслуги окружающих, а все его собственные недостатки и промахи относят кому-нибудь другому,

В социалистическом обществе отсутствует подавление личнос­ти в угоду чьим-либо экономическим расчетам и интересам. <...>

Свободное и всесторонее развитие способностей позволяет че­ловеку посредством общественно полезной деятельности осуществ­лять позитивный вклад в других людей, в жизнь общества в целом.

Итак, гипотетическая социогенная потребность быть личностью реализуется в стремлении быть идеально представленным в дру­гом человеке, жить в нем, изменить его в желательном направле­нии. Подобно тому как индивид стремится продолжить себя в другом человеке физически (продолжить род, произвести потом­ство), личность индивида стремится продолжить себя, заложив идеальную представленность, свое «инобытие» в других людях. Еще раз спросим: не в этом ли сущность общения, которое не сводится только к обмену информацией, к актам коммуникации, а выступает как процесс, в котором человек делится своим бытием с другими людьми, запечатлевает, продолжает себя в них и пред­стает перед ними как личность.

Реализация потребности быть личностью, очевидно, лежит в основе художественного творчества, где транслятором, с помощью которого достигается полагание себя в других, выступают произ^ ведения искусства. Конечно, отнюдь не предполагается, что по­требность персонализироваться через другого человека ясно осо­знается как теми, кто эту потребность переживает, так и теми, посредством которых осуществляются акты персонализации. Скульптор, высекающий статую, удовлетворяет свою творческую потребность воплотить в мраморе свой замысел и осознает прежде всего само данное стремление. Именно этот момент схватывают и на нем застревают различные теории «самовыражения» и «само­актуализации» личности типа концепции А. Маслоу. Зачем ху-, дожник стремится продемонстрировать свое творение максималь­но большому кругу людей, в особенности тем, кого он считает «ценителями», т. е. своей референтной группе? Казалось бы, осу­ществил акт «самоактуализации», выразил себя, реализовал в предмете, деньги, в конце концов, получил — и переходи к текущим

157

делам! Так, может быть, все дело в том, что «субъект-объектным» актом (художник—скульптура) творческая деятельность не кон­чается и потребность остается неудовлетворенной, пока не удастся достроить следующее звено субъект-объект-субъектной связи (художник — скульптура — зритель), которое позволит осу­ществить необходимую персонализацию художника в значимых для него других.

Можно возразить: ну, разумеется, художник имеет в виду бу­дущего ценителя, когда создает свое произведение. Но это не столько возражение, сколько поддержка — просто третье звено существует пока в идеальной форме в голове художника, но суще­ствует. В повести Владимира Орлова «Альтист Данилов» в обра­зе скрипача, создателя «тишизма», особого направления в музыке (беззвучных музыкальных произведений), представлена субъект-объектная связь (скрипач—инструмент), устраняющая вместе с последним звеном и саму музыку, — образец «самореализации» и ссамоактуализации» в чистом виде.

Потребность «быть личностью», потребность в персонализации обеспечивает активность включения индивида в систему социаль­ных связей и вместе с тем оказывается обусловленной этими со­циальными связями, складывающимися в конечном счете объек­тивно, вне зависимости от воли индивида. Стремясь включить свое Я в сознание, чувства и волю других посредством активного участия в совместной деятельности, приобщая их к своим интере­сам и желаниям, человек удовлетворяет тем самым потребность в персонализации. Однако удовлетворение потребности, как извест­но, порождает новую потребность более высокого порядка, и про­цесс продолжается либо путем расширения предмета персонализа­ции, появления новых индивидов, в которых запечатлевается дан­ный индивид, либо путем углубления самого процесса.

Преобразование предмета деятельности изменяет и самого пре­образующего субъекта. Применительно к психологии личности эта психологическая закономерность выступает в двоякой форме. Совершив благородный или недостойный поступок, личность са­мим фактом этого поступка изменяет самою себя. Здесь «вклад» через акт деятельности вносится в самого индивида, «как в дру­гого». Индивид может интерпретировать благородный поступок как не имеющий значения, «пустой», «нормальный», а подлый — как «вынужденный», «безобидный» и даже вообще как деяние, продиктованное более чем благородными побуждениями (меха­низм психологической защиты). В то же время совершенное дея­ние перестраивает аффектно-потребностную и интеллектуальную сферу другого индивида, по отношению к которому благородно или подло повел себя первый. Человек вырастает или падает в глазах других людей, н это выступает как характеристика его, именно его личности.

Индивид переносит себя в другого отнюдь не в безвоздушной среде «общения душ», а в конкретной деятельности, осуществляе­мой в конкретных социальных общностях. Из основных положений

15»

стратометрической. концепции следует, что, например, альтруисти­ческие побуждения (альтруизм — это чистейший случай полагания себя в другом) в зависимости от того, опосредствуются ли они социально ценным содержанием совместной деятельности или нет, в одном случае могут выступать в форме коллективистиче­ской идентификации, а в другом — как всепрощение, попусти­тельство. В одном случае тот, кому адресован альтруистический поступок (или сторонний его наблюдатель), характеризуя лич­ность первого, говорит «добрый человек», в другом — «добрень­кий». Человек, продолжающий свое бытие в другом, удовлетво­ряет свою потребность в позитивной персонализации, если его деяние в наибольшей степени соответствует содержанию и цен­ностям деятельности, объединяющей его с другими людьми и & конечном счете с общественными интересами, отраженными в ней.

Потребность в персонализации может не осознаваться ни испы­тывающим эту потребность человеком, ни объектами его деяний. Она может быть осознана, вербализована в обостренной, иногда в болезненно гипертрофированной форме. Жажда прославиться (а следовательно, запечатлеть себя в людях) приводит к курье­зам, многократно описанным писателями-сатириками. Помещик Бобчинский имел, как помним, только одну бесхитростную прось­бу к «ревизору». «Я прошу вас покорнейше, как поедете в Пе­тербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и ска­жите: живет Петр Иванович Бобчинский»1.

Социально оправданный и ценный способ выражения потреб­ности и персонализации лежит в трудовой деятельности.

Можно спорить об этических аспектах честолюбия — имеет ли человек право обнаруживать для других в явной и осознанной форме свое стремление, если таковое в наличии, выступить в качестве примера и тем самым продолжить себя в себе подобных. Но, по-видимому, если это стремление опосредствуется общест­венно ценной трудовой, творческой деятельностью, то вряд ли будет справедливо брать под сомнение уместность подобной мо­тивации.

Потребность индивида осуществить себя как личность, чаще всего проявляющаяся неосознанно, как скрытая мотивация его поступков и деяний, представлена в многочисленных и хорошо изученных в психологии феноменах притязаний, склонности к риску, альтруизма и т. п. <.. .>

Зависимость личности от общества проявляется в мотивах ее действий,'но сами они выступают как формы кажущейся спонтан­ности индивида. Если в потребности деятельность человека зави­сит от ее предметно-общественного содержания, то в мотивах эта зависимость проявляется в виде собственной активности субъекта. Поэтому система мотивов поведения личности, мотивации дости-

1 Гоголь Н. В. Собр. соч. В 7-ми т. М., 1977, т. 4, с. 62.

159

жений, дружбы, альтруизма, «надситуатнвного» риска богаче приз­наками, эластичнее, подвижнее, чем потребность, в данном случае потребность в персонализации, составляющая их сущность.

Потребность быть личностью предполагает способность быть ею. Эта способность, как можно предположить, есть не что иное, как индивидуально-психологические особенности человека, кото­рые позволяют осуществлять деяния, обеспечивающие его адек­ватную персонализацию в других людях. Итак, в единстве с потребностью в персонализации, являющейся источником актив­ности субъекта, как ее предпосылка и результат выступает соци­ально обусловленная способность быть личностью, как собственно человеческая способность.

Подобно всякой способности она индивидуальна, выделяет данного человека среди других людей н в известном смысле про­тивопоставляет его им. Очевиден драматизм судьбы человека, который в силу внешних условий и обстоятельств лишен возмож­ности реализовать свою потребность в персонализации. Однако бывает и так, что способность быть личностью остается у человека неразвитой нлн приобретает уродливые формы. Человек, который чисто формально выполняет свои обязанности, уклоняется от об­щественно полезной деятельности, проявляя равнодушие к судь­бам людей и дела, которому онн служат, утрачивает способность быть идеально представленным в делах и мыслях, в жизни других людей. Человек, кичащийся своей индивидуальностью, отгоражи­вающийся от других, также в конечном счете деперсонализирует­ся, перестает быть личностью. Парадокс! Человек подчеркивает свою «самость», но тем самым лишается какой-либо индивидуаль­ности, теряет «свое лицо», стирается в сознании окружающих. «Пустое место» — так говорят о человеке, утратившем способность персонализироваться, а пустота, как известно, своей индивидуаль­ности не имеет.

Но, помимо индивидуального, в способности персонализации заключено и общее. Оно проявляется в трансляции субъектом элементов социального целого, образцов поведения, норм и вместе с тем в его собственной активности, носящей надындивидуальный характер, столь же принадлежащий ему, как и другим предста­вителям данной социальной общности.

Таковы в общих чертах психологические характеристики по­требности и способности быть личностью, выступающих в нераз­рывном единстве. <.. .>

Не следует забывать, что в основе формирования личности, помимо потребности индивида быть личностью, безусловно, лежат и другие потребности, как материальные, так н духовные. К по­следним должна быть отнесена фундаментальная социогенная потребность в познании и ее многочисленные производные (напри­мер, потребность в эстетическом наслаждении). Нет ни оснований, Ни возможности свести потребность в персонализации к познава­тельной потребности человека, н наоборот. Личность индивида конструируется в процессе реализации всех ее возможностей и

160

потребностей в социально детерминированной деятельности. Одна­ко выделение среди них еще одного класса потребностей и спо­собностей человека — быть личностью, а также осуществление экспериментальной проверки их реальной созидательной роли, как можно надеяться, будет способствовать дальнейшей разработке марксистско-ленинской теории личности в коллективе.

Петровский А. В. Личность. Деятель­ность. Коллектив. М., 1982, с. 235—

252.

И. С. Кон ПОСТОЯНСТВО ЛИЧНОСТИ: МИФ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ!

Идея личного тождества, постоянства основных черт и струк­туры личности — центральный постулат, аксиома теории личности. Но подтверждается ли эта аксиома эмпирически? В конце 60-х годов американский психолог У. Мишел, проанализировав данные экспериментальной психологии, пришел к выводу, что нет.

Так называемые «черты личности», устойчивость которых из­меряли психологи, не особые онтологические сущности, а услов­ные конструкты, за которыми нередко стоят весьма расплывчатые поведенческие или мотивационные синдромы, причем различение постоянных, устойчивых «черт» и изменчивых, текучих психологи­ческих «состояний» (застенчивость — устойчивая черта личности, а смущение или спокойствие — временные состояния) в значитель­ной мере условно. Если принять во внимание также условность психологических измерений, изменчивость ситуаций, фактор вре­мени и другие моменты, то постоянство большинства «личностных черт», за исключением разве что интеллекта, выглядит весьма сомнительным. Возьмем ли мы отношение людей к авторитетным старшим и к сверстникам, моральное поведение, зависимость, вну­шаемость, терпимость к противоречиям или самоконтроль — всю­ду изменчивость превалирует над постоянством.

Поведение одного и того же человека в различных ситуациях может быть совершенно разным, поэтому на основании того, как поступил тот или иной индивид в определенной ситуации, нельзя достаточно точно прогнозировать вариации его поведения в иной ситуации. У. Мишел полагает также, что нет оснований считать, будто настоящее и будущее поведение личности полностью обус­ловлено ее прошлым. Традиционная психодинамическая концеп­ция видит в личности беспомощную жертву детского опыта, за­крепленного в виде жестких, неизменных свойств. Признавая на словах сложность и уникальность человеческой жизни, эта кон­цепция фактически не оставляет места для самостоятельных творческих решений, которые человек принимает с учетом особен­ных обстоятельств своей жизни в каждый данный момент, Однако

И Заказ 5162

161

психология не может ие учитывать необычайную адаптивность че­ловека, его способность переосмысливать и изменять себя.

Эта критика «индивидуалистической», асоциальной психологии во многом справедлива. Но если индивиды не имеют относитель­но устойчивого поведения, отличающего их от других людей, то само понятие личности становится бессмысленным.

Оппоненты Мишела указывали, что «психические черты» — не «кирпичики», из которых якобы «состоит» личность и (или) ее поведение, а обобщенные диспозиции (состояния), предрасполо­женность думать, чувствовать и вести себя определенным образом. Не предопределяя единичных поступков, зависящих скорее от спе­цифических ситуационных факторов, такие «черты личности» ока­зывают влияние иа общий стиль поведения индивида в долгосроч­ной перспективе, внутренне взаимодействуя и друг с другом и с ситуацией. Например, тревожность — это склонность испытывать страх или беспокойство в ситуации, где присутствует какая-то угроза, общительность — склонность к дружественному поведению в ситуациях, включающих общение, и т. д.

«Черты личности» не являются статичными или просто реак­тивными, они включают динамические мотивационные тенденции, склонность искать или создавать ситуации, благоприятствующие их проявлению. Индивид, обладающий чертой интеллектуальной открытости, старается читать книги, посещает лекции, обсуждает новые идеи, тогда как человек интеллектуально закрытый этого обычно не делает. Внутренняя днспозиционная последовательность, проявляющаяся в разных поведенческих формах, имеет и возраст­ную специфику. Одна и та же тревожность может у подростка про­являться преимущественно в напряженных отношениях со сверст­никами, у взрослого — в чувстве профессиональной неуверенности, у старика — в гипертрофированном страхе болезни и смерти.

Зная психологические свойства индивида, нельзя с уверен­ностью предсказать, как он поступит в какой-то конкретной ситуа­ции (это зависит от множества причин, лежащих вне его инди­видуальности), но такое знание эффективно для объяснения и предсказания специфического поведения людей данного типа или поведения данного индивида в более нли менее длительной пер­спективе.

Возьмем, например, такую черту, как честность. Можно ли считать, что человек, проявивший честность в одной ситуации, окажется честным и в другой? Видимо, нельзя. В исследовании Г. Хартшорна и М. Мэя фиксировалось поведение одних и тех же детей (испытуемыми были свыше 8 тысяч детей) в разных ситуа­циях: пользование шпаргалкой в классе, обман при выполнении домашнего задания, жульничество в игре, хищение денег, ложь, фальсификация результатов спортивных соревнований и т. д. Взаимные корреляции 23 подобных тестов оказались очень низки­ми, приводя к мысли, что проявление честности в одной ситуации имеет низкую предсказательную ценность для другой единичной ситуации. Но стоило ученым соединить несколько тестов в единую

162

шкалу, как она сразу же обрела высокую прогностическую цен­ность, позволяя предсказать поведение данного ребенка почти в половине экспериментальных ситуаций. Так же рассуждаем мы и в обыденной жизни: судить о человеке по одному поступку наивно, но несколько однотипных поступков — это уже нечто...

Экспериментальная психология судит о постоянстве или из­менчивости личности по определенным тестовым показателям. Однако дименсиональиое постоянство может объясняться не толь­ко неизменностью измеряемых черт, но и другими причинами, например тем, что человек разгадал замысел психологов или помнит свои прошлые ответы. Не легче зафиксировать и преем­ственность поведения. Пытаясь предсказывать или объяснять поведение индивида особенностями его прошлого (ретродикция), нужно учитывать, что «одно и то же» по внешним признакам поведение может иметь в разном возрасте совершенно разный психологический смысл. Если, например, ребенок мучает кошку, это еще не значит, что он обязательно вырастет жестоким. Кроме того, существует так называемый «дремлющий» или «отсрочен­ный» эффект, когда какое-то качество долгое время существует в виде скрытого предрасположения и проявляется лишь на опре­деленном этапе развития человека, причем в разных возрастах по-разному. Например, свойства поведения подростка, по кото­рым можно предсказать уровень его психического здоровья в 30 лет, иные, нежели те, по которым прогнозируется психическое здоровье 40-летних,

Любая теория развития личности постулирует наличие в этом процессе определенных последовательных фаз или стадий. Но существует по крайней мере пять разных теоретических моделей индивидуального развития. Одна модель предполагает, что, хотя темпы развития разных индивидов неодинаковы и поэтому они достигают зрелости в разном возрасте (принцип гетерохронности), конечный результат и критерии зрелости для всех одинаковы. Другая модель исходит из того, что период развития и роста жестко ограничен хронологическим возрастом: то, что было упу­щено в детстве, позже наверстать невозможно, и индивидуальные особенности взрослого человека можно предсказать уже в детст­ве. Третья модель, отталкиваясь от того, что продолжительность периода роста и развития у разных людей неодинакова, полагает невозможным предсказать свойства взрослого человека по его раннему детству; индивид, отставший на одной стадии развития, может вырваться вперед на другой. Четвертая модель акцентирует внимание на том, что развитие гетерохронно не только в межин­дивидуальном, но и в интраиндивидуальном смысле: разные под­системы организма и личности достигают пика развития разно­временно, поэтому взрослый стоит в одних отношениях выше, а в других — ниже ребенка. Пятая модель подчеркивает прежде всего специфические для каждой фазы развития индивида внутренние противоречия, способ разрешения которых предопределяет воз­можности следующего этапа (такова теория Э. Эрнксона).

11*

163

Но ведь, кроме теорий, есть эмпирические данные. Пока психо­логия развития ограничивалась сравнительно-возрастными иссле­дованиями, проблема постоянства личности не могла обсуждаться предметно. Но в последние десятилетия широкое распространение получили лонгитюдные исследования, прослеживающие развитие одних и тех же людей на протяжении длительного времени...

Общий вывод всех лонгитюдов — устойчивость, постоянство и преемственность индивидуально-личностных черт на всех стадиях развития выражены сильнее, чем изменчивость. Однако преемст­венность личности и ее свойств не исключает их развития и изме­нения, причем соотношение того и другого зависит от целого ряда условий.

Прежде всего степень постоянства или изменчивости индиви­дуальных свойств связана с их собственной природой и предпола­гаемой детерминацией.

Биологически стабильные черты, обусловленные генетически или возникшие в начальных стадиях онтогенеза, устойчиво сохра­няются на протяжении всей жизни и теснее связаны с полом, чем с возрастом. Культурно-обусловленные черты значительно более изменчивы, причем сдвиги, которые в сравнительно-возрастных исследованиях кажутся зависящими от возраста, на самом деле часто выражают социально-исторические различия. Биокультур­ные черты, подчиненные двойной детерминации, варьируют в за­висимости как от биологических, так и от социально-культурных условий.

По данным многих исследований, наибольшей стабильностью обладают когнитивные свойства, в частности так называемые пер­вичные умственные способности, и свойства, связанные с типом высшей нервной деятельности (темперамент, экстраверсия или интроверсия, эмоциональная реактивность и невротизм).

Многолетнее постоянство многих поведенческих и мотивацион-ных синдромов также не вызывает сомнений. Например, описание тремя разными воспитательницами поведения одних и тех же де­тей в 3, 4 и 7 лет оказалось очень сходным. Оценка несколькими одноклассниками степени агрессивности (склонность затевать драки и т. д.) 200 мальчиков-шестиклассников мало изменилась три года спустя. «Многие формы поведения 6—10-летнего ребенка и отдельные формы его поведения между 3 и 6 годами уже позво­ляют достаточно определенно предсказать теоретически связан­ные с ними формы поведения молодого взрослого. Пассивный уход из стрессовых ситуаций, зависимость от семьи, вспыльчивость, любовь к умственной деятельности, коммуникативная тревожность, полоролевая идентификация и сексуальное поведение взрослого связаны с его аналогичными, в разумных пределах, поведенчески­ми диспозициями в первые школьные годы» (Каган И., Мосс X.).

Высокое психическое постоянство наблюдается и у взрослых. У 53 женщин, тестированных в 30-летнем и вторично в 70-летнем возрасте, устойчивыми оказались 10 из 16 измерений. По данным П. Коста и Р. Мак-Крэ, мужчины от 17 до 85 лет, трижды тести-

164

рованные с интервалом в 6—12 лет, не обнаружили почти ника­ких сдвигов в темпераменте н многих других показателях. Лон-гнтюдными исследованиями установлено также, что такие черты, как активность, переменчивость настроений, самоконтроль и уве­ренность в себе, зависят как от «личностных синдромов», так и от социальных факторов (образование, профессия, социальное по­ложение и т. п.) гораздо больше, чем от возраста; но одни и те же черты у одних людей сравнительно постоянны, а у других из­менчивы. К числу устойчивых личностных черт относятся, как свидетельствуют данные разных исследований, потребность в до­стижении и творческий стиль мышления.

У мужчин самыми устойчивыми оказались такие черты, как пораженчество, готовность примириться с неудачей, высокий уро­вень притязаний, интеллектуальные интересы, изменчивость на­строений, а у женщин — эстетическая реактивность, жизнерадост­ность, настойчивость, желг*ние дойти до пределов возможного.

Однако разной степенью изменчивости отличаются не только личностные черты, но и индивиды. Поэтому правильнее ставить не вопрос «Остаются ли люди неизменными?», а «Какие люди изменяются, какие — нет и почему?» Сравнивая взрослых лю­дей с тем, какими они были в 13—Ч лет, Д. Блок статистиче­ски выделил пять мужских и шесть женских типов развития лич­ности.

Некоторые из этих типов отличаются большим постоянством психических черт. Так, мужчины, обладающие упругим, эластич­ным «Я», в 13—14 лет отличались от сверстников надежностью, продуктивностью, честолюбием и хорошими способностями, широ­той интересов, самообладанием, прямотой, дружелюбием, фило­софскими интересами и сравнительной удовлетворенностью со­бой. Этн свойства они сохранили и в 45 лет, утратив лишь часть былого эмоционального тепла и отзывчивости. Такие люди высо­ко ценят независимость и объективность и имеют высокие пока­затели по таким шкалам, как доминантность, принятие себя, чув­ство благополучия, интеллектуальная эффективность и психоло­гическая настроенность ума.

Весьма устойчивы и черты неуравновешенных мужчин со сла­бым самоконтролем, для которых характерны импульсивность и непостоянство. Подростками они отличались бунтарством, болт­ливостью, любовью к рискованным поступкам и отступлениям от принятого образа мышления, раздражительностью, негативиз­мом, агрессивностью, слабой контролируемостью. Пониженный самоконтроль, склонность драматизировать свои жизненные си­туации, непредсказуемость и экспрессивность характеризуют их л во взрослом возрасте. Они чаще, чем остальные мужчины, ме­няли свою работу.

Принадлежащие к третьему мужскому типу — с гипертрофи­рованным контролем — в подростковом возрасте отличались по­вышенной эмоциональной чувствительностью, самоуглублен­ностью, склонностью к рефлексии. Этн мальчики плохо чувство-

165

зали себя в неопределенных ситуациях, не умели быстро менять роли, легко отчаивались в успехе, были зависимы и недоверчивы. Перевалив за сорок, они остались столь же ранимыми, склонны­ми уходить от потенциальных фрустраций, испытывать жалость к себе, напряженными и зависимыми и т. п. Среди них самый вы­сокий процент холостяков <.. .>

Некоторые другие люди, напротив, сильно меняются от юнос­ти к зрелости. Таковы, например, мужчины, у которых буриая, напряженная юность сменяется спокойной, размеренной жизнью в зрелые годы, и женщины-«интеллектуалкн», которые в юности поглощены умственными поисками и кажутся эмоционально су­ше, холоднее своих ровесниц, а затем преодолевают коммуника­тивные трудности, становятся мягче, теплее и т. д.

Об устойчивости личностных синдромов, связанных с само­контролем и «силой Я», свидетельствуют и позднейшие исследо­вания. Лонгитюдное исследование 116 детей (59 мальчиков и 57 девочек), тестированных в 3, 4, 5, 7 н 11 лет, показало, что 4-летние мальчики, проявившие в краткосрочном лабораторном эксперименте сильный самоконтроль (способность отсрочить удовлетворение своих непосредственных желаний, противостоять соблазну н т. п.), в более старших возрастах, семь лет спустя, описываются экспертами как способные контролировать свои эмо­циональные импульсы, внимательные, умеющие сосредоточиться, рефлексивные, склонные к размышлению, надежные н т. д. На­против, мальчики, у которых эта способность была наименее раз­вита, и в старших возрастах отличаются слабым самоконтролем: беспокойны, суетливы, эмоционально экспрессивны, агрессивны, раздражительны и неустойчивы, а в стрессовых ситуациях' про­являют незрелость. Взаимосвязь между самоконтролем и способ­ностью отсрочить получение удовольствия существует н у дево­чек, но у ннх она выглядит сложнее.

Хотя стабильность многих индивидуально-личностных черт можно считать доказанной, нельзя не оговориться, что речь идет преимущественно о психодинамических свойствах, так илн иначе связанных с особенностями нервной системы. А как обстоит дело с содержанием личности, с ее ценностными ориентациями, убеж­дениями, мировоззренческой направленностью, т. е. такими чер­тами, в которых индивид не просто реализует заложенные в нем потенции, но осуществляет свой самосознательный выбор? Влия­ние разнообразных факторов среды, от всемирно-исторических событий до, казалось бы, случайных, но тем не менее судьбонос­ных встреч, в этом случае колоссально. Обычно люди высоко це­нят постоянство жизненных планов и установок. Человек-моно­лит априорно вызывает больше уважения, нежели человек-флю­гер. Но всякий априоризм — вещь коварная. Твердость убежде­ний, как точно заметил В. О. Ключевский, может отражать не только последовательность мышления, но н инерцию мысли.

От чего же зависит сохранение, изменение н развитие лич­ности не в онтогенетическом, а в более широком и емком биогра-

166

фическом ключе? Традиционная психология знает три подхода к проблеме. Биогенетическая ориентация полагает, что, посколь­ку развитие человека, как и всякого другого организма, есть он­тогенез с заложенной в нем филогенетической программой, его основные закономерности, стадии и свойства одинаковы, хотя социокультурные и ситуативные факторы и накладывают свой от­печаток на форму их протекания. Социогенетическая ориентация ставит во главу угла процессы социализации, научения в широ­ком смысле слова, утверждая, что возрастные изменения зависят прежде всего от сдвигов в общественном положении, системе со­циальных ролей, прав и обязанностей, короче — структуре соци­альной деятельности индивида. IIерсонологическая ориентация выдвигает на первый план сознание и самосознание субъекта, по­лагая, что основу развития личности, в отличие от развития ор­ганизма, составляет творческий процесс формирования и реали­зации ее собственных жизненных целей и ценностей. Поскольку каждая из этих моделей (реализация биологически заданной про­граммы, социализация и сознательное самоосуществление) отра­жает реальные стороны развития личности, спор по принципу «или-или» не имеет смысла. «Развести» эти модели по разным «носителям» (организм, социальный индивид, личность) также невозможно, ибо это означало бы жестокое, однозначное разграни­чение органических, социальных и психических свойств индиви­да, против которого выступает вся современная наука.

Теоретическое решение проблемы заключается, по-видимому, в том, что личность, как и культура, есть система, которая на всем протяжении своего развития приспосабливается к своей внешней и внутренней среде и одновременно более или менее це­ленаправленно и активно изменяет ее, адаптируя к своим осознан­ным потребностям. Именно в направлении такого интегративного синтеза и движется советская теоретическая психология.

Но соотношение генетически заданного, социально воспитан­ного и самостоятельно достигнутого принципиально неодинаково у разных индивидов, в различных видах деятельности и социаль­но-исторических ситуациях. А если свойства и поведение личнос­ти не могут быть выведены ни из какой отдельной системы де­терминант, то рушится и идея единообразного протекания воз­растных процессов. Так альтернативная постановка вопроса — возраст определяет свойства личности или, напротив, тип лич­ности обусловливает возрастные свойства — сменяется идеей диалектического взаимодействия того и другого, причем опять-таки не вообще, а в пределах конкретной сферы деятельности, в определенных социальных условиях.

Соответственно усложняется и система возрастных категорий, которые имеют не одну, как считали раньше, а три системы от­счета — индивидуальное развитие, возрастная стратификация об­щества и возрастная символика культуры. Понятия «время жиз­ни», «жизненный цикл» и «жизненный путь» часто употребляются как синонимы. Но содержание их существенно различно.

167

Время жизни, ее протяженность обозначает просто временной интервал между рождением и смертью. Продолжительность жиз­ни имеет важные социальные и психологические последствия. От нее во многом зависит, например, длительность сосуществования поколений, продолжительность первичной социализации детей и т. д. Тем не менее «время жизни»—понятие формальное, обо­значающее лишь хронологические рамки индивидуального сущест­вования, безотносительно к его содержанию.

Понятие «жизненный цикл» предполагает, что течение жизни подчинено известной закономерности, а его этапы, подобно вре­менам года, образуют постепенный круговорот. Идея цикличнос­ти человеческой жизни, подобно природным процессам, — один из древнейших образов нашего сознания. Многие биологические и социальные возрастные процессы действительно являются цикли­ческими. Организм человека проходит последовательность рож­дения, роста, созревания, старения и смерти. Личность усваивает, выполняет и затем постепенно оставляет определенный набор со­циальных ролей (трудовых, семейных, родительских), а потом тот же цикл повторяют ее потомки. Цикличность характеризует и смену поколений в обществе. Не лишены эвристической цен­ности и аналогии между восходящей и нисходящей фазами раз­вития. Однако понятие жизненного цикла предполагает некото­рую замкнутость, завершенность процесса, центр которого нахо­дится в нем самом. Между тем развитие личности осуществляет­ся в широком взаимодействии с другими людьми и социальными институтами, что не укладывается в циклическую схему. Даже если каждый отдельный аспект ее или компонент представляет собой некоторый цикл (биологический жизненный цикл, семей­ный цикл, профессионально-трудовой цикл), индивидуальное раз­витие— не сумма вариаций на заданную тему, а конкретная история, где многое делается заново, методом проб и ошибок.

Понятие «жизненный путь» как раз и подразумевает единст­во многих автономных линий развития, которые сходятся, расхо­дятся или пересекаются, но не могут быть поняты отдельно друг от друга и от конкретных социально-исторических условий. Его изучение обязательно должно быть междисциплинарным — психо-лого-социолого-историческим, не замыкаясь в рамки традицион­ной для психологии теоретической модели онтогенеза. Выражение «развитие личности в онтогенезе», если понимать его буквально, заключает в себе противоречие в терминах. Превращение инди­вида из объекта или агента социальной деятельности в ее субъ­ект (а именно это разумеется под формированием и развитием личности) невозможно помимо и вне его собственной социальной активности, конечно же, не запрограммировано в его организме и требует гораздо более сложных методов исследования и прин­ципов периодизации.

Кон И. С. В поисках себя. М., 1984, с. 158—17а

168

ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ

П. Я. Гальперин К ПРОБЛЕМЕ ВНИМАНИЯ

С тех пор как психология стала отдельной областью знания, психологи самых разных направлений единодушно отрицают вни­мание как самостоятельную форму психической деятельности. Правда, по разным основаниям.

Одни потому, что вообще отрицают деятельность субъекта и все формы психической деятельности сводят к разным проявле­ниям того или иного общего механизма — ассоциаций, образова­ния структур. Другие потому, что отождествляют внимание с разными психическими функциями или с какой-нибудь их сторо­ной; и не было такой функции, сочетания функций или такого психического явления — от «направленности» до «изменения ор­ганизации» психической деятельности, от «темного» кинестетиче­ского ощущения и двигательных установок до сознания в це­лом,— с которым не отождествляли бы внимание.

Когда внимание отрицают вместе с другими психическими функциями, это не затрагивает его в частности. Когда же внима­ние отождествляют с другими психическими явлениями и про­цессами, то в этом уже проступают реальные трудности пробле­мы внимания — невозможность выделить его как самостоятельную форму психической деятельности. Анализ этих трудностей приво­дит к заключению, что в основе самых разных взглядов на при­роду внимания лежат два кардинальных факта:

1. Внимание нигде не выступает как самостоятельный про­цесс. И про себя и внешнему наблюдению оно открывается как направленность, настроенность и сосредоточенность любой пси­хической деятельности, следовательно, только как сторона или свойство этой деятельности.

2. Внимание не имеет своего отдельного, специфического про­дукта. Его результатом является улучшение всякой деятельности, к которой оно присоединяется. Между тем именно наличие ха­рактерного продукта служит главным доказательством наличия соответствующей функции (даже там, где процесс ее совсем или почти совсем неизвестен). У внимания такого продукта нет, и это более всего говорит против оценки внимания как отдельной фор­мы психической деятельности.

169

Нельзя отрицать значения этих фактов и правомерности вы­текающего из них и столь обескураживающего вывода. Хотя у нас всегда остается какое-то внутреннее несогласие с ним и в пользу такого несогласия можно было бы привести ряд соображений о странном и тяжелом положении, в которое ставит нас такое по­нимание внимания, но пока соображениям противостоят факты, а у психологии нет других источников фактов, кроме наблюдения (внешнего, за телесными проявлениями внимания, и внутреннего, за переживанием внимания), указанные выше факты сохраняют полное значение, и отрицание внимания как отдельной формы психической деятельности представляется и неизбежным и оправ-данным.

Исследования «умственных действий» позволяют подойти к этому вопросу с несколько иной стороны. В результате этих ис­следований было установлено, что формирование умственных Дей­ствий в конце концов приводит к образованию мысли, мысль же представляет собой двойное образование: мыслимое предметное содержание и собственно мышление о нем как психическое дей­ствие, обращенное на это содержание. Анализ показал далее, что вторая часть этой диады есть не что иное, как внимание, и.что это внутреннее внимание формируется из контроля за предмет­ным содержанием действия. Тогда, естественно, следует вопрос: нельзя ли вообще понять внимание как функцию психического контроля? Нижеследующее изложение имело целью показать, что понимание психики как ориентировочной деятельности и знание тех изменений, которые претерпевает действие, становясь умствен­ным, действительно открывают такую возможность и позволяют иначе и более оптимистично взглянуть на положение вещей в проблеме внимания.

Понимание психики как ориентировочной деятельности озна­чает подход к ней не со стороны «явлений сознания», а со сто­роны ее объективной роли в поведении. В отличие от всякой дру­гой психическая ориентировка предполагает образ — среды дей­ствия и самого действия,— образ, на основе которого и происхо­дит управление действием. Управление действием на основе об­раза требует сопоставления задания с его исполнением. Следова­тельно, контроль составляет необходимую и существенную часть такого управления. Формы контроля могут быть различны, сте­пень их развития — тоже, но без контроля за течением действия управление им — это основная задача ориентировочной деятель­ности— оказалось бы вообще невозможным. В той или иной фор­ме, с разной степенью обособления и развития контроль состав­ляет неотъемлемый элемент психики как ориентировочной дея­тельности.

Но в отличие от других действий, которые производят какой-нибудь продукт, деятельность контроля не имеет отдельного про­дукта. Она всегда направлена на то, что хотя бы частично уже существует, происходит, создано другими процессами; чтобы контролировать, нужно иметь, что контролировать. Допустим, что

170

внимание представляет собой как раз такую функцию контро­ля — ведь это даже непосредственно в чем-то близко подходит к его обычному пониманию, — сразу отпадет самое тяжелое из всех возражений против внимания как самостоятельной формы психической деятельности: отсутствие отдельного характерного продукта.

Знание тех изменений, которые наступают при формировании умственных действий, устраняет второе возражение: невозмож­ность указать на содержание процесса внимания. Теперь мы зна­ем, что, становясь умственным, действие неизбежно сокращается, приближаясь к «действию по формуле». На участке сокращения происходит как бы непосредственный, ассоциативный переход между сохранившимися звеньями (в случае «действия по форму­ле»— от исходных данных к результату). Для наблюдателя этот переход лишен конкретного содержания, но в зависимости от то­го, как происходило, велось сокращение, он сопровождается или не сопровождается 1) пониманием сокращенного содержания и 2) переживанием своей активности. Если сокращение планомер­но намечалось и усваивалось, такое понимание и переживание образуются и сохраняются. Но если сокращение действия проис­ходило стихийно, то сокращенное содержание забывается, а с ним и ощущение своей активности при автоматизированном выполне­нии сокращенного действия. Как раз этот второй случай больше всего отвечает обычному порядку формирования психических функций. Если далее стихийно сложившаяся функция к тому же не имеет своего отдельного продукта и всегда протекает лишь в связи с какой-нибудь другой деятельностью, то для наблюдения (и внешнего и внутреннего) оно представляется лишь стороной последней — не как внимание, а как внимательность (при выпол­нении этой другой, основной деятельности).

Стихийно сложившаяся деятельность контроля, становясь ум­ственной и сокращенной, с естественной необходимостью должна представляться лишенной содержания, а с ним и самостоятель­ности,— стороной или свойством какой-нибудь другой деятельно­сти (которую она контролирует). Это как раз и отвечает наблю­даемой картине внимания. Отсюда ясно, что указанные выше два факта, играющие такую отрицательную роль в учении о внима­нии, на самом деле имеют очень ограниченное значение: они вы­ражают положение, каким оно представляется во внутреннем и внешнем наблюдении, выражают ограниченность психологической науки данными «непосредственного наблюдения».

Однако нужно подчеркнуть, что внимание — отдельный, кон­кретный акт внимания — образуется лишь тогда, когда действие контроля становится не только умственным, но и сокращенным. Процесс контроля, выполняемый как развернутая предметная деятельность, есть лишь то, что он есть, и отнюдь не является вниманием. Наоборот, он сам требует внимания, сложившегося к этому времени. Но когда новое действие контроля превраща­ется в умственное и сокращенное, тогда и только тогда оно ета-

171

ловится вниманием — новым, конкретным процессом внимания. Не всякий контроль есть внимание, но всякое внимание есть кон­троль.

Еще одно соображение. Контроль лишь оценивает деятель­ность или ее результаты, а внимание их улучшает. Как же вни­мание, если оно является психическим контролем, дает не только оценку, но и улучшение деятельности? Это происходит благодаря тому, что контроль осуществляется с помощью критерия, меры, образца, а в психологии давно известно, что наличие такого об­разца — «предваряющего образа», — создавая возможность более четкого сравнения и различения, ведет к гораздо лучшему рас­познаванию явлений (и отсюда — к другим положительным из­менениям, столь характерным для внимания).

Примеры этого общеизвестны: если предварительно дают про­слушать камертон, то соответствующий звук легко выделяется из сложного аккорда, обертон—из сложного тона: если песня зна­кома, ее слова различаются даже в плохой передаче; если извест­но, о чем идет речь, то слова гораздо легче узнаются и в нераз­борчивом тексте и т. д. Эти факты в свое время объясняли про­цессом апперцепции. Плохое, мнимое объяснение, но факты не­сомненны; они обширны и значительны. Значение их сводится к тому, что наличие предваряющего образа увеличивает разли­чительную способность в отношении своего объекта и снижает ее в отношении всех остальных.

Так, применение образца объясняет два основных свойства внимания — его избирательность (которая, следовательно, вовсе не всегда выражает интерес) и положительное влияние на вся­кую деятельность, с которой оно связывается. И это — первая проверка гипотезы внимания как деятельности психического контроля.

Вторая заключается в том, что, зная конкретное содержание деятельности внимания, мы можем ответить на трудный вопрос о природе произвольного внимания. До сих пор его отличитель­ными признаками считают наличие цели (быть внимательным) и усилий (сохранить внимание на предмете, который сам его не вызывает). Но давно известно, что оба эти признака несостоя­тельны. Если мы достаточно знакомы с предметом, то независимо от интереса к нему внимание становится произвольным — без за­дачи и усилий быть внимательным. Да и вообще говоря, цель и усилия свидетельствуют лишь о том, чего мы хотим, но не о том, чего мы достигаем; если же усилия (быть внимательным) оста­ются безуспешными, то и внимание остается непроизвольным. Давно было сказано, что в целях выражаются наши потребности, наша зависимость от обстоятельств — наша несвобода. А усилия в известном отношении обратно пропорциональны действительным возможностям: чем больше оснащена деятельность, тем меньше усилий она требует.

Л. С. Выготский был глубоко прав, когда пытался перенести в психологию, в частности в проблему внимания, общее положе-

172

нне марксизма о средствах деятельности как решающем условии и мериле произвольности. Но как понимать средства психической деятельности? Выготский считал ими знаки, опираясь на которые человек может сделать то, что не может выполнить без них. Од­нако способ использования знака еще должен быть понят, и есте­ственно, что вскоре Выготский обнаружил, что знак выполняет роль психологического орудия, лишь поскольку сам получает зна­чение. Приравнивая значение знака к понятию, Выготский ставил развитие произвольности психических функций в зависимость от развития понятий, т. е. от понимания того, как следует действо­вать в данном случае. Но такое рационалистическое понимание произвольности означает неправомерное сужение проблемы: ко­нечно, произвольность требует понимания обстоятельств, однако не всякое, даже правильное их понимание равнозначно произ­вольности— нужно еще иметь возможность действовать согласно такому пониманию и располагать необходимыми для этого сред­ствами. Вопрос о средствах психической деятельности человека не сводится к пониманию, и решение этого вопроса у Выготского не может считаться окончательным.

С точки зрения внимания как деятельности психического конт­роля вопрос о структуре произвольного внимания решается сле­дующим образом: внимание произвольное есть внимание плано­мерное. Это—контроль за действием, выполняемый на основе за­ранее составленного плана, с помощью заранее установленных критериев и способов их применения. Наличие такого плана и критериев и способов действия позволяет вести контроль, а вме­сте с тем и направлять внимание на то, на что мы хотим его на­править, а не на то, что «само бросается в глаза». Конечно, такое планомерное действие по своему происхождению и природе явля­ется общественным и предполагает участие речи в его организа­ции; оно возможно только у человека. Как всякое действие, при­обретаемое по общественному образцу, оно сначала выступает и осваивается в своей внешней форме (когда оно, как уже сказано, еще не является вниманием) и лишь загем, в своей речевой фор­ме переходит в умственный план и, сократившись, становится произвольным вниманием. Благодаря своей объективно-общест­венной организации и поэтапному усвоению такое действие не зависит ни от непосредственно привлекательных свойств объ­екта, ни от нарушающих влияний преходящих состояний само­го человека — оно произвольно в собственном и полном смыс­ле слова.

Непроизвольное внимание тоже есть контроль, но контроль, идущий за тем, что в предмете или обстановке «само бросается в глаза». В этом случае в качестве мерила используется одна часть объекта для другой, начальный отрезок связи — для сопоставле­ния с ее продолжением. И маршрут и средства контроля здесь следуют не по заранее намеченному плану и диктуются объек­том, от которого в обоих этих отношениях мы целиком зависим, и потому непроизвольны. Но содержание деятельности внимания

173

и здесь составляет контроль—контроль за тем, чго устанав­ливают восприятие нлн мышление, память или чувство.

Конечно, трактовка внимания как отдельной формы психиче­ской деятельности пока остается гипотезой. Но, помимо устране­ния теоретических трудностей, ее преимущество в том, что она открывает возможность экспериментального исследования и про­верки, возможность планомерного формирования внимания. Зная его содержание как деятельности и пути формирования послед­ней как умственной деятельности, мы можем обучать вниманию, подобно всякой другой психической деятельности. А именно: что­бы сформировать новый прием произвольного внимания, мы дол­жны наряду с основной деятельностью дать задание проверить (или проверять) ее, указать для этого критерий и приемы, общий путь и последовательность. Все это сначала нужно давать внеш­не, в материальной илн материализованной форме — начинать следует не с внимания, а с организации контроля как определен­ного внешнего действия (которое лишь потом будет преобразова­но в новый акт внимания). А дальше это действие контроля, пу­тем поэтапной отработки, доводится до умственной, обобщен­ной, сокращенной н автоматизированной формы, когда оно соб­ственно и превращается в акт внимания, отвечающий новому заданию.

Непроизвольное внимание ребенка тоже можно роспитывать таким, каким мы хотим его видеть. В этом случае мы не ставим ребенку специальной задачи контроля, но учим выполнять основ­ную деятельность определенным способом: тщательно прослежи­вая ее отдельные звенья, сравнивая н различая их, их связи и отношения. Таким образом, не выделяя контроль в особую зада­чу, мы включаем его в основную деятельность как способ ее осу­ществления. Тогда вместе с основной деятельное! ью происходит и формирование непроизвольного внимания.

С точки зрения внимания как деятельности психического конт­роля все конкретные акты внимания—и произвольного н непро­извольного— являются результатом формирования новых умст­венных действий. И произвольное и непроизвольное внимание должны быть созданы, воспитаны в индивидуальном опыте; у че­ловека— всегда по общественно данным образцам. При плано­мерном воспитании внимания такие образцы должны заранее от­бираться как самые успешные и перспективные — для каждой сферы деятельности, на каждом уровне развития. И можно наде­яться, что, поскольку теперь в общем известны и содержание дея­тельности внимания, и порядок воспитания полноценных умствен­ных действий, задача планомерного формирования все новых и новых актов внимания уже не составит принципиальной трудно­сти.

Доклады АПН РСФСР, 1958, № 3.

174

А. А. Леонов, В. И. Лебедев

ВЛИЯНИЕ ИЗОЛЯЦИИ НА ПСИХИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ

ЧЕЛОВЕКА

В обычных условиях жизни на Земле перед глазами человека сменяются сотнн и тысячи различных картин природы и творе­ний его собственных рук. На органы слуха постоянно действуют всевозможные звуки, создавая разноголосый акустический фон. Рецепторы кожи воспринимают изменения температуры.

В межпланетном полете космонавты месяцами будут видеть в иллюминаторы лишь яркие немигающие звезды на черном без­донном небе и ослепительный диск незаходящего солнца. Не бу­дет ни дня, ни ночи, ни зимы, ни лета, к которым так привыкли люди на нашей планете. Начиная уже с первых полетов на Луну члены экипажей космических кораблей «Аполлон» жаловались на однообразие впечатлений на «перегоне» Земля — Луна. Когда выключатся маршевые двигатели корабля, космонавты попадут в царство безмолвия. <...>

Как показывают наблюдения, недостаток притока раздражи­телей приводит к своеобразному переживанию, получившему название «сенсорного голода». Если «информационный голод» обусловливается недостатком «пиши» для второй (словесной) сигнальной системы, то «сенсорный голод» — недостатком впе­чатлений от реальной действительности для первой сигнальной системы.

«СЕНСОРНЫЙ ГОЛОД»

«В космическом полете, — пишет А. Г. Николаев, — нам не хватало земных, привычных человеку звуков и явлений, Там не было слышно шумов, характерных для города илн села, шумов леса и ветра, пения лесных птиц, не было н аромата прекрасных цветов, и земли, воды и леса. Не было нам ни жарко, ни холод­но. Не ощущали мы ни ветра, ни дождя, нет там ни вьюги, ни снега. По земным привычным звукам, явлениям и ароматам мы поистине сильно скучали. Иногда все это земное чувствовали, слышали и видели во сне».

Жизнь в Антарктике, по мнению Р. Бэрда, во многих отно­шениях напоминает жизнь «на темной, мертвой, замерзшей пла- * нете», так как в течение долгих месяцев станция, базирующаяся в застывшей неподвижности ледового мира, становится недосяга­емой, как и далекая планета. Незаходящее солнце летом, посто­янный свет луны и мерцание звезд полярной ночи по своему по­стоянству приближают жизнь к условиям длительного космиче­ского полета. Необходимость зимовщиков большую часть време­ни находиться в помещениях имеет много общего с жизнью эки­пажа межпланетного корабля.

«Антарктическая ночь таит в себе что-то сверхъестествен-

175

ное, — пишет в своей книге «У южного полюса» К. Борхгре-виик. — Быть может, чары нерушимого одиночества усиливают сознание того, что мы оторваны от всего человечества... Нам не хватало света, движения, воздуха. Мы как бы старели на глазах друг друга... Тишина временами стучала в ушах, всякое наруше­ние ужасной пустоты и оторванности было облегчением... Так текли без перемен длинные и темные дни зимы. Медленно и скучно проходило время, и лишь обязательная запись показании инструментов вносила некоторое разнообразие».

Гнет полярной ночи особенно сильно ощущался в прошлом, когда исследовательские партии были малочисленны, у зимовщи­ков не было ни электричества, ни радио, ни кино. С развитием цивилизации проблема монотонности в арктических и антаркти­ческих условиях не была снята полностью. «Несмотря на все эти улучшения, — писал Р. Бэрд, — жизнь продолжала оставаться тяжелой и убогой. Кино и электрический свет помогали в тече-ниг нескольких часов рассеять мрак и пустоту полярной ночи, но им никогда не удавалось приподнять нависшую над нами гне­тущую завесу тьмы. Ничто не могло заменить солнечный свет, и отсутствие его болезненно отражалось на психике людей... Пол­нейшая тьма, которой сопровождались метели, действовала угне­тающе на человеческую психику и порождала чувство безотчет­ного панического страха». Подобное отмечают В. В. Борискин и С. Б. Слевич: «Метеорологические факторы только способст­вуют однообразию, монотонности образа жизни, так как ограни­чивают возможность бывать вне помещений. Особенно резко эта монотонность проявляется в зимние месяцы, поэтому-то именно в это время года чаще регистрируются случаи общего ухудшения самочувствия, заторможенность, замкнутость, вспыльчивость, по-х-->.лтен::ая раздражительность, словом, в наиболее резкой форме г"олзлгк.тсл психическая несовместимость. Изменения в состоя­нии здоровья полярников, вызванные длительной сенсорной не­достаточностью и рассматриваемые как некомпенсированные ре­акции со стороны центральной нервной системы, могут носить различный характер. Это может быть неадекватная реакция на какие-либо замечания, иногда приобретающая оттенок патологии; такое состояние полярника определяется как невротическое. Б крайних случаях нарушение в деятельности центральной нервной системы ведет к психозам и появлению симптомов фобий, т. е. навязчивого состояния страха, развивающегося при некоторых психических заболеваниях».

О «сенсорном голоде» в условиях Антарктики Марио Маре пи­шет: «Я бы охотно лишился своего месячного, даже двухмесяч­ного жалования ради того, чтобы взглянуть на зеленую траву, по­крытый цветами луг, на котором пасутся коровы, на березовую или буковую рощу с желтеющими листьями, по которым струятся потоки осеннего ливня».

Чувство «сенсорного голода» также отчетливо проявляется в условиях экспериментальной одиночной и групповой изоляции.

176

Испытуемый Ч. в опытах Е. М. Крутовой, находившийся в тер­мокамере, на пятый день так охарактеризовал свое состояние: «Странное самочувствие, точно меня лишили воздуха, чего-то не хватает, а чего не пойму. Я без всякой инициативы выполняю задания, неохотно. Мозг работает как-то нехотя, я постоянно лов­лю себя на мысли, что это не я, а кто-то другой все выполняет. Даже отвечать на вопросы не хочется».

У журналиста Е. Терещенко, участвовавшего в опыте в усло­виях групповой изоляции, есть такие строки в дневнике: «Вахта, обед, обследование, сон, наша жизнь забилась в каком-то лихо­радочном, но монотонном ритме. Исподволь начала подбираться нервная усталость. Мы стали раздражительнее. Заставлять себя работать стало труднее. Все чаще хотелось открыть куда-то дверь и увидеть что-то другое. Все равно что, только бы новое. Иногда мучительно, до рези в глазах, хочется увидеть яркий, определен­ный, простой свет спектра или кумачовый плакат, синее небо. Скука». А врач Е. И. Гавриков пишет: «Сегодня вдруг захотелось погулять по асфальту, посмотреть на деревья, а то пройдет пол­лета... Сегодня я думал, что .было бы приятно поставить на наш столик хотя бы маленький букетик цветов...»

Через четыре месяца после начала годичного эксперимента в наземном комплексе через шлюзовую камеру испытуемым в честь Дня космонавтики были переданы поздравления от друзей и иг­рушка— желтый цыпленок. По поводу этого случая А. Н. Бож-ко в своем дневнике записал: «Странно, что нас радует каждая яркая безделушка. Может быть, потому, что мы окружены серы­ми тонами?»

Сто с лишним лет назад в своей классической работе «Реф­лексы головного мозга» И. М. Сеченов писал о том, что одним из необходимых условий нормальной психической деятельности че­ловека является известный минимум раздражителей, поступаю­щих в мозг от органов чувств. «Это предположение И. М. Сече­нова, — писал И. П. Павлов, — было впоследствии блистательно подтверждено в одном клиническом случае. Именно у проф. Штрюмпеля случайно оказался в больнице больной, у которого была настолько повреждена нервная система, что из всех вос­принимающих поверхностей остались только два глаза и ухо. И вот, как только эти последние уцелевшие окна из внешнего ми­ра закрывались, больной тотчас же впадал в сон. Таким обра­зом, получалось полное подтверждение того, что для бодрствен-ного, деятельного состояния больших полушарий необходим из­вестный минимальный приток раздражения. Совсем недавно мне... пришлось видеть подобный же случай. Когда у него (боль­ного.— А. Л., В. Л.) открыты здоровое ухо и здоровый глаз, он вас вполие понимает, может читать и писать. Но как только вы ему закроете либо ухо, либо глаз... он непременно впадает в за­бытье и ничего из того, что происходило с ним в этот промежу­ток, не помнит».

С влиянием измененной афферентации на психическое состоя-

II Заказ 5162

177

ние людей в массовых масштабах столкнулись авиационные вра­чи в период второй мировой войны. У летчиков во время полетов появлялось сонливое состояние и чувство апатии. В 50-х годах нашего столетия с переходом авиации на реактивную технику, позволившую увеличить скорость и высоту полетов, наряду с вы­шеуказанным состоянием при высотных полетах летчики стали жаловаться на чувство физического отрыва от Земли до такой степени, что пилотам стало казаться, что они совсем с ней теря­ют контакт. Этот феномен в авиации получил название «break-off» (отрыв от Земли). Вот как описал его проявление американ­ский врач Д. Саймоне, который с экспериментальной целью в 1957 г. поднялся на воздушном шаре на высоту 30 километров: «На второй день пребывания в шаре я внезапно почувствовал, словно бы я должен подняться в Космос, как будто бы я уже принадлежу Космосу. Все чувственные связи и интересы, притя­гивающие меня к Земле, словно бы были разорваны, и я целиком слился с пустотой пространства надо мной».

Чувство «оторванности», «отрешенности» в некоторых слу­чаях сопровождалось дезориентацией в пространстве и развити­ем галлюцинаций. Следует отметить, что одно из самых первых описаний «галлюцинаторных» переживаний во время полета (по рассмотренной нами литературе) относится к 1928 г., когда боль­шая группа летчиков приняла участие в спасении экспедиции дирижабля «Италия» в полярных пустынях Арктики. Шведский летчик Лудобор во время полета отчетливо увидел сидящую фигуру человека. «Это было недалеко от мыса Северного, — рас­сказывал он, — вероятно, Мальмгрем, подумал я, но мне не пришло в голову, что если бы это был человек, он, конечно, ма­хал бы мне чем-нибудь. Я тотчас снизился, но фигура внезапно расплылась».

Запросы практики (авиации, подводного плавания, космонав­тики) вызвали к жизни многочисленные экспериментальные ис­следования на животных и людях с целью всесторонне изучить влияние ограничения раздражителей на психическое состояние человека.

Экспериментальные исследования в этой области, производи­мые на людях, были начаты Д. О. Хеббом в 40-х годах, а на жи­вотных— И. П. Павловым еще раньше, в начале века, в знаме­нитой «башне молчания». Систематическое изучение сенсорной недостаточности в интересах авиации и космонавтики началось в 50-х годах,

В ряде описанных экспериментов зарубежных исследователей применялись жесткие условия изоляции, получившие название «строгой сенсорной депривации». В этих опытах испытуемые ук­ладывались на кушетку в небольшой звуконепроницаемой и за­темненной камере илн комнате. Для ограничения тактильной чув­ствительности на руки надевали перчатки или картонные футля­ры. Двигательная активность ограничивалась словесной инструк­цией, по которой испытуемому предлагалось как можно меньше

178

двигаться. Если камера была не затемнена и звуконепроницаема, то испытуемому надевали полупрозрачные очки, пропускающие свет, но не позволяющие видеть ясно очертания предметов, а на уши — аудиофоны. Испытуемый при надетых аудиофонах посто­янно слышит монотонный шум («белый шум»), интенсивность которого превышает порог слухового восприятия.

В экспериментах, технически более совершенных, испытуемый в. специальном кислородном снаряжении погружался в воду в резервуаре. Температура воды поддерживалась па постоянном уровне +34,5 градуса. Помимо отсутствия зрительных (испытуе­мый был в маске), слуховых, обонятельных, осязательных, тем­пературных ощущений, у него резко уменьшался поток раздра­жителей от костно-мышечного аппарата. Это объясняется тем, что у человека отпадает необходимость в мышечной работе для противодействия силе тяжести.

Исследования по строгой сенсорной депривации показали,что многие здоровые люди ее не выдерживают: приходится прекра­щать опыт. Исследователями описан ряд психических нарушений, охватывающих все сферы психической деятельности.

Очень интересны эксперименты, проведенные в имитаторах космических кораблей. Один из летчиков во время 30-часового эксперимента «увидел» телевизор, плавающий в состоянии неве­сомости, а среди приборов пульта управления — какие-то незна­комые лица. Однако он пытался справиться с этими нарушения­ми восприятия, стараясь отклонить взгляд в сторону от телевизо­ра и приборов. Одного из пилотов охватил панический ужас, ког­да «полет» подходил к концу: на его глазах приборная доска начала «таять и капать на пол». Третий пилот во время экспери­мента стал жаловаться на боль в глазах из-за расплывчатого изображения на экране телевизора, хотя экран был совершенно чист, а после 22-часового пребывания в имитаторе космического корабля он стал кричать: «Очень жарко в кабине! Уберите теле­визор! Он стал коричневым! Выключите его быстрее, становится жарко, как в аду!» Попытки экспериментатора убедить испытуе­мого, что его беспокойство необоснованно (телевизор работает нормально), были тщетны. Испытуемый был удален из имита­тора в крайне возбужденном состоянии. По выходе из тренажера он сказал, что ему в конце опыта также казалось, что стены над ним начали смыкаться.

В исследованиях по сенсорной депривации, проведенных О. Н. Кузнецовым и В. И. Лебедевым, применялись длительные сурдокамерные испытания.

Исследования проводились в специально оборудованной сур­докамере, оснащенной оборудованием и приборами, позволяю­щими не только поддерживать заданный физиологический ре­жим, но и вести непрерывное наблюдение за испытуемыми и осуществлять объективную регистрацию физиологических и пси­хологических показателей.

На основании анализа экспериментальных данных можно сде-

12*

179

лать следующий вывод: в условиях сенсорной изоляции у чело­века возникают необычные психические состояния, которые вна­чале носят функциональный, обратимый характер. Необходимо отметить, что они возникают не у каждого человека. При значи­тельном увеличении сроков изоляции эти функциональные изме­нения переходят в патологические — возникают нервнопсихиче-ские заболевания (неврозы и психозы).

Леонов А. А., Лебедев В. И. Психо­логические проблемы межпланетного полета. М., 1975, с. 145—150.

О. И. Скороходова

КАК Я ПРЕДСТАВЛЯЮ ОКРУЖАЮЩИЙ МИР

ПРЕДСТАВЛЯЮ ЛИ Я ЦВЕТА

Многих зрячих чрезвычайно интересует вопрос: могу ли я представить тот или иной цвет? Некоторые даже спрашивали: нельзя ли с помощью осязания различать цвета?

На оба эти вопроса я отвечаю: «Конечно, нет». Но посколь­ку я пользуюсь языком зрячих, то о различных цветах и их от­тенках говорю теми же словами, какими принято о них гово­рить.

Представлять цвета мне очень хочется, и когда я была помо­ложе, то часто пристава л а к своим близким, чтобы они объясни­ли мие различные цвета! Например^ однажды мне сшили хорошее шерстяное платье н сказали, что оно цвета кофе с-^шлеком;'Т1о фасону платье мне очень нравилось, поэтому особенно хотелось знать, какой же это кофейный цвет? Мне ответили:

— Совершенно такой, как кофе с молоком. Представляешь? Конечно, я представила чашку горячего кофе с молоком,

представила даже запах и вкус кофе, но только не цвет, — вмес­то цвета мне представлялось мое платье, которое я очень тща­тельно ощупывала, хотя знала, что с помощью пальцев я не в состоянии увидеть кофейный цвет.

Другой раз я спросила, какого цвета мой шарф, и узнала, что он песочного цвета.

— Какой же это песочный цвет? — спросила я.

— Такой, как песок. Представляешь?

Мне очень ясно представился песок в нашем саду, который ребятишки рассыпали лопатками и ведерками. Затем мне пред­ставился берег реки, много влажного и холодного песка. Нако­нец, представился знакомый пляж на берегу моря с сухим горя­чим песком, в который я зарываю ноги, но с представлением о песочном цвете также ничего не получилось. Пытались мне

180

еще объяснить зеленый цвет, сравнивая его с травой или листь­ями на деревьях; и я припоминала траву или листья, но не бо­лее того.

Подобная же история повторилась при объяснении абрикосо­вого цвета: в моем воображении возникли нагретые солнцем ду­шистые абрикосы, которые я срываю с веток и тут же съедаю, но это отнюдь не помогло мне в смысле представления цвета абрикосов.

ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ.

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ТОМ, ЧЕГО Я НЕ ВИДЕЛА

О некоторых представлениях

Бывает так, что я остаюсь дома одна днем и вечером. Я на­хожусь в своей комнате, не воспринимаю извне никакого шума, не вижу дневного света, а вечером электрического — вообще пре­бываю во мраке и тишине, но это не значит, что я погружена в небытие.

Напротив, я знаю, что вокруг меня происходит непрерывное движение человеческой жизни независимо от того, воспринимаю я это движение или нет. Я пытаюсь представить себе жизнь лю­дей, движение в городе. Но шум и звуки представляются мне в виде непрерывных вибраций, которые я ощущаю, когда нахо­жусь на улице или когда еду в трамвае, троллейбусе и т. д. Представляю я знакомых мне людей; представляю их отдельно, то одного, то другого; представляю небольшими или большими группами, как это бывает, например, в метро. Но их голосов я не представляю, мне кажется, что они молчат или говорят очень мало и притом говорят беззвучно. Если же я захочу все-таки представить человеческие голоса, то звуки чудятся мне на кончи­ках моих пальцев, потому что некоторых своих знакомых, а так­же н собственный голос я «слушаю» руками. Я представляю, что на улице играют дети, играют весело, бегают, смеются, но их громкие крики я не представляю, а лишь предполагаю, что ребя­тишки шумят и кричат во время игры. Все то, что происходит на улнце н чего я не могу «осмотреть» руками, а лишь знаю со слов других, представляется мне в уменьшенном виде. Но когда я непосредственно воспринимаю что-либо при помощи осязания — еду в автобусе, осматриваю что-нибудь, перехожу улицу, бы­ваю в метро и т. д., тогда все представляется мне в своем нату­ральном виде и размере.

Если я попытаюсь выразить свои представления поэтическим языком, то это будет примерно так: вся жизнь, которая проте­кает вокруг, отделена от меня «стеклянной стеной». Зрячие люди видят все окружающее и могут рассказать мне об этом, но как только я захочу непосредственно воспринять эту жизнь, без по-

181

мощи зрячих и слышащих, я натыкаюсь на тонкую «стеклянную стену», которая кажется мне настоящей «китайской» стеной. Я многое о жизни знаю, но зрительно н в виде слуховых восприя­тий ее не ощущаю.

Какими мне кажутся картины

Когда я бываю в музеях и тот, кто меня сопровождает, хочет пересказать мне изображенное на какой-либо картине, я слушаю с интересом, но не всегда представляю картину такой, какова она в действительности.

Если на картине изображены предметы, которые я раньше осматривала (например, люди, деревья, тропинки, знакомые мне птицы и животные), тогда я составляю приблизительное пред­ставление о картине. Если же на картине изображается, напри­мер, солнечный восход или закат, различные пейзажи или бу­шующее море с погибающим пароходом, тогда я представляю совершенно гладкую поверхность полотна картины, к которой прикасаюсь руками, а солнце или море представляются мне от­дельно независимо от картины и такими, какими я их восприни­маю в природе: солнце согревает меня своими лучами, а море плещется у моих ног, обдавая меня каскадами ^рызг; мне чудит­ся даже специфический запах моря. \

Уходя из музея, я могу вспомнить о картинах, и мне они представляются в таком же размере, в каком я их воспринима­ла: представляется стекло, если картина была под стеклом, представляется рама — гладкая или с инкрустациями, но ие_пей­зажи, т. е. не красочные виды; мне вспоминается только содер­жание, только смысл описания, да еще тень чего-то неясного. Поэтому я предпочитаю скульптуру, как вполне доступную мое­му тактильному «зрению», а следовательно, и пониманию. Но по­скольку я пользуюсь языком зрячих и слышащих людей, посколь­ку я читаю художественную литературу, то вполне могла бы рас­сказать— и, вероятно, не хуже зрячих, — о какой-либо картине, которую никогда не видала, но, зная содержание того, что на ней изображено, тем же языком, теми же фразами, что и слышащие люди. Слушающий меня человек, наверное, не поверил бы, что я никогда не видела данную картину глазами. Однако в своих работах я пишу только правду и не хочу приписывать себе то, чего я не видела и чзго не представляю.

о животных

О некоторых животных

В разное время в разных детских книжках я читала описания многих животных, и в том числе описание льва. В связи с этим вспоминаю такой случай: нашей маленькой слепоглухонемойде-

182

вочке Марусе купили для занятий игрушечных животных — льва, свинью, лошадь, корову. Играя с Марусей, я должна была на­звать ей этих животных. Я взяла в руки льва и стала припоми­нать те описания, которые я читала, сравнивая их с этим живот­ным. Внимательно ощупывая игрушку, я обнаружила на ее голове гриву, затем осмотрела ее туловище, морду — мне совершенно ясно представился лев. Я уверенно сказала, обращаясь к воспи­тательнице:

— Это лев! Вот его грива, вот круглая голова и тупая морда...

Остальных животных (свинью, лошадь, корову) я раньше осматривала живыми и потому сразу узиала. Хотя у лошади имелась тоже грива, но длинные ноги и другое строение головы не позволяли спутать ее со львом. Свинью я сразу узнала, ка;; только прикоснулась к ее пятачку. Корову определила по рогам.

О белках я много читала, но еще не осматривала чучела. Между тем, делая различные фигурки из пластилина, я однаж­ды вылепила белку почти натуральной величины. Педагоги ска­зали, что у меня вышла очень удачная белка, и в награду за это подарили мие чучело белки. Я сравнила это чучело с моей бел­кой и убедилась, что они очень похожи друг на друга. Только чучело было пушистое, а моя белка гладкая.

Лебедя я тоже никогда не видела, но по описаниям пред­ставляла его довольно ясно. Когда мне показали игрушечного лебедя, я легко узнала его по длинной шее и голове.

Описание крокодила я тоже читала, но представить его мне очень трудно. Он представляется мне не в виде какого-нибудь определенного животного или большой рыбы, а чем-то уродли­вым, бесформенным. Все его туловище состоит из позвонков, ^спрятанных под твердым панцирем. .Представляется, что у него болына1гт©ж>ва с широкой пастью, короткие, но сильные лапы, пальцы которых соединены плавательными перепонками. Длин­ный извивающийся хвост дополняет «красоту» этого чудовища. Крокодил извивается во все стороны, что мешает определить его форму.

Однажды в магазине Мария Николаевна показала мне игру­шечного крокодила. Но эта игрушка не дала мне абсолютно никакого представления о крокодиле. Этот крокодил был наря­жен в рукавицы, обут и вообще выглядел очень нарядным фран­том.

Скороходова О. И. Как я воспри­нимаю, представляю и понимаю ок­ружающий мир. М., 1972, с. 155— 156, 188—189; 199—211.

В. П, Зинченко

ТЕОРЕГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ ВОСПРИЯТИЯ И1 ЗАДАЧИ ГЕНЕТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Проблема ощущений и восприятий принадлежит к числу важ­нейших проблем в психологии. Ее изучение имеет весьма суще­ственное теоретическое значение, поскольку в каждом сенсорном акте обнаруживается генетическая связь материального и иде­ального, происходит, по выражению В. И. Ленина, «превраще­ние энергии внешнего раздражения в факт сознания». Вместе с тем иссл едование ощущений и восприятий весьма актуально в практическом отношении. Непосредственное, чувственное отра­жение действительности составляет основу для формирования мыслительиоых процессов. Поэтому разработка психологических проблем сенсорного воспитания является необходимым условием повышения уровня умственного развития подрастающего поко­ления. Игрйя столь важную роль в умственном воспитании, раз­витие сенсо»рных процессов имеет вместе с тем весьма сущест­венное значение для совершенствования практической деятель­ности субъекта, ибо, как указывал еще И. М. Сеченов, «всякое целесообразное действие регулируется чувствованиями» и для его управления требуются сложные механизмы «обратной аффе-рентации» С^. К. Анохин), «сенсорной коррекции» (Н. А. Берн-штейн) и т. д. <...>

С точки зрения общей теории управления и регулирования эта проблема может быть обозначена как проблема изучения формирован ия и функционирования информационных систем жи­вых организ мов. <...>

Под деятельностью информационной системы мы понимаем не работу отдельных органов или частей организма, непосредст­венно связанных с получением и переработкой информации, а информационный аспект деятельности организма в целом, кото­рый отлича ется от энергетического, исполнительского и других аспектов. Соответственно изучение деятельности информацион­ных систем предполагает анализ определенных сторон деятель­ности всего организма в определенных условиях внешней среды.

Отмеченный выше подход к проблеме необходимо отличать от такого физиологического исследования, которое направлено на изучением механизмов последовательного преобразования раз­дражения в периферических рецепторах, в промежуточных ней­ронах и на более высоких этажах центральной нервной системы. Эти преобразования (сенсорное кодирование и перекодирование информации) осуществляются при выполнении как простейших, так и наибо»лее сложных информационных актов, но они ие объ­ясняют и не могут объяснить специфики восприятия как бол,ее высокой формы отражения действительности. Само собой разу­меется* что и эти более высокие, психологические формы пере-

184

работки информации производятся при посредстве определенных физиологических механизмов.

Однако здесь мы имеем дело с физиологическими механизма-ми особого рода, с механизмами высшей нервной деятельности, которые осуществляют целенаправленное поведение живых су­ществ и сами формируются под влиянием условий этого поведе­ния, «обусловливаются» ими. Организм, или, правильнее было бы сказать, субъект, живет в определенном окружении, и, для того чтобы сохраняться как система, он должен приспосабливать­ся к окружению или менять его, брать из окружения энергию и информацию.

Для того чтобы создаваемые модели могли регулировать по­ведение, они должны быть предметными, адекватно отражаю-ниши, условия задачи. Для перцептивных моделей, которые стро­ит информационная система, характерно непрерывное соотнесе­ние модели с Ъригиналом в самом процессе ее построения. Пер­цептивные модели строятся как модели предметные. <...>

Функция информационных систем состоит в регуляции и об­служивании поведения поэтому адекватность создаваемых моде­лей задачам и точность^опознавания объектов и ситуаций пред­ставляет собой один из важнейших признаков, характеризующих информационную систему. Вторым таким признаком является вре­мя построения моделей и время опознавания, совершающегося на основе уже построенных моделей. <...>

Вначале построение модели требует специальных действий и представляет для организма специальную задачу. По мере по­строения эта модель постепенно приобретает функции регулятора поведения. При дальнейшем обучении и тренировке эта модель выполняет функцию регуляции исполнительских действий все бо­лее и более совершенно. Этот процесс психологами издавна опи­сывался как процесс автоматизации действий и навыков, а выра­ботанные и заученные способы поведения назывались машинооб-разными действиями или автоматизмами. Такого рода автомати­зация наблюдается не только в сфере практических действий, но также и в сфере перцептивных, мнемических и интеллектуальных процессов... Переход от системы развернутых действий по построе­нию концептуальных моделей к непосредственно исполнительным действиям, в осуществлении которых видимым образом отсутству­ет деятельность по построению моделей, представляет собой од­но из средств повышения оперативности психических процессов.

После появления кибернетики и теории информации стали довольно распространенными сопоставления особенностей пси­хического образа, в частности перцептивного образа, со свой­ствами более элементарных информационных процессов, проте­кающих на непсихическом уровне. Однако в такого рода сопо­ставлениях преобладает сведение информации к ее количествен­ному определению.

Наряду с таким строго формальным и чисто количественным пониманием информации в кибернетике наметился другой, каче-

185

ственный или структурный подход к проблеме. Так, Н. Винер указывает, что сигналы сами являются формой модели и орга­низации. Он считает сенсорный образ частным видом информа­ции, при посредстве которой осуществляется управление чело­веческими действиями. Вследствие того что информация в сущ­ности представляет собой определенную организацию состояний ее носителя, являющуюся моделью ее источника, организм или управляющая система получает возможность использования сиг­налов для приспособления к качествам этого источника и их из­менению. <...>

Выявленные экспериментальными исследованиями качества образа восприятия: предметность, целостность, структурность, константность — позволяют отнести этот образ к типу сигнала изображения, поскольку в последнем воспроизводятся свойства элементов изоморфных множеств и отношения между этими эле­ментами.

Каково же происхождение этих образов и каким путем они приводятся в соответствие с объективной действительностью?

Согласно традиционной неврологической схеме конечным суб­стратом сенсорных процессов является корковое звено анали­заторов, где якобы и происходит преобразование нервных про­цессов в психические образы. Однако, в нервной системе происхо­дят лишь распространение или преобразование нервного процес­са, и каким путем может произойти его превращение в идеаль­ный образ, остается совершенно непонятным. Это и приводило к ложной альтернативе: либо к признанию знаковой природы ощу­щений и восприятий, либо к полному отказу от их естественно­научного объяснения.

Решающий шаг в преодолении такого рода ложных концеп­ций был сделан советскими психологами, которые, исходя из сеченовского понимания рефлекторной природы сенсорных про­цессов, начали рассматривать восприятие как своеобразное дей­ствие, направленное на обследование воспринимаемого объекта и иа создание его копии, его подобия. Таковы исследования роли «уподобляющихся» предмету движений руки и глаза в формиро­вании перцептивного образа (А. Н. Леонтьев и др.). <...>

Рецепторные аппараты представляют собой, как известно, трансформаторы энергии, или кодирующие устройства, осуще­ствляющие перевод внешних воздействий в нервный код. Таким образом, воспроизведение исходных состояний раздражения ре­цептора не может создать подобие изображения объекта. <...>

Для включения объекта в систему человеческой активности необходимо выйти за пределы ее физиологического описания и рассмотреть ее психологически как внешнюю деятельность субъ­екта, направленную на приспособление к действительности или на целесообразное ее изменение. Последняя включает в себя объ­ект со всеми его специфическими особенностями как свой собст­венный органический компонент.

Глубокие соображения по этому поводу мы находим у Гегеля,

который\указывал, что если растение, взаимодействуя с объек­том, разрушает последний, превращая его в самое себя, то бо­лее высокая форма жизни характеризуется тем, что животное в процессе Деятельности использует объект, оставляя его самим собою. Есть основания полагать, что именно в предметном харак­тере деятельности живых существ лежит ключ к пониманию про­исхождения восприятия как предметного изображения, как обра­за объекта. <...;>

Вследствие множества степеней свободы окружающих объек­тов по отношению', к воспринимающему субъекту и бесконечного многообразия условий их появления они непрерывно изменяют свое обличье, поворачиваются к нам различными сторонами.

Иначе говоря, ни один сенсорный импульс, ни одно раздраже­ние рецептора само по себе не может однозначно определить возникновение адекватного образа восприятия. Здесь необходима коррекция, исправляющая неизбежные ошибки и приводящая ко­пию или модель в соответствие с оригиналом.

Однако если такого рода модель будет материализована лишь во внутренних процессах организма (в состояниях рецепторов или коркового ядра анализатора), то сопоставление копни с ори­гиналом, наложение одного на другое окажется невозможным и, таким образом, требуемая коррекция не сможет осуществиться.

Следовательно, нужна экстернорнзацня отражательного про­цесса, которая и происходит в виде перцептивных действий, упо­добляющихся своей внешней формой воспринимаемому объекту и сопоставляющихся с особенностями этого объекта. К эффек-торным компонентам этих действии относятся движения руки, ощупывающей предмет, движения глаза, прослеживающего ви­димый контур, движения гортани, воспроизводящие слышимый звук, и т. д. Во всех этих случаях создается копня, сопостави­мая с оригиналом, и сигналы рассогласования, поступая в нерв­ную систему, могут выполнить корригирующую функцию по от­ношению к образу и, следовательно, к практическим действиям. Таким образом, перцептивное действие представляет собой свое­образное саморегулирующееся действие, обладающее механизмом обратной связи и подстраивающееся к особенностям исследуемо­го объекта.

В качестве основного предмета нашего исследования мы вы­деляем систему перцептивных действий, осуществляемых субъ­ектом в процессе практической деятельности. С помощью этих действий субъект ориентируется в окружающей действительнос­ти, отражает те ее свойства, которые необходимы для приспособ­ления к ней, для решения жизненных задач, стоящих перед ним. Поэтому процессы восприятия нельзя рассматривать вне реаль­ной жизни организма, не анализируя задач, стоящих перед ним. Последнее очень существенно, так как задачи, решаемые организ­мом в процессе приспособления, определяют те предметы и их свойства, которые необходимо выделить для осуществления того

187

или иного акта поведения; равным образом они детерминируют и способы выделения этих свойств. <...>

Как показывают экспериментальные данные, перцептивные действия выступают в своей развернутой внешней форме на ран­них ступенях онтогенеза, где наиболее очевидно обнаруживается их структура и их роль в формировании образов восприятия. В ходе дальнейшего.развития они претерпевают ряд последователь­ных изменений и сокращений, пока не облекаются в форму мгно­венного акта усмотрения объекта, который был описан предста­вителями гештальтпсихологии и ошибочно принимался ими за исходный, генетически привычный.

Этим объясняется принципиальное значение генетического ис­следования для выяснения природы восприятия, ибо изучение раз­вития перцептивных действий может вскрыть их действительное строение и их роль в отражении действительности.

Так, например, в развитых формах восприятия трудно про­вести четкие грани между действиями обнаружения, различия и идентификации; в генетическом исследовании это оказывается возможным.

Вопрос о различиях между этими действиями достаточно серь­езный, так как разные уровни восприятия — достояние не только определенного возраста, не только стадии в развитии восприя­тия. Каждая последующая ступень своим появлением не отме­няет предыдущую. Иными словами, в структуре развитого вос­приятия есть место для каждого из действий, складывающихся в процессе развития. Однако они могут существенно отличаться от своей первоначальной формы. Для выяснения степени этих отли­чий необходимо сочетание генетического и функционального ис­следования.

В изучении перцептивных операций и действий могут быть использованы также данные филогенеза. У живых существ наблю­даются информационные системы, работающие на разных уров­нях. Среди них есть такие, которые работают на низшем уровне, с минимальной переработкой информации, поступающей через сенсорные каналы, и существуют такие, которые осуществляют несколько стадий такой переработки. Можно полагать, что не­которые особенности сложных перцептивных действий, имеющих место в последнем случае, могут быть поняты при анализе ис­ходных форм, встречающихся на более низких этапах филоге­неза.

Говоря о перцептивных действиях, мы не можем не коснуться вопроса о входящих в их состав движениях (в частности, движе­ний рецепторных аппаратов) и роли этих движений в формиро­вании образа восприятия. Очевидным является факт тесной, орга­нической связи между ними; обыденное сознание часто не разли­чает их, отождествляет движение и действие. Однако на самом деле они не тождественны. Психофизиологии нормальной и пато­логической моторики широко известны факты компенсации, заме­щения одних движений другими при выполнении одних и тех же

188

действий. Возможно движение^ «без действия», например, при конвульсиях, эпилептических припадках и т. д., когда реакции мышечной системы лишены целенаправленного характера. Воз­можно и действие без движения в случае, например, умственного действия, которое производится в идеальном плане, в плане пред­ставления.

Вместе с тем... существует необходимая связь движения и действия и последнее, по крайней мере в своей исходной фор­ме— в форме внешнего материального действия, обязательно включает в себя моторные компоненты. Для того чтобы понять природу связи этих двух процессов, необходимо учесть основные качества действия, которые, согласно А. Н. Леонтьеву, заключа­ются в целенаправленности и предметности. Дейс>юе__^сегда предполагает известное целесообразное преобразование (реаль­ное или мысленное) внешней предметной ситуации. Связь дей­ствия с движением определяется той функцией, которую послед­нее выполняет в такого рода целенаправленном акте. Ориентиро­вочные движения рецепторных аппаратов не составляют в этом отношении исключения... эти движения играют решающую роль в формировании перцептивного образа.

Восприятие и действие/Под ред. А. В. Запорожца. М., 1967, с. 7, 28— 36.

Р. Л. Грегори1 ПРЕДМЕТЫ И ИЗОБРАЖЕНИЯ

Мы окружены предметами. Всю жизнь мы опознаем, класси­фицируем, оцениваем и используем предметы. Наши инструмен­ты, жилища, оружие, пища — предметы. Почти все, что мы це­ним, чем любуемся, чего пугаемся, по чему скучаем, — предметы. Мы привыкли к тому, что предметы (объекты) видны повсюду, и поэтому, наверное, трудно представить себе, что способность на­шего зрения видеть предметы все еще загадочна. Тем не менее это так. <...>

Некогда считалось, что поведение индивида определяется сен-

1 Р. Грегори, автор книги «Разумный глаз», одни из крупнейших специа­листов в области психологии зрения, рассматривает восприятие внешнего мира как перцептивные гипотезы, сходные с научными гипотезами, хотя «формиру­емые» вне языковой, математической или логической символики. Называя глаз «разумным», он подчеркивает, что зрение, служа разуму, позволяет проникать в невидимую суть видимых вещей, т. е. свойства вещей, недоступных органам чувств, ио известных разуму. Таким образом, «разумность» глаза состоит в том, что он сообщает мозгу «сиюминутную» огромную информацию (накоплен­ную и опытом предшествующих поколений), мозг обогащает зрительный образ сведениями, приобретенными в опыте (в том числе н с помощью других орга­нов чувств).

189

сорной информацией — той, которая непосредственно и сиюминут­но доступна зрению и другим чувствам. Теперь мы знаем, что это не так; сенсорная информация недостаточно полна. Она не полна настолько, что совершенно правомерно ставился вопрос, пригодна ли оиа вообще для руководства поведением, содержит ли она то, что человеку нужно узнать о предмете, чтобы отнестись к нему правильно, т. е. чтобы решить задачу поведения по отношению к данному объекту. Трудность задачи несомненна, и мозг сталки­вается с этой задачей постоянно.

Получая тончайшие намеки на природу окружающих объек­тов, мы опознаем эти объекты и действуем, но не столько в соот­ветствии с тем, что непосредственно ощущаем, сколько в согла­сии с тем, о чем мы догадываемся. Человек кладет книгу не на «гемно-коричиевое пятно», он кладет ее на стол. Догадка преоб­разует темно-коричневое пятно, ощущаемое глазами, или твердый край, ощущаемый пальцами, в стол — нечто более значащее, чем любое пятно или край. Темно-коричневое пятно пропадает, когда мы отворачиваемся, но мы уверены, что стол и книга находятся по-прежнему там же, где были. <....>

Оптические изображения, формирующиеся на сетчатке глаз (ретинальные изображения), представляют собой всего-навсего световые узоры, которые важны лишь постольку, поскольку могут быть использованы для узнавания неоптических свойств вещей. Изображение нельзя съесть, как не может есть н оно само; био­логически изображения несущественны. Этого нельзя сказать о всей сенсорной информации вообще. Ведь чувства вкуса и при­косновения прямо передают биологически важную информацию: предмет твердый или горячий, съедобный или несъедобный. Эти чувства дают мозгу сведения, насущно необходимые для сохра­нения жизни; к тому же значимость такой информации не зависит от того, что представляет собой данный объект как целое. Эта информация важна и помимо опознания объектов. Возникает ли в руке ощущение ожога от пламени спички, от раскаленного утю­га или от струи кипятка, разница невелика — рука отдергивается во всех случаях. Главное, ощущается жгучее тепло; именно это ощущение передается непосредственно, природа же объекта мо­жет быть установлена позднее. Реакции такого рода примитивны, субперцептивиы; это реакции на физические условия, а не на сам объект. Опознание объекта и реагирование на его скрытые свойства появляются гораздо позже.

В процессе биологической эволюции первыми возникли, по-видимому, чувства, обеспечивающие реакцию именно на такие физические условия, которые непосредственно необходимы для сохранения жизни. Осязание, вкус и восприятие изменения тем­пературы должны были возникнуть раньше зрения, так как, что­бы воспринять зрительные образы, их нужно истолковать — толь­ко так они могут быть связаны с миром предметов. Необходи­мость истолкования требует наличия сложной нервной системы (своего рода «мыслителя»), поскольку поведение руководствуется

190

\ скорее догадкой о том, что представляют Ч:обой объекты, чем пря­мой сенсорной информацией о них.

Возникает вопрос (похожий на знаменитую задачу: «Что было раньше — яйцо или курица?»): предшествовало лн появление гла­за развитию мозга или наоборот? В само^ деле, зачем нужен глаз, если нет мозга, способного интерпретировать зрительную информацию? Но, с другой стороны, зачем нужен мозг, умеющий это делать, если нет глаз, способных питать мозг соответствую­щей информацией?

Не исключено, что развитие шло по пути преобразования при­митивной нервной системы, реагирующей на прикосновение, в зрительную систему, обслуживающую примитивные гйаза, по­скольку кожный покров был чувствителен не только к прнкосно7 вению, но и к свету. Зрение развилось, вероятно, из реакции на движущиеся по поверхности кожи тени — сигнал близкой опас­ности. Лишь позднее, с возникновением оптической системы, спо­собной формировать изображение в глазу, появилось опознание объектов. По-видимому, развитие зрения прошло несколько ста­дий, сначала концентрировались светочувствительные клетки, рас­сеянные до этого по поверхности кожи, затем образовались «глаз­ные бокалы», дно которых было устлано светочувствительными клетками. «Бокалы» постепенно углублялись, вследствие чего возрастала контрастность теней, падающих на дно бокала, стен­ки которого все лучше защищали светочувствительное дно от косых лучей света. Хрусталик же, по-видимому, поначалу пред­ставлял собой просто прозрачное окно, которое защищало глаз­ной бокал от засорения частицами, плавающими в морской во­де— тогдашней постоянной среде обитания живых существ. Эти защитные окна постепенно утолщались в центре, поскольку это давало количественный .положительный эффект — увеличивало интенсивность освещения светочувствительных клеток, а затем произошел качественный скачок—центральное утолщение окна привело к возникновению изображения; так появился настоящий «образотворческнй» глаз. Древняя нервная система—анализатор прикосновений — получила в свое распоряжение упорядоченный узор световых пятен. <...>

Очень вероятно, что мозг—каким мы его знаем — не мог бы развиться без притока информации об отдаленных объектах, информации, поставляемой другими органами чувств, особенно зрением. Как мы увидим далее, глаза нуждаются в разуме, что­бы опознать объекты и локализовать их в пространстве, но ра­зумный мозг вряд лн мог бы возникнуть без глаз. Можно без преувеличения сказать, что глаза освободили нервную систему от тирании рефлексов, позволив перейти от реактивного к тактиче­скому, планируемому поведению, а в конечном счете и к абстракт­ному мышлению. Зрительные представления и теперь еще вла­ствуют над нами и влекут нас. Попробуем рассмотреть и/понять .мир видимых объектов, не ограничиваясь тем, как этот мрр пре­подносится нам нашими органами чувств. <...>

191

Центральная проблема зрительного восприятия состоит в том, чтобы узнать, каким образом мозг перерабатывает узоры, ложа­щиеся на сетчатку, в представления о внешних предметах. «Узо­ры» в таком смысле чрезвычайно далеки от «предметов». Вместо слов «характерный, непохожий на другие узор» будем применять специальный термин — паттерн. Под этим словом здесь разумеет­ся определенный набор условий, поданных на вход рецептора в пространстве и во времени. Но зрение воспринимает нечто гораз­до более значительное, чем паттерн, — предметы, существующие во времени и пространстве. <...!>

И тут прежде всего возникает вопрос: каким образом некото­рые паттерны «внушают» нам, что они содержат объекты? Во­прос этот важен, потому что мы часто видим паттерны, явно обла­дающие свойствами «предметности». Так, мы воспринимаем пат­терны, характерные для листьев, туч, облаков, для тонкой или грубой фактуры земной поверхности. А в декоративном узоре содержатся формальные или хаотические паттерны, которые мы воспринимаем именно как узор, не вкладывая в него никакой «предметности». Хотя порой случается и обратное. Мы почти различаем верблюда в плывущем по небу облаке, а в колеблю­щемся пламени костра нет-нет да и мелькнет чье-то разбойное обличие. В этих случаях мы видим то, на что намекают преходя­щие паттерны и случайные формы; сомнений нет — можно вос­принимать паттерны и в то же время не видеть в них предме­тов. <...>

Изучение электрической активности участков сетчатки в гла­зах лягушки показало, что далеко не все характеристики паттер­нов стимуляции находят свое отражение в активности нервных клеток, а это значит, что в мозг передаются лишь немногие ха­рактеристики стимула. Сигналы к мозгу пойдут, если изменится интенсивность стимулирующего света, причем одни клетки про­сигнализируют включение, другие — выключение света, третьи сра­ботают при любых изменениях интенсивности... Рецепторы, сиг­нализирующие об изменении интенсивности, служат, вероятно, и для сигнализации движения, а это жизненно важно для лягуш­ки—она должна обнаруживать и ловить мух. Впрочем, это важ­но для всех животных: движение, как правило, сигнализирует о появлении потенциальной пищи или об опасности. <„.>•

Вообще с развитием мозга в процессе эволюции строение глаз становится проще, и в то же время от них поступает в. мозг все больше информации. Ретина — не просто слой светочувствитель­ных клеток, это также «вспомогательная вычислительная маши­на», в которой происходит предварительная переработка инфор­мации— подготовка к мозговой работе. Что же касается жизнен­но важной информации, например о движении, то она от сетчатки передается непосредственно к органам движения; это особенно характерно для хорошо развитых глаз (например, глаз кролика); очень вероятно, что то же самое есть и у человека. <..->

Мысль, что восприятие — просто процесс комбинирования ак-

192

гивности разных систем обнаружения паттернов, в ходе которого строится нейронное «описание» окружающих объектов, весьма заманчива. На самом же деле процесс восприятия — наверняка нечто гораздо более сложное хотя бы потому, что главная задача воспринимающего мозга — отобрать единственный из многих воз­можных способов интерпретации сенсорных данных. Ведь из од­них н тех же данных можно «вынести» совершенно разные объ­екты. Но воспринимаем мы лишь один объект и обычно воспри­нимаем верно. Ясно, что дело не только в сочетании, сложении нервных паттернов, восприятие строится н из решений. Чтобы понять это, стоит внимательнее рассмотреть неоднозначность объ­ектов, причем тут следует иметь в виду, что выделение некоторой области паттерна как соответствующей объекту, а не просто час­ти фона есть лишь первый шаг в процессе восприятия. Остается еще принять жизненно важное решение: что есть этот объект?

Вопрос стоит остро, поскольку любой двумерный паттерн мо­жет отвечать бесконечному числу возможных трехмерных форм. Восприятию помогают дополнительные источники информации — стереоскопическое зрение, параллакс, возникающий при движении головы. Во всяком случае, остается фактом, что мы почти всегда достаточно надежно решаем, «ЧТО есть этот объект?», несмотря иа бесконечное число возможных решений. <.„>

Нам уже сейчас придется допустить, что процесс восприятия предусматривает выбор (всегда спорный, нечто близкое к пари) той интерпретации сенсорных данных, которая является наиболее вероятной, если исходить из мира реальных объектов. Перцепция строит что-то вроде гипотез, с помощью которых из сенсорных данных выводится объективная реальность. К тому же поведение не полностью контролируется сенсорными данными, а основыва­ется на допущениях, выведенных в процессе восприятия из этих данных. Это становится ясным из анализа повседневного опыта; я кладу книгу на стол, не проверяя предварительно, выдержит ли он книгу. Я действую в соответствии с тем, как представляю себе физический объект—стол, а не в соответствии с тем корич­невым пятном, которое находится в моем глазу, когда я смотрю на поверхность стола. Таким образом, процесс восприятия вклю­чает своего рода «блок принятия решений», т. е. разум. <.„>

Совершенно ясно, что в процессе зрения самое важное для животного — уметь различить, что именно (в тех паттернах, ко­торые свет формирует в его глазах) соответствует объектам, на­ходящимся в поле зрения животного, а что — пространству меж­ду этими объектами. Следующее по важности — опознать этн объ­екты, руководствуясь характерными для них паттернами. Но, как мы уже говорили, видимые объекты представляют собой нечто большее, чем паттерны, которые формируются на поверхности рецепторов, причем для обладателя глаз гораздо важнее именно те свойства объектов, которые непосредственно не воздействуют иа глаза. Прн этом главное мое положение заключается в том,

Д-.Зяказ 5162 ___________ 19^

что перцепция (восприятие) есть своего рода способность к ре­шению проблем. <...>

Все глубже становится трещина между нами и нашим прош­лым, в течение которого формировались глаза, мозг и речь на­ших предков. Впервые в истории перед Разумным Глазом — не­предсказуемое будущее, содержащее такие объекты и ситуации, перед которыми его объект-гипотезы бессильны. Что ж, мы дол­жны научиться жить в мире, который создали. Опасность в том, что человек способен создать и такой мир, который выйдет из-под ограничений, налагаемых разумом; в этом мире мы не смо­жем видеть.

Грегори Р. Л. Разумный глаз. М., 1972, с. 9—34, 193.

А. Р. Лурия МАЛЕНЬКАЯ КНИЖКА О БОЛЬШОЙ ПАМЯТИ

ЗАМЫСЕЛ

В течение почти 30 лет автор мог систематически наблюдать человека, чья выдающаяся память относилась к числу самых сильных, описанных в литературе. <„.;>

В последние годы учение о памяти, которое долгие годы было в состоянии застоя, вновь стало предметом оживленных исканий и бурного роста. Это связано с развитием новой отрасли —техни­ки быстродействующих счетно-решающих устройств и новым раз­делом науки — бионики, которая заставляет внимательно присмат­риваться ко всем проявлениям того, как действует наша намять и какие приемы кладутся в основу «записи» воспринимаемого материала и «считывания» хранимых в опыте следов. Это связано вместе с тем с успехами современного учения о мозге, его строе­нии, его физиологии и биохимии.

НАЧАЛО

Начало этой истории относится еще к 20-м годам этого века.

В лабораторию автора — тогда еще молодого психолога — вришел человек и попросил проверить его память.

Человек — будем его называть Ш. — был репортером одной из газет, и редактор отдела этой газеты был инициатором его прихо­да в лабораторию.

Как всегда по утрам редактор отдела раздавал своим со­трудникам поручения; он перечислял им список мест, куда они должны были пойти, и называл, что именно они должны были узнать в каждом месте. Ш. был среди сотрудников, получивших поручения. Список адресов и поручений был достаточно длин­ным, и редактор с удивлением отметил, что Ш. не записал ни од-

194

иого из поручений на бумаге. Редактор был готов сделать выго­вор невнимательному подчиненному, но Ш. по его просьбе в точ­ности повторил все, что ему было задано. Редактор попытался ближе разобраться, в чем дело, и стал задавать Ш. вопросы о его памяти, но тот высказал лишь недоумение: разве то, что он за­помнил все, что ему было сказано, так необычно? Разве другие люди не делают то же самое? Тот факт, что он обладает какими-то особенностями памяти, отличающими его от других людей, оставался для него незамеченным. <...>

Я приступил к исследованию Ш. с обычным для психолога любопытством, но без большой надежды, что опыты дадут что-нибудь примечательное.

Однако уже первые пробы изменили мое отношение и вы­звали состояние смущения и озадаченности, на этот раз не у ис­пытуемого, а у экспериментатора.

Я предложил Ш. ряд слов, затем чисел, затем букв, которые либо медленно прочитывал, либо предъявлял в написанном виде. Он внимательно выслушивал ряд или прочитывал его и затем в точном порядке повторял предложенный материал.

Я увеличил число предъявляемых ему элементов, давал 30, 50, 70 слов или чисел — это не вызывало никаких затруднений. Ш. не нужно было никакого заучивания, и, если я предъявлял ему ряд слов или чисел, медленно и раздельно читая их, он вни­мательно вслушивался, иногда обращался с просьбой остановить­ся или сказать слово яснее, иногда сомневаясь, правильно ли он услышал слово, переспрашивал его. Обычно во время опыта он закрывал глаза или смотрел в одну точку. Когда опыт был закончен, он просил сделать паузу, мысленно проверял удержан­ное, а затем плавно, без задержки воспроизводил весь прочитан­ный ряд.

Опыт показал, что с такой же легкостью он мог воспроизво­дить длинный ряд и в обратном порядке — от конца к началу; он мог легко сказать, какое слово следует за каким и какое слово было в ряду перед названным. В последних случаях он делал паузу, как бы пытаясь найти нужное слово, и затем легко отвечал на вопрос, обычно не делая ошибок.

Ему было безразлично, предъявлялись ли ему осмысленные слова или бессмысленные слоги, числа или звуки, давались ли они в устной или в письменной форме; ему нужно было лишь, чтобы один элемент предлагаемого ряда был отделен от другого паузой в 2—3 секунды, и последующее воспроизведение ряда не вызывало у него никаких затруднений.

Вскоре экспериментатор начал испытывать чувство, переходя­щее в растерянность. <...>

Оказалось, что память Ш. не имеет ясных границ не только в своем объеме, но и в прочности удержания следов. Опыты пока­зали, что он с успехом — и без заметного труда — может воспро­изводить любой длинный ряд слов, данных ему неделю, месяц, год», много лет назад. Некоторые из таких опытов, неизменно

,1Л»

195

кончавшихся успехом, были проведены спустя 15—16 лет (!) пос­ле первичного запоминания ряда и без всякого предупреждения... Если принять во внимание, что Ш., который к этому времени стал известным мнемонистом и должен был запоминать многие сотни и тысячи рядов, этот факт становится еще более удиви­тельным.

ЕГО ПАМЯТЬ

Исходные факты

В течение всего нашего исследования запоминание Ш. носило непосредственный характер, и его механизмы сводились к тому, что он либо продолжал видеть предъявляемые ему ряды слов или цифр или превращал диктуемые ему слова или цифры в зри­тельные образы. Наиболее простое строение имело запоминание таблицы цифр, писанных мелом на доске. <...>

Ш. заявлял, что он продолжает видеть запечатлеваемую таб­лицу, написанную на доске или на листке бумаги, и он должен лишь «считывать» ее, перечисляя последовательно входящие в ее состав цифры или буквы. Поэтому для него в целом остается без­различным, «считывает» ли он эту таблицу с начала или с конца, перечисляет элементы вертикали или диагонали или читает циф­ры, расположенные по «рамке» таблицы. Превращение отдельных цифр в одно многозначное число оказывается для него не труд­нее, чем это было бы для каждого из нас, если бы ему предло­жили проделать эту операцию с цифрами таблицы, которую мож­но было длительно разглядывать.

Синестезии

Ш. неоднократно замечал, что, если исследующий произносит какие-нибудь слова, например говорит «да» или «нет», подтвер­ждая правильность воспроизводимого материала или указывая на ошибки, на таблице появляется пятно, расплывающееся и заслоняющее цифры, и он оказывается принужден внутренне «менять» таблицу. То же самое бывает, когда в аудитории возни­кает шум. Этот шум сразу превращается в «клубы пара» или «брызги», и «считывать» таблицу становится труднее.

Эти данные заставляют думать, что процесс удержания мате­риала не исчерпывается простым сохранением непосредственных зрительных следов и что в него вмешиваются дополнительные элементы, говорящие о высоком развитии у Ш. синестезии.

Если верить воспоминаниям Ш. о его раннем детстве... такие синестезии можно было проследить у него еще в очень раннем возрасте. <...>

Явление синестезии возникало у Ш. каждый раз, когда ему давались какие-либо тоны. Такие же (сннестезические), но еще более сложные явления возникали у него при восприятии голоса, а затем и звуков речи. <£...>

196

Ш. действительно относился к той замечательной группе лю­дей, в которую, между прочим, входил и композитор Скрябин и у которого в особенно яркой форме сохранилась комплексная «синестезическая» чувствительность. <...>

Значит, у Ш. не было той четкой грани, которая у каждого из нас отделяет зрение от слуха, слух — от осязания или вкуса. Те остатки «синестезий», которые у многих из обычных людей сох­раняются лишь в рудиментарной форме (кто не знает, что низ­кие и высокие звуки окрашены по-разному, что есть «теплые» или «холодные» тона, что «пятница» и «понедельник» имеют ка­кую-то различную окраску), оставались у Ш. основным призна­ком его психической жизни. Они возникли очень рано и сохраня­лись у него до самого последнего времени; они... накладывали свой отпечаток на его восприятие, понимание, мышление, они вхо­дили существенным компонентом в его память. <...>

Значение этих синестезий для процесса запоминания объек­тивно состояло в том, что синестезические компоненты создава­ли как бы фон каждого запоминания, неся дополнительно «избы­точную» информацию и обеспечивая точность запоминания: если почему-либо Ш... воспроизводил слово неточно, дополнительные синестезические