Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Основная цель научно-методической работы: повышение качества образования через непрерывное совершенствование педагогического мастерства учителя, его п...полностью>>
'Пояснительная записка'
Настоящий проект Российского стандарта разрабатывается в соответствии с Планом работ по стандартизации ТК 465 «Строительство» Ростехрегулирования на 2...полностью>>
'Документ'
Правила землепользования и застройки Вишневогорского городского поселения (далее - Правила землепользования и застройки) выполнены на основании Схемы ...полностью>>
'Документ'
Контрольная работа № Элементы комбинаторики и теории вероятностей Вариант А1. Сколькими шестизначных чисел можно составить из цифр 1, , 3, 4, 5, без п...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Д.А.Леонтьев

ПСИХОЛОГИЯ СМЫСЛА

ПРИРОДА, СТРОЕНИЕ И ДИНАМИКА СМЫСЛОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ

2-е, исправленное издание

Рекомендовано Советом по психологии УМО

по классическому университетскому образованию

в качестве учебного пособия для студентов

высших учебных заведений, обучающихся по направлению и специальностям психологии

москва

Смысл

2003

УДК 159.9 ББК88

Л 478

Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, факультет психологии

Рецензенты:

д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАО Б.С.Братусь д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАО В.А.Иванников д-р психол. наук, проф., чл.-кор. РАН В.Ф.Петренко д-р психол. наук, проф. ИЛ. Васильев

Леонтьев Д.А.

Л478 Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. 2-е, испр. изд. — М.: Смысл, 2003. — 487 с.

Монография посвящена всестороннему теоретическому анализу смысловой реальности: аспектов проблемы смысла, форм его существования в отношениях человека с миром, в сознании и деятельности человека, в структуре личности, в межличностном взаимодействии, в артефактах культуры и искусства.

Адресуется психологам и представителям смежных дисциплин.


Рукопись подготовлена при поддержке Российского Гуманитарного научного фонда, исследовательский проект № 95-06-17597

Издание осуществлено при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований по проекту № 98-06-87091

ISBN 5-89357-082-0

Д.А. Леонтьев, 1999, 2003. Издательство "Смысл", оформление, 1999.

введение

«Проблема смысла ... — это последнее аналитическое понятие, венчающее общее учение о психике, так же как понятие личности венчает всю систему психологии»

А.Н.Леонтьев

В последние два десятилетия психология переживает кризис i моих методологических оснований, связанный с очередным раз­мыканием не только границ ее предмета, но и границ науки и представлений о науке вообще, с разрушением основополагающих и в предыдущий период весьма четких бинарных оппозиций «жи-тгйская психология — научная психология», «академическая психо-млия — прикладная психология», «гуманистическая психология — механистическая психология», «глубинная психология — вершин-ИШ1 психология», а также концептуальных оппозиций «аффект — Интеллект», «сознание — бессознательное», «познание — действие» и т.п. Активизировалась работа по методологическому осмыслению оснований психологии и построению нового ее образа, что в рос-иийской психологии выразилось в первую очередь в возрождении принадлежащей Л.С.Выготскому идеи «неклассической психоло-1Ии» (Эльконин, 1989; Асмолов, 1996 б; Дорфман, 1997 и др.) или •иронической психологии» (Зинченко, 1997), а в западной — в обсуждении идеи «постмодернистской психологии» (например, Shatter, 1990). Неклассическая психология еще не получила четкого определения; это скорее идея, чем конкретная теория. Можно, од-нико, обозначить общий вектор движения от классической психо­логи к неклассической: от статического представления о человеке К динамическому и от изучения его в виде изолированного «препа-pita» к осознанию его неразрывной связи с миром, в котором про­текает его жизнедеятельность.

Неслучаен в этом контексте интерес к понятию смысла многих ученых, как у нас в стране, так и за рубежом. Это понятие пришло Я психологию из философии и наук о языке и до сих пор не вошло К основной тезаурус психологии личности, если не считать отдель-

введение

ных научных школ; вместе с тем интерес к нему нарастает, растет и частота использования этого понятия в самых разных контекстах и в рамках различных теоретических и методологических подходов В оте­чественной психологии понятие личностного смысла, введенное А.Н.Леонтьевым еще в 40-е годы, уже давно и продуктивно исполь­зуется в качестве одного из основных объяснительных понятий, причем не только в психологии, но и в смежных научных дисцип­линах. Не случайно это понятие получило столь широкое признание именно у нас в стране — ведь в российской культуре, российском v сознании поиск смысла всегда являлся главной ценностной ориен­тацией Менее известно, что понятие смысла стало в последние де-"сятилетия популярным и на Западе — оно занимает весьма важное место в логотерапии В.Франкла, психологии личностных конструк­тов Дж.Келли, этогеническом подходе Р.Харре, феноменологичес­кой психотерапии Ю.Джендлина, теории поведенческой динамики Ж.Нюттена и других подходах, несмотря на трудность адекватного перевода этого понятия на английский и многие другие языки. Ред­ким исключением является немецкий, и закономерно, что раньше всего это понятие появилось в философии, психологии и науках о языке именно у немецкоязычных (Г.Фреге, Э.Гуссерль, В.Дильтей, Э.Шпрангер, З.Фрейд, А.Адлер, К.Юнг, М.Вебер, В.Франкл) и русскоязычных (Г.Г.Шпет, М.М.Бахтин, Л.С.Выготский, А.Н Ле­онтьев) авторов.

Интерес к понятию смысла вызван, на наш взгляд, тем фактом, хоть и еще неотрефлексированным, что это понятие, как показывает со всей отчетливостью даже беглый взгляд на практику его упот­ребления, позволяет преодолеть перечисленные выше бинарные оп­позиции. Это становится возможным благодаря тому, что понятие смысла оказывается «своим» и для житейской и для научной психо­логии; и для академической и для прикладной; и для глубинной и для вершинной; и для механистической и для гуманистической. Бо­лее того, оно соотносимо и с объективной, и с субъективной, и с интерсубъективной (групповой, коммуникативной) реальностью, а также находится на пересечении деятельности, сознания и личнос­ти, связывая между собой все три фундаментальные психологичес­кие категории. Тем самым понятие смысла может претендовать на новый, более высокий методологический статус, на роль централь­ного понятия в новой, неклассической или постмодернистской пси­хологии, психологии «изменяющейся личности в изменяющемся мире» (Асмолов, 1990, с. 365).

Столь широкие возможности, однако, порождают и трудности в работе с этим понятием. Его многочисленные определения зачас­тую несовместимы. Сам смысл имеет, если воспользоваться попу-

ЙНМЕНИЕ

дирмой в последнее время метафорой, природу Протея — он из­менчив, текуч, многолик, не фиксирован в своих границах. Отсюда Немалые трудности в понимании этого явления, разночтения в оп­ределениях, нечеткости в операционализации. . Когда автор этой книги, еще будучи студентом факультета психологии МГУ, заин­тересовался проблемой смысла (примерно в 1979—1980 годах), большая группа преподавателей и сотрудников факультета — пря­мых учеников А.Н.Леонтьева — активно и с большим энтузиазмом винималась разработкой этой проблемы. Их число сейчас уменьши­лось. Из тех, кто внес в этот период основной вклад в разработку it01 о понятия, одних уже нет с нами (Б.В.Зейгарник, Е.Ю.Арте-мьсна), другие достаточно резко сменили свою проблематику и область исследований (В.В.Столин, А.У.Хараш), третьи, разо-чировавшись в понятии смысла, фактически отказались от него (В К.Вилюнас, Е.В.Субботский), четвертые не отказались, но впос­ледствии направили свои непосредственные научные изыскания на дру| ие, хоть и близкие проблемы (А.Г.Асмолов, Е.Е.Насиновская, В Л Петровский). Вместе с тем отнюдь не ощущается снижение ин­тереса к этому понятию (скорее, наоборот) среди психологов всех школ и направлений.

Разработка общепсихологических представлений о смысловом щмсрении человеческого бытия ведется автором этой книги с нача­ли 1980-х годов. Основной задачей (можно сказать, сверхзадачей) выло собрать цельную картину смысловой реальности из заворажива­ющих кусочков мозаики, образованной имеющимися идеями и пуб­ликациями по этой теме. Первым промежуточным результатом стала Кппдидатская диссертация «Структурная организация смысловой |феры личности», защищенная нами в 1988 году. В ней была предло­жена классификация смысловых структур и модель структуры лично-81 и, основанная на общем понимании смысловых структур личности Кпк превращенной формы жизненных отношений. Мы разработали Тикже концепцию смысловой регуляции жизнедеятельности, показав щсцифические функции в этой регуляции различных смысловых ечруктур. Этот промежуточный результат соответствовал первой из Трех выделенных Н.А.Бернштейном (1966, с. 323—324) стадий раз-РИ i ия любых теоретических представлений — стадии объединения и Логического упорядочения разрозненных фактов. Мы осознавали и Неизбежную ограниченность предложенной в той работе схемы. Эта СИ раниченность проявилась не только в том, что смысловая сфера личности рассматривалась в статическом морфологическом срезе, но И и том, что само выделение дискретных смысловых структур во mho-ром условно. Мы не располагали другим языком описания, но соз-нивали, что за используемыми нами понятиями реально стоят не

введение

столько смысловые структуры, сколько смысловые процессы. Пони­мая отдаленность перспективы разработки процессуального языка, мы сформулировали в заключении к упомянутой диссертации и зада­чи на ближайшую перспективу. В их числе были: анализ условий и механизмов актуалгенетического развития и критических перестроек сложившихся смысловых структур и динамических смыслоных сис­тем; анализ интериндивидной трансляции смыслов, в том числе в формах материальной и духовной культуры; анализ развития смыс­ловой сферы личности в онтогенезе, а также психологических пред­посылок и механизмов аномального развития смысловой сферы; разработка методов исследования и воздействия на смысловую сферу. Решение этих задач позволило бы перейти от статичной морфологи­ческой схемы смысловой сферы личности к концепции динамичес­кой смысловой реальности, естественной формой сущее!копания которой является непрерывное движение, к концепции, имеющей предсказательную силу, что присуще второму этапу развития 1еории по Н.А.Бернштейну (1966, с. 323-324).

Эта программа-минимум, как нам представляется, выполнена в данной работе, которая являет собой итог почти двух десятилетий научных исследований. Она посвящена решению задачи построения единой общепсихологической концепции смысла, его природы, форм существования и механизмов функционирования в структуре деятельности, сознания, личности, межличностной коммуникации и в предметно воплощенных формах. В ней мы постарались наполнить конкретным психологическим содержанием мысль А.Н.Леонтьева (1983 а) о том, что проблема личности образует особое психологи­ческое измерение, иное, чем то измерение, в котором идет изучение психических процессов, а также мысль В.Франкла (Frankl, 1979) о смысловом измерении человека, надстраивающемся над биологичес­ким и психологическим измерениями.

it
* * * ,\

Завершая это введение словами благодарности, нельзя не перей­ти от академического «мы» к осознанному и «участному» (М.М.Бах­тин) «я».

Я посвящаю эту книгу моему деду, Алексею Николаевичу Ле­онтьеву. Было бы неточным сказать «его памяти», потому что его присутствие — и прежде всего в этой работе — памятью отнюдь не ограничивается. Научная работа всегда в каком-то смысле преодо­левает время — мы можем вести весьма содержательный диалог с Декартом и Спинозой, Гиппократом и Аристотелем. Я отчетливо ощущаю присутствие Алексея Николаевича в одном со мной «на-

viiiom времени» и надеюсь, что моя книга внесет свой вклад в его

• 'полетие в этом временном измерении. Он был и остается для
i ни образцом научной добросовестности и преданности науке.

Я всегда был жадным до знаний и старательным учеником, я учимся у многих, и нелегко перечислить всех, кто повлиял на мое профессиональное становление — не только тех, с кем я общался лично, но и тех, с которыми я не встретился и не встречусь никогда. N числе последних Л.С.Выготский, М.М.Бахтин, А.Адлер, Г.Олпорт, И М >й, М.К.Мамардашвили и другие Учителя. Из числа же тех, у fcuio я учился в традиционном смысле этого слова, хотелось бы, не Принижая ничей вклад, отдельно поблагодарить двоих, влияние ко-vupiiix на мою работу (и не только работу) еще со студенческих лет мгрсоценить невозможно. Александр Григорьевич Асмолов во многом ""собствовал возникновению и укреплению моего первого интере-к психологии личности и к проблеме смысла, постоянно давал

• и (дологические ориентиры и помогал мне решать задачу на смысл
tun», что я делаю. Елена Юрьевна Артемьева учила, что кроме кон-
мишии, должна быть еще позиция, она ненавязчиво способствовала
инранию граней между научными изысканиями и пониманием жиз­
ни иообще, формированию у меня методического мышления.

V любого исследователя есть свой ближний референтный круг — люди, работающие рядом в проблемном поле, профессиональное яшпмодействие с которыми особенно продуктивно. Полный список it*, кто своими исследованиями особенно сильно помог мне прод­винуться в моих, был бы очень длинным. Я благодарен очень мно-1Им, а в особенности Б.С.Братусю, Ф.Е.Василюку, В.П.Зинченко, И А. И Ванникову, А.М.Лобку, Е.В.Эйдману. Общую композицию этой 1ЖИ1И помогли выстроить теоретические идеи моего друга и коллеги Л М.Дорфмана. Я благодарен также всем тем друзьям и коллегам, ко-Юрые морально поддерживали и поддерживают меня в моем прокла-дынпнии новых маршрутов на плохо изученной территории.

Отдельная благодарность — моим ученикам, студентам и аспи-раншм. Не только потому, что чтобы что-то понять, надо это кому-то вбънснить. Без их участия мне не удалось бы в одиночку вывести мно-1И@ ит теоретических идей на уровень эмпирической проверки и Практического приложения. Я особенно благодарен тем из них, чей РМ1Ш также есть в этой книге: Ю.А.Васильевой, М.В.Снетковой, И II Бузину, Н.В.Пилипко, М.В.Калашникову, О.Э.Калашниковой, А II Поиогребскому, М.А.Филатовой.

Наконец, еще одна благодарность — моим близким, у которых эта на протяжении долгого времени отнимала изрядную часть , и которые относились к этому настолько стоически, насколько •то было возможно.

глава!. Подходы к пониманию смысла

В ПСИХОЛОГИИ И ГУМАНИТАРНЫХ НАУКАХ

И представлял государю, что у аглицких мастеров со­всем на все другие правила жизни, науки и продоволь­ствия, и каждый человек у них себе все абсолютные обстоятельства перед собою имеет, и через то в нем со­всем другой смысл.

Н. С.Лесков

1.1. понятие смысла в гуманитарных науках

В большинстве общих толковых, философских и лингвистичес­ких словарей смысл определяется как синоним значения. Это отно­сится не только к русскому слову «смысл», но и к его немецкому аналогу «Sinn». В английском языке ситуация сложнее: хотя в языке существует этимологически близкое понятие «sense» (смысл), ис­пользуемое, в частности, в расхожих словосочетаниях «common sense» (здравый смысл), «to make sense» (иметь смысл), тем не ме­нее в абсолютном большинстве случаев в научном дискурсе, равно как и в обыденном языке, русские понятия «значение» и «смысл» переводятся одним и тем же словом «meaning». Французское «sens», напротив, распространено гораздо шире, чем сугубо академический термин «signification» (значение).

Этимология этого понятия также не совпадает в разных языках. Русское «смысл» означает «с мыслью». Немецкое «Sinn», как ука­зывает М.Босс, ведет свое происхождение от древненемецкого ли^ тературного глагола «sinnan», означавшего «быть на пути к цели» (Boss, 1988, р. 115). В связи с этим Э.Крэйг замечает, что связь с ин-тенциональной направленностью, присутствующая в слове «Sinn», теряется при переводе его на английский как «meaning», и перевод его словом «sense» был бы адекватнее (Craig, 1988, р. 95—96). С дру­гой стороны, Дж.Ричлак со ссылкой на словари утверждает, что и слово «meaning» происходит от англосаксонских корней с семан­тикой «желать» и «намереваться» и является, соответственно, по­нятием целевой природы, обозначающим соотносительную связь

/./. понятие смысла в гуманитарных науках 9

между несколькими конструктами, которые он называет полюсами смысла (Rychlak, 1981, р. 7).

Исторически изначальным проблемным контекстом, в котором понятие смысла возникло как научное понятие, не совпадающее с понятием значения, было изучение понимания текстов, а первой юоретической парадигмой — герменевтика. Задача разграничения 1срменевики с философией, с одной стороны, и языкознанием, с другой, очень сложна и выходит далеко за рамки данной работы; клк констатировал В.Г.Кузнецов, герменевтика, гуманитарные на­уки и философия «развиваются в едином историко-культурном кон-(сксте, зависят друг от друга, оказывают влияние друг на друга» (1991 а, с. 4). Герменевтика возникла как учение о толковании скры-1ых смыслов Священного писания, став постепенно учением о по­нимании скрытых смыслов в более широком контексте и слившись и начале нашего столетия с философской мыслью в работах таких се представителей как В.Дильтей, Х.-Г.Гадамер и др. Поэтому, от­нося те или иные воззрения на проблему смысла к герменевтичес­кой традиции, мы будем пользоваться лишь чисто историческими критериями.

Пожалуй, первое значимое в нашем контексте понимание смыс­ла мы обнаруживаем у Матиаса Флациуса Иллирийского (XVI век). Флациус предлагает разрешение одной из ведущих герменевтичес­ких дилемм, — имеет ли слово один смысл или много, — введя различение значения и смысла: слово, выражение, текст имеют одно значение, но различные контексты могут задавать различные ею смыслы. Вне контекста слово смысла не имеет; в каждом конк­ретном контексте смысл однозначен. Таким образом, проблема смысла сводится к проблеме контекста (Кузнецов, 1991 а, с. 25). • Герменевт, работая с различными контекстами, должен вскрывать I» них единственное божественное значение и истолковывать его смысловые оттенки, внесенные в библейские тексты их авторами. Ги ко го типа интерпретации учитывают субъективные особенности по горской позиции. Задача герменевта заключается в выявлении цели и замысла автора» (там же, с. 26). Понятие контекста, введен­ное Флациусом в концептуальный аппарат герменевтики, позволи­ло, пожалуй, впервые разделить понятия значения и смысла как Несинонимичные.

Дальнейшее развитие проблема соотношения, точнее, разли­чения значения и смысла текстов и речевых выражений получила > конце XIX — первой половине XX века в науках о языке — лин­гвистике, семиотике и логической семантике. Как мы, впрочем, унидим дальше, отождествление значения и смысла и сегодня еще 01нюдь не стало достоянием истории. Употребление понятия смысла

10

глава 1. Подходы к пониманию смысла

в этом контексте далеко от окончательной определенности. Су­ществуют две принципиально различающиеся между собой тра­диции использования понятия «смысл». В одной из них смысл выступает как полный синоним значения; эти два понятия взаимо­заменимы. Мы не будем специально останавливаться на таких оп­ределениях. Во второй традиции понятия «смысл» и «значение» образуют более или менее выраженную концептуальную оппози­цию. В свою очередь, вторая традиция также отнюдь не является однородной.

Родоначальником концептуальной оппозиции «значение — смысл» в науках о языке принято считать Готлиба Фреге. В своей классической работе столетней давности «Смысл и денотат» (Фре­ге, 1977; 1997) он вводит ее следующим образом: денотат, или значение текста (знака) — это та объективная реалия, которую обозначает или суждение о которой высказывает текст (знак); смысл — это способ задания денотата, характер связи между дено­татом и знаком или, выражаясь современным языком, «информа­ция, которую знак несет о своем денотате» (Мусхелшивили, Шрейдер, 1997, с. 80). Текст может иметь только одно значение, но несколько смыслов, или же не иметь значения (если в реальности ему ничто не соответствует), но иметь при этом смысл. «В поэтическом упот­реблении достаточно того, что все имеет смысл, в научном — нельзя упускать и значений» (Фреге, 1997, с. 154—155). В текстах Фреге есть указания на связь смысла с контекстом их употребления. Все же, по мнению, в частности, Е.Д.Смирновой и П.В.Таванец (1967), Фреге не создал теории смысла. Тем не менее, его работа до сих пор остается наиболее цитируемой там, где ставится вопрос разведения смысла и значения.

Приведем еще несколько подходов к соотношению значения и смысла речевых выражений. К.И.Льюис (1983), анализируя виды значения, различает языковое и смысловое значение. Языковым значением слова можно овладеть при помощи толкового словаря, сначала найдя его определение, затем определив все слова, кото­рые в это определение входят, и т.д. То, что при этом ускользает — это смысловое значение, связанное со знанием всех вариантов пра­вильного употребления слова в разных контекстах. М.Даммит (1987) рассматривает теорию смысла как одну из составных частей теории значения, наряду с теорией референции. Теория смысла «...свя­зывает теорию истины (или референции) с умением говорящего владеть языком, соотносит его знание суждений теории с практи­ческими лингвистическими навыками, которые он проявляет» (там же, с. 144). Она должна «...не только определить, что знает говоря­щий, но также и то, как проявляется его знание» (там же, с. 201).

/./. понятие смысла в гуманитарных науках 11

Смысл, таким образом, определяется более широким контекстом, чем значение.

По-иному расставляются акценты в работах представителей сов­ременной французской школы анализа дискурса, в которой проб­лема смысла всегда находится в центре внимания, но при этом рассматривается вне традиционного для лингвистики противопос­тавления смысла и значения (Гийому, Мальдидъе, 1999, с. 124, 132). Специфика данного подхода заключается в анализе взаимосвязи дискурса и идеологии. Понятие дискурса выступает здесь как уточ­няющее идею контекста. Так, М.Пешё и К.Фукс (1999), констати­руя неоднозначность связи текста с его смыслом, связывают это с гем, что текстовая последовательность привязана к той или иной дискурсной формации, благодаря которой она наделяется смыслом; нозможна и привязка одновременно к нескольким дискурсным фор­мациям, что обусловливает наличие у текста нескольких смыслов. Ж.Гийому и Д.Мальдидье (1999) утверждают, что «тексты, дискур­сы, дискурсные комплексы приобретают определенный смысл толь­ко в конкретной исторической ситуации» (с. 124). Анализируя тексты тохи Великой Французской революции, авторы показали, что хотя смысл выражения далек от того, чтобы целиком определяться его внутренней структурой, как традиционно считала лингвистическая семантика, другая крайность — считать смысл полностью обуслов­ленным извне — также себя не оправдала. Авторы формулируют сба-пансированный вывод: «Смысл не задан a priori, он создается на каждом этапе описания; он никогда не бывает структурно завершен. Смысл берет свое начало в языке и архиве; он одновременно огра­ничен и открыт» (там же, с. 133). Другой автор так видит процесс производства открытого смысла: «Один смысл развертывается в дру-тм, в других; или же он запутывается в самом себе и не может ос-нободиться от себя. Он дрейфует. Он теряется в самом себе или умножается. Что касается времени, то здесь речь идет о мгновениях. Смысл нельзя приклеить. Он нестабилен, все время блуждает. Смысл не имеет длительности. Долго существует лишь его "каркас", фикси­руемый и увековечиваемый при своей институционализации. Сам же смысл блуждает по разным местам... Конкретная ситуация означи­вания, в которой взаимодействуют смысл и его удвоение: не-разли-чение, не-значимость, не-дисциплинированность, не-постоянство. При таком подходе смысл в значительной мере не-контролируем» (Пульчинеллы Орланди, 1999, с. 215—216). Постоянства смысла воз­можно достичь на основе функционирования парафразы и ме­тафоры; таким путем «смысл приобретает "плоть" как смысл исторический, возникающий в условиях напряженного отношения между фиксированностью и изменчивостью» (там же, с. 216—217).

I

12

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Оригинальным путем подходит к определению смысла Г.П.Щед-ровицкий (1995), отказывающийся видеть в смысле предмет или продукт понимания. Смысл для Г.П.Щедровицкого есть элемент системы деятельности, который может быть задан только через организацию соответствующей системы деятельности, системы акта коммуникаций, включающей в себя: «(1) Действия первого инди­вида в конкретной "практической" ситуации, (2) целевую установ­ку, делающую необходимой передачу определенного сообщения второму индивиду, (3) осмысление ситуации с точки зрения этой целевой установки и построение соответствующего высказывания-сообщения-текста, (4) передачу текста-сообщения второму ин­дивиду, (5) понимание текста-сообщения вторым индивидом и воссоздание на основе этого некоторой ситуации возможного дейст-вования, (6) действия в воссоздаваемой ситуации, соответствующие исходным целевым установкам второго индивида и содержанию полученного им сообщения (там же, с. 556). В этой схеме, как считает Г.П.Щедровицкий, «не существует никакого "смысла", отличного от самих процессов понимания, соотносящих и связы­вающих элементы текста-сообщения друг с другом и с элементами восстанавливаемой ситуации» (там же, с. 559).

Г.Л.Тульчинский (1995) усматривает глубинные параллели и взаимосвязи между семиотическими проблемами, философскими идеями М.Бахтина, Г.Шпета, П.Флоренского и А.Лосева и мето­дологическими основаниями психологической школы Л.С.Выгот­ского—А.Н.Леонтьева. «Распаковав» весь этот комплекс идей, он выделяет следующие уровни или слои опыта, которые могут быть выявлены в любом знаке или тексте: 1) материальная форма знака, 2) предметное значение, 3) смысловое значение, 4) оценочное отношение, 5) переживание. «В социально-психологической моде­ли 1-й уровень — знак, 2-й и 3-й образуют социальное значение, 4—5-й — личностный смысл.... Прохождение от 5-го уровня к 1-му есть воплощение, опредмечивание опыта, его объективация. Обрат­ный путь — субъективация, распредмечивание, путь понимания, причем каждый из уровней соответствует и уровню понимания смыслового содержания текста» (Тульчинский, 1995, с. 51).

При всем разнообразии конкретных трактовок смысла и его со­отношения со значением в контексте проблемы понимания текстов и языковых выражений, можно выделить общее: в отличие от зна­чения, смысл всегда указывает на замысел, задачу, интенцию авто­ра высказывания, на неязыковый контекст, ситуацию употребления знака. Позволим себе проиллюстрировать это различие анекдотом про учительницу младших классов, распекающую ученика за про­изнесение неприличного слова. «Где ты слышал это слово? Ты ведь

1.1. понятие смысла в гуманитарных науках 13

даже не знаешь, что оно значит!» — «Знаю, его говорил папа, а значит оно, что машина не заводится!» В этом анекдоте ухвачен фе-номен смысла языкового выражения, автономного по отношению к его значению.

Вторым (исторически) проблемным контекстом, в котором по­нятие смысла вошло в гуманитарные науки, стала проблематика феноменологического анализа сознания, представленная работами, в частности, основателя феноменологической парадигмы Э.Гуссер­ля и его учеников и последователей: Г.Шпета, творчески интерпре­тировавшего и развивавшего феноменологию, синтезировав ее с герменевтикой, М.Хайдеггера, К.Ясперса, Ж.-П.Сартра и М.Мер-ло-Понти.

В работах Э.Гуссерля проблема соотношения значения и смыс­ла неоднозначна; четкое эксплицитное их различение отсутствует и употребляются эти два понятия иногда синонимично, иногда не совсем. Напомним, исходным требованием феноменологического анализа является феноменологическая редукция или «эпохэ» — со­средоточение только на том, что является сознанию и отказ от вся­кой попытки суждения о возможном мире, находящемся за пределами сознания, трансцендентном ему. Мир как бы заключает­ся в скобки. «Является не мир или часть его, но "смысл" мира» (Гус­серль, 1939/1991 б, с. 14). «Неопределенно общий смысл мира и определенный смысл его компонентов есть нечто, что мы сознаем в процессе восприятия, представления, мышления, оценки жизни, то есть нечто "конституированное" в том или ином субъективном генезисе» (там же, с. 17). «Между сознанием и реальностью поис­тине зияет пропасть смысла» (Гуссерль, 1913/1994 а, с. 11).

Источником, приписывающим смысл вещам, является созна­ние, актуальный упорядоченный опыт (Гуссерль, 1913/1994 а, с. 4, 30). Именно наше бытие и жизнь нашего сознания придают миру смысл, именно в жизни сознания «впервые получает свой смысл и свою бытийную значимость весь мир и я сам как объект, как сущий в мире человек» (Гуссерль, 1929/1991 а, с. 10). Каждый смысл, по Гуссерлю, «интенционально содержится во внутренней сфере на­шей собственной испытывающей, мыслящей, оценивающей жизни и формируется в нашем субъективном генезисе сознания» (Гуссерль, 1994 б, с. 10). Таким образом, смысл предстает у Гуссерля как ос­новная образующая ткань сознания; явления, феноменологически данные сознанию, «уже не суть "объекты", но "единицы" "смыс­ла"» (Гуссерль, 1939/1991 б, с. 14). При этом как сознание в целом, так и отдельные феномены интенциональны. «Всякий феномен имеет свою собственную интенциональную структуру, анализ которой ^показывает, что она есть постоянно расширяющаяся система

14

глава 1. Подходы к пониманию смысла

индивидуально интенциональных и интенционально связанных ком­понентов» (там же, с. 13). Именно интенциональность конституи­рует предметы как «смысловые единства» (Гуссерль, 1929/1991 а, с. 16—17), причем любые реальные единства суть единства смысла (Гуссерль, 1913/1994 а, с. 30).

Гуссерль выделяет два направления феноменологического анали­за: ноэтическое, или описание акта переживания, и ноэматическое, или описание «того, что пережито» (Гуссерль, 1939/1991 б, с. 14—15). Под ноэзисом Гуссерль понимает осмысливающую интенциональ-ную направленность сознания на объект, под ноэмой — сам пере­живаемый объект как носитель смысла. «Обладание смыслом... — это основной характер сознания вообще, которое благодаря этому есть не только переживание, но и переживание, обладающее смыс­лом, переживание "ноэтическое"» (Гуссерль, 1913/1994 а, с. 82). Феноменологическое объяснение, подчеркивает Гуссерль, за­нимается ничем иным как истолкованием смысла, которым этот мир обладает для нас до всякого философствования — «смысла, который может быть философски раскрыт, но никогда не может быть изменен и который ... на каждом этапе нашего опыта содер­жит в себе горизонты, нуждающиеся в фундаментальном проясне­нии» (Гуссерль, 1931/1998, с. 283).

Подробнейший структурный анализ переживания в этих поня­тиях дан учеником Гуссерля Г.Шпетом (1914/1996). «Ноэза» — это компонент сознания, конституирующий его предметность, интен­циональность, указывающий на то, сознание чего мы рассматрива­ем. Г.Шпет связывает с этим также функцию осмысления, имея в виду под смыслом предметный смысл, «так как основной характе­ристикой сознания является "иметь смысл", обладать чем-нибудь осмысленно» (там же, с. 117). Предметный смысл «относится к тому постоянно пребывающему в предмете, что остается тождественным, несмотря на все перемены интенциональных переживаний и не­смотря на колебания аттенциональных актов чистого Я» (там же, с. 122). Переходя от естественной установки к феноменологической, мы переходим от ноэзы к ноэме, в структуре которой вокруг чисто­го «предметного смысла» группируются другие ее слои. Именно че­рез смысл ноэма относится к своему предмету (см. там же).

Далее, однако, констатируя, что у Гуссерля понятия «смысл» и «значение» употребляются как равноценные, Шпет со своей сторо­ны обосновывает их несовпадение: «Осмысление и логизация — по существу и принципиально не тождественны» (там же, с. 121). Зна­чение, по Шпету, характеризует выразительный слой ноэмы, план высказывания. «"Смысл" как "значение" — по преимуществу логи­ческое значение, — поскольку он ... не выходит за границы опреде-

1.1. понятие смысла в гуманитарных науках 15

ляемого "содержания", тогда как мы говорим о смысле самого предмета, или онтологически: о смысле вещи» (там же, с. 166). «Смысл явления ... заключает в себе правило раскрытия вещи в ее действительном бытии» (там же, с. 174).

Шпет считает необходимым видеть разницу «между "предметным смыслом", тождественным, являющимся как такое, с тождественной "объективной" квалификацией явления, с одной стороны, и меняю­щимися видами "представления" в их различии способов данности» (там же, с. 127—128). Окончательное разделение, которое он вводит, еще сложнее: смысл an sich (сам по себе), выражающий определи­тельную квалификацию предмета, смысл in sich (в себе), выражаю­щий способы его данности, и смысл fur sich (для себя), выражающий формообразующее начало ноэмы (там же, с.132). Последний из них Шпет обозначает также как «внутренний смысл», выражающий энте­лехию, характеристику предмета со стороны его целеотношения или гелеологичности: «внутренний смысл» секиры в том, что секира «ру­бит» (там же, с. 160—161). Именно благодаря внутреннему смыслу в нас возникает «чувство собственного места в мире и всякой вещи в нем» (там же, с.181). Раскрытие смысла как присущего определен­ной сфере идей «есть обнаружение внутренне присущей ему мотива­ции» (Шпет, 1991, с.219).

Понятие внутреннего интимного смысла или энтелехии пред­ставляет собой оригинальное развитие Шпетом идей Гуссерля, су­щественное усложнение гуссерлианского понимания структуры ноэмы (Борисов, 1996). Согласно собственным воззрениям Шпета, смысл объективен, «укоренен в бытии», это особая область бытия, особый предмет (см. Кузнецов, 1991 б).

К пониманию смысла как объективной сущности вещей, объек­та специально направленного особого познания, склоняется и дру­гой ученик Гуссерля, М.Хайдеггер, который называет смыслом «артикулируемое в языке и речи» (Зайцева, 1991, с. 174). «О смысле можно каждый раз говорить только тогда, когда мы имеем дело с обдумыванием, соображением, конструированием, определением... Форма, в которой смысл выступает в действительности, — это зна­чимость, т.е. форма процесса суждения» (Heidegger, 1914, S. 96; цит. по: Зайцева, 1991, с. 163). Другой формой воплощения смысла является произведение или текст — это не сам смысл, но «место смысла, такое особым образом устроенное место, на котором вновь и вновь возникает — пусть и изменяемый — смысл» (Михай­лов, 1993, с. XL). Таким образом, у Хайдеггера смысл проявляется или строится также в пространстве сознания, является феноменом сознания, результатом познавательной деятельности, хотя и отно­сится к явлениям мира как к своему предмету. Мир предстает как

16

глава 1. Подходы к пониманию смысла

глобальный смыслообразующий контекст: все осмысленное «полу­чает свой смысл именно в мире как живом пространстве человечес­кой деятельности» (Михайлов, 1993, с. XXI).

«Понять направление, в каком вещь уже движется сама по себе — значит, увидеть ее смысл. Во вникании в такой смысл — суть осмысления. Осмыслением подразумевается больше, чем про­сто осознание чего-либо. Мы еще далеки от осмысления, пока просто что-то сознаем. Осмысление требует большего. Оно — от-данность достойному вопрошания» (Хайдеггер, 1993 а, с. 251). В параграфе 32 «Бытия и времени», который называется «Понимание и истолкование» (или, в другом переводе, «Понимание и толкова­ние») понятию смысла посвящен довольно обширный и чрезвы­чайно темный фрагмент; он опубликован в двух разных русских переводах (Хайдеггер, 1993 б, с. 13; Хайдеггер, 1997, с. 151).Нас­колько можно понять, в нем Хайдеггер также говорит о смысле чего-либо как о характеристике «раскрытого» бытия, как о его ин-тенциональной направленности, только исходя из которой оно и может быть понято как таковое. Это объединяет взгляды Хайдеггера и Шпета на смысл.

Если Шпет и Хайдеггер используют понятие смысла в контек­сте проблемы познания внешней реальности, то еще один, не ме­нее прославленный ученик Гуссерля — К. Ясперс — говорит о смысле преимущественно как о понятии, характеризующем взаимо­связь психических явлений в душевной жизни человека, в его «лич­ностном мире». «Мы понимаем психические взаимосвязи изнутри, как нечто значащее, как некоторый смысл; и мы объясняем их из­вне, как регулярные или существенно важные параллелизмы или последовательности» (Ясперс, 1997, с. 546). Вместе с тем смысл не является сущностной характеристикой самих психических феноме­нов как таковых; напротив, он «вкладывается в них индивидом, обусловливается его осознанными намерениями, реализуется им са­мим» (там же, с. 337).

Смысл, по Ясперсу, предмет не объяснения, а понимания. «Прежде чем понять самое душу, мы должны понять этот смысл» (там же). Понимание объективных порождений психической жиз­ни, однако, возможно лишь на основе более широкого контекста. Для их постижения необходимо «широкое понимание духовного мира человека и достаточно богатый опыт. Прийти к широкому по­ниманию — это значит сделать первый шаг; уже после этого мы при­обретаем способность к непосредственному постижению смысла как выражения данной и именно данной, отдельно взятой души» (там же), в частности, через ее непроизвольные психические проявле­ния и сновидения. Примером работы по пониманию Ясперс считал

/./. понятие смысла в гуманитарных науках 17

психоанализ: «Фактически Фрейд занимался понимающей психоло­гией, а вовсе не причинным объяснением (как ему самому казалось)» (там же, с. 651).

Из того же более широкого контекста Ясперс выводил и пони­мание смысла жизни, который «определяется тем, как мы опреде­ляем свое место в рамках целого» (Ясперс, 1991, с. 271).

Следующую развернутую философскую концептуализацию смыс­ла в той же экзистенциально-феноменологической традиции мы на­ходим у Ж.-П.Сартра, испытавшего сильное влияние Гуссерля и Хайдеггера.

Уже в одной из ранних феноменологических работ, посвящен­ной образности, Сартр говорит об аффективном смысле как о чув­стве, возникающем в процессе восприятия некоторого объекта и проецируемом на этот объект, приклеивающемся к нему. «Именно этот аффективный смысл обеспечивает синтез различных призна­ков, который оживляет их замерзшую наготу, придает им жизнь и какое-то наполнение» (Sartre, 1972, р. 31).

Более общие представления о смысле сформулированы Сартром и его основополагающем труде «Бытие и ничто» (Sartre, 1943). «Со-знание всегда может выйти за пределы существующего, отнюдь не к его бытию, а к смыслу этого бытия, — писал_Сартр. — ... Смысл бытия существующего, поскольку он сам открывается сознанию, — это феномен бытия. Этот смысл сам обладает бытием, на основании которого он обнаруживается» (Sartre, 1943, р. 30).

Но какова природа и происхождение этого трансцендентного смысла? Сартр выводит этот смысл из создаваемого индивидом про­екта своего бытия в мире. Этот проект, «заставляющий существовать ценности, зовы, ожидания и вообще мир», представляется «по ту сторону мира как логические и абстрактные смысл и значение моих действий» (там же, р. 77). Человеческий проект, по Сартру, пред­ставляет собой имплицитный смысл ситуации.

Как указывает Л.И.Филиппов, звеном, соединяющим сознание и мир, является для Сартра восприятие, постигающее внешнее как целостность, в которую вписывается смысл. Смысл придается как ситуации, так и внешним предметам; он выбирается сознанием. Происходит систематическая субъективация внешней реальности. Внешняя реальность как вместилище смыслов — это мир очелове­ченной природы. «Смыслы, — разъясняет Сартр, — современны объектам: они даже суть вещи лично», и поэтому «смысл ни в коем случае не может быть ассимилирован с субъективностью. Все изме­нения, которые восприятие может зарегистрировать в нем, есть в действительности объективные изменения» (цит. по: Филиппов, 1977, с. 149-150).

4

18

глава 1. Подходы к пониманию смысла

В более поздних работах Сартр обращается к постижению смыс­ла человеческих поступков через понимание, которое «объясняет действие через его конечное значение, исходя из отправных усло­вий» (Сартр, 1994, с. 188). «Смысл поступка и его значимость могут быть постигнуты только в перспективе через движение, которое ре­ализует возможности, разоблачая данное. Человек является для са­мого себя и для других существом значащим, так как ни один из его поступков нельзя понять, не превосходя чистое настоящее и не объясняя его через будущее» (там же, с. 187).

Наконец, еще одну развернутую философскую концепцию смыс­ла мы находим в работах другого крупнейшего представителя фран­цузского экзистенциализма М.Мерло-Понти, прежде всего в его фундаментальных работах «Структура поведения» и «Феноменоло­гия восприятия», опубликованных в первой половине 1940-х годов. В книге «Структура поведения» (Merleau-Ponty, 1963) вводится по­нятие смысла как основного организующего принципа поведения живых систем. «Единица физических систем есть связь, единица жи­вых организмов — значимость. Координация на основе законов, привычная для физического мышления, не исчерпывает феноме­ны жизни, оставляя остаток, подчиняющийся иному виду коорди­нации — координации на основе смысла» (Merleau-Ponty, 1963, р. 168—169). Для Мерло-Понти очевидно, что витальные акты име­ют смысл по определению. Стимулы не вызывают автоматически единую стереотипную поведенческую реакцию. Напротив: «Ре­акция зависит не столько от материальных свойств стимулов, сколько от их жизненной значимости. Таким образом, среди пере­менных, от которых действительно зависит поведение, нам ви­дится смысловая связь, имманентное отношение» (там же, р. 174). Как отмечает анализирующая работы Мерло-Понти Т.М.Тузова, человек может преодолевать данность именно потому, что его «высшие реакции» зависят не от стимулов, но скорее от «смысла ситуации», они предполагают определенный «взгляд» на эту си­туацию (Тузова, 1987, с. 66).

Источником смыслов вещей выступает действующий субъект. «Поскольку именно он, появляясь, заставляет проявиться смысл и ценность в вещах, и поскольку всякая вещь может приобрести их, только сделавшись для него смыслом и ценностью, то нет воздей­ствия вещей на субъекта, а есть лишь сигнификация (в активном смысле), центробежное Sinngebung (наделение смыслом)» (Мерло-Понти, 1997, с. 176). Нам принадлежит «универсальная власть на­деления смыслом» (там же, с. 179). Это наделение происходит не преднамеренно, а спонтанно: «Коль скоро у меня есть руки, ноги, тело, мир, я разношу вокруг себя интенции, которые не имеют

1.1. понятие смысла в гуманитарных науках 19

решающего значения и которые воздействуют на мое окружение такими свойствами, которые не я сам выбираю» (там же, с. 180).

Подобно Хайдеггеру, Шпету, Сартру и Ясперсу, для Мерло-Понти смысл явления выводится из его интенциональной направ­ленности. «Слова "смысл течения воды" ничего не выражают, если я не предполагаю субъекта, который смотрит с какого-то места в определенном направлении... Подобно этому, и "смысл ткани" вос­принимается только субъектом, который может подойти к предме­ту с одной или с другой стороны, и ткань обладает каким-то смыслом лишь благодаря моему появлению в мире. Так же и "смысл фразы" — это то, что в ней сказывается, или ее интенция, что предполагает какую-то исходную и конечную точку, что-то имею­щееся в виду и какую-то точку зрения... Под всеми приложениями слова "смысл" мы обнаруживаем то же фундаментальное понятие бытия, ориентированного или поляризованного на то, что оно не есть, и мы, таким образом, все время возвращаемся к пониманию субъекта как эк-стаза и к отношению активной трансценденции между субъектом и миром. Мир неотделим от субъекта, но субъек­та, который не может быть ничем иным, как проектом мира, и субъект неотделим от мира, но мира, который он сам проецирует» (Мерло-Понти, 1991, с. 289).

Помимо упомянутой черты, общей для всех рассмотренных философов экзистенциально-феноменологической ориентации, Мерло-Понти также роднит с Сартром рассмотрение смысла как порождения индивидуальных проектов. «Говорят, что события об­ладают смыслом, когда они представляются нам как реализация или выражение какого-то единого замысла. Смысл для нас суще­ствует, когда одна из наших интенций наполняется или, наоборот, когда какое-то многообразие фактов или знаков готово к схва­тывающему постижению с нашей стороны» (там же, с. 288). Эк­зистенция, по Мерло-Понти, и есть та операция, «посредством ко­торой то, что не имело смысла, получает смысл» (Merleau-Ponty, 1945, р. 198).

Третий контекст употребления понятия смысла в гуманитарных науках связан с проблематикой экзистенциального смысла челове­ческого бытия. Этот аспект был затронут уже в работах К.Ясперса и Ж.-П.Сартра. Еще один видный представитель экзистенциальной философии П.Тиллих, оказавший большое влияние на американс­кую гуманистическую психологию в 1950—1960-е годы, в своей наи­более известной работе «Мужество быть» отмечает, что человек есть человек лишь потому, что он обладает способностью понимать и формировать свой мир и самого себя в соответствии со смыслами и ценностями (Тиллих, 1995, с. 40). С этим связано духовное самоут-

20

глава 1. Подходы к пониманию смысла


верждение человека. «Человек живет "внутри" смыслов, внутри того, что имеет логическую, эстетическую, этическую, религиозную зна­чимость» (там же, с. 61). Отношение к смыслам или интенциональ-ность — направленность на осмысленные содержания — прямо связана с витальностью, жизненной и творческой силой человека.

Утрата человеком смысла вызвана утратой духовного центра и порождает специфическую форму тревоги. В отличие от экзистенци­альной тревоги судьбы и смерти, которая носит неустранимый, он­тологический характер, патологические или невротические формы тревоги, проистекающие из чувства пустоты или отсутствия смыс­ла, связаны с уходом от вопроса о смысле. Невротик не допускает вопроса о смысле во всем его радикальном значении, не обладает мужеством принять на себя экзистенциальную тревогу (там же, с. 56-58).

Тревогу сомнения и отсутствия смысла П.Тиллих считает трево­гой нашей эпохи, отразившейся в литературе, искусстве и филосо­фии нашего столетия. Единственный позитивный выход — это принять отсутствие смысла, сохраняя мужество быть собой. Сам акт принятия отсутствия смысла есть осмысленный акт веры. Пережива­емое человеком отсутствие смысла содержит в себе опыт «силы при­ятия». «Витальность, способная выстоять перед бездной отсутствия смысла, осознает присутствие скрытого смысла внутри разрушения смысла» (Тиллих, 1995, с. 123).

Проблематика бытийных смыслов занимает важное место в ран­них работах М.М.Бахтина (мы остановимся здесь лишь на наиболее общих моментах бахтинской трактовки смысла). «Мы уверенно по­ступаем тогда, когда поступаем не от себя, а как одержимые имма­нентной необходимостью смысла той или другой культурной области» (Бахтин, 1986 а, с. 97). Понятие смысла для Бахтина озна­чает, однако, укорененные в культуре смыслы, трансцендентные индивидуальному существованию, хоть и играющие в нем важную роль благодаря тому, что смысл сливается с фактом в человеческом поступке. Индивидуальная же динамичная смысловая реальность, проявляющаяся в различных формах по ходу действия, обозначает­ся у М.М.Бахтина несколько сложным, но довольно точным поня­тием «эмоционально-волевой тон». Этот эмоционально-волевой тон «обтекает все смысловое содержание мысли в поступке», «ориенти­рует в единственном бытии, ориентирует в нем и действительно ут­верждает смысловое содержание» (там же, с. 107). «Все, с чем я имею дело, дано мне в эмоционально-волевом тоне, ибо все дано мне как момент события, в котором я участей.... Предмет неотделим от своей функции в событии в его соотнесении со мной. Но эта функция предмета... есть ...эмоционально-волевой тон его» (там же,

/./. понятие смысла в гуманитарных науках 2_1

с. 106). Эмоционально-волевой тон не есть пассивная реакция, это скорее активная установка сознания, момент активности в пережи­вании, «переживание переживания как моего» (там же, с. 109). На­конец, надо отметить, что эмоционально-волевое отношение есть по своей сути отношение, возникающее в любой деятельности: «Уже тем самым, что я заговорил о предмете, обратил на него внима­ние, выделил и просто пережил его, я уже занял по отношению к нему эмоционально-волевую позицию, ценностную установку...» (там же, с. 152).

В другой работе, также относящейся к 1920-м годам, М.М.Бах­тин характеризует «смысловой ряд жизни» как «познавательно-эти­ческое напряжение жизни изнутри ее самое». «Я живу — мыслю, чувствую, поступаю — в смысловом ряду своей жизни» (Бахтин, 1979, с. 96). М.М. Бахтин противопоставляет смысловую организа­цию жизни организации ее во времени, указывая, что смысл дает человеку непосредственную вневременную опору (там же, с. 97). «Совокупность всех смысловых значимостей, направленностей жиз­ни, актов исхождения из себя» (там же, с. 98) Бахтин отождеств­ляет с духом. Как духовное образование, смысл есть нечто внешнее по отношению к моему сознанию, он противостоит мне; субъектив­ное переживание есть отношение к смыслу и предмету, след смыс­ла в бытии, хотя смысл «подчиняется ценности индивидуального бытия, смертной плоти переживания» (там же, с. 102).

Будущее, по М.М.Бахтину, есть преимущественно смысловая категория; «осознавать себя самого активно — значит освещать себя предстоящим смыслом» (там же, с. 105). Смысловое будущее чуже­родно, враждебно настоящему и прошлому, ибо для него принци­пиальна незавершенность. «Смысловое абсолютное будущее есть будущее не в смысле временного продолжения той же жизни, но в смысле постоянной возможности и нужности преобразовать ее фор­мально, вложить в нее новый смысл» (там же, с. 107). «В каждом моем акте, моем действии, внешнем и внутреннем, в акте-чувстве, в познавательном акте, оно противостоит мне как чистый значимый смысл и движет моим актом, но никогда для меня самого не осу­ществляется в нем, всегда оставаясь чистым требованием для моей временности, историчности, ограниченности» (там же, с. 108).

Этот смысл играет ключевую роль и в моем понимании себя са­мого. В том, что касается моего смысла и ценности для себя самого, я «отброшен в мир бесконечно требовательного смысла» (там же). «Мое определение самого себя дано мне (вернее, дано как зада­ние, данность заданное™) не в категориях временнбго бытия, а в категориях еще-не-бытия, в категориях цели и смысла, в смысло­вом будущем, враждебном всякой наличности моей в прошлом и

1

22

глава 1. Подходы к пониманию смысла

настоящем» (там же, с. 109). Мое внутреннее бытие сплошь создано этим предстоящим смыслом; если оно, в своем самодовольстве, отрывается от него, пребывая в своей наличности, то оно впадает в глубокое противоречие с самим собой (там же). В другом месте М.М.Бахтин указывает, что слепота к смысловому идеальному бы­тию, к смыслу в себе есть обман, приводящий к овеществлению человека (Бахтин, 1996, с. 70).

В своих поздних работах М.М.Бахтин вновь возвращается к уточ­нению понятия смысла. Он подчеркивает разведение семантической (значенческой) стороны произведения и его ценностно-смыслово­го момента, который порождается приобщением к высшей ценно­сти (Бахтин, 1979, с. 368—369). В отличие от значения, смысл диалогичен. «Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла... Актуаль­ный смысл принадлежит не одному (одинокому) смыслу, а только двум встретившимся и соприкоснувшимся смыслам. Не может быть "смысла в себе" — он существует только для другого смысла, то есть существует только вместе с ним» (там же, с. 350). Наконец, смысл не может действовать как материальная сила, влиять на фи­зические явления, но он и не нуждается в этом; осуществляя смыс­ловое преображение бытия, он оказывается сильнее всякой силы (там же, с. 367).

Наконец, четвертый контекст употребления понятия смысла в гуманитарных науках подразумевает постановку проблемы смысла человеческих действий и других невербальных проявлений. В числе авторов, заложивших основы такого понимания смысла, следует назвать в первую очередь В.Дильтея, Э.Шпрангера и М.Вебера, ра­боты которых предшествовали упоминавшимся выше работам К.Яс-перса, Ж.-П.Сартра и М.Мерло-Понти.

В.Дильтей, введя понятие живых переживаний как единиц ана­лиза жизни в целом, приписывает им осмысленность, обусловлен­ную их местом в контексте жизни как целого. «Моя актуальная концепция жизни определяет, как я вижу сегодня каждую значи­мую ее часть. Через нее эта часть соотносится с другими значимыми частями; она принадлежит к определенному контексту, обуслов­ленному отношением между значимыми моментами жизни и моей нынешней интерпретацией их. Эти смысловые соотношения конс­титуируют мой актуальный опыт и пронизывают его» (Dilthey, 1961, р. 100). Индивидуальная структура психической жизни может быть понята только с помощью интерпретации смысла жизненных про­явлений. Как отмечают анализирующие поздние работы Дильтея К.Будт и Л.Мое, герменевтический поворот в методологии Дильтея привел его к осознанию того, что понять человека возможно только

/. /. понятие смысла в гуманитарных науках 23

через понимание смысла его жизненных проявлений в физических, внешне объективированных формах. Только те психологические про­цессы, которые получают культурно обусловленную объективи­рованную форму выражения, могут быть ключом к пониманию человеческой индивидуальности, как других, так и себя самого; в их смысле выражается наша сущность (Boodt, Mas, 1993).

Близкие взгляды мы находим и у ученика Дильтея Э.Шпранге-ра (1914/1980). Шпрангер вводит понятие смысловой связи, пони­мая под ней связь с ценностью, выступающей объяснительной инстанцией по отношению к смыслу: «какой-нибудь механизм, на­пример, можно назвать осмысленным, поскольку все осуществляе­мые им отдельные процессы скоординированы в направлении к общему результату, который имеет какую-то ценность. Организм является полным смысла, поскольку все его собственные функции направлены на сохранение своего состояния в данных жизненных условиях и поскольку само это сохранение может рассматриваться как ценное для него. Но прежде всего полна смысла жизнь души в индивидууме, так как она в самой себе имеет значение всей своей активности и значение связи частных функций, переживая их как ценное или, наоборот, не имеющее ценности» (Шпрангер, 1914/ 1980, с. 294—295) «Лишь внутри структуры душевные элементы по­лучают смысловую связь подобно тому, как в имманентных смысло-ных связях находятся части организма» (там же, с. 299).

Э.Шпрангер говорит о надындивидуальном смысле, лежащем в основе смысловых связей, как о специфической форме объектив­ности, хотя надындивидуальный смысл объекта определяется его смысловыми связями с теми или иными установками сознания. «Когда я рассматриваю книгу ... как предмет купли-продажи, я тем самым включаю ее в хозяйственную смысловую связь; рассматри-иая ее как продукт познания, я включаю ее в научную связь; если я обращаю внимание на оформление книги — в эстетическую связь. Несомненно, в моем сознании имеются различные установки, из которых исходят эти смыслы, и каждое такое смысловое направле­ние подлежит особому закону» (там же, с. 288). Надындивиду­альный смысл существует в мире духа, который развивается по историческим законам. Он, однако, может быть объективирован в языке, произведениях искусства, технических сооружениях, и че­рез эти объективированные формы быть воспринятым другими людьми. «В качестве смыслосозидающей и смыслопереживающей индивидуальная душа переходит отсюда в надындивидуальный дух» (там же, с. 300). Понимание смысла, необходимое для того, чтобы понять психологию человека, предполагает, по Шпрангеру, знание

24

глава 1. Подходы к пониманию смысла

смысловых связей, выходящих за пределы субъективности и непос­редственных переживаний самого человека, который может и не осознавать смысл своих действий (см. Рубинштейн, 1997, с. 164).

В «понимающей социологии» М.Вебера понятие смысла яв­ляется одним из центральных. Вебер называет действием понятное отношение к объектам, которое имело или предполагало субъек­тивный смысл для действующих индивидов, независимо от степе­ни выраженности последнего. Через этот смысл поведение может быть, во-первых, соотнесено с поведением других людей (если по своему смыслу действие соотносится с действием других людей и ориентируется на него, то мы имеем дело с социальным действи­ем), во-вторых, определено и, в-третьих, понятно объяснено (Ве­бер, 1990, с. 497, 602—603). Вебер различает два значения поня­тия «смысл». Смысл может быть действительно субъективно предполагаемым неким действующим лицом или же теоретически конструируемым (там же, с. 603). Вебер подчеркивает, что понима­ющая социология не есть психология, ведь с точки зрения первой рациональная целесообразная структура поведения являет собой наиболее четкий и понятный случай смысловой структуры, а «чем однозначнее действие ориентировано по типу рациональной пра­вильности, тем менее смысл его может быть понят с помощью каких-либо психологических соображений» (там же, с. 500). Ирра­циональные же, эмоционально обусловленные смысловые связи легче всего понимаются через соотнесение их с чисто целерацио-нально сконструированным действием, в качестве «отклонений» от последнего (там же, с. 605). Мера целерациональности, по сути, выступает у Вебера как мера осмысленности действия.

Необходимым моментом понимания действия выступает, наряду с непосредственным пониманием его содержательного смысла, так­же объясняющее понимание — понимание рациональной мотивации через включение действия в понятную смысловую связь, в которой они находят свое объяснение (там же, с. 608). «"Мотивом" называ­ется некое смысловое единство, представляющееся действующему лицу или наблюдателю достаточной причиной для определенного действия» (там же, с. 611). Хотя М.Вебер ставит во главу угла рацио­нальность, он осознает, что нельзя полагаться на суждения людей о своих мотивах, что истинные мотивы часто скрыты, искажены, за­маскированы. В основе внешне схожего поведения могут лежать со­вершенно различные мотивы и смысловые связи. Именно смысловая связь действий является, по мнению Вебера, объектом постижения для социологии и истории (там же, с. 614). К современной ему пси­хологии М.Вебер относится без особого уважения, критикуя ее, в

/./. понятие смысла в гуманитарных науках 25

частности, за то, что она не стремится истолковать человеческое дей­ствие с точки зрения его предполагаемого смысла, довольствуясь ес­тественнонаучным анализом (там же, с. 621).

Смысл является для Вебера ключевым понятием в понимании не только человеческих действий, но и человеческой культуры.

«Трансцендентальная предпосылка всех наук о культуре состоит ... и том, что мы сами являемся людьми культуры, что мы обладаем спо­собностью и волей, которые позволяют нам сознательно занять определенную позицию по отношению к миру и придать ему смысл. Каким бы этот смысл ни был, он станет основой наших суждений о различных явлениях совместного существования людей, заставит нас отнестись к ним (положительно или отрицательно) как к чему-то для нас значительному» (Вебер, 1990, с. 379). Смысл в этой цитате рас­крывается также как осознанно творимый человеком.

В заключение коснемся трансперсонального подхода к проблеме смысла В.В.Налимова (1989 а,б), который стоит особняком по от­ношению ко всем рассмотренным выше подходам. В.В.Налимов ут-нерждает, что человек «существует лишь в той мере, в какой он погружен в мир смыслов» (1989 а, с. 247), понимая под смысла­ми «все то, что когда-либо было проявлено в культурах будущего» (1989 б, с. 85). Они существуют изначально. Смыслы организуются в тексты — «структуры, организуемые вероятностным взвешиванием смыслов. Взвешивание — это придание элементарным смысла.м ве­роятностной меры» (Налимов, 1995, с. 123). Природа смыслов мо­жет быть схвачена только через их проявление в Бытии, содержащем сознание; сознание «предстает перед нами как некоторое устрой­ство, непрестанно и по-новому раскрывающее смыслы» (Налимов, 19895, с. 85).

Сущность раскрытия смыслов состоит, по В.В.Налимову, в нало­жении на универсальный всеобщий континуум смыслов определен­ных фильтров, которые проявляют те или иные смыслы с той или иной вероятностной мерой. Такими фильтрами выступают, например, научные, философские и религиозные концепции, языки, другие культурные образования. Таким фильтром является и личность. «Ар­хитектоника личности — это архитектоника смыслов, воплощенных н личности — демиургической носительнице смыслов» (Налимов, 1989 а, с. 120). Личность выступает как генератор и преобразователь смыслов. Она открыта миру и способна преобразовывать его своими действиями, порождаемыми новыми смыслами (там же, с. 166—167). В.В.Налимов характеризует открытого миру человека как «фабрику но переработке смысловых оценок» (там же, с. 186).

Хотя смыслы, по В.В.Налимову, отнюдь не являются атрибутом только лишь человеческого существования, он приписывает им

26

глава 1. Подходы к пониманию смысла

весьма существенную антропологическую функцию. «Человек всегда стремится к утверждению смыслов — своих или чужих, ставших для него своими» (Налимов, 1989 а, с. 252). Смыслы делают нас актив­ными, психически здоровыми, но если они не обновляются посто­янно в соответствии с меняющейся ситуацией («Быть — это значит иметь способность облекаться в новые смыслы» — там же, с. 235), они могут играть и негативную роль — угнетать, подавлять, догма­тизировать человека. Тот поиск смыслов, который ведет личность, приводит ее к соприкосновению с предельной реальностью Мира. Раскрывая смыслы Мира, активно участвуя в раскрытии потенци­ально заложенных в нем смыслов, человек расширяет и гармонизи­рует смысловую ткань своей собственной личности, трансцендируя, выходя за ее пределы (там же, с. 250—251).

Если попытаться обобщить все многообразие трактовок смысла в философии и гуманитарных науках, вкратце рассмотренное в дан­ной главе, можно обратить внимание на две основных черты, объе­диняющие практически все эти трактовки (подход В.В.Налимова является, пожалуй, единственным исключением), несмотря на го­раздо более многочисленные их различия. Смысл (будь то смысл текстов, фрагментов мира, образов сознания, душевных явле­ний или действий) определяется, во-первых, через более широ­кий контекст, и, во-вторых, через интенцию или энтелехию (целевую направленность, предназначение или направление дви­жения).

По-видимому, следует рассматривать эти две характеристики — контекстуальность и интенциональность — как два основополага­ющих атрибута смысла, инвариантных по отношению к конкрет­ным его пониманиям, определениям и концепциям. По сути именно эти два атрибута наиболее четко отражены в идеях Дж.Рич-лака, разрабатывающего философско-методологические вопросы психологии, а также А.А.Брудного. Дж.Ричлак утверждает, что теорией, адекватно объясняющей человеческое поведение, может быть только телеологическая теория, теория интенциональности. Идея интенциональности основана на том, что организм действует ради неких смыслов; смыслы же есть не что иное как отношения, указания на то, в связи с чем, в контексте чего данный поведен­ческий паттерн оказывается значим (Rychlak, 1984). А.А.Брудный характеризует смысл как «место в структуре», отмечая, что он на­ходит выражение в «направленном характере движения» (Брудный, 1998, с. 122, 126).

Завершив наш краткий очерк представлений о смысле в фило­софии и гуманитарных науках, мы переходим к более детальному анализу представлений о смысле в психологии.

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

27

1.2. ПОДХОДЫ К ПОНИМАНИЮ СМЫСЛА

В ПСИХОЛОГИИ

Поставив перед собой задачу сделать обзор основных подходов к проблеме смысла в психологии, мы с самого начала сталкиваем­ся с затруднением. Суть его в том, что понятие смысла не является достоянием только науки; оно является элементом обыденного язы­ка и обыденного сознания. По этой причине многие авторы ис­пользуют это понятие не терминологически, давая ему определение в соответствии с научными канонами, а в его житейском словоу­потреблении, как например, мы использовали слово «причина» в начале этой фразы. Концепции, берущие понятие смысла как «го­товое» и считающие его значение не требующим пояснений, мы не включили в наш обзор, хотя порой и в них понятие смысла зани­мает весьма важное место (например, в теории К.Роджерса). Мы также, за редкими исключениями, не касались конкретных ис­следований, в которых понятие смысла выступало как объясни­тельное, ограничившись изложением и анализом теоретических представлений о смысле как таковом.

1.2.1. предыстория смысла как объяснительного понятия в психологии: ранние психодинамические теории личности

Понятие смысла пришло в психологию из донаучных попыток объяснения человеческого поведения, основывавшихся на здравом смысле и представлениях обыденного сознания. Сущность такой формы объяснения, остававшейся единственной на протяжении многих веков, «...заключается в том, что действия и психические феномены наделялись смыслом благодаря установлению их связи с намерением. Выявить связь чего-либо с преследуемой субъектом це­лью, с содержанием мысли или с намерением — значит раскрыть его смысл, значит обеспечить определенное понимание... наиболее примитивное и наиболее фундаментальное» (Nuttin, 1961, р. 9).

Первой системой научной психологии, обратившейся к понятию смысла для объяснения поведенческих проявлений человека (пре­имущественно непроизвольных), закономерно стал психоанализ. На­правленность на раскрытие смысла поступков и непроизвольных реакций человека является главной характеристикой психоаналити-

28

глава 1. Подходы к пониманию смысла

ческого подхода как с точки зрения представителей самого этого подхода (Klein, 1982), так и с точки зрения «внешних» критиков это­го течения (Nuttin, 1956). Однако роль психоанализа в разработке идеи смысла не сводится лишь к распространению сферы смыслово­го объяснения на такие формы поведения, как фобии, аффективные реакции, сновидения, феномены забывания и т.п., которые раньше рассматривались как лишенные смысла. В работах Фрейда мы впервые встречаемся с понятием смысла, включенным в ряд объяснительных понятий научной психологии.

Последнее утверждение требует, однако, оговорки в связи с разделяемым нами мнением о «двух теориях» Фрейда — клиничес­кой теории и метапсихологии, согласованность между которыми ос­тавляет желать лучшего (Klein, 1982). Революционные достижения психоанализа автор этого различения Дж.Клейн связывает преиму­щественно с клинической теорией, с «...объяснением в терминах смыслов, воспринимаемых наблюдателем и переживаемых субъек­том» (там же, р. 27—28). «Психоанализ относится к классу теорий... пытающихся утверждать, что поведение имеет определенный смысл, который можно вывести из истории этого смысла в жизни личности» (там же, р. 56). «Ориентация на поиск смысла и используемые кон­цептуальные орудия позволяют аналитику видеть закономерности, отличные от тех, которые обычно видят другие психологи, наблюда­ющие то же самое поведение» (там же, р. 52). Фрейд разработал так­сономию смыслов личностных отношений.

Однако постепенно создавшаяся метапсихологическая теория психоанализа вступила в противоречие с объяснением в терминах смыслов, заменив его объяснением в терминах энергии, сил, меха­низмов и физических аналогий. В философской системе Фрейда, стремившегося к формулированию закономерностей поведения на языке строгой науки, не нашлось места для понятия смысла и даже сама задача раскрытия смыслов была отброшена (Klein, 1982). В ра­ботах Фрейда, написанных в 1920—1930-е годы, понятие смысла практически исчезает и возрождается в психоанализе лишь позже, в публикациях ряда его последователей.

Обратимся теперь к содержанию, которое вкладывал Фрейд в понятие смысла в своих ранних работах. Соответствующие его выс­казывания не позволяют прийти к однозначному выводу. В специ­альном исследовании, посвященном анализу понятия смысла в работах Фрейда (Shape, 1973), Р.Шоп выделяет четыре несовпада­ющих трактовки смысла в различных контекстах. В первом понима­нии смысл сновидения или смысл символа — это мыслительный процесс, психическое содержание, которое данным сновидением

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

29

или символом замещается1. Второе понимание отождествляет смысл с целью или намерением данного психического акта2. Третье пони­мание отличается от второго добавлением указания на значимость •>того акта3. И, наконец, четвертое понимание отождествляет смысл действия с лежащими за ним скрытыми мотивами4. Как правило, гги мотивы не осознаются, однако не всегда. Критикуя видного представителя ортодоксального психоанализа Ч.Бреннера за выве­дение смысла лищь из неосознанных мотивов5, Р.Шоп отмечает, что смысл действиям могут придавать и осознанные интенции. Сам Фрейд утверждает, однако, что смысл симптомов содержится именно в бессознательных процессах, осознание которых приводит к исчезновению симптома (Фрейд, 1922 а, с. 69).

Рассматривая цитированные выше высказывания Фрейда как попытки дефиниции смысла, Р.Шоп приходит к выводу о том, что Фрейд постоянно перескакивал с одного понимания на другое, что облегчалось значительным пересечением всех четырех определений и размытостью значения слова «смысл» в обыденной речи (Shape, 1973, р. 284). Нам, однако, думается, что Фрейд обладал цельным представлением о смысле, однако это понятие, заимствованное из обыденного языка, еще не стало у Фрейда полноправным научным термином и не получило однозначной дефиниции. Высказывания его отражают, скорее, различные грани, которыми поворачивается описываемое явление (смысл) в тех или иных контекстах. Совмеще-

' «"Истолковать" сновидение значит раскрыть его "смысл", заменить его чем-либо, что в качестве полноправного и полноценного звена могло бы быть включено в общую цепь наших душевных процессов» (Фрейд, 1913, с. 80).

2 «"Смыслом" мы называем цель, к которой стремится такое явление,
и его взаимоотношение с другими психическими процессами. В большин­
стве случаев слово смысл при наших исследованиях можно заменить сло­
вом намерение, тенденция» (Фрейд, 1922 а, с. 46).

3 «Под словом "смысл" мы понимаем известное значение, намерение,
тенденцию и определенное место в ряду других психических явлений»
(там же, с. 66).

4 «Я подметил свои желания и намерения, осуществившиеся в снови­
дении и бывшие, очевидно, мотивами последнего. ...Его содержание яв­
ляется, таким образом, осуществлением желания, его мотив — желание»
(Фрейд, 1913, с. 98). «Сновидение имеет действительно тайный смысл,
означающий всегда осуществление желания» (там же, с. 118).

5 «...Нам приходится зависеть от случая в том, получим ли мы в распо­
ряжение достаточно фактов, чтобы иметь возможность более или менее
точно отгадать "смысл" ошибочного действия, неосознаваемые мотивы,
которые его породили» (Brenner, 1973, р. 141).

30

глава 1. Подходы к пониманию смысла

ние всех описанных Р.Шопом характеристик смысла в понимании Фрейда (и еще некоторых, прошедших мимо его внимания) позво­ляет нам воссоздать следующее непротиворечивое представление. Когда Фрейд говорит об осмысленности определенного психичес­кого акта или содержания, это означает следующее:

а) данный акт обладает для субъекта значимостью в силу того,
что

б) он замещает собой другой психический акт, который не мо­
жет непосредственно проявиться в поведении в силу личностных
цензур и который указывает нам на

в) цель или интенцию, лежащую в основе данного акта. Интен­
ция, в свою очередь, порождается

г) мотивом осуществления желания, обладающего побудитель­
ной силой6. Сама же связь данного психического акта с мотивом
генетически восходит к

д) аффективным переживаниям, имевшим место в истории жиз­
ни субъекта и наложившим отпечаток на формирование и реализа­
цию его мотивов7.

Интересна трактовка «двух теорий» психоанализа через призму герменевтики, данная П.Рикёром (1995). «С одной стороны, Фрейд действительно создал свою теорию интерпретации в противовес фи-зикализму и биологизму, господствовавшим в психологии. Интер­претировать значит идти от явного смысла к смыслу скрытому. Интерпретация полностью принадлежит сфере смысла и содержит в себе отношения силы (вытеснение, возврат вытесненного) только как отношения смысла (цензура, маскировка, сгущение, переме­щение); отныне ничто так не требуется от Фрейда, как преодолеть ослепленность фактом и признать универсум смысла. Но Фрейд продолжает вписывать все сделанные им открытия в рамки позити­визма, что сводит их на нет... Его открытие принадлежит плану смысловых действий, а он продолжает концептуализировать их и излагать на языке своих венских и берлинских учителей» (Рикёр, 1995, с. 226-227, 260).

6 В одном месте Фрейд прямо отождествляет смысл с побудительной
силой: «Смысл сновидений, связанных с зубной болью... долгое время
казался мне загадочным... Наконец, я категорически убедился в том, что
побудительную силу этим сновидениям дают у мужчин онанистические
наклонности периода зрелости» (Фрейд, 1913, с. 211).

7 «Как мы узнали, смысл симптома кроется в его связи с переживани­
ями больного» (Фрейд, 1922 б, с. 60). «Под понятием "смысл" симптома
мы объединили двоякого рода представления: откуда он берется и куда, к
чему он ведет, т.е. впечатления и переживания, которые его порождают, и
цели, которым он служит» (там же, с. 74).

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

31

Выдвинутая Фрейдом и поддерживаемая частью его последова-юлей задача объяснения поведенческих проявлений человека в тер­минах их смысла не стала, однако, отличительным признаком психоаналитического направления, а получила довольно широкое распространение в различных так называемых «операциональных» (т.е. клинических) подходах к личности. Первое альтернативное по отношению к фрейдовскому развернутое понимание смысла сфор­мулировано в поздних (1929—1934) работах одного из основных оппонентов Фрейда — Альфреда Адлера8, которые во многом близ­ки современному экзистенциально-гуманистическому направлению н психологии.

Адлер характеризует свою систему индивидуальной психологии как учение о смысле человеческих действий (Adler, 1982 б, S. 23) и жспрессивных проявлений, движений (Adler, 1973, S. 66), о смыс­ле, который индивиды придают миру и самим себе (Adler, 1980, р. 48), хотя полностью к этим смыслам предмет изучения индиви­дуальной психологии не сводится. Трактовка Адлером самого смыс­ла, однако, принципиально отличается от психоаналитической трактовки. Психоаналитической каузальной схеме детерминации Адлер противопоставляет финалистскую, и если Фрейд и его пря­мые последователи искали истоки смысла в прошлой истории жизни личности, в ее аффективных переживаниях и желаниях, то Адлер связывает поведенческие смыслы со смыслом всей жизни личности, с ее жизненным стилем, жизненным планом, с вопро­сом «Зачем?», поставленным по отношению к анализируемым по­ступкам, в противоположность фрейдовскому вопросу «Почему?». «Без представления о цели индивидуальная деятельность потеряла бы всякий смысл» (Adler, 1978, S.I5).

Именно индивидуальный смысл жизни, понимание которого служит, по Адлеру, ключом к пониманию всей личности в целом (Adler, 1980, р. 22), выступает у него как одно из центральных объяснительных понятий. Смысл жизни первичен по отношению к смыслам отдельных действий. Смыслу жизни Адлер посвятил еще в 1924 году специальную статью (Adler, 1982 a, S. 79—83), в кото­рой писал: «Смысл жизни нельзя вывести из каузальных отноше­ний, и тем более из личных воображаемых представлений, а лишь... из преследования цели, из поиска решения задачи, задан­ного через ее условия» (Adler, 1982 a, S. 82-83). Адлер связывает чдесь смысл жизни со своими представлениями о трех фундамен-

1 Все работы А.Адлера мы цитируем здесь по позднейшим переиз­даниям.

глава 1. Подходы к пониманию смысла

тальных жизненных проблемах, вытекающих из трех объективных аспектов человеческого бытия (трех «связей»). Факт жизни челове­ка на Земле в конкретных условиях существования порождает про­блему труда и профессионального самоопределения; факт жизни человека в обществе порождает проблему межличностных отноше­ний, кооперации и дружбы; факт существования двух полов по­рождает проблему отношений между ними, любви и брака (Adler,^ 1973; 1980; 1982 а, б; 1983). Смысл жизни, по Адлеру, определяет! ся этими тремя связями, заключен в них, и правильное решени| трех жизленных проблем помогает нам найти его (Adler, 1982 а, Он практически складывается уже в первые четыре-пять лет жиз| ни, выступая, естественно, не в виде словесной формулировки! знания о смысле, а пронизывая наподобие мелодии весь стиль жизни личности и определяя направленность поведенческих про­явлений (Adler, 1980, р. 57-58).

Адлеровская концепция смысла жизни не безразлична к содер­жанию этого смысла. «Если бы мы поняли смысл жизни, — пишет он, — то целенаправленный взлет человеческого рода нельзя было бы остановить. У нас была бы общая цель, и все направили бы все свои силы на служение задаче осуществить этот смысл. ...Смысл нашей жизни был бы компасом для нашего стремления. ...Пока же мы не обладаем таким смыслом, наши повседневные смыслы во всем своем многообразии кажутся нам — не столько рассудку, сколько чувствам — неустойчивыми и легко взаимозаменяемыми. Мы меняем свою одежду, свой образ мыслей, свою профессию, своих мужей и жен, своих друзей, и ищем в них ценности, которые сами же потом отвергнем» (Adler, 1982, S. 79).

Как психолог, Адлер признает, что никто не может похвастать­ся обладанием истинным, абсолютным смыслом жизни: смыслов столько же, сколько людей, и ни один смысл жизни, сколько-ни­будь выполняющий свою интегрирующую функцию, не может быть назван ложным (Adler, 1980, р. 4). Вместе с тем он выделяет психоло­гический критерий «истинности» смысла: «Признак всех истинных "смыслов жизни" — это то, что они являются общими, т.е. такими смыслами, которые другие могут разделять и принимать для себя» (там же, р. 9). Напротив, отклоняющиеся личности — невротики, психотики, преступники, наркоманы и т.п. обладают лишь при­ватным смыслом жизни, который замыкается на них самих и «...по сути не является смыслом вообще» (Adler, 1982 б, S. 83). «Смысл воз­можен лишь в коммуникации: слово, которое означает что-то лишь для одного человека, было бы лишено смысла. То же относится1 к нашим целям и действиям; их единственный смысл — смысл

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

33

для других»9 (Ader, 1980, p. 8). В другом месте Адлер, занимая уже эти­ческую позицию, содержательно характеризует смысл жизни как творческий вклад, служение общему делу (Adler, 1982 б, S. 83).

Итак, согласно представлениям Адлера, именно смысл жизни — правильный или ложный — находит отражение во всех поведенчес­ких проявлениях, установках, психических процессах и чертах харак­тера индивида и является источником их смысла. Для того чтобы определить смысл отдельных действий, психолог должен уметь оце­нить смысл жизни индивида.

Однако Адлер идет дальше Фрейда еще в одном отношении. Для него смыслом обладают не только человеческие действия и пере­живания, но и явления внешнего мира. «Люди живут в мире смыс­лов, — пишет он, — Мы не воспринимаем обстоятельства сами по себе; мы всегда воспринимаем их в их значении для людей. "Дере­во" означает "дерево в его отношении к человечеству", а "камень" означает "камень, как он может быть включен в человеческую жизнь". ...Ни один человек не может уйти от смыслов. Мы воспри­нимаем действительность всегда через призму смысла, который мы ей придаем» (Там же, р. 14). Такое понимание смысла внешних об­стоятельств и ситуаций как их субъективной интерпретации, остав­шееся у Адлера неразвернутым, предвосхитило более поздние теоретические модели, которые будут разобраны ниже. Следует лишь добавить, что в последней своей книге «Смысл жизни» (Adler, 1973) он вводит новое понятие, содержательно близкое к только что рас­смотренному понятию смысла действительности, а именно «мне­ние». Адлер говорит про мнение человека о себе и о внешнем мире, о жизни и о ее существенных явлениях, указывая на то, что оно «...лежит в основе картины мира человека и определяет его мышле­ние, чувства, желания и действия» (там же, S. 32). Мнение, в свою очередь, определяется смыслом жизни и жизненным стилем инди­вида. Смысл и мнение, по Адлеру, почти никогда не бывают мыс­ленно или понятийно репрезентированы (там же, S. 34).

Таким образом, в работах Адлера представлен другой подход к проблеме смысла, существенно отличающийся от психоаналитичес­кого. Как и Фрейд, Адлер не уделял специально внимания поня­тийному определению смысла человеческих действий и смысла ситуаций; исходным объяснительным и наиболее проработанным понятием для него выступало понятие смысла жизни.

9 Данная цитата взята из книги, опубликованной Адлером лишь на английском языке, в котором «смысл» и «значение» обозначаются одним и тем же словом, что позволяет по-разному прочесть этот текст.

7503

34

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Отдельные положения, во многом близкие ко взглядам Адлера, содержатся в некоторых работах К.-Г.Юнга. Юнг обращался как к проблеме смысла жизни, так и к проблеме интерпретации смысла сновидений, продуктов фантазии и т.п., хотя нигде понятие смыс­ла не выступало у него предметом специального систематического анализа10.

В 1917 году Юнг, критикуя односторонность подходов Фрейда и раннего Адлера к проблеме движущих сил поведения и развития личности, выдвигает положение о том, что люди стоят перед зада­чей обнаружить смысл, благодаря которому они вообще могут жить (Jung, 1953, р. 73)". «Человек может претерпеть тяжелейшие испы­тания, если он видит в них смысл. Вся трудность заключается в со­здании этого смысла» (Юнг, 1991, с. 182). Юнг пишет, что смысл этот нельзя вывести из природных, естественных условий существо­вания человека, из необходимости добывать свой хлеб насущный, кормить семью и воспитывать детей. Смысл жизни связан лишь с постановкой духовных или культурных целей, стремление к кото­рым является необходимым условием душевного здоровья (Jung, 1953, р. 73; 1954 б, р. 86; 1967, S. 57). «Чувство ширящегося смысла существования выводит человека за пределы обыденного приобре­тения и потребления. Если он теряет этот смысл, то тотчас же дела­ется жалким и потерянным» (Юнг, 1991, с. 80). Хотя отчасти это положение перекликается с положениями Адлера о взаимосвязи смысла жизни с уникальным стилем жизни индивида, существу­ет принципиальное отличие. Если согласно Адлеру тот или иной смысл жизни автоматически складывается к определенному возрас­ту у всех людей и может при этом не осознаваться, то для Юнга нахождение и реализация смысла жизни выступает как специфи­ческая потребность и задача. Более того, он приходит к мнению, что «...природа, в своей доброте и терпении, никогда не вкладывает фатальный вопрос о смысле их жизни в уста большинства людей. А там, где некому спрашивать, незачем отвечать» (Jung, 1967, S. 183). В другой работе Юнг затрагивает возрастные и дифференциально-психологические аспекты смысла жизни. Он отмечает, что в моло-

10 Мы оставляем без рассмотрения введенное Юнгом в одной из по­
здних работ (1952) спекулятивное понятие трансцендентального смысла,
конституирующего особого рода акаузальные связи между явлениями —
так называемые синхронические связи, призванные, в частности, объяс­
нить соотношение психических и психофизических процессов (см. Jung,
1967, S. 475-591).

11 Все цитируемые здесь по более поздним переизданиям работы Юнга
были впервые опубликованы в 1917—1934 годах.

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 35

дом возрасте сильнее ориентация на действие, а познание смысла жизни становится важнее в старшем возрасте; важность смысла жиз­ни могут отрицать люди с низкими запросами или не вполне соци­ально приспособленные, а те, кто к этим категориям не относится, столкнутся с этим вопросом наверняка (Юнг, 1993, с. 84, 86).

Насколько можно судить по опубликованным высказываниям, смысл жизни для Юнга не является чем-то сугубо субъективным. Юнг предостерегал от опасности отчуждения личности (self), утра-гы ее реальности в случае ориентации либо на навязанные извне социальные роли, либо на выдуманный, внушенный самому себе смысл (Jung, 1953, р. 171).

Наряду с проблемой смысла жизни и вне прямой связи с ней Юнг рассматривает также проблему толкования смысла снови­дений, высказывая взгляды, по сути совпадающие с позицией Ад­лера по этому вопросу: о недостаточности каузального подхода к толкованию сновидений, об их предвосхищающем характере, о тес­ной связи смысла сновидений с контекстом непосредственных жиз­ненных обстоятельств и с установкой сознания (Jung, 1954 а, р. 143—144; 1954 б, р. 101, 155). Вместе с тем, Юнг указывает еще на один важный момент, необходимый для понимания скрытого смысла фантазии: «Психологию отдельного человека никогда нель-зя исчерпывающе объяснить из него самого, но надо ясно понять, что индивидуальная психология обусловлена современными ему историческими обстоятельствами и как именно. Она не есть лишь нечто физиологическое, биологическое или личное, но и некая проблема истории того времени» (Юнг, 1929, с. 459). Воплощением •этой мысли и является понятие архетипа, ставшее одним из цент­ральных в аналитической психологии Юнга. Понятия архетипа и символа позволяют ответить на вопрос об источниках смысла жиз­ни. «Формами придания смысла нам служат исторически возник­шие категории, восходящие к туманной древности, в чем обычно не отдают себе отчета. Придавая смысл, мы пользуемся языковыми матрицами, происходящими, в свою очередь, от первоначальных образов» (Юнг, 1991, с. 121). Юнг прямо называет архетипы и в особенности символы источниками, придающими смысл нашей жизни.

В психодинамических теориях Фрейда, Адлера и Юнга содержат­ся в зачаточной форме практически все основные идеи, присущие более поздним подходам к проблеме смысла. Фрейд показал осмыс­ленный характер непроизвольных поведенческих проявлений и фан­тазий, проследил связь смысла с актуальными мотивами и историей жизни личности. Адлер обратил внимание на финальные связи поведенческих смыслов со смыслом жизни, с общей ее направлен-

36

глава 1. Подходы к пониманию смысла

ностью, разработал первую психологическую теорию смысла жиз­ни и его влияния на психические процессы, а также обратил вни­мание на субъективный смысл, который приобретают для человека обстоятельства его жизнедеятельности. Юнг еще раньше, чем Ад­лер, отметил (правда, в самых общих фразах) фундаментальную направленность человека на отыскание смысла своей жизни, пред­ставив ее как специальную задачу и потребность, а также под­черкнул социокультурную обусловленность как индивидуального смысла жизни, так и смысла сновидений и продуктов фантазии.

Характерно, что у Адлера и Юнга смысл предстает как бы дво­яким образом: с одной стороны, это базисное интегральное обра­зование, детерминирующее содержание и направленность всей жизнедеятельности индивида, а с другой — производный от моти­вов и ряда других факторов частный структурный элемент деятель­ности и сознания индивида. Фактически здесь мы имеем дело с двумя психологическими реальностями, хотя и взаимосвязанными (как это показал Адлер). И не случайно, что в дальнейшем пути ис­следования этих двух реальностей разошлись: в одних подходах смысл предстает как интегральное образование, в других — как производный структурный элемент. Рассмотрим эти две группы тео­рий по отдельности.

1.2.2. Смысл как интегративная основа личности

Значительное повышение интереса к проблеме смысла в запад­ной психологии личности и психотерапии приходится на 1950— 1960-е годы. В определении причины этого все авторы проявляют редкое единодушие. «Пока жизнь осмысленна, — пишет один из ав­торов, — люди склонны размышлять и говорить о ее смысле отно­сительно мало. Но как только возникает нехватка или отсутствие смысла, проблема смысла начинает играть важную роль в сознании и самовыражении личности» (Weisskopf-Joelson, 1968, р. 359). Ощу­щение смыслоутраты, по признанию многих философов, социоло­гов, психологов и литераторов, является отличительной чертой западного общества в послевоенные десятилетия. Осознание пробле­мы смысла как общественной проблемы не могло не повлиять и на развитие психологической теории. Помимо простого признания^оли смысла жизни для душевного здоровья, возник ряд подходов, сде­лавших сам смысл предметом теоретического анализа.

В специальной статье «Смысл как интегративный фактор» Э.Вайс-копф-Джолсон отмечает, что имеющиеся определения смысла группируются преимущественно вокруг трех: смысл как интегра-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

37

ция личной и социальной действительности, смысл как объясне­ние или интерпретация жизни и смысл как жизненная цель или задача. Первое определение самое широкое и включает в себя вто­рое, которое, в свою очередь, включает в себя третье, самое узкое определение (Weisskopf-Joelson, 1968). Наиболее развернутые теоре­тические представления о- смысле представлены в теории Ф.Фе­никса в рамках первого понимания, Дж.Ройса в рамках второго и В.Франкла в рамках третьего понимания смысла. Рассмотрим их в обратном порядке, начиная с самой узкой трактовки смысла как жизненной задачи.

Представление о смысле как о жизненной задаче подробно раз­работано в теории личности и психотерапии Виктора Франкла. В своем учении Франкл выделяет три основные части: учение о стремлении к смыслу, учение о смысле жизни и учение о свободе воли.

Стремление к поиску и реализации человеком смысла своей жизни Франкл рассматривает как врожденную мотивационную тен­денцию, присущую всем людям и являющуюся основным двигате­лем поведения и развития личности. Это «наиболее человеческий феномен, так как животное никогда не бывает озабочено смыслом своего существования» (Франкл, 1997, с. 14). Из жизненных наб­людений, клинической практики и разнообразных эмпирических данных Франкл заключает, что для того, чтобы жить и активно дей­ствовать, человек должен верить в смысл, которым обладают его поступки. «Даже самоубийца верит в смысл — если не жизни, то смерти» (Frankl, 1979, S. 236), в противном случае он не смог бы шевельнуть и пальцем для того, чтобы реализовать свой замысел.

Отсутствие смысла порождает у человека состояние, которое Франкл называет экзистенциальным вакуумом. Именно экзистен­циальный вакуум, согласно наблюдениям Франкла, подкреплен­ным многочисленными клиническими исследованиями, является причиной, порождающей в широких масштабах специфические «ноогенные неврозы», распространившиеся в послевоенный пери­од в странах Западной и Восточной Европы и в еще больших мас­штабах в США, хотя некоторые разновидности таких неврозов (например, «невроз безработицы») были описаны еще раньше. Не­обходимым же условием психического здоровья является опре­деленный уровень напряжения, возникающего между человеком, с одной стороны, и локализованным во внешнем мире объектив­ным смыслом, который ему предстоит осуществить, — с другой (Франкл, 1990, с. 63—65). Смысл должен всегда находиться впереди бытия (Frankl, 1967, р. 12), и его основная функция, «смысл смыс­ла — задавать темп бытию» (Frankl, 1969, р. 51). Итак, человек

38

глава 1. Подходы к пониманию смысла

стремится обрести смысл и ощущает фрустрацию или вакуум, если это стремление остается нереализованным.

Учение о смысле жизни учит, что смысл «в принципе доступен любому человеку, независимо от пола, возраста, интеллекта, обра­зования, характера, среды, а также религиозности и вероисповеда­ния» (Frankl, 1985, р. 274). Однако нахождение смысла — это вопрос не познания, а призвания. Не человек ставит вопрос о смысле сво­ей жизни — жизнь ставит этот вопрос перед ним, и человеку при­ходится ежедневно и ежечасно отвечать на него — не словами, а действиями. Смысл не субъективен, человек не изобретает его, а находит в мире, в объективной действительности, именно поэтому он выступает для человека как императив, требующий своей реа­лизации. В психологической же структуре личности Франкл выде­ляет особое «поэтическое измерение», в котором локализованы смыслы. Это измерение, как явствует из построенной Франклом чрезвычайно наглядной «димензиональной онтологии» (Франкл, 1990, с. 49—53), несводимо к измерениям биологического и психо­логического существования человека; соответственно, смысловая реальность не поддается объяснению через психологические и, тем более, биологические механизмы и не может изучаться традицион­ными психологическими методами. Смысл жизни может быть не­выразим словесно или даже вообще невыразим (Frankl, 1973, р. 27).

Утверждая уникальность и неповторимость смысла жизни каж­дого человека, Франкл тем не менее отвергает некоторые из «фи­лософий жизни». Так, смыслом жизни не может быть наслаждение, ибо оно есть внутреннее состояние субъекта (Frankl, 1979, S. 223). По той же логике человек не может стремиться к счастью, он мо­жет искать лишь причины для счастья. Борьба за существование и стремление к продолжению рода также оправданы постольку, по­скольку сама жизнь уже обладает каким-то независимым от этого смыслом.

Положение об уникальности смысла не мешает Франклу дать также содержательную характеристику возможных позитивных смыс­лов. Для этого он вводит представление о ценностях — смысловых универсалиях, кристаллизовавшихся в результате обобщения типич­ных ситуаций, с которыми обществу или человечеству пришлось сталкиваться. Это позволяет обобщить возможные пути, посредством которых человек может сделать свою жизнь осмысленной: «Во-пер­вых, с помощью того, что мы даем жизни (в смысле нашей твор­ческой работы); во-вторых, с помощью того, что мы берем от мира (в смысле переживания ценностей) и, в-третьих, посредством по­зиции, которую мы занимаем по отношению к судьбе, которую мы не в состоянии изменить» (Frankl, 1967, р. 15). Соответственно это-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

39

му членению, выделяются три группы ценностей: ценности творче­ства, ценности переживания и ценности отношения.

Приоритет принадлежит ценностям творчества, основным путем реализации которых является труд. При этом «...смысл и ценность приобретает труд человека как его вклад в жизнь общества, а не про­сто как его занятие» (Франкл, 1990, с. 233). Смысл труда человека зак­лючается прежде всего в том, что человек делает сверх своих предписанных служебных обязанностей, что он привносит как лич­ность в свою работу. Ценности творчества являются наиболее есте­ственными и важными, но не необходимыми. Смысл жизни может, согласно Франклу, придать задним числом одно-единственное мгно­вение, одно ярчайшее переживание. Из числа ценностей пережива­ния Франкл подробно останавливается на любви, которая обладает богатым ценностным потенциалом. Любовь — это взаимоотношения на уровне духовного, смыслового измерения, переживание другого человека в его неповторимости и уникальности, познание его глу­бинной сущности. Вместе с тем и любовь не является необходимым условием или наилучшим вариантом осмысленности жизни. «Инди­вид, который никогда не любил и не был любим, тем не менее мо­жет сформировать свою жизнь весьма осмысленным образом» (там же, с. 253).

Основной пафос и новизна подхода Франкла связаны у него, однако, с третьей группой ценностей, которым он уделяет наи­большее внимание — с ценностями отношения. К этим ценностям человеку приходится прибегать, когда он оказывается во власти об­стоятельств, которые он не в состоянии изменить. Но при любых обстоятельствах человек свободен занять осмысленную позицию по отношению к ним и придать своему страданию глубокий жизнен­ный смысл. «Как только мы добавляем ценности отношения к пе­речню- возможных категорий ценностей, — пишет Франкл, — становится очевидным, что человеческое существование никогда не может оказаться бессмысленным по своей внутренней сути. Жизнь человека сохраняет свой смысл до конца — до последнего дыхания» (там же, с. 175). Пожалуй, наибольшие практические до­стижения логотерапии связаны как раз с ценностями отношения, с нахождением людьми смысла своего существования в ситуациях, представляющихся безвыходными и бессмысленными. Франкл счи-тает~ценности отношения в чем-то более высокими, хотя их при­оритет наиболее низкий — обращение к ним оправдано, лишь когда все остальные возможности более активного воздействия на соб­ственную судьбу исчерпаны (Frankl, 1973; 1979).

Правильной постановкой вопроса, однако, является, согласно Франклу, не вопрос о смысле жизни вообще, а вопрос о конкрет-

40

глава 1. Подходы к пониманию смысла


ном смысле жизни данной личности в данный момент. «Ставить воп­рос в общем виде — все равно, что спрашивать у чемпиона мира по шахматам: "Скажите, маэстро, какой ход самый лучший?"» (Frankl, 1984, р. 113). Каждая ситуация несет в себе свой смысл, разный для разных людей, но для каждого он является единственным и един­ственно истинным. Не только от личности к личности, но нот ситу­ации к ситуации этот^смысл меняется (Frankl, 1969; 1979).

Вопрос о том, как человек находит свой смысл, является клю­чевым для практики логотерапии. Франкл не устает подчеркивать, что смыслы не изобретаются, не создаются самим индивидом; их нужно искать и находить. Смыслы не даны нам, мы не можем выб­рать себе смысл, мы можем лишь выбрать себе призвание, в кото­ром мы обретем смысл. В нахождении и отыскании смыслов человеку помогает совесть, анализу которой Франкл посвятил книгу «Под­сознательный Бог». Франкл определяет совесть как смысловой орган, как интуитивную способность отыскивать единственный смысл, кроющийся в каждой ситуации (Frankl, 1969, р. 63; 1979, S. 156). Совесть помогает человеку найти даже такой смысл, кото­рый может противоречить сложившимся ценностям, когда эти цен­ности уже не отвечают быстро изменяющимся ситуациям. Именно так, по Франклу, зарождаются новые ценности. «Уникальный смысл сегодня — это универсальная ценность завтра» (Франкл, 1990, с. 296).

В самом процессе усмотрения смысла Франкл не видит ничего, что не сводилось бы к общепсихологическим закономерностям че­ловеческого познания. В наиболее общем виде Франкл характери­зует познание смысла как нечто среднее между «Ага-переживанием» по Карлу Бюлеру и восприятием гештальта по Максу Вертхаймеру (Frankl, 1984, р. 145). Проводя параллель с закономерностями вы­деления фигуры из фона, Франкл пишет, что восприятие смысла есть «осознание возможности на фоне действительности или, про­ще говоря, осознание того, что можно сделать по отношению к данной ситуации (Frankl, 1985, р. 260).

Из закономерностей нахождения смысла человеком вытекают и специфические задачи и ограничения логотерапии. Никто, и лого-терапевт в том числе, не может дать нам тот единственный смысл, который мы можем найти в нашей жизни, в нашей ситуации. Од­нако логотерапия ставит своей целью расширение возможностей клиентов видеть весь спектр потенциальных смыслов, которые мо­жет содержать в себе любая ситуация. «Все, что мы можем делать — это быть открытыми для смыслов, сознательно стараться увидеть все возможные смыслы, которые предоставляет нам ситуация, и затем выбрать один, который, насколько нам позволяет судить наше

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

41

ограниченное знание, мы считаем истинным смыслом данной си­туации» (Frankl, 1969, р.51).

Однако найти смысл — это полдела; необходимо еще осуще­ствить его. Человек несет ответственность за осуществление уникаль­ного смысла своей жизни. Осуществление смысла — процесс не простой и далек от того, чтобы совершаться автоматически, коль скоро смысл найден. Франкл характеризует стремление, порожда­емое смыслом (в отличие от влечений, порождаемых потребнос­тями^, "как то, что Требует постоянного принятия индивидом решения, желает ли он осуществить его в данной ситуации, или нет (Франкл, 1990, с. 63). Осуществление смысла является для че­ловека императивной необходимостью по причине конечности, ограниченности и необратимости бытия человека в мире, не­возможности отложить что-то на потом, неповторимости тех воз­можностей, которые предоставляет человеку каждая конкретная ситуация. Осуществляя смысл своей жизни, человек тем самым осуществляет себя; так называемая самоактуализация является лишь побочным продуктом осуществления смысла. Тем не менее, чело­век никогда так и не знает, до самого последнего мгновения, уда­лось ли ему действительно осуществить смысл своей жизни.

Поскольку стремление к реализации уникального смысла своей жизни делает каждого человека уникальной личностью, Франкл го­ворит также о смысле самой личности человека, его индивидуально­сти. Смысл человеческой личности всегда связан с обществом; в своей ориентации на общество смысл индивида трансцендирует себя (там же, с. 198—200). И наоборот, смысл общества, в свою очередь, конституируется существованием индивидов.

Нам остается охарактеризовать лишь еще одно введенное Франк-лом понятие, а именно понятие сверхсмысла. Речь идет о смысле того целого, в свете которого приобретает смысл человеческая жизнь, т.е. о смысле Вселенной, о смысле бытия, о смысле исто­рии. Этот смысл трансцендентен человеческому существованию, по­этому никакой ответ на вопрос о сверхсмысле дать невозможно. Франкл подчеркивает, что из этого не следует вывод о бессмыс­ленности или абсурдности бытия, с чем, якобы, приходится ми­риться человеку. Человеку приходится мириться с другим — с невозможностью охватить бытие в целом, с невозможностью по­знать его сверхсмысл. Естественно, что сверхсмысл осуществляется независимо от жизни отдельных индивидов. Так, «...история, в которой осуществляется сверхсмысл, происходит либо через по­средство моих действий, либо наперекор моему бездействию» (Frankl, 1979, S. 275).

42

глава 1. Подходы к пониманию смысла



Итак, основной тезис учения Франкла о смысле жизни: жизнь человека не может лишиться смысла ни при каких обстоятельствах; смысл жизни всегда может быть найден.

Основной тезис третьего учения Франкла — учения о свободе воли — гласит, что человек свободен найти и реализовать смысл жиз­ни, даже если его свобода заметно ограничена объективными обсто­ятельствами. Признавая очевидную детерминированность челове­ческого поведения, Франкл отрицает его пандетерминированность. «Необходимость и свобода локализованы не на одном уровне; свобо­да возвышается, надстроена над любой необходимостью» (Франкл, 1990, с. 106). Франкл говорит о свободе „человека по отношению к сво­им влечениям, к наследственности и к факторам и обстоятельствам внешней среды.

Свобода по отношению к влечениям проявляется в возможно­сти сказать им «нет», принять или отвергнуть их. Даже когда чело­век действует под влиянием непосредственной потребности, он позволяет ей определять свое поведение и сохраняет свободу не позволить этого. Аналогичным образом обстоит дело и тогда, когда речь идет о детерминации человеческого поведения ценностями или моральными нормами — человек позволяет или не позволяет себе быть ими детерминированным. Свобода по отношению к на­следственности — это отношение к ней как к материалу, возмож­ность свободного духа строить из этого материала то, что ему необходимо. Франкл характеризует организм как инструмент, как средство, которым пользуется личность для реализации своих целей. Похожие отношения существуют между личностью и характером, который также сам по себе не определяет поведения. Напротив, в зависимости от личности характер может претерпевать изменения или сохранять свою неизменность. Свобода человека по отношению к внешним обстоятельствам, хотя и не беспредельна, но существу­ет, выражаясь в возможности занять по отношению к ним ту или иную позицию. Тем самым само влияние обстоятельств на человека опосредуется позицией человека по отношению к ним.

Человек свободен благодаря тому, что его поведение опреде­ляется прежде всего ценностями и смыслами, локализованными в ноэтическом измерении и не испытывающими детерминирующих воздействий со стороны рассмотренных выше факторов. «Человек — это больше, чем психика: человек — это дух» (Frankl, 1967, р. 63). В этом своем качестве человек характеризуется двумя фундаменталь­ными онтологическими характеристиками: способностью к са-мотрансценденции и способностью к самоотстранению. Первая выражается в постоянном выходе человека за пределы самого себя, в направленности его на что-то, существующее вне его. Вторая вы-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

43

ражается в возможности человека подняться над собой и над ситу­ацией, посмотреть на себя со стороны. Эти две способности позво­ляют человеку быть (не абсолютно, а в определенных пределах) самодетерминирующимся существом; механизмы этой самодетер­минации принадлежат к ноэтическому измерению человека.

Наконец, важным вопросом учения о свободе воли является воп­рос, для чего человек обладает свободой. В разных работах Франкл предлагает несовпадающие формулировки, однако общий их смысл — это свобода взять на себя ответственность за свою судьбу, свобода слу­шать свою совесть и принимать решения о своей судьбе. Это свобода изменяться, свобода от того, чтобы быть именно таким, и свобода стать другим. Франкл определяет человека как существо, которое по­стоянно решает, чем он будет в следующий момент. Свобода — это не го, что он имеет, а то, что он есть. «Человек решает за себя; любое решение есть решение за себя, а решение за себя — всегда формиро­вание себя» (Франкл, 1990, с. 114).

Принятие такого решения — акт не только свободы, но и ответ­ственности. Свобода, лишенная ответственности, вырождается в произвол. Эта ответственность сопряжена с бременем выбора чело­веком, какие таящиеся в мире и в нем самом возможности заслу­живают реализации, а какие нет. Это ответственность человека за аутентичность его бытия, за правильное нахождение и реализацию им смысла своей жизни. По сути, это ответственность человека за свою жизнь.

Таким образом, идея смысла жизни как интегрирующего фак-юра человеческой жизни, намеченная в работах А.Адлера и К.Г.Юнга, легла у В.Франкла в основу теории личности и была разработана им весьма детально. В отличие от Адлера, для которого смысл жизни выступал как нечто непроизвольно и неизбежно скла­дывающееся в первые годы жизни, для Франкла обретение и реа­лизация смысла выступает как стоящая перед человеком задача, на решение которой он направляет все свои усилия, причем успех в ее решении не гарантирован, а неудача приводит к серьезным на­рушениям личностного развития. Нам представляется важным по-можение Франкла об особой смысловой реальности, смысловом измерении, не сводимом к психической реальности.

Иная трактовка смысла (точнее, личностного смысла) в его ин-югрирующей функции — как интерпретации жизни — представле­на теорией личности и индивидуальных различий, разработанной канадским философом и психологом Дж.Ройсом совместно с А.Па-уэллом (Royce, 1964; Royce, Powell, 1983). Ройс и Пауэлл считают, ч го понятие личностного смысла является не только наиболее мо­лярным и диффузным, но также и наиболее важным психологичес-

44

глава 1. Подходы к пониманию смысла

ким понятием. «Осознанно и неосознанно смысл проникает во все, что индивиды делают, думают, чувствуют и во что верят, и вызыва­ет огромный диапазон реакций... Несмотря на трудности исследова­ния личностного смысла с эмпирических научных позиций, любая теория личности и индивидуальных различий, осознающая всю сложность своего предмета, не может обойтись без него в качестве важной первичной данности. Этим мы хотим сказать, что теория личности должна начинаться с постулата, что люди переживают свою жизнь в свете того, что они считают "осмысленным", то есть в свете индивидуальных подходов к жизни» (Royce, Powell, 1983, p. 234).

Понятие личностного смысла ассоциируется у Ройса и. Лауэлла с понятием значимости, «которую каждый индивид приписывает кри­тическим аспектам бытия» (там же). Хотя, в отличие от психодина­мических теорий Фрейда, Адлера и Юнга и ноодинамической теории Франкла, Ройс и Пауэлл работают в парадигме академической на­уки, это не мешает им содержательно концептуализировать понятие личностного смысла, несмотря на всю его диффузность. В построен­ной ими иерархической системно-факторной модели личности лич­ностный смысл занимает вершину иерархии. Основной функцией интегративной сверхсистемы, обозначаемой термином «личность», является, по Ройсу и Пауэллу, поддержание, оптимизация и стаби­лизация личностного смысла, который рассматривается как чисто субъективное образование. Позиция Ройса и Пауэлла прямо проти­воположна в этом отношении позиции Франкла. «Личностный смысл не есть нечто существующее во внешнем мире или противостоящее индивидам извне и диктующее, какой шаг им предпринять. Это виде­ние, которое каждый из нас должен создавать для себя заново» (Royce, Powell, 1983, p. 8). В поиске личностного смысла человек сталкивается с тремя вопросами: 1) в каком мире я живу? 2) как я могу про­жить свою жизнь, чтобы наилучшим образом удовлетворить мои пот­ребности и ценности? И 3) кто я? Отвечая на эти вопросы, человек формирует свою картину мира, стиль жизни и образ своего Я (там же, р. 3—4).

Связь умысла с мировоззрением является для Ройса ключевой. ЕщеИРкниге «Инкапсулированный человек» (Royce, 1964) он раз­вил своеобразный подход к проблеме упомянутой выше смыслоут-раты, связав ее с гносеологической инкапсуляцией человека, т.е. с ограниченностью его видения мира, склонностью на основании ча­стных данных делать выводы о целом. Результатом подобной ин­капсуляции является неудача в нахождении смысла вследствие неудовлетворительности и ограниченности субъективной картины мира. Путь к обретению смысла связан, по Ройсу, с более высоким уровнем осознания действительности (там же, р. 84). Ройс отмеча-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

45

от роль ценностей, выступающих как «мост между смыслом и лич­ностью» {там же, р. 103). На литературных примерах он показыва­ет, что глубина смысла обусловлена ориентацией на ценности, согласующиеся с индивидуальностью конкретной личности. Ройс также указывает на связь смысла с наличием структурной органи­зации. Пытаясь в целом ответить на вопрос, откуда берется смысл, Ройс пишет: «...Он возникает как функция внутренней структуры индивида, структуры вне его и структуры взаимодействия орга­низм—среда... Ключ к личностному смыслу заложен в структуре _»пистемологических и ценностных иерархий каждого индивида» (Royce, 1964, р. 100). В одной из статей того же времени Ройс делает важное добавление, что жизнь воспринимается нами не только в свете повседневных активностей и не только в свете глобального смысла всей жизни, но и в свете еще более глобального смысла существования человечества (см. Royce, Powell, 1983, p. 248).

Ройс и Пауэлл отмечают, что личностный смысл развивается в течение жизни, смещаясь с физиологических потребностей в мла­денческом возрасте на ценности в возрасте более старшем; в целом с возрастом усиливается его экзистенциальная ориентация (Royce, Powell, 1983, p. 247). Наконец, как и многие другие авторы, Ройс считает фрустрацию потребности в смысле причиной ряда психо­логических расстройств, образующих ядро того, что принято назы­вать психическими заболеваниями. Он пытается даже объяснить широким распространением смыслоутраты факт бурного роста пси­хологии и психиатрии в нашем столетии (Royce, 1964, р. 76).

С идеями Дж.Ройса во многом перекликается достаточно ори­гинальный подход М.Чиксентмихали. Он посвятил проблеме смыс­ла последнюю главу книги, в которой излагает свою теорию «потока» и «текучего переживания» (Csikszentmihalyi, 1990). М.Чик­сентмихали начинает с констатации того, что наивно полагать, буд­то жизнь может иметь единый всеохватывающий смысл, в свете которого приобретает смысл любая активность в настоящем, про­шлом и будущем, если под смыслом понимать глобальную, общую для всех цель. Но если такого априорного смысла нет, это не зна­чит, что жизни не может быть придан смысл. «Большая часть того, что мы называем культурой и цивилизацией, состоит в предприни­мавшихся людьми попытках, обычно с минимальными шансами на успех, создать ощущение смысла и цели для себя и своих по­томков» (там же, р. 215). Констатируя трудности с определением понятия «смысл», М.Чиксентмихали связывает смыслообразование (meaning making) с внесением порядка в содержания сознания через интеграцию своих действий в единое переживание потока (там же, р. 216). Это, в свою очередь, может быть достигнуто тремя

46

глава 1. Подходы к пониманию смысла

путями. Первый — наличие цели. Все культуры содержат^ себе системы смыслов, которые могут служить целевыми ориентирами, на которые человек направляет свои текущие цели. Второй — воп­лощение цели в действиях. Любая цель влечет за собой ряд послед­ствий, и если человек не готов иметь с ними дело, цель лишается смысла. И третий, являющийся результатом первых двух, — внесе­ние гармонии в сознание. «Тот, кто находится в гармонии, неваж­но, что он делает, неважно, что с ним происходит, знает, что его психическая энергия не растрачивается на сомнения, сожаления, вину и страх, но всегда применяется с пользой. Внутреннее согла­сие в конечном счете приводит к той внутренней силе и спокой­ствию, которое восхищает нас в людях, пришедших, по-видимому, к согласию с самими собой» (там же, с.217).

Наиболее развернутым подходом к смыслу в аспекте интеграции личной и социальной действительности является теория^Ф^Фйшкса (Phenix, 1964). Поставив своей задачей философское обоснование принципов построения системы образования, Феникс строит в сво­ей книге «Миры смысла» всесторонне разработанную философски-психологическую теорию смысла.

Как и ряд рассмотренных выше авторов, Феникс связывает саму сущность человека с его направленностью на осуществление смысла. «Человек — это существо, отличительная особенность жизни которо­го заключается в обладании смыслами и основной целью которого является их реализация. ...Его постоянно волнуют желания, чуждые животному существованию. В действительности он стремится к смыс­лу и, осознает он это или нет, все его стремления, каков бы ни был их видимый объект, направлены на расширение и углубление смыс­ла» (Phenix, 1964, р. 344). В другом месте он определяет человека как существо, «создающее, открывающее, воспринимающее смыслы, наслаждающееся ими и действующее по отношению к ним» (там же, р. 48). Феникс утверждает даже, что «...нет человека, для которо­го развитие внутренней жизни смысла не являлось бы реальной це­лью всех его стремлений» (там же, р. 345), противореча тем самым собственному утверждению, что «сущность человека» характеризует лишь идеал, а не реальные факты (там же, р. 232).

Феникс пишет, что о смыслах следует говорить во множествен­ном числе. Все возможное многообразие человеческих смыслов сво­дится к шести смысловым реальностям: символике, эмпирике, эстетике, синноэтике, этике и синоптике. Символика включает в себя языковые и другие, в том числе недискурсивные символичес­кие структуры, служащие для выражения и коммуникации любых смыслов. Эмпирика содержит фактическое знание о действитель­ности. Эстетика охватывает разные виды искусства, содержанием

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 47

которых является воплощенная в значимых смыслах уникальная субъективность автора. Синноэтика охватывает сферу значимых меж­личностных отношений. Этика связана со смыслами человеческих моральных обязанностей и добровольно принимаемых решений. Наконец, синоптика имеет дело с интегративными смыслами, объе­диняющими в единую перспективу смыслы, принадлежащие ко всем остальным реальностям. Синоптика объединяет такие области зна­ния, как историю, религию (в широком смысле слова) и филосо­фию, каждая из которых осуществляет смысловую интеграцию в своем особбм ракурсе. Различение шести реальностей выступает как чисто теоретическое; «любой конкретный смысл может рассматри­ваться как выражение одного из фундаментальных смыслов или как комбинация двух или более из них. На практике смыслы редко выс­тупают в чистой и простой форме; они почти всегда образованы из нескольких элементарных» (Phenix, 1964, р. 8). Шесть смысловых ре­альностей взаимосвязаны и являются частями единой иерархичес­кой смысловой системы.

Из всех авторов, рассматривавших смысл как интегративную структуру личности, Феникс дает наиболее подробное аналитичес­кое описание самого смысла, хотя определение смысла у него, как и у других, отсутствует. Он выделяет четыре параметра смысла: 1) переживание, рефлексивное самоосознание, опосредующее по­веденческие реакции; 2) логические принципы структурирования этого переживания; 3) выбор значимых смыслов из множества по­тенциальных комбинаций и разработка их в русле сложившихся в цивилизации традиций и 4) выражение смысловых структур по­средством соответствующих символических форм (Phenix, 1964, р. 22—25). Очень важна такая принципиальная характеристика смыс­лов, как их социальность: «Они являются общими. Никто не может жить осмысленно в изоляции. Общность смысла характеризует все i реальности без исключения. Любая смысловая структура является совместным способом понимания» (там же, р. 13).

Смыслы выступают у Феникса как предмет обучения. «Различные структуры знания суть различные смыслы» (там же, р. X). Обучение призвано обеспечить развитие смыслов во всем их разнообразии и обеспечить их интеграцию в иерархическую систему. Вместе с тем над людьми постоянно висит угроза смыслоутраты, в каждой из шести реальностей порождаемая своими специфическими факто­рами. Кроме них, Феникс выделяет еще такие общие факторы, способствующие утрате смысла, как распространение духа крити­цизма и скептицизма, деперсонализация и фрагментация жизни, обилие культурной продукции, подлежащей усвоению, и быстрый темп изменений условий жизни (там же, р. 5). «Люди одновремен-

48

глава 1. Подходы к пониманию смысла

но сопротивляются и отрекаются от смыслов и ищут и утверждают их, культуры одновременно разрушают смыслы и творят их» (там же, р. 30). Все же в целом Феникс занимает скорее оптимистичес­кую позицию, формулируя в качестве цели образования осуществ­ление человеческой жизни посредством расширения и углубления смысла.

В заключение этого раздела остановимся еще на двух подходах к смыслу как интегративной структуре личности, которые, однако, нельзя с уверенностью отнести к какой-то одной из трех рубрик, выделенных Э.Вайскопф-Джолсон (Weisskopf-Joelson, 1968). Первый из них — это экзистенциальная персонология С.Мадди (Maddi, 1971; 1983), который также отводит смыслу роль высшего интегра-тивного начала личности, почти не поясняя, однако, при этом, что такое смысл. «Человек не может стать взрослым, не решив, что является стоящим, что интересным, что истинным, чем стоит за­ниматься. Если человек работает, растит семью, вступает в клубы, собирает гостей, влюбляется, принимает вызов, то это потому, что все это — виды деятельности, приносящие ему какой-то смысл. Как только мы примем, что любая деятельность может иметь или не иметь для нас смысл, нам уже не избежать экзистенциального воп­роса о том, почему мы вообще встаем с постели по утрам и, далее, почему мы продолжаем жить» (Maddi, 1971, р. 137). Мадди пос-'Тулирует у человека врожденную потребность в поиске смысла, выделяя три общих группы человеческих потребностей, — физио­логические, социальные и психологические. Нахождение смысла обеспечивается благодаря основным психологическим потреб-1ностям: потребностям символизации, воображения и суждения. «В конечном счете цель или объект всех трех психологических потребностей, вместе взятых — увеличение смысла. Отчетливо что-то осознать — значит вложить в это больше смысла, чем оно бы имело, будучи неосознанным. Стремиться к изменениям — значит пытаться повысить осмысленность переживания, делая его более волнующим, менее скучным. Наконец, упорядочивать опыт в свете ценностных суждений и предпочтений — значит повышать его осмысленность, помещая его в личностный контекст» (там же, р. 153).

Разное соотношение трех групп потребностей лежит в основании выделения Мадди двух путей развития личности: конформистского и индивидуалистского. Индивидуалист характеризуется развитыми психологическими потребностями, которые обеспечивают возмож­ность понимать и контролировать социальные и биологические по­буждения. Такой человек обладает собственным смыслом и проходит свой жизненный путь, будучи в состоянии контролировать свою

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

49

жизнь. Конформист воспринимает себя (и других) как не более чем воплощение социальных ролей и биологических нужд. Психологи­ческие потребности являются для него источником тревоги и по­давляются им. Такой человек «...принимает смысл, налагаемый на пего обществом и собственным телом, которые он воспринимает как абсолюты, требующие от него служения им без малейшей возмож­ности выбора. Такой человек подвержен стрессам, которые способ­ны пошатнуть эту смысловую ориентацию» (Maddi, 1971, р. 183). Итогом является развитие различных форм «экзистенциального не­дуга» — под этим термином у Мадди фигурирует уже неоднократно рассматривавшаяся нами смыслоутрата. Человек встает на один из двух путей развития — конформистский или индивидуалистский — it результате выбора между будущим (неизвестность) и прошлым (неизменность). Делая этот выбор, человек создает смысл (Maddi, 1983).

Подход к смыслу в экзистенциально-аналитической теории Дж. Пьюдженталя (Bugental, 1981) также отличается от всех рассмотрен­ных выше. Бьюдженталь не соглашается ни с теми, кто считает, что смыслы (meanings) мы находим в мире как нечто данное, ни с 1сми, кто считает смысл порождением самой личности, проециру­емым в мир. «Мы напрасно ищем предустановленную значимость в пас самих или в нашем мире» (Bugental, 1981, р. 304). Смыслы, по Ььюдженталю, производны от нашего бытия в мире. «Мы конструи­руем смыслы событий, исходя из того, кем мы являемся и чем яв­ляются объекты, включенные в это событие» (там же, р. 403). Смыслоутрата или ощущение ее угрозы как раз и является осозна­нием того, что мир не обеспечивает человека смыслом автомати­чески. Тем самым на человека ложится ответственность за создание своими действиями осмысленности и сопровождающая эту ответ­ственность экзистенциальная тревога за последствия своего выбора. Хотя смысл у Бьюдженталя уже не выступает как нечто первичное, независимое от личности, он не теряет при этом роли интегратив-мой личностной структуры, характеризующей одно из основных свойств человека: его интенциональность.

В более поздних работах на первый план для Бьюдженталя вы­ходит понятие жизненности. «Каждый из нас знает, что он живой, и каждый стремится быть более живым, поскольку он знает, что слишком часто он не такой живой, каким мог бы быть и каким он хочет быть» (Bugental, 1988, р.1). Ключом к нашей более полной, витальной жизненности является смысл (sense). Это «внутреннее чрение», которое позволяет нам осознавать, насколько наш вне­шний опыт экзистенциально согласуется с нашей внутренней при­родой (там же, р. 2). Оно настроено на нашу уникальную жизнь.

50

глава 1. Подходы к пониманию смысла

«Полагаться в принятии решений на правила и установления, за­висеть от абстрактных принципов (например, "справедливость") и перекладывать ответственность на других — все это способствует подавлению осознания нашего внутреннего смысла, который ну­жен нам, чтобы ощущать витальность нашей жизни. Мои выборы должны находиться в гармонии с моим внутренним смыслом для того, чтобы они имели для меня силу» (там же, р. 100).

Обобщить пять теоретических подходов к проблеме смысла, представленных в данном разделе, — непростая задача. Хотя все они продолжают заложенную Юнгом и Адлером традицию, соглас­но которой принципиальной особенностью человека является его направленность на поиск и реализацию смысла, тем не менее кон­кретные представления о смысле и его интегративном воздействии на личность весьма различны. Не удивительно, что все рассмотрен­ные авторы крайне редко ссылаются в своих работах друг на друга. Феникс понимает смысл как нечто чисто объективное, существу­ющее в мире, но уникальное и единственное для каждого субъек­та; Ройс — как субъективное видение, накладываемое на мир, а Бьюдженталь — как продукт взаимодействия субъекта с миром или как глубинное внутреннее чувство. Феникс говорит о смыслах во множественном числе, Мадди и Ройс — в единственном, а Франкл и Бьюдженталь объединяют и то и другое. По Франклу, задачей человека является найти и реализовать смысл; по Фениксу — рас­ширять и углублять его; по Ройсу, наоборот, стабилизировать; по Мадди — создавать смысл в процессе принятия решений, а по Бьюдженталю — осознавать его и ориентироваться на него.

Понять такие расхождения можно, если вспомнить о роли, от­водимой этими авторами смыслу в понимании личности. Практиче­ски у всех смысл выступает как предельная категория, которую невозможно определить в рамках данной конкретной психологи­ческой теории, и природу смысла остается лишь постулировать, выводя уже из этих постулатов остальные положения теории. По­этому те подходы, в которых смысл выступает как высшая интег-ративная основа личности, характеризующая ее сущность, не могут помочь нам в определении того, что есть смысл, хотя отвечают на целый ряд вопросов, касающихся влияния смысла на поведение и развитие личности. Для того, чтобы найти ответ на вопрос о самой природе смысла, обратимся ко второй группе подходов, а именно к тем, в которых смысл выступает как структурный элемент про­цессов сознания и деятельности человека.

L2. Подходы к пониманию смысла в психологии

51

, 1.2.3. Смысл как структурный элемент сознания

И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Вторая большая группа теоретических подходов, к рассмотрению которых мы обратимся, апеллирует к смыслам во множественном числе, рассматриваемым как неотъемлемая часть самих механизмов функционирования сознания и деятельности человека. Приведенное ниже'высказывание характеризует то общее, что объединяет эти под­ходы, и что отличает их от первой группы теорий, рассмотренных ныше: «Человек устроен и функционирует так, что он перерабатыва­ет и производит смыслы. В таком случае, пока человек жив и здоров, он не может не иметь дела со смыслами и не вычерпывать их из свое­го опыта. Говорить, что у него есть потребность найти смысл, столь же некорректно и столь же вводит в заблуждение, как и утверждение, что автоматическая вязальная машина обладает потребностью вязать, или что у семени есть потребность прорастать. ...Я убежден, что для структуры нервной системы человека, заложенной в организме, по­рождение смыслов столь же естественно, как и выделение пота пото-ными железами» (Holt, 1976, р. 192).

Вместе с тем, разделяющие эту общую позицию авторы пред­ставляют не менее широкий спектр конкретных представлений о смысле, чем спектр теорий, рассматривающих смысл как интегра-гивную основу личности. Условно «рассортировать» все эти подхо­ды в целях удобства анализа нам помогает выдвинутое одним из авторов положение о трех источниках критериев для внутреннего оценивания субъективных смыслов: 1) внешний мир, включая дру­гих людей, рассматриваемых как объекты; 2) внутренний мир и 3) другие люди как носители общего смысла (Thomas, 1985, р. 246). Отталкиваясь от этого, нам представляется удобным разделить рассматриваемые нами подходы на три группы: 1) подходы, в ко­торых смысл действий и ситуаций для субъекта задается объектив­ными отношениями; 2) подходы, в которых смысл выступает как чисто субъективная интерпретация действительности и 3) подхо­ды, в которых смысл задается социальной общностью, рассматри­вается в плоскости отношений с другими людьми. Содержательно это членение оказывается подобным членению теорий, рассмот­ренных в предыдущем разделе в соответствии со схемой Э.Вайс-Копф-Джолсон; более подробно мы остановимся на этом в конце главы.

Теоретическая основа исследований смысла под объектив­ным углом зрения была заложена в 1920—1930-е годы авторами, не пользовавшимися понятием «смысл». Главная роль в этом

52

глава I. Подходы к пониманию смысла

принадлежит, несомненно, теории личности К. Левина, описываю­щего интересующие нас явления в терминах валентности или требовательного характера объектов. Теоретическое объяснение ме­ханизмов поведения в терминах валентности очень близко объясне­нию в терминах смыслов, например, теории Ж.Нюттена, которая будет рассмотрена несколько ниже. Поэтому мы включили в наш обзор некоторые теоретические подходы к объяснению механизмов поведения в терминах валентности и требовательного характера, относимые X. Хекхаузеном (1986 а) к числу теорий ожидания-привлекательности. Речь идет прежде всего о теориях КЛевина и Э.Толмена.

К.Левин уже в первой своей большой теоретической работе «Намерение, воля и потребность» (Lewin, 1926) вводит понятие требовательного характера, которое занимает одно из центральных мест в объяснении им механизмов поведения. Констатируя извест­ный факт, что мы всегда воспринимаем предметы пристрастно, они обладают для нас определенной эмоциональной окраской, Левин замечает, что помимо этого они как бы требуют от нас выполнения по отношению к себе определенной деятельности. «Хорошая пого­да, определенный ландшафт влекут нас к прогулке. Ступеньки ле­стницы побуждают двухлетнего ребенка подниматься и спускаться; двери побуждают его открывать и закрывать их, мелкие крошки — собирать их; собака — ласкать ее; ящик с кубиками побуждает к игре; шоколад, кусок пирожного хочет быть съеден и т.д.» (там же, S. 60). Требовательные характеры могут различаться по интен­сивности и по знаку (притягательный или отталкивающий), но это, по Левину, не главное. Гораздо более характерно то, что требо­вания побуждают к определенным, более или менее узко очер­ченным действиям, и что эти действия могут быть чрезвычайно различными, даже если ограничиться только положительными тре­бовательными характерами. На последующих страницах Левин дает богатое описание феноменологии требовательных характеров: они меняются в зависимости от ситуации, а также в результате осуще­ствления требуемых действий. Так, например, как показали прове­денные под руководством Левина эксперименты А.Карстен (Karsten, 1928), насыщение ведет к потере объектом и действием требова­тельного характера, а пресыщение выражается в смене положитель­ного требовательного характера отрицательным; одновременно положительный требовательный характер приобретают посторонние вещи и занятия, особенно в чем-то противоположные исходному. Требовательный характер может фиксироваться на определенных объектах, которые в результате приобретают особенно сильный тре­бовательный характер, а другие образования его полностью или

L

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 53

частично утрачивают (Lewm, 1926, S. 67). Действия и их элементы также могут утрачивать свой естественный требовательный характер и результате автоматизации.

Понятие требовательного характера являлось у Левина отнюдь не описательным. Оно органично вставало в ряд основных объяснитель­ных понятий теории поля. В этом контексте Левин описывает эффект требовательного характера так: «Уже существующее состояние на­пряжения, проистекающее из намерения, потребности или напо­ловину завершенной деятельности, направляется на определенный предмет или явление, которое воспринимается, например, как не­что привлекательное, так что именно эта напряженная система по­лучает теперь господство над моторикой... Подобные требовательные характеры... действуют как силы поля в том смысле, что они оказы-иают регулирующие влияния на психические процессы, в частно­сти на моторику» (Lewin, 1926, S. 28).

Источником требовательного характера объектов внешнего окру­жения для Левина выступает потребность (или квазипотребность, что, как он неоднократно оговаривает, несущественно в данном кон-1ексте). Фактически требовательный характер объектов оказывается оборотной стороной потребности, однозначно указывая на ее нали­чие. «До известной степени выражения "существует такая-то и такая-i о потребность" и "такое-то и такое-то множество объектов обладает iребовательным характером, побуждающим к тем-то и тем-то дей­ствиям" эквивалентны» (Lewin, 1926, S. 63). В определенных случаях пещи, обладающие требовательным характером, есть не что иное как прямые средства к удовлетворению потребностей. Однако наряду с шкими самостоятельными или первичными требовательными харак­терами, Левин выделяет также производные требовательные характе­ры объектов, которые прямо не удовлетворяют никакую потребность, но находятся в определенном отношении к ее удовлетворению, на­пример, приближают его. Левин, впрочем, подчеркивает относитель­ность границы между первичными и производными требовательными характерами, поскольку требовательный характер вообще подвержен изменениям. Приводимые Левином факты свидетельствуют о прямой связи изменений требовательного характера объектов с динамикой потребностей и квазипотребностей субъекта, а также его жизненных целей. Более того, с повышением интенсивности потребностей не только усиливается требовательный характер отвечающих им объек­тов, но и расширяется круг таких объектов (голодный человек стано-нится менее привередливым).

Развитие взглядов Левина в последующих работах было, как известно, связано прежде всего со стремлением к формализации описания поведения. Формализация коснулась и понятия «требо-

54

глава 1. Подходы к пониманию смысла

нательный характер», которое уступило место понятию валентнос­ти12. Новое понятие сохранило в себе основное содержание ста­рого, за исключением одной вещи — того, что Левин считал в 1926 году наиболее существенным. Если понятие «требовательный характер» учитывало качественную определенность действий, совер­шения которых требовал данный предмет, то понятие «валентность» указывало лишь на сам факт притягательной или отталкивающей силы.

Из круга вопросов, связанных с понятием валентности, в 1930-е годы Левина интересует преимущественно влияние валентности на поведение и вообще система факторов, детерминирующих поведение индивида в конкретной ситуации. Так, например, в эксперимен­тальном исследовании С.Фаянс (Fajans, 1933) было обнаружено, что у младенцев в возрасте от шести месяцев до года сила валентнос­ти (интенсивность аффективных реакций) прямо связана с физичес­ким расстоянием до цели, в то время как для детей постарше такой прямой зависимости не обнаружилось. Оказалось, что для них экспе­риментальная ситуация выступает не как чисто инструментальная, а как социальная: ребенок обращается за помощью к присутствующе­му в помещении экспериментатору, и, не дождавшись от него этой помощи, реагирует на его поведение либо как на розыгрыш, либо как на проявление недружелюбия, либо как на нечто не вполне для него понятное.

Факт социальной обусловленности поведения ребенка нашел отражение, в частности, во введенном Левином понятии «индуци­рованная валентность» (Lewin, 1935). Левин указывает, что многие объекты внешнего окружения, многие формы поведения и многие цели приобретают валентность не на основе собственных потребно­стей ребенка, а посредством запрета, приказа или примера со сто­роны взрослого. «Отрицательная валентность запретных вещей, которые сами по себе привлекательны для ребенка, порождается обычно индуцирующим силовым полем взрослого. Если это силовое поле перестает психологически существовать для ребенка (напри­мер, если взрослый уходит или теряет свой авторитет), отрицатель­ная валентность также исчезает» (Lewin, 1935, р. 98—99).

Много общего с понятием валентности у Левина имеет поня­тие требования (demand), введенное практически одновременно Э.Толменом для объяснения целенаправленного поведения живот­ных. Толмен определяет требование как «врожденное или при-

12 Термин «валентность» был принят Левином по предложению Э. Тол-мена с целью унификации терминологии обоих авторов, описывавших сходные явления (см. об этом ниже).

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологин 55

обретенное побуждение достичь или избавиться от определенного рода внешних объектов, физиологического состояния равновесия или напряжения» (Tolman, 1932 а, р. 441). Приятие требования (>ыло сформулировано на основе цикла экспериментальных иссле­дований, показавших, что, с одной стороны, при неизменном со­стоянии физиологического влечения разные типы целевых объектов по-разному влияют на поведение, а с другой стороны, различия в поведении определяются не самим по себе характером целевого объекта, а его отношением к состоянию физиологического влече­ния. Так, например, если по ходу эксперимента сила влечения у подопытных животных уменьшается, то, соответственно, уменьша­йся и интенсивность требования к соответствующих целевым объектам, что отражается на характеристиках поведения (там же, р. 67-68).

В статье, датированной 1935 годом (Tolman, 1958, р. 94—114), Гол мен строит классификацию видов требований. В первую очередь он подразделяет требования на первичные и производные. Первич­ные требования, в свою очередь, подразделяются на: а) требова­ния достижения положительных целевых объектов, б) требования и )бегания отрицательных целевых объектов и в) требования корот­ких путей достижения первых и избегания вторых. При этом, так же как и у Левина, речь идет не о пространственной близости, а о пси­хологической дистанции. Производные требования подразделяются на требования специфических видов целевых объектов и требова­ния специфических объектов-средств. Последнее играет особенно большую роль у человека за счет привыкания к строго определен­ным видам пищи или даже сортам сигарет.

Несмотря на сходство взглядов Левина и Толмена, которое неод­нократно подчеркивалось обоими авторами, между ними существо-нали разногласия, касающиеся вычленения конкретных детерминант поведения. Толмен, строго разводивший когнитивные и мотиваци-онные процессы, стоящие за выбором определенного поведения, подверг критике слияние Левином первичных требований цели, про-И'шодных требований различных путей достижения цели и когнитив­ной оценки психологических расстояний до цели и направлений в единое нерасчлененное понятие вектора (Tolman, 1932 б). Показав на конкретных примерах необходимость различения указанных перемен­ных, Толмен указывает на требование как на непосредственную при­чину поведения, которая, в свою очередь, определяется характером взаимодействия когнитивных и мотивационных переменных.

Хотя в ответной статье (Lewin, 1982, S. 99—131) Левин утверж­дает, что задача анализа заключается для него не в том, чтобы вскры-•ять механизмы, лежащие за силами поля, однако в дальнейшем

56

глава 1. Подходы к пониманию смысла

он признает эту критику и предпринимает отдельные попытки специ­ально рассматривать зависимость валентности от когнитивных пред­ставлений, в том числе на примере межкультурных различий (там же, S. 178—179). В формализованное описание валентности Левин включает в качестве одного из ее детерминантов переменную G воспринимаемую природу целевого объекта. Формула Уа = F (t, G) (Lewin, 1938, p. 106—107; см. также Хекхаузен, 1986 а, с. 192—194), где V— валентность, a t напряжение потребности, представляет со­бой окончательный итог постепенной формализации идеи требова­тельного характера.

Помимо этого, в своих поздних работах Левин не внес больше ничего нового в разработку теоретических представлений о валент­ности. Немного нового внес и Толмен, в работах которого 1940— 1950-х годов усиление интереса к психологии человека сочетается с интенсивной формализацией теоретических положений по об­разцу топологической психологии Левина, которую он ранее кри­тиковал. «Как я полагаю, — пишет Толмен, — интенсивность силы поля прямо пропорциональна произведению давления потребности и детерминирующей валентности, рассматриваемой в данном слу­чае, и обратно пропорциональна квадрату пространственно-пове­денческой дистанции между районом локализации субъекта в данный момент и районом локализации соответствующей валентно­сти» (Tolman, 1951, р. 340). Следует отметить лишь введение Толме-ном в схему детерминации поведения двух новых переменных — ожидания и ценности, благодаря чему валентность приобретает новую содержательную характеристику. «Если образ определенного типа объектов обладает ценностью, то воспринимаемый конкрет­ный объект, относящийся к данному типу, обладает валентностью» (там же, р. 296). Построение матриц взаимодействия ожидания и ценности конкретных поведенческих выборов в определенных си­туациях положило начало группе теорий, опиравшихся преимуще­ственно на методы количественного анализа побудительной силы (см. Хекхаузен, 1986 а, гл. 5); в нашем контексте они не представля­ют специального интереса.

Остановимся лишь еще на одной попытке содержательного тео­ретического осмысления понятия валентности. Критикуя формаль­ные модели, Э.Бош отмечает: «Конечно, мы согласны с тем, что валентности выражают определенную силу притяжения или избега­ния, однако необходимо добавить, что валентность содержит также специфическую качественную характеристику» (Boesch, 1980, S. 176— 177). Валентность, согласно Бошу, определяется взаимодействием актуально воспринимаемого содержания ситуации с оценкой про­текания действия и с оценкой возможных альтернативных действий,

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 57

хотя характер этого взаимодействия конкретизировать затруднитель­но. Бош опирается на представление о «сверхдетерминированности» (избыточной детерминации) действия в целом, а также валентнос­тей, относящихся как к цели, так и к различным аспектам протека­ния действия. Эта множественность валентностей, присутствующих и одном действии, и обусловливает, в частности, его сверхдетерми-иированность. Возникающие в рамках действия валентности различ­ных объектов, людей или идей также порождены взаимодействием валентностей различных значимых аспектов действия. Сверхдетерми­нированность валентности актуальной цели вытекает из того, что данная ситуация содержит в себе возможности реализации различ­ных целей. Тем самым Э.Бош связывает детерминацию действия с целой системой действий, в которую оно включено, и даже с более широким контекстом структур потенциального взаимодействия ин­дивида со средой.

Негативные валентности, предстающие перед нами как барье­ры или границы (когда барьер непреодолим), выступают как то, ч го нарушает ход протекания действия. Существуют также «аб­солютные негативные валентности» — фиксированные опасения и страхи, не связанные с конкретным действием и конкретной си-|уацией, а характеризующие скорее личность. «Они символизируют для субъекта границы возможностей действовать» (Boesch, 1980, S. 198). Негативные валентности, однако, оборачиваются и положи-1ельной стороной: они очерчивают границы возможностей субъек-ia, предохраняют от неудач, указывают на опасности. Позитивная налентность, как и негативная, тоже всегда амбивалентна. «Амби-налентность положительной валентности заключается в опасности неудачи, в отказе от других в равной степени привлекательных аль-юрнативных целей и, возможно, вдобавок еще в том, что действи-1ельное переживание часто не может сравниться с тем, что мы предвосхищали в воображении» (Boesch, 1980, S. 202).

Таким образом, валентность можно в наиболее общем виде определить как свойство целей и других аспектов действия, поро­ждаемое специфическим сочетанием внешней ситуации и актуаль­ного состояния потребностей субъекта и выражающееся в притя-иггельном или, наоборот, отталкивающем влиянии на субъекта, а 1акже в своеобразном структурировании воспринимаемой действи-гельности.

Чем вызвано включение в наш обзор группы подходов, апелли­ровавших не к смыслу, а к валентности — концепций К.Левина, Э.Толмена и Э.Боша? Мы отождествляем валентность и требова­тельный характер, фигурирующий в этих подходах, с предметом нашего анализа, потому что эти понятияхв работах трех упомянутых

58

глава 1. Подходы к пониманию смысла

авторов по своему содержанию не совпадают с общепринятым се­годня понятием «валентность», будучи шире и богаче его. Они сто­ят гораздо ближе к понятию смысла, обрисованному в первом приближении в вводной главе — как структурного элемента дея­тельности, сознания и личности, связывающего между собой эти три психологические реальности, а также объективную действи­тельность.

Правомерность рассмотрения указанных концепций в нашем кон­тексте подтверждается еще и анализом теории поведения Ж.Нют-тена (Nuttin, 1956; 1957; 1961; 1973; 1984 и др.), которая во многом опирается на идеи К. Левина. Понятие смысла выступает у Нюттена фактически в том же качестве, что и понятия требовательного ха­рактера и валентности в работах К.Левина, Э.Толмена и Э.Боша. Именно смысл объектов или ситуаций лежит, согласно Нюттену, в основе того, что «восприятие объекта часто становится пригла­шением, ожиданием начала релевантного поведения» (Nuttin, 1984, р. 171).

Согласно теории Нюттена, поведение вообще соотносится с ос­мысленной ситуацией в осмысленном мире. Окружающие нас объекты осмыслены. Когда мы спрашиваем «Что это?», мы спраши­ваем о цели, которой служит данный объект, о его роли в поведе­нии, иными словами, о его смысле. «Процесс, в результате которого объект воспринимается как имеющий смысл, включает актуализа­цию роли этого объекта в общем поведенческом гештальте» (Nuttin, 1984, р. 30).

Среда, объекты и ситуации имеют смысл лишь в отношении к действующему субъекту. Смысл, по Нюттену, конституируется отно­шением между ситуацией и мотивацией. В конечном счете он коре­нится «...в типах отношений, существующих между определенными фрагментами мира, обладающими специфическими функциональ­ными свойствами... и, с другой стороны, субъектом, который сам ис­пытывает потребность в таких взаимоотношениях с миром» (Nuttin, 1973, S. 183). Вместе с тем смысл задается не абстрактным вневремен­ным отношением — это конкретное «...интеллектуальное отношение между тем, что субъект делает, и определенной формой осознанной или неосознанной потребности, цели, намерения или плана» (там же, S. 165). Истоки смыслов, по Нюттену, следует искать не столько в прошлой истории субъекта, сколько в актуальных поведенческих структурах. Вместе с тем выявление инвариантных смыслов в различ­ных формах поведения служит ключом к раскрытию фундаменталь­ных потребностей (Nuttin, 1957, р. 190).

Смыслы объектов и ситуаций не «усматриваются» непосредст­венно. Осмысленные ситуации конструируются человеком в процес-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 59

се обработки информации и построения концептуального образа мира! Смыслом ситуаций и объектов побуждается и направляется конкретное поведение. «Осмысленный объект потенциально содер­жит схему поведения» (Nuttin, 1973, S. 182). Более того, само пове­дение — «... это не "движение плюс когнитивный смысловой элемент", а смысл, инкорпорированный в двигательные реакции» (Nuttin, 1984, р. 171). Смысл самого поведения конституируется его конечной целью; отдельные поведенческие акты или «сегменты» приобретают смысл в контексте того целого, частью которого они янляются.

Нюттен отмечает также стремление человека строить систему представлений о Вселенной, о мире в целом и о своем месте в нем, найти смысл своего существования (Nuttin, 1973; 1984). В контексте •>той системы представлений для людей приобретают тот или иной смысл такие ценности, как свобода, истина, солидарность и др.

С теорией Нюттена отчасти перекликается экзистенциальная те­ория человеческого поведения Р.Мэя (May, 1969). Мэй использует другой, феноменологический язык для описания поведения, гово­ря не о потребностях, мотивах и объектах, а о воле, желаниях и намерениях (интенциях). Желания он рассматривает как форму сли-иния силы (энергии) и смысла. Именно их слияние придает жела­нию побудительную силу. Если не учитывать смысловой компонент при анализе желаний, мы придем к искаженной картине. Р.Мэй ил-июстрирует это примером избирательности сексуальных желаний, которая нарушается и превращается в простую канализацию либи-дозной энергии в двух случаях: в искусственной ситуации длитель­ной фрустрации, как у солдат, размещенных на крайнем Севере вдали от поселений, и в случае психопатологии (May, 1969, р. 209— 210). Структуру, которая придает смысл опыту, Мэй называет ин-тенциональностью. Интенциональность — это мостик, связывающий ядро сознания с объектами, частично преодолевающий дихотомию субъекта и объекта (там же, р. 223—226). В какой-то степени чело­век сам создает свои смыслы, но на основе более широкой соци­альной смысловой матрицы, в которой он живет.

Соответственно, чтобы понять поведение человека, надо рас­крыть его смысл. В частности, задача психотерапевта состоит в том, чюбы как можно лучше осознавать Интенциональность клиента во иремя текущей сессии. При этом любое взаимопонимание основы­вается на совместной смысловой матрице, общей для психотера­певта и пациента, которая строится на основе их индивидуальных матриц. «Я должен быть способен принимать участие в смыслах мо­его пациента, но в то же время сохранять мою собственную смыс-повую матрицу, и таким образом, неотвратимо и обоснованно,

60

глава 1. Подходы к пониманию смысла

А/

давать ему интерпретацию того, что он делает — часто по отноше­нию ко мне. То же самое верно и для всех других человеческих отношений: любовь и дружба требуют, чтобы мы участвовали в смысловой матрице другого, не отказываясь от своей. Таким путем человеческое сознание понимает, растет, меняется, становится просветленным и осмысленным» (May, 1969, р. 262).

Сравнивая теории Нюттена и Мэя с подходами к объяснению поведения, опиравшимися на понятие валентности, видно, что по­мимо сходства, которое уже отмечалось выше, существуют и замет­ные отличия. Главное из них заключается, на наш взгляд, в том, что если понятие валентности относится к непосредственному воздействию на поведение (по аналогии с физическими силами), то смысл у Нюттена и Мэя влияет на поведение опосредованно, через процессы когнитивной репрезентации действительности в со­знании. Теории Нюттена и Мэя являются поэтому отчасти как бы связующим звеном между группой подходов, интерпретировавших смысл объектов и ситуаций в терминах поведенческой валентнос­ти, и другой группой подходов, в которых смысл рассматривается исключительно в контексте репрезентации действительности в со­знании, как феномен сознания. К рассмотрению этой группы под­ходов мы и переходим.

Первым из таких подходов является теория личностных конст­рукторов Дж.Келли (Kelly, 1955; 1969; 1970), которую ряд его пос­ледователей прямо называют теорией личностных смыслов (Procter, Parry, 1978; Fransella, 1982; см. также Mair, 1970; Salmon, 1978; Harri-Augstein, 1978; Bannister, 1979). В основополагающем труде Кел-ли — двухтомной «Психологии личностных конструктов» (Kelly, 1955) термин «смысл» практически не фигурирует; модель субъек­тивной интерпретации внешних событий излагается полностью на языке личностных конструктов. Вместе с тем, в более поздних рабо­тах (Kelly, 1969; 1970) Келли активно использует понятие личност­ного смысла в том значении, которое позволяет нам без колебаний отнести его теорию ко второй группе подходов к рассмотрению смысловых механизмов сознания и деятельности.

Философская позиция Келли, которую он обозначает словами «конструктивный альтернативизм», сводится к следующим поло­жениям. Объективная действительность существует и движется во времени, однако она открывает возможности для различных ее ин­терпретаций. Жизнь необходимо подразумевает способность отра­жения живым существом окружающей действительности. У человека это отражение носит характер построения системы конструктов, че­рез призму которых он воспринимает мир. Конструкты представляют собой субъективные параметры категоризации и оценки событий,

г

61

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

которые не обязательно могут быть выражены в словесной форме. В реальном поведении человека валидность этих конструктов под­вергается проверке; в тех случаях, когда имеющиеся конструкты не позволяют эффективно предсказать результаты поведения, система конструктов подвергается более или менее значительной перестрой­ке. Развитие личности заключается, по сути, в развитии, обогаще­нии, уточнении и иерархизации системы личностных конструктов. Этот процесс происходит непрерывно у каждого человека. Келли так формулирует фундаментальный постулат своей теории: «Психоло­гические процессы индивида направляются механизмами предвос­хищения им событий» (Kelly, 1955, р. 103). Фактически вся обще-психологическая теория личности и психотерапевтический подход Келли представляют собой раскрытие этого постулата.

Основной пафос Келли был направлен на познание конкретной индивидуальности каждого человека, на отказ от практики прикла­дывания общих аршинов к разным людям (Kelly, 1955, р. 206—207). Позже Келли особенно подчеркивает, что «психология должна иметь дело с переменными, которые могут что-то значить в жизни человека. В этом случае у психолога будет то, к чему, по-моему, стоит стремить­ся» (Kelly, 1969, р. 123). В конце пятидесятых — начале шестидесятых юдов Келли дополняет свою теорию положением о том, что конст­рукты придают личностный смысл событиям, к которым они при­кладываются, а также планам, воспоминаниям и высказываниям — для того, чтобы понять сообщение, необходимо знать систему конст­руктов говорящего. Система конструктов человека предоставляет ему свободу принятия решений именно благодаря тому, что позволяет ему иметь дело со смыслом событий, вместо того, чтобы быть меха­нически вовлеченным в них (Kelly, 1969).

Смыслы событий являются, по Келли, чисто субъективными и лишь проецируются в мир. «События не говорят, что нам делать, у них на лбу не написан их смысл, который мы могли бы открыть. Хорошо это или плохо, но мы сами создаем на протяжении своей жизни те единственные смыслы, которые они для нас несут» (Kelly, 1970, р. 3). Смыслы, которые мы приписываем событиям, коренятся и субъективной оценке причин и следствий этих событий, в их вре­менной динамике. Вместе с тем смысл определяется не только са­мим предвосхищаемым следствием оцениваемого события, но и псей цепью умозаключений, лежащих в основе этого предвосхи­щения (Kelly, 1970, р. 3). Это положение вновь возвращает нас к конструктам как основному детерминанту смысла событий. Осмыс­ленность жизни Келли связывает со способностью видеть настоящее и прошлом и будущее в настоящем (там же, р. 11—12).

62

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Ряд последователей Келли также взяли понятие смысла на во­оружение. Так, Ф.Франзелла указывает на определяющую роль кон­текста в формировании смысла (Fransella, 1982, р. 49). В другом месте она говорит о смысле самих личностных конструктов, выводя его из отношений данного конструкта с другими (Fransella, 1970, р. 76). Д.Хинкл пишет о смысле поведения, отождествляя его с внут­ренним содержанием этого поведения (Hinkle, 1970). Центральное место понятие смысла занимает в концепции самообучающейся личности Ш.Харри-Аугстайн и Л.Томас, которая, являясь с одной стороны прямым развитием теории Келли, по своему содержанию относится скорее к третьей группе подходов к рассмотрению смыс­ла как структурного элемента сознания и деятельности и будет рас­смотрена нами несколько ниже.

На некоторые положения теории Келли опираются представите­ли интеракционистского подхода к объяснению детерминации пове­дения (Endler, Magnusson, 1974; Magnusson, 1976; 1978; 1982; Nystedt, 1981). В рамках этого подхода различается анализ среды и ситуаций как таковых, под объективным углом зрения, и субъективно воспри­нимаемых и осмысляемых нами ситуаций. «Очевидно, "реальный мир", в котором мы испытываем ощущения, чувствуем, думаем и действуем, — это мир, который воспринят нами и наделен нами смыслом» (Magnusson, 1982, р. 232). Л.Нистедт указывает на то, что ситуация всегда структурируется и осмысляется индивидом в за­висимости от внешнего сиюминутного контекста, характеристик субъективной семантики, текущих состояний субъекта и влияния пе­речисленных «систем» на селекцию входной информации (Nystedt, 1981). Д.Магнуссон называет такие более фундаментальные момен­ты, детерминирующие субъективный смысл ситуаций как опыт и ис­торию жизни личности, знания, хранящиеся в его долговременной памяти (Magnusson, 1976; 1978). По этой причине восприятие ситуа­ций глубоко индивидуально: возможно столько интерпретаций одной и той же ситуации, сколько в ней присутствует действующих лиц, хотя разные ситуации обладают разной степенью неоднозначности субъективной интерпретации. Положение о детерминированности поведения человека в некоторой ситуации психологическим смыс­лом, который имеет для него эта ситуация, является одним из основ­ных положений интеракционизма в психологии личности (Endler, Magnusson, 1974; Magnusson, 1976).

Сходные и вместе с тем несколько более разработанные пред­ставления о смысле внешних ситуаций предлагает Э.Петерфройнд, синтезировавший клиническую теорию психоанализа с совре­менными процессуальными моделями переработки информации (Peterfreund, 1971; 1976; Peterfreund, Franceschini, 1973). «Каждый

1.2. Подходы к пониманию смысла в психология 63

из нас более или менее различно интерпретирует имеющуюся информацию, — пишет он. — Мы отбираем и перерабатываем ее, приходя к нашим индивидуальным взглядам на мир, к нашей индивидуальной "действительности". Посредством таких интер­претаций информация обретает значение — общепринятые денота-швные и коннотативные значения плюс уникальные личностные смыслы, представляющие для психоанализа особый интерес» (Peterfreund, 1976, р. 63-64). Петерфроинд пытается выделить две i руппы смыслов: смысл входной информации о внешнем мире и смысл информации, соответствующей различным феноменам пе­реживания (Peterfreund, 1971). Это различение, однако, методоло-i ически некорректное; на уровне конкретного анализа Петерфроинд к нему реально не прибегает. Общая идея, выдвигаемая Петерф-ройндом, заключается в том, что информация приобретает смысл пишь в отношении к некоторому более широкому информаци­онному контексту. Этот смысл непосредственно определяется ха­рактером переработки соответствующей информации, в частности 1енерализацией информации и классификацией ее в долговремен­ной памяти. С другой стороны, переходя на язык клинического психоанализа, Петерфроинд указывает на обусловленность лично­стных смыслов личным опытом, на неотделимость их от мотивов, а 1акже на зависимость смысла травмирующих событий для ребенка от уровня его развития и зрелости, уровня интеллекта и эмоцио­нального состояния. Смыслы могут изменяться во времени; одни и ге же события могут подвергаться реинтерпретациям различными способами в зависимости от опыта, развития способностей к пере­работке информации, изменения контекста и возникновения но-ных смыслов в процессе психоанализа (Peterfreund, 1971, р. 235).

Сам психоанализ, по Петерфройнду, направлен именно на рас­крытие уникальных, часто не осознаваемых личностных смыслов (Peterfreund, 1976). В этом отношении психоанализ имеет некоторую специфику, поскольку если в повседневном общении мы опериру­ем, как правило, общепринятыми денотативными и коннотатив-ными значениями слов, то психоаналитику нередко приходится сталкиваться с весьма специфичными, глубоко индивидуальными смыслами, игнорирование которых (в частности, ориентация ис­ключительно на универсальные символы) является достаточно рас­пространенной ошибкой.

Мы видим, что в большей части подходов, относящихся к рас­сматриваемой нами сейчас группе, смысл, хоть и предстает как де­терминированный преимущественно со стороны субъекта, однако определенным образом при этом связывает субъекта с действитель­ностью. Другую позицию занимает феноменологическая психология,

64

глава 1. Подходы к пониманию смысла '

опирающаяся на философские идеи Э.Гуссерля, М.Мерло-Понти и др. и описывающая жизнь замкнутого в себе сознания. На это прин­ципиальное расхождение неоднократно указывал Дж.Келли, стре­мившийся размежеваться с феноменологическим подходом (Kelly, 1969).

Рассмотрение смысла с позиций феноменологической психоло­гии представлено в работах Ю.Джендлина, прежде всего в его те­оретической монографии «Переживание и смыслотворчество»: «Смысл формируется во взаимодействии переживания и чего-либо, выполняющего символическую функцию» (Gendlin, 1962, р. 5). Решающая роль в этом взаимодействии принадлежит, однако, не столько смыслу, выраженному в символических формах, сколь­ко непосредственно ощущаемому «допонятийному» смыслу, хотя последний является «неполным» без воплощения в символических формах. «Смысл всегда включает в себя некоторые неявные аспек­ты, которые в данный момент не символизированы» (там же, р. 65). Джендлин прослеживает функционирование непосредствен­но ощущаемых невербализованных смыслов в речи, мышлении, на­блюдении, действии, в работе памяти и понимании, приходя к выводу о том, что решающим является отношение между вербаль-но символизированным смыслом и ощущением, «из» которого рож­дается смысл (там же, с. 83—84).

В центре работы Джендлина находится теоретический анализ различных видов функциональных отношений между символами и непосредственно ощущаемыми смыслами (Gendlin, 1962, р. 90—138). Джендлин выделяет три типа функциональных отношений, не со­провождающихся смысловой перестройкой — отношения прямой соотнесенности, узнавания и экспликации, и четыре типа отноше­ний, в которых рождаются новые смыслы или же существующие I смыслы получают новое символическое воплощение и обогащают- | ся новым содержанием — отношения метафоры, схватывания,! релевантности и иносказания. Эти четыре типа функциональных отношений и обеспечивают непрерывную динамику смыслов, их' развитие и обогащение в потоке переживания, который, по Дженд-лину, и есть личность. Основные характеристики переживаемых смыслов связаны с их потенциальной неисчерпаемостью, возмож­ностью вступать в разнообразные функциональные отношения с другими смыслами, порождая новые смыслы; отдельные аспекты переживаний также могут получать новые символические воплоще­ния, вступать в новые отношения и т.д. Более того, каждый смысл может рассматриваться не только под углом зрения его специфи­ческого содержания, как элемент определенного класса, но и как частный случай самого себя (an instance of itself), переживание как

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 65

гаковое. В последнем случае мы опять сталкиваемся с процессом порождения новых смыслов.

Концепция Джендлина разработана весьма детально, однако мы ограничимся лишь уже сказанным, поскольку в его рассуждениях трудно провести границу между философским и психологическим содержанием. Последующие его работы были посвящены разработ­ке методов психотерапевтической работы со смыслами. Основным итогом этой работы стала разработка им оригинальной психотера­певтической техники фокусирования (Gendlin, 1981), которая при­обрела широкую известность и популярность в 1980-е годы. В книге, посвященной фокусированию, Джендлин вводит понятие «чувст­венного смысла» (felt sense), который он определяет как телесное ощущение смысла (meaning) (там же, р. 10). Чувственный смысл невыразим словесно, это нечто глубинное, смутное, нечеткое, более сложное, чем эмоция, и более личностное, чем разум. «Чув­ственный смысл, подобно гобелену, сплетается из многих пере­плетающихся нитей, однако переживается... как одно целое» (там же, р. 84). Чувственный смысл представляет собой единство тела и души, предшествующее их разделению.

Техника фокусирования представляет собой метод доступа к • гим чувственным смыслам. Но их нельзя увидеть как они есть. Они изначально неоформленны, и в процессе их осознания они претер­певают трансформации, уже не остаются теми же, что были. Но это отнюдь не недостаток техники, а напротив, ее преимущество. «Ког­да Ваш чувственный смысл ситуации меняется, меняетесь Вы — и, соответственно, Ваша жизнь» (Gendlin, 1981, р. 32).

Чувственный смысл переживается не в душе, а в теле. «Это незна­комый, очень глубокий уровень осознания, который психотерапевты (и кто бы то ни было) обычно не обнаруживали» (там же, р. 33). Обычно когда мы готовы сказать что-то, у нас есть чувственный смысл того, что мы хотим выразить, прежде, чем придут подходя­щие слова. Он включает в себя десятки, а то и сотни компонентов: шачение, которое мы хотим выразить, эмоциональную окраску, ко­торую мы хотим ему придать, причины, по которым мы хотим ска-•шть это данным конкретным людям, реакцию, которую мы надеемся от них получить, и т.д. (там же, р. 85). «Этот целостный смысл может быть пережит далее; он обладает своей собственной направленнос­тью. Это Ваше ощущение вещи в целом, включая то, что Вы знаете, думали, выяснили. Он включает и то, что Вы, по-Вашему, "должны", и го, что еще не решено. В нем можно выделить мысль и чувство, долг и желание» (там же, р. 160). Смысл нельзя вычислить и пересказать. Его надо встретить, открыть, почувствовать, прислушаться к нему и дать ему возможность проявиться (там же, р. 156).

1 7503

66

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Концепция Джендлина стоит несколько особняком от всех про­чих, хотя по формальным основаниям мы ее относим ко второй группе подходов к анализу смысловых механизмов сознания.

Последний из подходов этой группы, который, однако, можно рассматривать и как переход к третьей группе подходов — психо­аналитическая феноменология Дж.Этвуда и Р.Столорова, которую эти авторы определяют как глубинную психологию человеческой субъективности, посвященную прояснению смыслов в личном опыте и поведении (Atwood, Stolorow, 1984, p. 1). Любое психоаналитичес­кое понимание — это интерпретативное понимание, направленное на схватывание смысла. Сам смысл «принадлежит к личному субъек­тивному миру индивида и доступен пониманию через посредство эмпатии психоаналитика» (там же, р. 4). Тем самым психоаналити­ческая феноменология обращается к герменевтической природе и функции психоанализа, которую усматривали в нем многие авто­ры, в частности, К.Ясперс и П.Рикёр (см. об этом выше). Смысловые структуры связывают в единое целое различные части индивидуаль­ного мира.

Вместе с тем, хотя сам смысл относится к субъективной ре­альности, процесс его постижения — процесс интерсубъективный, предполагающий диалог между двумя личными универсумами, что роднит этот подход с подходами третьей группы (см. ниже). «Различ­ные паттерны смысла, которые возникают в психоаналитическом исследовании, высвечиваются на специфическом психологическом поле, локализованном в месте пересечения двух субъективностей» (Atwood, Stolorow, 1984, p. 6).

Теперь мы переходим к анализу третьей и последней группы подходов к рассмотрению смысловых механизмов сознания и дея­тельности — к анализу тех подходов, в которых смысл рассматри­вается под интерсубъектным или социальным углом зрения, в плоскости отношений индивида с другими людьми или с социо­культурным целым, к которому он принадлежит.

Как и две другие рассмотренные в этом разделе группы под­ходов не противоречат друг другу, но лишь акцентируют разные измерения смысла как наиболее существенные, так и третья груп­па подходов не противостоит ни первой, ни второй, но выделяет новое измерение, которое представители этих подходов рассмат­ривают как наиболее существенное при анализе смысла. В каком-то смысле переходным звеном между подходами первых двух и тре­тьей группы служит важная теоретическая статья Я.Смедслунда (Smedslund, 1969).

Смедслунд исходит из общего положения о том, что объектив­ные стимульные ситуации обладают для субъектов индивидуально-

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

67

специфичным смыслом, который определяет характер реагирования на эти ситуации. Он считает, что отношение между стимульной си­туацией и смыслом не подчиняется каким-либо универсальным за­конам, поэтому предсказать смысл стимула по его характеристикам невозможно. Смысл связан лишь с активностью субъекта (Smedslund, 1969, р. 1—2). Смедслунд логически выделяет три вида смыслов действия X для индивида Р в ситуации момент времени А Пря­мой смысл ^определяется набором всех утверждений, которые для Р в S и в / эквивалентны утверждению, что произойдет X. Узкий смысл X определяется набором утверждений, которые для Р логи­чески следуют или исключаются при условии, что произойдет X. Наконец, полный смысл Л'определяется тем же плюс еще набором утверждений, вероятность истинности которых для Р изменяется в результате X. Наряду с различением прямого, узкого и полного субъективного смысла событий, Смедслунд вводит другое, не ме­нее важное различение. Он определяет прямой социальный смысл, узкий социальный смысл и полный социальный смысл действия X для общности Y в S и в t как соответственно часть прямого, узкого и полного смысла X, разделяемую всеми членами У, т.е. общую для них (там же, р. 6). Поскольку социальные смыслы ограничены пре­делами данной конкретной общности, индивиду доступны лишь смыслы, принадлежащие общности, в которую он входит или вхо­дил ранее. Из этого следуют принципиальные ограничения возмож­ностей межличностного познания, в частности, для психологов, поскольку общность смыслов является необходимым, хоть и не дос-иггочным условием такого познания. «...Социальный смысл являет-™" ся единственным мостиком между личным миром наблюдателя и личным миром наблюдаемого» (там же, р. 7). Поэтому если^психолог незнаком с социальными смыслами, присущими той общности, к которой принадлежит его клиент, то возможности взаимопонима­ния будут сильно ограничены.

Статья Смедслунда привлекла внимание к факту множествен­ности смыслов действия, в результате чего встал вопрос о том, какие смыслы — социальные или личностные — должны стать пред­метом изучения психологов и социологов. Так, Г.Менцель (Menzel, 1978), убедительными примерами демонстрируя множественность смыслов одного и того же действия или ситуации даже для самого субъекта, приходит к выводу о том, что бессмысленно искать «ис­тинный» смысл действия; продолжая исследование, можно откры­вать все новые и новые смыслы, и этот процесс бесконечен. Более того, он не считает, что решающим является смысл действия для самого субъекта, хоть он и немаловажен. Наиболее важным для науч­ного исследования Менцель считает смысл изучаемого действия для

68

глава 1. Подходы к пониманию смысла

нас, для исследователей, т.е. для тех, кто поставил вопрос о смысле этого действия. Смыслы того же действия для субъекта и для других участников рассматриваемого процесса социального взаимодействия могут помочь нам ответить на этот вопрос, но сами по себе не столь существенны.

Противоположную позицию занимает Р.Ромметвейт (Rommetveit, 1980), обстоятельно критикующий представления Я.Смедслунда о социальном смысле. Ромметвейт считает поиск истинного социаль­ного смысла поступка столь же тщетным, как и поиск единственно­го буквального значения словесного текста. В отличие от Смедслунда, он считает, что индивидуальные смыслы конкретных действий и ситуаций пересекаются даже для членов одной социальной группы настолько незначительно, что их общий компонент сводится к трю­изму. Решающая роль при оценке смысла действия принадлежит, согласно Ромметвейту, позиции самого субъекта, его собственной честной интроспективной оценке.

При всем различии изложенных позиций мы видим и то общее, что их объединяет: анализируемое действие помещается не просто в плоскость отношений субъекта с внешним миром, но в плоскость социальных взаимодействий, отношений с другими субъектами, которые также обладают способностью атрибутировать смысл сво­им и чужим действиям. Три развернутых подхода к анализу смысла под этим углом зрения сложились в 1970-е годы в английской пси­хологии. Это концепция самообучающейся личности Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн (Harri-Augstein, Thomas, 1979; Harri-Augstein, 1978; 1985; Thomas, 1978; 1985) и группа методологически единых, хотя теоретически различающихся подходов, выступающих за но­вую социально ориентированную методологию познания личности, из которых проблема смысла наиболее разработана в этогеническом подходе Р.Харре (Наггё, 1974; 1977; 1978; 1979; 1982; 1983; Наггё, Clarke, DeCarlo, 1985) и в социальной экологии Дж.Шоттера (Shat­ter, 1974; 1976; 1978; Gauld, Shatter, 1977).

Психолого-педагогическая концепция самообучающейся лич­ности Ш. Харри-Аугстайн и Л.Томас, опираясь на теоретические положения теории личностных конструктов, делает акцент на со­циальной природе смыслов, которая не нашла отражения в работах самого Дж.Келли. Эта концепция также исходит из положения, что центральным для понимания человека и для познания людьми са­мих себя является истолкование личностных смыслов (Thomas, 1985, р. 238). Процесс обучения с позиций теории личностных кон­структов рассматривается как конструирование новых смыслов и ре­конструирование уже существующих в направлении повышения их соответствия личным целям и реальным отношениям, в которые

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 69

вступает индивид (Thomas, 1978, р. 47). «Люди ищут смыслы. Сози­дание смыслов, процесс достижения личностного знания и есть обучение» (Harri-Augstein, Thomas, 1979, p. 119).

Однако смысл является не только личностным, но может также передаваться и обмениваться (Thomas, 1978, р. 50). Личностные смыслы — всегда часть более широкой системы. Реальным простран­ством, в котором существует личностный смысл, является про­странство диалога (conversational space), переживаемое как контекст личностного смысла. «У него нет фиксированных измерений, оно возникает там, где имеются хотя бы две системы личностных смыс­лов. Оно задается экспрессивными формами, посредством которых происходит обмен этими смыслами. Именно характер взаимной со­отнесенности этих двух систем личностных смыслов определяет мерность пространства и тем самым возможности распада или раз-пития» (Harri-Augstein, Thomas, 1979, p. 128—129).

Взаимодействие смысловых систем, однако, не ограничивается ситуацией межличностного взаимодействия. Всевозможные объекты культуры «...отражают способы, которыми индивиды и группы пы­тались выразить и зафиксировать смысл... Эти объекты представляют собой хранилище наиболее мощных и устойчивых систем соци­альных смыслов данного общества, интеллектуальный фонд культу­ры» (Harri-Augstein, 1978, р. 87). Тем самым в центре внимания оказывается процесс взаимодействия индивидов с этим интеллек-|уальным фондом, служащий задаче конструирования индивидами личностно значимых и жизнеспособных смыслов, позволяющих им зффективно взаимодействовать с событиями, людьми и объектами, образующими их мир (там же).

К этому взаимодействию и обмену смыслами и сводится обу­чение как таковое, заполняющее всю жизнь человека. Однако эффек­тивность этого непрерывного обучения требует обучения обучению, которое связано с развитием способности контролировать и пере-с граивать в определенные периоды жизни сами процессы конструи­рования смыслов (там же, р. 100—101). Обладающая такой способ­ностью самообучающаяся личность, во-первых, обладает свободой нтимодействия со смысловой системой интеллектуального фонда культуры и воздействия на нее; во-вторых, конструирование новых смыслов выступает для нее не просто как приобретение нового зна­ния, но и как процесс познания, ценный и обогащающий сам по себе, вне зависимости от результата (Harri-Augstein, 1985).

Формы, в которых может существовать смысл, разнообразны. Л.Томас (Thomas, 1985) иллюстрирует это идеей операционального невербального смысла (умение ездить на велосипеде); Щ.Харри-Аугстайн перечисляет ряд систем (кинестетическая, зрительная,

70

глава 1. Подходы к пониманию смысла

слуховая, тактильная и обонятельная сенсорные системы, симво­лические системы), в которых может выражаться смысл в процессе межличностного взаимодействия. «Акцент, делаемый на каждую из этих форм в рамках целостной системы смысла, будет различаться, но каждая играет свою роль в процессе индивидуального констру­ирования» (Harri-Augstein, 1978).

Значительно более глубоко социальные корни смыслов чело­веческих действий раскрываются в теории социального поведения Р.Харре. Харре, в частности, рассматривает поведение человека как детерминированное системой функционирующих в данной культуре и в отдельных субкультурах правил, которые аналогичны граммати­ческим правилам, в соответствии с которыми строится речь. Ключе­вая роль принадлежит не внешним физическим характеристикам отдельных элементов и единиц поведения, а их социальным смыслам. «Именно между социальными смыслами устанавливаются социаль­ные законы, если они есть, и именно из них строятся социальные структуры (patterns)» (Harre, 1977, р. 36). Социальные смыслы явля­ются относительно универсальными, независимыми от конкретной культуры, в отличие от специфических физически описываемых сис­тем, служащих для выражения этих смыслов в каждой отдельной культуре, например, жестов. Функцию выражения смыслов в прин­ципе может выполнять любая система физически различаемых состо­яний; при этом от самой этой системы зависит сравнительно мало (там же, р. 37—38).

В анализе конкретного социального взаимодействия Харре ис­ходит из положения, что само действие как психологическая ре­альность конституируется смыслом, которым субъект наделяет поведенческую структуру, и который может быть понят остальны­ми участниками взаимодействия; социальные действия социальны постольку, поскольку они осмыслены (Наггё, 1974; 1978). Харре выделяет курсивом как общий принцип то положение, что люди стремятся, помимо всего остального, придать смысл своему соци­альному опыту (Наггё,\974, р. 256); придавая смысл своему дейст­вию, человек тем самым относится к другому как к человеку; тем самым это отношение становится социальным (там же, р. 255).

В потоке поведения Харре выделяет такие единицы анализа, как действия (преднамеренные последовательности движений, сло­весная реплика, экспрессивные проявления) и поступки (acts) — действия, рассматриваемые под углом зрения их социального смы­сла. Поступки приобретают социальный смысл благодаря своей включенности в более широкий социальный контекст; смысл же отдельных элементов поведенческой цепочки определяется их мес­том в этой цепи. «Так, например, понимание социального смысла

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 71^

улыбки требует не только феноменологического различения между одной улыбкой и другой, но и знания различных поведенческих це­почек, в контексте которых улыбка данного типа уместна, и тех, в которых она выглядела бы странной» (Наггё, 1978, р. 49). Наряду с окружением, «сценой», задающей социальный контекст действия, Харре выделяет в качестве детерминант социального смысла интен­ции субъекта; действия строятся не только под влиянием социо­культурных шаблонов, большую роль играет также содержание и «социо-грамматика» процессов оценивания (accounts), служащих для выделения смысла действия и коррекции и стабилизации не­прерывного потока межличностного взаимодействия посредством реинтерпретации или исправления ошибок и неудач (Наггё, 1976; 1978; 1979).

Харре выделяет пять иерархических уровней смыслов, присут­ствующих в социальных взаимодействиях. Низший уровень задается самим преднамеренным действием, второй — реализацией пред­намеренного поступка, третий — его косвенным эффектом, четвер­тый — преднамеренными будущими последствиями поступка и пятый, «герменевтический» уровень связан с выходом за пределы практических эффектов поступка и приобретает смысл лишь в плос­кости анализа экспрессивного плана действия13. Именно экспрессив­ный аспект, а не практический, определяет скрытую значимость действия, его уже не социальный, а личностный смысл, хотя пос­ледний и не может существовать иначе как соотносясь с системой социальных смыслов (Наггё, 1982). Именно личностные смыслы, производные от социальных, во многом определяют уникальность психики каждого индивида (Наггё, 1983, р. 281). Они представляют собой фактически метафорическую переработку социальных семи­отических систем (Наггё, 1982, р. 21). В качестве основного детер-^" минанта личностных смыслов указывается экспрессивный аспект жизненного пути личности, обозначаемый понятием «моральная ка­рьера» (Наггё, 1979, р. 33-34).

В качестве одной из основных задач этогенический анализ Харре ставит понимание смысла человеческих действий и их элементов, опираясь во многом на здравый смысл и житейские представления (Наггё, 1978). По проблеме смысла проходит граница между соци­альной и личностной психологией. «В социальной психологии ин­тенции субъекта имеют значение лишь постольку, поскольку они поняты... В личностной психологии важны интенции субъекта и их отношение к его или ее системе убеждений, и уже независимо от

13 Подробно о разведении практического экспрессивного плана дейст­вия см. Наггё, 1979, гл. 1.

72

глава 1. Подходы к пониманию смысла


этого — их истолкование интерпретатором и его убеждения» (Наггё, Clarke, DeCarlo, 1985, p. 105). Под этим углом зрения теория Харре предстает как социально-психологическая, уделяющая лишь отно­сительно небольшое внимание собственно личностным аспектам действия. Личностные аспекты действия получили более полное раскрытие в теории Дж.Шоттера, принадлежащей к тому же обще­му методологическому направлению.

Теоретические основания, на которые опирается эта теория при анализе смыслов человеческих действий, изложены в книге А.Голда и Дж.Шоттера «Человеческое действие» (Gauld, Shatter, 1977). Крити­куя господствующие механистические подходы к объяснению дей­ствия, авторы противопоставляют им «герменевтический» подход, направленный на раскрытие смыслов действий для субъекта. Как пра­вило, эти смыслы очевидны, однако не всегда. Есть действия, смысл которых неясен и самому субъекту. Задача психолога — пролить свет на смысл этих действий.

Смысл текста для его автора или действия для его субъекта мож­но понять, согласно Голду и Шоттеру, лишь зная, как он видит мир и свое место в нем, поскольку смысл действиям придает их лока­лизация в некой «более широкой схеме вещей» (там же, р. 5). «Для того, чтобы понять "смысл" чьих-то действий, почему он сделал то, что он сделал, необходимо составить представление об его акту­альных взглядах на мир и на текущую ситуацию, а также о мораль­ных и социальных правилах, регулирующих его поведение» (там же, р. 89). Помимо этого необходимого «фона», Голд и Шоттер счи­тают неизбежным использование телеологических понятий, объяс­няя смысл действий субъекта на языке его целей, намерений и мотивов. Герменевтическая интерпретация смыслов действий, по Голду и Шоттеру, не может быть проверена традиционными мето­дами наблюдения и эксперимента и не относится к научным дан­ным в традиционном их понимании.

Шоттер подчеркивает, что смысл следует понимать «как глагол, а не как существительное» (Shatter, 1978, р. 46). Действия, обладающие смыслом, тем самым включают в себя или указывают на другие дей­ствия, будучи логической частью которых, они сами выступают как действия. Смысл данного действия, по Шоттеру, состоит из двух ком­понентов: один определяется действиями, являющимися логически­ми следствиями данного, другой, напротив, предшествовавшими действиями, логическим следствием которых является данное рас­сматриваемое действие (Ginsburg, 1980, р. 339). Тем самым смыслы действий указывают на направление развертывания поведения из прошлого в будущее (Shatter, 1978, р. 76). «Интерпретируя смысл си­туации для человека, необходимо оценить, что ситуация значит для

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 73

его поведения в будущем. Любой навык предполагает понимание того, как использовать орудия для достижения своей цели; необхо­димо понимать смысл того, что ты делаешь, как это связано с тем, что уже сделано, и что вытекающее из этого еще требуется доделать» (Shatter, 1975, р.66).

Шоттер уделяет особое внимание онтогенезу способности при­давать смысл своим действиям, делать их понятными для других, с гем чтобы координировать свои действия с действиями других людей и делать тем самым возможным социальное взаимодействие. Эту спо­собность Шоттер рассматривает как специфический практический навык, приобретаемый путем научения в раннем возрасте (Shatter, 1975; 1976; 1978). Ключевая роль в этом процессе принадлежит мате­ри, точнее, процессам взаимодействия в неразделимой психологи­ческой целостности ребенок—мать. «Задача матери — так реагировать на то, что он делает, чтобы придавать его действиям смысл» (Shatter, 1975, р. 100). Именно интерпретация матерью действий ребенка в тер­минах смыслов (которая сама во многом определена непосредст-иенным поведенческим контекстом) определяет соответствующую интерпретацию своих действий самим ребенком (Shatter, 1975; 1978); можно сказать, что на ранних стадиях онтогенеза осмысление ре­бенком своего поведения развивается по известному механизму «са­моосуществляющегося пророчества». В более старшем возрасте эта швисимость от материнской интерпретации исчезает, обучение пре­кращается в самообучение и смысл некоторых действий ребенка ко­ренится теперь уже в стремлении расширить поле смыслов своих действий, развивать способность к осмысленным действиям (Gauld, Shatter, 1977, p. 213-214).

Общее развитие этой способности идет в направлении «про-фессивной рационализации действия» (Shatter, 1978, р. 43). Авто­номная личность, способная сама определять направленность своего поведения и нести ответственность за свои действия, харак-юризуется способностью действовать произвольно и осмысленно, и том числе и с точки зрения других, но при этом не завися от них (Shatter, 1974; 1976; 1978). По Шоттеру, чтобы быть самим собой, человеку нужен другой, мне нужен ты — чтобы видеть, что мои движения отзываются в тебе, чтобы быть уверенным, что мои дей­ствия имеют смысл (Shatter, 1975, р. 110). В этом пункте вновь про­исходит соприкосновение личной и социальной действительности. «Идея интерсубъективности, понятие об общих системах представ­лений и их следствиях, придающих смысл всему, что происходит н обществе, становится центральным понятием любой науки о со­знании» (Shatter, 1975, р. 41). Согласно позиции Шоттера, соци­альные миры суть совместные продукты взаимодействия индивидов

74

глава 1. Подходы к пониманию смысла

и, в частности, общих смыслов, создаваемых в этом взаимодейст­вии. «Чтобы понять действие, необходимо понять личный и соци­альный миры, в которых это действие осуществляется и имеет смысл... Оно не существует независимо от них» (Ginsburg, 1980, р. 324). В одной из работ Шоттер идет еще дальше, связывая смысл человеческого действия с его ролью в реализации общекультурных целей (Shatter, 1974, р. 61).

В заключение этого раздела мы воспользуемся для обобщения подходов Р.Харре и Дж.Шоттера уже цитировавшейся обзорной ста­тьей Дж.Гинзбурга (Ginsburg, 1980), которая содержит и развитие указанных подходов. Гинзбург критикует подходы Харре и Шотте-ра, а также Р.Ромметвейта, за опору исключительно на языковые смыслы, считая это неоправданным ограничением, и формулирует обобщенную модель социального действия так:

«Действия обладают смыслом, и для того, чтобы взаимодейст­вие сопровождалось пониманием, смыслы действий должны стать общими для участников взаимодействия, хотя и не обязательно полностью...

Процесс взаимодействия имманентно включает в себя активное формирование временной и как правило лишь частично общей для всех схемы социальной действительности... Формирование схемы ... может включать обмен смыслами между участниками взаимодейст­вия. Эта общая схема как динамическое пересечение смыслов явля­ется продуктом совместного действия и не может быть объяснена или понята в категориях любого отдельно взятого участника... Об­мен смыслов может быть осуществлен и ретроактивно. Действитель­но, принимая во внимание ветвящийся характер человеческих действий, смысл любого действия может быть всегда изменен пос­ледующим включением этого действия в новый, более общий акт» (Ginsburg, 1980, р. 338).

Попытаемся теперь сделать некоторое обобщение всех рас­смотренных подходов к проблеме смысла в зарубежной психологии личности. Сложность этой задачи обусловлена тем, что представ­ления о смысле во всех рассмотренных подходах разрабатывались независимо друг от друга, если не считать некоторых отдельных экс­плицитных связей и влияний: Левин — Толмен — Левин; Левин — Нюттен; Фрейд — Нюттен; Фрейд — Клейн — Петерфройнд; Кел-ли — Магнуссон; Харре — Шоттер. Сравнительно недавно иссле­дователи стали рефлексировать многозначность понятия «смысл». «С замечательной ясностью обнаружилось, что слово "смысл"

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии 75

(meaning) относится к такому количеству разных понятий, конст­руктов, функциональных систем, процессов и областей "опыта", что требуется сноровка горной козы, чтобы скакать с одного уровня на другой» (Creelman, 1966, р. 209). Автор основанного на идее смыс-лообразования подхода к психотерапии М.Б.Карлсен характеризует смысл как «...процесс и идеал, структуру и последовательность, воз­можность и ограничение, достижение и намерение, существи­тельное и глагол, формирующиеся и трансформирующиеся на протяжении всех стадий жизни взрослого человека» (Carlsen, 1988, р. 5). Она различает три взгляда на смысл: под углом зрения частей, процесса и целого, отмечая искусственность этого разделения, ко­торое, однако, полезно для лучшего понимания. Основной характе­ристикой смысла является указание на его источник. В понятие смысла М.Б.Карлсен включает системы всех уровней абстракции, отмечая теснейшую связь смыслообразования с аффективными про­цессами. В общем, в это понятие входит почти все. «Смысл как существительное включает элементы конструктов, систем слов, ког­нитивные схемы, матрицы убеждений, ориентировочные механиз­мы, паттерны значимости... Предикативные качества смысла — процесс, движение, рост, намерение, эволюция личностных синер­гии, рост и развитие "от—к"... Таким образом, "смысл" есть одно­временно смысл и осмысление, интенция и интендирование, существо и существование» (там же, р. 23).

В таблице 1 представлена схема членения и изложения нами рас­смотренных подходов, которая поможет более объемно, но при этом структурированно представить весь спектр имеющихся подходов к проблеме смысла в зарубежной психологии личности. Напомним, что после работ К.Г.Юнга и А.Адлера проблема смысла разра­батывалась в двух независимых направлениях: первое трактовало смысл как высшую интегративную основу личности, второе — как структурный элемент сознания и деятельности. Каждое из этих на­правлений мы, в свою очередь, подразделили еще на три группы: первое — в соответствии с членением Э.Вайскопф-Джолсон (Weiss-kopf-Joelson, 1968), и второе — согласно критериям, предложенным Л.Томас (Thomas, 1985).

При взгляде на таблицу видно, что эти дальнейшие подразделе­ния каждого из направлений оказались тесно взаимосвязанными меж­ду собой, изоморфными, сводимыми к одному основанию. Если основанием для первого разделения всех подходов на два направ­ления служит роль или функция, приписываемая смыслу в деятель­ности личности^ то вторым основанием выступает та реальность, в которой существует смысл, та система отношений, которая порожда™ ет смысл как психологическую реальность. В первом случае это объек-

1Ю СМЫСЛА \

76

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Таблица 1

Логическая классификация подходов к проблеме смысла в зарубежной психологии

^\^ Функциональная ^^характеристика

Онтологическая V-характеристика ^s.

Высшая интегративная основа личности

Структурный элемент сознания и деятельности

Феномен объективной действительности

Жизненная задача, объективное требование жизни (Франкл)

Побуждение к деятельности со стороны внешних предметов (Левин, Толмен, Нюттен, Мэй)

Феномен субъективной действительности

Интерпретация мира и жизни в целом (Ройс), способ упорядочивания сознания (Чиксентмихали)

Интерпретация и понимание конкретных ситуаций (Келли, Магнуссон, Петерфройнд, Этвуд и Столоров)

Феномен интерсубъектных взаимодействий (в т.ч через фиксацию в предметах культуры)

Связующее звено между личностью и социокультурной действительностью (Феникс)

Единица межл ич ностного взаимодействия (Томас и Харри-Аугстайн, Харре, Шоттер )

тивная действительность, объективные отношения, мир, независи­мый от его отражения субъектом. Во втором случае это субъективная действительность, внутренний мир, данный субъекту в его отраже­нии. И в третьем случае это интерсубъектное пространство, соци­альные и межличностные отношения, социальная действительность, существующая независимо от сознания каждого индивида в отдель­ности, однако обусловленная уникальной совокупной практикой данного конкретного социума, лишь для членов которого она высту­пает как объективная и неизменная. Тем самым мы можем от истори­ческой схемы перейти к логической, в которой шесть логических определений смысла образуются пересечением трех возможных онто­логических его характеристик и двух возможных функциональных характеристик. Наше убеждение в тесной взаимосвязи и взаимообус­ловленности этюг Шести логических определений, рассматривав­шихся ранее как альтернативные, будет обосновано в последующих главах. Сейчас мы попытаемся лишь выделить в описанных подходах

1.2. Подходы к пониманию смысла в психологии

77

относительно инвариантные положения, повторяющиеся независи­мо друг от друга в разных концепциях, ориентирующихся на разные логические определения смысла.

Во-первых, отметим такие характеристики смысла, как его связь со значимостью для субъекта определенных объектов, явлений, дей­ствий и событий и его индивидуальную неповторимость. Первый момент особенно подчеркивается у З.Фрейда, В.Франкла, Дж.Рой-са, Ф.Феникса, С.Мадди, Дж.Бьюдженталя, Ж.Нюттена, Дж.Кел-ли, Э.Петерфройнда. Второй отмечают почти все; особый акцент на него делают А.Адлер, В.Франкл, Дж.Ройс, Дж.Келли, Э.Петерф-ройнд, Ю.Джендлин, Р.Ромметвейт, Л.Томас и Ш.Харри-Ауг-стайн, А.Голд и Дж.Шоттер.

По вопросу о том, что именно придает смысл конкретным объ­ектам, явлениям и действиям, единодушие не столь велико, но все же заметно. Вместе с тем такое наиболее общее положение, как обусловленность смысла предмета или действия его местом в более широком контексте объединяет Ж.Нюттена, Ф.Франзеллу, Л.Нис-1едта, Э.Петерфройнда, Р.Харре, А.Голда и Дж.Шоттера. На отно­шение между субъектом и миром как на детерминант смысла указывают А.Адлер, Дж.Ройс, Дж.Бьюдженталь, Ж.Нюттен, А.Голд и Дж.Шоттер. Потребности, мотивы и интенции субъекта рас­сматривают как источники смысла З.Фрейд, А.Адлер, К.Левин, Э.Толмен, Ж.Нюттен, Р.Мэй, Э.Петерфройнд, Р.Харре, А.Голд и Дж.Шоттер. Зависимость смысла от когнитивных процессов пере­работки информации и построения образа мира отмечают Дж.Ройс, С.Мадди, Э.Толмен, Э.Бош, Ж.Нюттен, Дж.Келли, Л.Нистедт, Э.Петерфройнд, Ю.Джендлин, Р.Харре. Обусловленность смыслов уникальным опытом и биографией субъекта отмечают З.Фрейд, А.Ад-лер, Дж.КлейнД.Магнуссон, Э.Петерфройнд, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, Р.Харре, причем З.Фрейд, Дж.Клейн и Э.Петерфройнд придают особое значение аффективным переживаниям раннего детства. Роль активности самого субъекта в порождении смыслов особенно подчеркивают В.Франкл, М.Чиксентмихали, С.Мадди, Дж.Бьюдженталь, Дж.Келли, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, Дж.Шоттер. Социокультурную детерминацию смыслов отмечают К.Г.Юнг, М.Чиксентмихали, Ф.Феникс, Р.Мэй, Я.Смедслунд, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, Р.Харре, причем особую роль обуче­ния и самообучения в порождении смыслов отмечают Ф.Феникс, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, а также Дж.Шоттер; К.Левин указы­вает на влияние других людей на порождение смыслов (валентнос­тей) в виде приказа, запрета или примера.

Взгляды разных авторов на характер влияния смысла на соз­нание и деятельность отличаются меньшей разработанностью и

78

глава 1. Подходы к пониманию смысла

II

меньшим разнообразием. Сам факт того, что поведение определяется смыслами ситуаций, предметов и явлений, отмечают А.Адлер, В.Франки, С.Мадди, К.Левин, Э.Толмен, Ж.Нюттен, Н.Эндлер и Д.Магнуссон, Я.Смедслунд, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, Р.Хар-ре, причем В.Франкл и С.Мадди подчеркивают, что без смысла невозможна никакая активность вообще, отсутствие смысла приво­дит к заболеванию. Влияние смысла на протекание познавательных процессов отмечают А.Адлер, К.Левин, Ю.Джендлин. А.Адлер, В.Франкл и Дж.Шоттер связывают со смыслами способность чело­века к самодетерминации.

Среди представлений разных авторов о внутреннем строении и динамике смыслов трудно выделить общие положения, за исклю­чением идеи ситуативной изменчивости смысла и зависимости его от актуального состояния субъекта (К.Левин, Л.Нистедт, Э.Пе-терфройнд) и подчеркивания того, что смысл не всегда понятийно репрезентирован, не всегда осознан и не всегда может быть четко выражен доступными средствами (З.Фрейд, А.Адлер, В.Франкл, Л.Томас и Ш.Харри-Аугстайн, Дж.Гинзбург). Среди попыток клас­сификаций смысловых образований повторяется лишь классифи­кация по основанию индивидуальные—общие (т.е. разделяемые другими) смыслы — у А.Адлера, В.Франкла и Я.Смедслунда.

Повторяющиеся в различных разрабатывавшихся независимо друг от друга подходах положения о природе смысла свидетель­ствуют о том, что смысловая проблематика отнюдь не является изобретением или внутренним делом лишь одной научной школы. Напротив, вся совокупность рассмотренных в очерке подходов убеждает в том, что смысл является особой психологической реаль­ностью, игнорируя которую или сводя ее к другим (например, эмо­циональным) явлениям, невозможно построить достаточно полную теорию ни личности, ни сознания, ни деятельности.

1.3. понимание и изучение смысла

В ДЕЯТЕЛЬНОСТНОМ ПОДХОДЕ

В отечественной психологической традиции мы обнаруживаем понятие смысла в работах Л.С.Выготского 1930-х годов. Введя это понятие в своих поздних работах (в частности, в седьмой главе «Мышления и речи») в контексте анализа сознания, Выготский, впрочем, еще сохраняет семантическую его трактовку, используя применительно лишь к вербальным, словесным смыслам. Однако

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 79

уже в первых (как и во всех последующих) работах А.Н.Леонтьева, посвященных проблеме смысла, это понятие трактуется совершен­но иначе. Оно десемантизировано, вынесено за пределы контекста я речевого мышления и вообще сознания в плоскость дорефлексив- t-^t ных практических отношений субъекта с миром, в плоскость его реальной жизнедеятельности. Поэтому мы начнем наш историчес­кий обзор с работ Л.С.Выготского и попытаемся проследить как изменение содержания этого понятия по мере его дальнейшей раз­работки в русле деятельностного подхода, так и пути его диф­ференциации, включая перспективы разработки на этой основе адекватного концептуального аппарата для построения общепсихо­логической теории смысла.

Выготский вводит понятие смысла в виде оппозиции «смысл-значение», ставшей уже в современной ему лингвистике почти классической. Вводя эту оппозицию, он ссылается на французско­го психолога Ф.Полана и, по сути, принимает его положения. «Смысл слова, как показал Полан, представляет собой совокуп­ность всех психологических фактов, возникающих в нашем со­знании благодаря слову... Значение есть только одна из зон того смысла, который приобретает слово в контексте какой-либо речи... Это значение является только камнем в здании смысла» (Выгот­ский, 1934, с. 305). Смысл слова, по Полану, определяется тем це­лым, частью которого он является, то есть фразой, которая, в свою очередь, приобретает смысл в контексте абзаца и т.д. до бесконеч­ности. Соответственно, смысл слова неисчерпаем.

Выготский анализирует соотношение значения и смысла в раз­ных видах речи, выделяя, в частности, такой своеобразный фено­мен, как влияние смыслов: «Смыслы как бы вливаются друг в друга и как бы влияют друг на друга, так что предшествующие как бы содержатся в последующем или его модифицируют... Такие слова, как Дон Кихот и Гамлет, Евгений Онегин и Анна Каренина выра­жают этот закон влияния смысла в наиболее чистом виде. Здесь в одном слове реально содержится смысловое содержание целого про­изведения» (там же, с. 308). В этом своем анализе Выготский остает­ся в рамках психолингвистического понимания смысла, однако уже здесь он делает важный шаг на пути к расширению такого понима­ния, подчеркивая в качестве главной заслуги Полана то, что после­дний сумел показать относительную независимость смысла и слова. «Смысл так же может быть отделен от выражающего его слова, как легко может быть фиксирован в каком-либо другом слове... Смысл отделяется от слова и таким образом сохраняется. Но если слово может существовать без смысла, смысл в одинаковой мере может существовать без слова» (там же, с. 306).

80

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Таким образом, хотя в «Мышлении и речи» определены доста­точно конкретные задачи, а именно задачи анализа структуры и динамики речевого мышления, анализ Выготским проблемы смыс­ла (хотя, конечно, не только он) выводит его в более широкий контекст — в контекст проблемы строения человеческого сознания. «Осмысленное слово есть микрокосм человеческого сознания» (там же, с. 318) — этой фразой заканчивается книга «Мышление и речь». Более общие положения Выготский выдвигает в 1933—1934 годах в дискуссиях по проблеме сознания со своими учениками: «Сознание в целом имеет смысловое строение. Мы судим о сознании в зави­симости от смыслового строения сознания, ибо смысл, строение сознания — отношение к внешнему миру... Смыслообразующая де­ятельность значений приводит к определенному смысловому стро­ению самого сознания» (Выготский, 1982, с. 165).

Тем не менее, практически все тексты Л.С.Выготского, в кото­рых он говорит о смысле, могут быть прочитаны сегодня двояким образом. В них можно усмотреть, по желанию исследователя, или новое содержание, вкладываемое Выготским в это понятие, или традиционное употребление слова «смысл» как синонима слова «значение». Мы ранее исходили из первой интерпретации, пытаясь увидеть в этих мыслях Л.С.Выготского корни концепции личност­ного смысла, развернутой А.Н.Леонтьевым менее чем десятилетие спустя. Но обнаруженная И.В.Равич-Щербо в 1997 году в архивах РАО неизвестная ранее рукопись А.Н.Леонтьева (1937/1998) зас­тавила нас пересмотреть это мнение. Из нее видно, что истоки понятия смысла, введенного А.Н.Леонтьевым, действительно об­наруживаются у Выготского, однако отнюдь не в понятии смысла, а в другом понятии — понятии переживания.

Переживание Выготский рассматривает как единицу изучения личности и среды в их единстве. «Переживание ребенка... есть такая простейшая единица, относительно которой нельзя сказать, что она собой представляет — средовое влияние на ребенка или осо­бенность самого ребенка; переживание и есть единица личности и среды, как оно представлено в развитии... Переживание надо по­нимать как внутреннее отношение ребенка как человека к тому или иному моменту действительности. Всякое переживание есть всегда переживание чего-нибудь. Нет переживания, которое не было бы переживанием чего-нибудь... Но всякое переживание есть мое пе­реживание... Переживание имеет биосоциальную ориентировку, оно есть что-то, находящееся между личностью и средой, означающее отношение личности к среде, показывающее, чем данный момент среды является для личности. Переживание является определяю­щим с точки зрения того, как тот или иной момент среды влияет


1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 81

на развитие ребенка... В переживании, следовательно, дана, с од­ной стороны, среда в ее отношении ко мне, в том, как я пережи­ваю эту среду; с другой — сказываются особенности развития моей личности. В моем переживании сказывается то, в какой мере все мои свойства, как они сложились в ходе развития, участвуют здесь в определенную минуту. Если дать некоторое общее формальное по­ложение, было бы правильно сказать, что среда определяет разви-гие ребенка через переживание среды... Отношение ребенка к среде и среды к ребенку дается через переживание и деятельность самого ребенка; силы среды приобретают направляющее значение благо-даря переживанию ребенка. Это обязывает к глубокому внутренне­му анализу переживаний ребенка, т.е. к изучению среды, которое переносится в значительной степени внутрь самого ребенка, а не сводится к изучению внешней обстановки его жизни» (Выготский, 1984, с. 382-383).

Комментируя эти положения, А.Н.Леонтьев (1937/1998) пишет: «Введение Л.С.Выготским понятия переживания скорее запутыва­ет, чем решает здесь вопрос, так как для того, чтобы раскрыть в психологии действительное единство человеческой личности, нам нужно решительно отказаться от рассмотрения человека как субъек-ш переживания par excellence. Переживание, будучи вторичным и произвольным фактом, как раз не определяется прямо и непосред­ственно ни физиологическими свойствами субъекта, ни свойствами самого предмета переживания. То, как я переживаю данный пред­мет, в действительности определено содержанием моего отноше­ния к этому предмету, или, точнее говоря, содержанием моей деятельности, осуществляющей это отношение; именно в этом со­держании и снимаются собственно физиологические закономерно­сти. Следовательно, только рассматривая человека как субъекта деятельности, мы сможем раскрыть конкретное единство физиоло­гического и психологического, "внутреннего" и "внешнего" в его личности.

В непосредственной связи с этим стоит и второй центральный попрос: можем ли мы рассматривать переживания в качестве исход­ного психологического факта и в том смысле, что именно пережи­вание определяет меру и характер воздействия на субъекта данной ситуации или, вообще говоря, данного предмета действительнос­ти? Мы утверждаем, что нет. Ведь то, как выступает данный пред­мет в переживании, само определяется деятельностью субъекта по отношению к этому предмету. Переживание действительно выступа­ет в каждом конкретном акте человеческой деятельности, но оно не есть ни сама эта деятельность, ни ее причина, ибо прежде чем стать причиной, она сама является следствием. В переживании, в этом

82

глава 1. Подходы к пониманию смысла

своеобразном состоянии субъекта, с которым он вступает в то или иное отношение к действительности, лишь кристаллизована его прошлая деятельность, подобно тому, как она кристаллизована и в любом функциональном состоянии органов его действия, — в на-метанности глаза, в привычном движении руки, в работающем ап­парате мысли. Напуганный фантастическими рассказами ребенок испытывает страх в темной комнате; можно сказать, что он "пере­живает" комнату не как обычную для него обстановку, не как свою комнату, но как нечто чуждое, таинственное, пугающее. Это пере­живание ребенка является действительно той призмой, через кото­рую преломляется для него в данный момент вся ситуация темной комнаты, но оно, как всякое переживание, само является неустой­чивым и трансформирующимся под влиянием своего противоречия с объективными свойствами данной ситуации, которые реально выступают в деятельности субъекта. В этой диалектике взаимопере­ходов переживания и деятельности ведущей является деятельность. Значит, влияние внешней ситуации, как и вообще влияние среды, определяется всякий раз не самой средой и не субъектом, взятым в их абстрактном, внешнем отношении друг к другу, но и не пере­живанием субъекта, а именно содержанием его деятельности. В дея­тельности, а не в переживании осуществляется, следовательно, действительное единство субъекта и его действительности, личнос­ти и среды» (Леонтьев А.Н., 1937/1988, с. 123—124)

Основное расхождение между трактовкой переживания у Выгот­ского и Леонтьева заключается, как мы видим из двух приведенных отрывков, в том, что Леонтьев вводит деятельность как необходи­мое опосредующее звено, обусловливающее качественную опреде­ленность переживания. Но в данном контексте для нас главное не это, а то, что, заменив слово «переживание» в вышеприведенных текстах и Л.С.Выготского и, особенно, А.Н.Леонтьева, словом «смысл», мы получаем концепцию смысла, очень близкую к той, которую мы действительно находим в работах А.Н.Леонтьева, на­писанных в предвоенные годы. По-видимому, именно такая замена и произошла; налицо все основания рассматривать понятие пере­живания в вышеприведенных трактовках как непосредственный ис­ток и предшественник понятия смысла. Приведем одну фразу, в которой взаимосвязь переживания и смысла эксплицирована: «Фор­мы переживания суть формы отражения отношения субъекта к мо­тиву, формы переживания смысла деятельности» (Леонтьев А.Н., 1994, с. 48-49)

Собственно понятие смысла А.Н.Леонтьев вводит в своей док­торской диссертации «Развитие психики» и в писавшихся парал­лельно «Методологических тетрадях» (см. Леонтьев А.Н., 1994),

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 83

причем у него это понятие изначально характеризует реальные жизненные отношения как человека, так и животного. «Смысл выступает в сознании человека как то, что непосредственно отра­жает и несет в себе его собственные жизненные отношения» (Леонтьев А.И., 1977, с. 278). «Смысл в нашем понимании есть всег­да смысл чего-то и для кого-то^— смысл определенных воздейст­вий, фактов, явлений объективной действительности для конкрет­ного, живущего в этой действительности субъекта» (Леонтьев А.Н., 1994, с. 96). Тем самым проблема смысла была вынесена из плос- \ кости сознания в плоскость порождающих это сознание реальных ] жизненных отношений субъекта.

«Проблему смысла надлежит ставить исторически, — писал А.Н.Леонтьев. — Понятие смысла означает отношение, возникаю­щее вместе с возникновением той формы жизни, которая необхо­димо связана с психическим отражением действительности, т.е. имеете с психикой. Это и есть специфическое для этой формы жизни отношение. Осмысленная, т.е. подчиняющаяся этому отношению деятельность и есть деятельность психическая. ...Это есть деятель­ность, посредствованная отражением воздействующих свойств действительности, объективно связанных с теми свойствами дей­ствительности, которые непосредственно определяют жизнь, суще­ствование. Объективное отношение этих свойств, подчиняющее себе, определяющее деятельность субъекта, и вместе с тем выступа­ющее и возникающее в ней и есть отношение смысла, есть смысл. Смысл есть, следовательно, не категория самой действительности, взятой абстрактно, отвлеченно от субъекта, но и не категория чи- у сто субъективная. Это есть субъективно-объективная категория» (Леонтьев А.Н., 1994, с. 207-208).

В качестве одной из основных черт смысла А.Н.Леонтьев отме­чает его неустойчивость, подверженность изменениям. Многочис­ленные факты позволили ему прийти к заключению о том, что динамика смысла обусловлена динамикой деятельности субъекта. «Смысл принадлежит не предмету, а деятельности. Лишь в деятель­ности предмет выступает как смысл» (там же, с. 167). «Смысловые связи — это те связи, которые не осуществляют деятельность, а осу­ществляются ею. Процесс их образования и есть тот чрезвычайный процесс, в результате которого возникает психологическое содер­жание поведения» (там же, с. 101). Тем самым было введено отсут­ствовавшее у Выготского необходимое звено между объективным отношением между субъектом и условиями его существования, с одной стороны, и, с другой стороны, пассивно отражающим это объективное отношение сознанием. Смысл сам по себе не может связать сознание с внешним миром; реально эту функцию выпол-

84

глава 1. Подходы к пониманию смысла

няет деятельность, которая хоть и направляется смыслом, однако осуществляется реально в столкновении с предметом в его объек­тивных и устойчивых свойствах и изменяется в соответствии с ре­альным предметом и реальными свойствами (там же, с. 110).

Понятие смысла изначально оказалось введено в контексте зоо­психологии и эволюционной психологии. Различая смысловые ме­ханизмы у животных и у человека, А.Н.Леонтьев использовал для обозначения первых понятие «инстинктивный смысл» (впоследствии «биологический смысл»), а для вторых — «сознательный смысл» (впоследствии «личностный смысл»). Но различие между ними зак­лючается отнюдь не только в терминах. Задача генетического иссле­дования, по А Н.Леонтьеву, состоит в том, чтобы показать развитие и трансформацию смысла деятельности. На низших ступенях разви­тия психики животных это всегда смысл отдельных воздействующих свойств, у более развитых животных — смысл отдельных предметов; на еще более высокой стадии — смысл межпредметных связей, смысл ситуаций. Вместе с тем есть и инвариантные особенности ин­стинктивных смыслов животных, отличающие их от человеческих. «Главная, весьма общая характеристика инстинктивного смысла — \: его неконстантность: для пресыщенного животного пища утра­чивает смысл пищи, для животного весной и летом особи противо­положного пола имеют различный смысл... 2: для животного не все имеет смысл [ср. Гельб: "для человека даже бессмысленное имеет смысл — бессмысленного"]» (там же, с. 208)

У человека биологический, инстинктивный смысл превращает­ся в смысл сознательный. Но это превращение имеет непрямой ха­рактер. Оно опосредовано возникновением феномена общественного сознания и его элементов — значений, не имеющих аналогов в жи­вотном мире. «Значение есть категория общественного сознания... оно, отражая отношение предмета не к индивиду, но к коллективу, отражает устойчивое в предмете и устойчивое в потребности субъек­та, теперь человеческой, т.е. общественной его потребности. Субъект здесь = коллектив.

Смысл выступает теперь как смысл для коллектива и лишь тем самым и для субъекта: он осознается. ...Прямые инстинктивные био­логические связи с природой сосуществуют, не могут не сосущество­вать некоторый период с отношениями к природе, уже ставшими общественными. Сосуществуют инстинктивные смыслы и обществен­ные значения.

Возникновение в ходе развития общественных отношений со­знания "Я" и есть возникновение сознательного смысла. Первичное значение раздваивается: появляется отношение смысл—значение. Смысл и есть "для меня значение"! ...Так возникает мое обществен-

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 85

ное сознание, возникает общественный предмет, предмет моего об­щественного сознания» (там же, с. 209).

Понятие смысла в работах А.Н.Леонтьева практически с самого начала вошло в систему основных понятий складывающейся тео­рии деятельности. Один из первых вариантов деятельностной трак­товки смысла в контексте других понятий теории содержится в недавно опубликованных тезисах А.Н.Леонтьева, относящихся к 1940 году. «Предмет действия, — пишет А.Н.Леонтьев, — выступа­ет для субъекта всегда в определенном отношении к мотиву... Это сознаваемое отношение предмета действия к его мотиву и есть смысл действия; форма переживания (сознавания) смысла действия есть сознание его цели. (Поэтому предмет, имеющий для меня смысл, есть предмет, выступающий как предмет возможного целе­направленного действия; действие, имеющее для меня смысл, есть, соответственно, действие, возможное по отношению к той или иной цели).

Изменение смысла действия есть всегда изменение его мотива­ции» (там же, с. 49).

Начиная с этого времени понятие смысла прочно становится одним из ключевых объяснительных понятий психологической те­ории деятельности. Для того чтобы проследить его дальнейшее раз-нитие, целесообразно, на наш взгляд, разграничить тЈи аспекта рассмотрения смысла: структурный, генетический и функциональ­ный. Структурный аспект включает в себя представления о месте личностного смысла в структуре деятельности, сознания и лич­ности, соотношении его с другими психологическими образова­ниями, а также уточнение определения самого понятия и его дифференциацию. Генетический аспект охватывает выявление за­кономерностей, факторов и детерминант порождения смысла, процессов и механизмов, лежащих в основе его формирования, раз-пития и изменения. Функциональный аспект рассмотрения смысла отражает представления о месте и роли смысла в процессах созна­ния и деятельности, о влиянии его на протекание деятельности и на особенности психических процессов. Мы проследим развитие >гих линий до середины 1970-х годов, когда понятие личностного смысла перестало быть единственным, описывающим смысловую реальность.

Обратимся вначале к генетической линии исследований. Основ­ные положения, касающиеся порождения смыслов, были сформу­лированы в цикле статей А.НЛеонтьева 1940-х годов, посвященных проблеме развития психики ребенка (Леонтьев А.Н., 1947; 1948; 1959). В этих работах последовательно проводится мысль о том, что конечным источником смысла выступают реальные жизненные

86

глава 1. Подходы к пониманию смысла

отношения, в которые включен субъект; непосредственным же смыслообразующим фактором выступает мотив деятельности. «Воп-рос о смысле есть всегда вопрос о мотиве» (Леонтьев А.Н., 1947, с. 28). Одно и то же действие, входя в разные деятельности, то есть будучи мотивировано разными мотивами, приобретает разный смысл. «По своему объективному содержанию действие может ос­таться почти тем же самым, но если оно приобрело новый мотив, то психологически оно стало уже иным. Оно иначе протекает, ина­че развивается, ведет к совсем другим, субъективно, следствиям; оно занимает другое место в жизни личности» (там же, с. 29). Цепочка детерминации прослеживается А.Н.Леонтьевым до ее объективной основы: «Развитие смыслов — это продукт развития мотивов дея­тельности; развитие же самих мотивов деятельности определяется развитием реальных отношений человека к миру, обусловленных объективно-историческими условиями его жизни» (там же, с. 28). Понятие смыслообразования, введенное А.Н.Леонтьевым, одно­значно связывается у него с мотивами, их смыслообразующей си­лой или функцией (Леонтьев А.Н., 1959; 1971).

В отдельных случаях отношение между действием и мотивом де­ятельности, в которую оно входит, может быть весьма неоднознач­ным и сложным. Так, многие сложные виды деятельности отвечают одновременно не одной, а нескольким потребностям и побужда­ются, соответственно, несколькими мотивами. В этом случае дея­тельность обладает многосторонним смыслом (Леонтьев А.Н., 1956, с. 360). Ранее, еще в 1940 году А.Н.Леонтьев ввел понятие поступка для обозначения действия с амбивалентным смыслом: «В случае, когда действие входит в двоякую деятельность, но мотивация обеих этих деятельностей, будучи различной, не является, однако, про­тивоположной по своему знаку, мы называем такое действие по­ступком. Поступок требует сознавания отношений, существующих между обеими деятельностями, и учета обоих мотивов; поступок есть, следовательно, действие сложномотивированное, имеющее сложный смысл» (Леонтьев А.Н., 1994, с. 50). В дальнейшем, одна­ко, это понятие развития не получило.

Еще более сложные отношения характеризуют так называемый отраженный смысл. В этом случае ребенок (в примерах А.Н.Леонтье­ва) «... может стремиться к достижению цели, которая сама по себе не привлекательна для него, ради чего-нибудь другого, или, наобо­рот, отказаться от чего-нибудь непосредственно приятного для того, чтобы достичь более важного или избежать нежелательного» (Леон­тьев А.Н., 1948, с.8—9). Подобный отраженный смысл связывает действие не просто с одним или даже несколькими мотивами, а уже с некоторой их иерархией.

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 87

Дальнейшее развитие представлений о смыслообразовании касается больше мотивов, чем собственно смыслов. Вводится по­нятие смыслообразующей функции мотива наряду с побудитель­ной его функцией (Леонтьев А.Н., 1966; 1971) и различение смыслообразующих мотивов и мотивов-стимулов (Леонтьев А.Н., 1971). Само понятие мотивов-стимулов возникло несколько раньше (Леонтьев А.Н., 1956). Мы остановимся на этом подробно в разде­ле, посвященном мотивам. Здесь же необходимо отметить, что, при­знавая, как отмечалось выше, длинную цепочку детерминации в процессе порождения смыслов, А.Н.Леонтьев в конкретном ана­лизе практически не выходил за пределы связки смысл—мотив. Рас­ширение рамок анализа смыслообразования произошло уже вместе с дифференциацией понятия личностного смысла и возникнове­нием во второй половине 70-х годов ряда родственных понятий, о которых речь пойдет ниже, поэтому здесь мы обрываем анализ этой линии развития концепции смысла и обращаемся ко второй линии — линии функционального анализа.

Эта линия исследований опирается на достаточно разнооб­разный эмпирический материал, а понятие смысла выступает в ка­честве объяснительного. Ряд экспериментальных исследований, описанных, в частности, в работах А.Н.Леонтьева (1947; 1948; 1959) и А.В.Запорожца (1960; 1986 а) демонстрируют на различ­ном материале зависимость эффективности различных действий от деятельности, в которую эти действия включены, от отношения между мотивом деятельности и целью действия. Пожалуй, наибо­лее выпукло эта зависимость проявилась в работе А.Н.Леонтьева и А.В.Запорожца (1945), посвященной восстановлению функций руки после ранения. Было обнаружено, что характер движения определяется соотношением двигательной задачи с личностной установкой больного. В результате ранения у больных формирует­ся установка на щажение руки, которая ограничивает диапазон субъективно приемлемых движений руки в период выздоровления по сравнению с диапазоном объективно возможных движений. Эту установку оказалось возможным преодолеть с помощью воздействия на мотивы больных, они приобрели большую свободу в своих дви­жениях, что позволило существенно ускорить процесс выздоровле­ния и возвращения их в строй.

В этом исследовании, как и в ряде других экспериментов (Д.Б.Эльконин, А.В.Запорожец, Я.З.Неверович, З.М.Истомина и др.), объяснительный потенциал понятия смысла был относительно невелик, поскольку изменение смысла практически везде отождеств­лялось с изменением мотива; связь смысла с мотивом была одноз­начной. Хотя А.Н.Леонтьев подчеркивал, что решающим фактором

глава 1. Подходы к пониманию смысла

I1

является не сила мотива, а содержательная смысловая связь между побуждением и действием (1948; 1959), операционально эта связь за­давалась лишь мотивом как таковым. Вместе с тем, в некоторых рабо­тах удалось показать несовпадение, расхождение между мотивом деятельности и смыслом, возникавшее тогда, когда в деятельность вмешивались другие мотивы. В качестве примера можно назвать извес­тный феномен «горькой конфеты» (Леонтьев А.Н., 1947): ребенок, обманом получив желанное вознаграждение (нарушив правила при выполнении задания), переживает внутренний конфликт и отказы­вается от неправедно заработанной конфеты; она приобретает для него отрицательный, или, по меньшей мере, амбивалентный лично­стный смысл. Подобного рода феномены оказалось легче всего проде­монстрировать на детях дошкольного возраста, поскольку их мотивы еще не образуют устойчивой иерархии.

Четкое разведение мотива и смысла в психологическом экспери­менте удалось осуществить Я.З.Неверович (1986), которая варьирова­ла не только мотив, но и цель действия. В ее опытах дошкольники усердно и старательно делали флажки для подарка малышам; когда им предлагалось сделать флажок в подарок маме, это вызывало у них недоумение и лишь немногие доводили работу до конца. В то же время они горячо откликнулись на предложение сделать в подарок маме салфетку, но изготовить ту же салфетку для малышей отказывались. Здесь ясно видно, что не только эффективность одного и того же дей­ствия зависит от мотива, но и побудительная сила одного и того же мотива зависит от характера его связи с целью действия.

В семидесятые годы наметился новый уровень теоретического ос­мысления влияния смыслов на протекание деятельности и психичес­ких процессов. Этот новый уровень связан с разработкой в трудах А.В.Запорожца, Я.З.Неверович и их сотрудников представления о механизмах эмоциональной коррекции поведения и мотивационно-смысловой ориентировки. Эмоциональная коррекция поведения ха­рактеризуется «...приведением общей направленности и динамики поведения в соответствие со смыслом проблемной ситуации и произ­водимых в ней действий для субъекта, для удовлетворения его по­требностей и интересов, для реализации его ценностных установок» (Запорожец, 1986 а, с. 265). По мере развития эмоциональный сферы ребенка эмоциональная коррекция сдвигается от конца к началу де­ятельности, приобретает предвосхищающий характер, позволяющий «...не только предварительно представить отдаленные результаты сво­их действий, но и заранее прочувствовать тот смысл, который они будут иметь для окружающих, а вместе с тем, и для него самого» (За­порожец, 1986 б, с. 19). Складываются особые механизмы мотиваци-онно-смысловой ориентировки, которая вначале осуществляется в

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 89

плане непосредственного восприятия, а потом переходит в план во­ображения. «В процессе такого рода деятельности решаются сложные смысловые задачи путем своеобразных мысленных преобразований данной ситуации, позволяющие обнаружить ранее скрытую положи­тельную или отрицательную ценность для субъекта как сложившихся обстоятельств, так и действий, которые в этих обстоятельствах могут быть выполнены» (там же, с. 28). Эти представления легли в основу цикла экспериментальных исследований, опубликованных в вышед­шей под редакцией А.В.Запорожца и Я.З.Неверович коллективной монографии «Развитие социальных эмоций у детей дошкольного воз­раста» (1986).

К линии развития представлений о личностном смысле под функциональным углом зрения относится также многолетний цикл исследований мыслительной деятельности, ведущийся под руко­водством О.К.Тихомирова (см., например, Тихомиров, 1984; Васи­льев, Поплужный, Тихомиров, 1980). Этот цикл исследований имеет прямую связь с идеями, развиваемыми нами в настоящей работе, и основные его результаты будут изложены нами в разделах 2.6. и 3.7. в контексте проблемы системной организации смысловой сфе­ры личности.

Вернемся теперь к третьей, наиболее важной в нашем контек­сте, линии развития концепции личностного смысла, а именно ли­нии развития представлений о сущности смысла, о месте этого понятия в системе психологических понятий.

В первой главе мы уже охарактеризовали в общих чертах по­нятие личностного смысла, как оно выступило в первых публика­циях на эту тему А.Н.Леонтьева, относящихся к 1944—-1947 годам. Л.Н.Леонтьев ставил акцент на разведении личностного смысла и шачения, подчеркивая, в частности, что смысл не является атри­бутом значения, вопреки тому, как это кажется в интроспекции, и демонстрируя коренные изменения отношений между смыслами и шачениями в ходе исторического развития сознания человека (1972). Смысл и значение, прежде всего, имеют разные источники: шачения усваиваются субъектом в ходе распредмечивания челове­ческой культуры, они являются дериватом совокупной обществен­ной практики, в то время как смыслы производны от реальных жизненных отношений конкретного субъекта, от его индивидуаль­ной практики. П.Я.Гальперин (1945), в отличие от А.Н.Леонтьева, определяет и смысл, и значение сквозь призму индивидуальной практики: значение характеризует вещь в ее отношении к другим не щам, а смысл — ту же вещь в ее непосредственном отношении к индивиду. Похожее мы встречаем и у А.В.Запорожца (1960, с. 387).

90

глава 1. Подходы к пониманию смысла

Как мы указывали в самом начале, понятие личностного смыс­ла с самого начала выступало у А.Н.Леонтьева как связующее звено между сознанием и деятельностью. С другой стороны, все основные положения, описывающие личностный смысл в структурном ас­пекте, были высказаны А.Н.Леонтьевым в контексте анализа со­знания; личностный смысл неизменно рассматривался как одна из его главных образующих (Леонтьев А.Я., 1947; 1966; 1977). Диспро­порция здесь вполне понятна, если учесть, что по отношению к деятельности смысл выступал преимущественно как продукт, де­риват ее структуры, в то время, как в контексте анализа сознания смысл представал как существенный его детерминант, понятие смысла становилось объяснительным. В наиболее законченном виде отношения между сознанием и смыслом представлены в книге «Де­ятельность. Сознание. Личность» (Леонтьев А.Н., 1977), где лично­стный смысл описывается как одна из составляющих сознания, наряду с двумя другими — значением и чувственной тканью. Наи­более существенным, однако, в этой работе является рассмотрение смысла в новом контексте — в контексте проблемы личности. Лич­ность характеризуется в этой работе не только как конфигурация «...главных, внутри себя иерархизированных, мотивационных ли­ний» (с. 221), но и как связная система личностных смыслов (с. 212). Рассмотрение того, как именно личностные смыслы входят в структуру личности, в книге ограничивается лишь анализом иерархических взаимоотношений мотивов.

Как мы видим, само понятие личностного смысла не претерпе­ло заметных изменений за время, прошедшее с середины сороко­вых годов до середины семидесятых. Вместе с тем, развивались и обогащались представления об отношениях между смыслом и дея­тельностью, смыслом и сознанием, смыслом и значением, смыс­лом и мотивом, смыслом и личностью. Понятие смысла включалось во все более широкие и разнообразные контексты, приобретало все большие объяснительные возможности. Усложнение содержания этого понятия требовало его дифференциации. Поэтому на смену первому этапу развития концепции личностного смысла, когда это понятие было единственным, описывавшим смысловую реальность, в середине 1970-х годов закономерно пришел второй этап, характе­ризующийся появлением ряда родственных понятий, описывающих различные, не совпадающие друг с другом, аспекты смысловой реальности.

Чрезмерная обобщенность понятия «смысл» и необходимость его дифференциации были впервые отмечены в работе В.К.Вилюнаса (1976). Введя обобщающий родовой термин «смысловые образова­ния», основной характеристикой которых является то, что они от-

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 91

ражают не объективные свойства вещей, а отношение их к удовлет­ворению потребностей субъекта, В.К.Вилюнас проводит несколько существенных различений. Во-первых, анализируя механизмы смыс-лообразования, он отмечает, что «смыслообразует не некоторое объективное отношение и не мотив как объективное, а смысл мо­тива, как бы переливающийся по объективным связям ко всему, что имеет к мотиву отношение» (1976, с. 97—98). Смысл мотива он характеризует как ведущий смысл по отношению к производным смыслам, которыми ситуативно наделяются представленные в со-жании цели. Второе разведение относится к вербализованным и невербализованным смыслам. (Несколько раньше это разведение было введено в другом контексте О.К.Тихомировым, 1969.) Первые являются продуктом и результатом осознания последних, решения «задачи на смысл». Вербализованный смысл шире и богаче, только он является подлинной «единицей» сознания (Вилюнас, 1976, с. 94, 99). В то же время невербализованный смысл истиннее, поскольку осознание смысла не всегда бывает полностью адекватным. Осозна­ваться могут только производные смыслы. В последующих работах, однако, В.К.Вилюнас не развивает дальше эту линию, фактически отказываясь от использования понятия смысла как объяснительно-ю (Вилюнас, 1986).

Одновременно А.Г.Асмолов (1976; 1977 а, б; 1979) вводит понятие смысловой установки, развивая высказанную когда-то Л. В.Запорожцем мысль о том, что именно в форме установки полу­чают выражение личностно-смысловые отношения (Запорожец, 1960, с. 387). Если личностный смысл, по А.ГАсмолову, функцио­нирует в плане сознания, то смысловая установка является выра­жением личностного смысла в плане деятельности и представляет собой готовность к совершению определенной деятельности. «Смыс-иовая установка непосредственно проявляется в различных дейст-ииях человека, выражая в них тенденцию к сохранению общей направленности деятельности в целом» (Асмолов, 1979, с. 69). Смыс-новая установка может быть как осознаваемой, так и неосознавае­мой. В иерархической уровневой модели установочной регуляции деятельности (Асмолов, 1979) смысловая установка образует верх­ний уровень, обладая фильтрующей функцией по отношению к ус-шновкам нижележащих уровней.

Первая статья, специально посвященная проблеме смысловых образований, принадлежит Е.В.Субботскому (1977), который ис­пользовал это обобщающее понятие для объяснения поведения ребенка в социальной ситуации (Субботский, 1976; 1977). Е.В.Суб-Гютский дает следующее определение смыслового образования: «...это составляющая сознания, которая непосредственно связывает

92

глава 1. Подходы к пониманию смысла

человека с действительностью и является дериватом объективных функций этой действительности в жизни и деятельности субъекта» (1977, с. 63). Не ставя задачи выделения видов смысловых образо­ваний, Е.В.Субботский детально анализирует их проявления в ситуации психологического эксперимента. «Задача на смысл» вста­ет перед экспериментатором «...тогда, когда поведение субъекта от­клоняется от оптимальной линии достижения цели в границах, выходящих за пределы "интеллектуалистической" презумпции объяснения... При изучении же смысловых образований необходи­мо научиться экспериментально вызывать и контролировать подоб­ные "отклонения"» (там же, с. 64).

Е.В.Субботский указывает на многомерность смысловых обра­зований, выражающуюся в различной степени их влияния на пове­дение и в различной степени их осознанности; задача на смысл возникает лишь по отношению к «непрозрачным», скрытым моти­вам. Анализируя возможности влиять на смысловые образования ре­бенка в лабораторном эксперименте, Е.В.Субботский описывает методический прием, который должен лежать в основе формирую­щего эксперимента, а именно изменение позиции ребенка в ситу­ации, в системе его взаимоотношений с другими людьми, что влечет за собой изменение для него смысла ситуации. Чисто науч­ное исследование сливается в подобном эксперименте с форми­рующим воспитательным воздействием. Позже Е.В.Субботский подчеркивал связь смысловых образований с «прагматической» ба­зовой мотивацией субъекта (Субботский, 1984, с. 11, 42).

Новые представления о смысловой организации личности от­вечали существовавшей у многих исследователей потребности в концептуальном аппарате для разработки различных аспектов про­блемы личности — проблемы в то время еще относительно новой. Это, в свою очередь, требовало дальнейшей разработки представ­лений о смысловых образованиях, что привело к созданию в 1977 году на факультете психологии МГУ межкафедральной научно-ис­следовательской группы по исследованию личности. Смысловое об­разование выступило в работах группы как «специфическая базовая единица личности» (Асмолов, Братусь и др., 1979). За несколько лет своего существования группа выработала основные принципы подхода к анализу смысловых образований, изложенные в прог­раммной статье (там же, 1979), в которой были отмечены такие свойства смыслового образования, как его производность от ре­ального бытия субъекта, его объективной позиции в обществе; предметность; независимость от осознания и некодифицируемость в системе значений. В статье были также систематизированы мето­дические приемы исследования смысловых образований и сформу-

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 93

лирован методический и методологический принцип опосредова­ния изменений смысловых образований изменениями самой дея­тельности субъекта. Более полно, на наш взгляд, методические принципы исследования смысловых образований были изложены в другой работе (Асмолов, Насиновская, Басина, 1979), в которой так­же дано наиболее удачное, на наш взгляд, определение смысловых образований: «Смысловые образования — это порожденные разви­тием деятельности субъекта психические образования, в которых в специфической форме отражено пристрастное, индивидуализиро­ванное отношение субъекта к миру» (там же, с. 219). В этой же статье были впервые перечислены конкретные структуры, объеди­ненные понятием «смысловые образования», а именно смыслооб-разугощие мотивы, личностные смыслы и смысловые установки; этот перечень не был закрыт.

Во многом благодаря усилиям группы по исследованию личнос­ти понятия, описывающие смысловую реальность, прочно вошли в обиход психологов, работающих в самых разных областях. В восьми­десятые годы основной прогресс в развитии представлений о струк­турной организации смысловой сферы личности связан с работами Е.Е.Насиновской, Б.С.Братуся, В.В.Столина и А.Г.Асмолова.

Согласно Е.Е.Насиновской, смысловое образование — «...это психическое образование (презентированное или непредставленное сознанию), характеризующее собственно личностное развитие че­ловека и определяющее личностно-смысловую сторону его мотива­ции. Смысловые образования формируются в индивидуальной жизни субъекта, несут в себе субъективное отношение индивида к разно­образным объектам (данным во внешнем или внутреннем планах) и неизбежно участвуют в жизни личности, то есть являются одно­временно и эмоционально-оценочными, и действенными образова­ниями» (Насиновская, 1988, с. 3—4). В качестве одного из основных признаков смыслового образования Е.Е.Насиновская рассматрива­ет слитность с областью «Я», ощущение внутренней необходимости действия. Активно-действенный характер смысловых образований особенно подчеркивался Е.Е.Насиновской, рассматривающей их в контексте исследования механизмов мотивации.

Особый интерес для нас представляет выделение Е.Е.Насинов­ской видов смысловых образований: смыслообразующих мотивов, смысловых установок и личностно-значимых эмоциональных пере­живаний. «Если смыслообразующие мотивы представляют собой от­носительно стабильные смысловые образования, характеризующие структуру личности, то смысловые установки и личностно-значи-мые эмоциональные переживания — это динамические, ситуаци­онные смысловые образования, складывающиеся в конкретных

94

глава 1. Подходы к пониманию смысла

условиях развертывания деятельности и прекращающие существо­вание с исчезновением этих условий, что, однако, не лишает их статуса "представителей" личности» (Насиновская, 1982, с. 5). Два вида динамических смысловых образований различаются в свою очередь тем, что если личностно-значимые переживания являются формой субъективной презентации личностного смысла, то смыс­ловая установка представляет собой объективную форму его суще­ствования.

Позднее Е.Е.Насиновская несколько видоизменила представле­ния о соотношении этих трех структур; собственно к смысловым образованиям она стала относить смыслообразующие мотивы и лич­ностные смыслы, приписав смысловой установке и эмоциональ­ным переживаниям статус разных форм существования личностного смысла. К ним она добавила третью — вербальную форму, возника­ющую как результат решения «задачи на смысл» (Насиновская, 1988). Кроме этого, она ввела важную дифференциацию смысловых установок, различив «смысловую установку как фиксированное об­разование» и «конкретно-ситуативную смысловую установку», а также ввела нетрадиционное понятие прагматического смысла, по­нимая под ним релевантное внешним мотивам-стимулам значение, выполняющее по отношению к ним те же функции, что и лично­стный смысл по отношению к смыслообразующим мотивам (там же). В работах Е.Е.Насиновской представлена первая развернутая попытка представить дифференцированную картину смысловой сфе­ры личности, соотнести между собой и интегрировать в единую модель представления о различных смысловых структурах.

Б.С.Братусь, введя понятие «смысловая сфера личности» (1981), в то же время отказался от использования понятия «смысловое об­разование» как родового, обобщающего и дал ему более узкое оп­ределение — как «...отношение мотива более общего к... мотивам менее общим и соответственно деятельности более общей и ши­рокой к деятельностям менее общим» (Зейгарник, Братусь, 1980, с. 117). Такое узкое понимание смыслового образования выводится Б.С.Братусем из более широкого, чем у А.Н.Леонтьева, понимания смыслообразования, которое, согласно Б.С.Братусю, не ограничи­вается связкой мотив—цель, а представляет собой цепь отношений меньшего к большему, в которых и порождается смысл: отношения действия к мотиву, мотива к более широкому смыслообразующему мотиву и т.д. вплоть до смысла жизни, который определяется ее отношением к тому, «что больше нашей жизни и не оборвется с ее физическим прекращением (дети, счастье будущих поколений, прогресс науки, поиск истины и т.д.» (Братусь, 1983, с. 216). Смыс­ловое образование, как и личностный смысл, является частной

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 95

конкретизацией этого глобального смыслообразующего отноше­ния на определенном уровне. Вместе с тем, именно в_смысловом образовании — отношении внутри пучка мотивов — Б.С.Братусь видит единицу анализа личности, смысловое строение которой и образует ее психологическую субстанцию, ее «тело» (Братусь, 1983). В отличие от личностного смысла — отношения мотива к цели, —г смысловые образования лежат «за» мотивами, имеют более об­щий характер; к смысловым образованиям Б.С.Братусь относит и ценности

Принципиально важным, на наш взгляд, является выдвигаемое 1> С.Братусем положение о том, что смысловые образования, как и личностные смыслы, порождаются не единичными изолирован­ными отношениями, а целой разветвленной системой подобных от­ношений. В результате единица анализа личности предстает как сложная, многомерная смысловая структура. Так, например, в свя-ш с приведенным нами выше высказыванием о смысле жизни Б С Братусь указывает, что «не сами по себе как таковые дети, сча-стье будущих поколений или прогресс науки являются смыслами жизни, а те многочисленные и сложные связи, принципы, соотне­сения, которые порождаются этими мотивами и образуют связную систему смыслов» (Братусь, 1985, с. 25). Существенным вкладом 1> С Братуся в рассматриваемую нами проблематику является выде­ление им двух функций смысловых образований — функции созда­ния эскиза будущего и функции нравственной оценки действий (Братусь, 1981, 1983; 1985) — а также различение нескольких уров­ней смысловой сферы личности (Братусь, 1985; 1988).

Воплощением идеи многомерной системной организации смыс­ловых образований стало введенное А.Г.Асмоловым (1983; 1984) понятие динамической смысловой системы. Понятие динамической смысловой системы является воплощением выдвинутой Л.С.Выгот­ским идеи единства аффекта и интеллекта. Согласно А.Г.Асмолову (1984), динамическая смысловая система характеризуется не только производностью от деятельности субъекта и от занимаемой им по-1иции, но обладает и собственным внутренним движением, своей динамикой, определяемой сложными иерархическими отношения­ми между составляющими динамической смысловой системы — личностными смыслами, смысловыми установками и др. АТ.Асмо-лов рассматривает динамическую смысловую систему как единицу инализа личности, сохраняющую в себе содержательные характери­стики личности как целого и описывает ее с разных сторон, не да­вая, однако, рабочего определения этого понятия.

Три класса смысловых образований — общие смысловые ориен­тации, частные смысловые образования и актуальные смысловые

96

глава 1. Подходы к пониманию смысла



содержания, — образующие три иерархических уровня смысловой сферы личности, выделяются E13JBacjiH00 (1986) по параметру обобщенности, устойчивости, характеру их участия в процессах смыслообразования, побуждения и регуляции деятельности. Наибо­лее обобщенными и стабильными являются смысловые ориентации, к которым относится система доминирующих мотивов и ценностей, мировоззрение, самосознание личности. Смысловые ориентации внеситуативны; они релевантны целостному жизненному пути лич­ности. Частные смысловые образования производны от смысловых ориентации и задают смысловую сторону побуждения и регуляции конкретных деятельностей, а также основное содержание внут­ренней жизни личности. К ним относятся смысловые установки, конкретные мотивы, чувства. Актуальные смысловые содержания по­нимаются как выражение личностного смысла в непосредственно переживаемой форме. Они ситуативны и определяются более общи­ми смысловыми образованиями (Васина, 1986).

В работах А.Г.Асмолова, Е.З.Васиной, Б.С.Братуся, В.К.Вилю-наса, Е.Е.Насиновской, Е.В.Субботского и др. смысловые образо­вания рассматриваются преимущественно в плоскости отношений «личность—деятельность». Другую плоскость анализа — плоскость отношений «личность—сознание» — представляют работы В.В.Сто-лина и его сотрудников, которые развивают идеи А.Н.Леонтьева (1948; 1956) о сложных формах взаимоотношений между смыслом действия и несколькими рядоположенными соподчиненными моти­вами деятельностей, на пересечении которых оказывается анализи­руемое действие.

Исходным пунктом анализа выступает логическое различение четырех видов смыслов. «Можно рассматривать четыре возможных отношения, в качестве которых может выступать то или иное явле­ние в структуре деятельности: 1) явление выступает в качестве мо­тива, 2) явление представляет собой условие, способствующее достижению мотива, 3) явление представляет условие, препятству­ющее достижению мотива, 4) явление представляет собой усло­вие, содействующее достижению одного мотива и препятствующее достижению другого. Этим четырем отношениям соответствуют и четыре возможных смысла явления: смысл мотива, позитивный смысл, негативный смысл, конфликтный смысл» (Кальвинъо, 1981, с. 19). Основными объектами исследования В.В.Столина и его сотрудников стали почти не изучавшиеся ранее в рамках деятель-ностного подхода негативные и конфликтные смыслы. Содержа­тельной характеристикой негативных смыслов стали понятия личностной преграды, преградных смыслов, а также преградной функции мотива (Сталин, 1980; 1983 а, б; Пилипейченко, 1984).

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 97


Выделение преградной функции мотива и дреградных смыслов опирается на тот факт, что отказ человека от совершения опреде­ленных действий столь же содержательно характеризует его лич­ность, как и совершение им других действий. Экспериментальные исследования позволили выделить классы внутренних преград (Сталин, 1983 а, б), изучить их специфику у правонарушителей (Пилипейченко, 1984). Представление о преградных смыслах позво­лило по-новому подойти к теоретическому обоснованию проектив­ных методов исследования личности (Соколова, Сталин, 1980).

С конфликтными личностными смыслами действия мы сталки­
ваемся в тех случаях, когда действие выступает как условие реали-
шции одного мотива и одновременно как препятствие к реализации
другого. Такое действие В.В.Столин называет поступком (1983 а).
Он рассматривает конфликтный смысл как единицу строения само­
сознания личности, поскольку именно совершение поступка,
смысловой конфликт порождает необходимость рефлексивного са­
мосознания, решения задачи на смысл. Эффективное переживание
и разрешение конфликтных смыслов в деятельности самосознания
приводит к перестройке системы личностных смыслов, творческо­
му преобразованию прежних связей (Сталин, 1983 а, б). В экспери­
ментальном исследовании А.В.Визгиной (1987) были выявлены
взаимосвязи между различными структурами конфликтных смыс­
лов Я и особенностями строения внутреннего диалога. Обобщен­
ный анализ проблемы самоотношения как смысла Я был дан
С.Р.Пантелеевым (1991), который обосновал несводимость са­
моотношения к самооценке, выделив также особое измерение
эмоционально-ценностного отношения к себе. В более поздних ис­
следованиях была подтверждена независимость эмоционально-цен­
ностного или «смыслового» самоотношения от форм презентации
самооценки и от характерологических особенностей, а также его
«внутренне-диалогическая» природа (Зимачева, 1997). ~~

Положения В.В.Столина и его сотрудников тесно перекликают­ся с идеями Ф.Е.Василюка (1984) о специфической внутренней деятельности переживания критических ситуаций, которая пред­ставляет собой смыслостроительство, направленное на устранение шозникающего рассогласования между смысловой сферой личнос­ти и субъективной действительностью.

Анализ связи сознания и смысла неотделим от вопроса о фор­ме, в которой личностные смыслы устойчиво фиксируются в со­знании. В цикле исследований В.В.Столина и М.Кальвиньо (Сталин, Кальвиньо, 1979; 1982; Кальвиньо, 1981; Сталин, 1983 а, б) было выявлено, что «...уже отдельно взятое значение, если оно выра­жает тот или иной личностный смысл, приобретает в сознании

-V, С

7503

98

глава 1. Подходы к пониманию смысла


семантические компоненты, не предполагаемые словарным значе­нием слова. Различными оказываются и эмоциональный тон (кон-стативный, или аффективный компонент значения) и особенности противопоставления значения другим значениям» (Сталин, 1983 б, с. 226). Результаты экспериментального исследования позволили ввести понятие смысловых конструктов как формы существования личностного смысла в сознании. В отличие от личностных конст­руктов в понимании Дж.Келли, смысловые конструкты не первич­ны по отношению к личностным смыслам, а наоборот, производны от них (Кальвиньо, 1981).

В конце восьмидесятых годов исследования смысловых образо­ваний и смысловой сферы личности пошли на спад, который про­должается до настоящего времени. Этот спад был обусловлен отходом ряда авторов от смысловой проблематики, который не ком­пенсировался достаточным числом новых общетеоретических идей. Основной прогресс в понимании смысла и смысловых процессов в плоскости сознания был связан в этот период с работами Е.Ю.Ар­темьевой (1986; 1987; 1999), в плоскости деятельности — с работа­ми Б.В.Зейгарник (Зейгарник, 1986; Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989), а также В.А.Иванникова (1989; 1991) и его учеников (Эйд-ман, 1986), а в плоскости собственно личности — с работами Б.С.Братуся (1988; 1994). В это же время было опубликовано боль­шое количество наших работ, однако мы не будем уделять им здесь специальное внимание, поскольку все они в той или иной форме вошли в последующие разделы данной книги.

Целью исследований Е.Ю.Артемьевой, посвященных проблеме структурирования субъективной реальности, было «связать реаль­ность деятельностной предыстории с реальностью образующих об­раза мира: связать опыт и смысл» (Артемьева, 1987, с. 3). Смысл Е.Ю.Артемьева определяет как «след взаимодействия с объектом, явлением, ситуацией в виде отношения к ним» (там же, с. 11). Системы смыслов она называет субъективными семантиками. Мно­гочисленные экспериментальные исследования, проведенные Ар­темьевой и ее учениками, позволили прийти к выводам о наличии механизмов опознания и сопоставления объектов по их смысловой характеристике — семантическим кодам, имеющим амодальную природу и легко проецируемым на семантики любой модальности. В частности, было доказано, что при встрече с объектом прежде всего актуализируется его недифференцированный смысл, соглас­но которому настраиваются сенсорные системы, осуществляющие на следующем этапе собственно перцептивную обработку стимула. Исследования Е.Ю.Артемьевой оказали, впрочем, влияние на пос-

к

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 99

ледующие работы не столько в плане теории, сколько в плане мето­дологии и методов изучения субъективной реальности.

В работах Б.В.Зейгарник этого периода (1981; 1986) на первый план выступают исследования саморегуляции и опосредствования в норме и патологии. Она впервые эксплицитно сформулировала прин­ципиально важное в контексте нашей работы положение о том, что смысловые образования осуществляют функцию контроля за жизне­деятельностью, образуют регуляторную систему, что «именно бла­годаря наличию смысловых образований оказывается возможной саморегуляция при постановке целей, при осознании своих поступ­ков» (Зейгарник, 1986, с. 108). С этой идеей связана и другая, столь же важная — о том, что смыслообразование связано с выходом за преде­лы ситуации. «Опосредованное поведение — это всегда поведение зрелой личности. Это подчинение целям, которые стоят перед чело­веком. Опосредованность формируется, если имеет место осознание не только своих поступков, но и своих мотивов, стоящих за ними. Вместе с тем процесс смыслообразования, выделения целей возмо­жен только при наличии опосредованное™, умения выходить за рам­ки ситуационного поведения» (там же, с. 109). Человек способен «стать над ситуацией», изменив ее психологический смысл для себя; эта способность постепенно развивается в онтогенезе, но может на­рушаться при психической патологии. Не случайно, как замечает Б В.Зейгарник, содержание психотерапевтических и психокоррекци-онных мероприятий состоит обычно в том, чтобы помочь пациенту осознать истинный смысл своих действий; только при этом становит­ся возможной адекватная регуляция поведения (там же, с. НО).

Предметом исследований В.А.Иванникова являлась волевая регуляция, под которой он понимает «намеренную регуляцию по­буждения к действию, сознательно принятому по необходимости (внешней или внутренней) и выполняемому человеком по своему решению» (Иванников, 1991, с. 80). Механизмом такой регуляции выступает изменение или создание дополнительного смысла дей­ствия, что позволяет усилить или ослабить побудительную силу тех или иных мотивов. В.А.Иванников перечисляет целый ряд приемов, позволяющих целенаправленно изменить смысл действия: 1. Пере­оценка значимости мотива или предмета потребности. 2. Изменение роли, позиции человека. 3. Предвидение и переживание последствий действия или отказа от его осуществления. 4. Обращение к внешним символам, напоминающим о последствиях действий, к ритуалам, укрепляющим значимость совершаемых действий, к другим людям или божеству за поддержкой. 5. Соединение заданного и принятого действия с новыми мотивами или с новыми целями и за счет этого переосмысление действия. 6. Включение заданного действия в

100

глава 1. Подходы к пониманию смысла

другое более широкое и значимое для человека действие. 7. Связы­вание заданного действия с возможностью затем осуществить дру­гое желаемое человеком действие. 8. Связывание действия с обе­щаниями и клятвами другим людям и себе, с самооценкой и самоодобрением, со сравнением себя с другими людьми или ли­тературными героями при выполнении необходимого действия (Иванников, 1989; 1991).

В.А.Иванников подчеркивает, что изменение смысла действия может быть осуществлено не только через реальную, но и через во­ображаемую ситуацию. Более того, генетическая последовательность развития приемов и средств волевой саморегуляции подчиняется общей закономерности развития психических функций по Л.С.Вы­готскому: от внешних, развернутых, совместно распределенных форм деятельности — к внутренним, интрапсихическим, свернутым. «В своих начальных формах волевая регуляция обеспечивается ситу­ативным созданием дополнительного побуждения к действию через изменение смысла действия, достигаемого изменением реальной ситуации другими людьми, затем самим человеком, и, наконец, через воображаемую ситуацию» (Иванников, 1991, с. 92). Поэтому В.А.Иванников справедливо отмечает большую роль познавательных процессов в образовании и изменении смыслов, в котором участву­ет и практически вся познавательная, и аффективно-потребнрстная сфера. «Смысл действия задается мотивами человека, но не опреде­ляется ими автоматически, а образуется в результате самостоятель­ного процесса его построения... Он не может формироваться вне познавательных процессов, в частности вне понимания ситуации, отношения действия и цели к мотиву, вне предвидения последствий действий. В формировании смысловых образований участвует и мыш­ление, работа которого иногда проявляется в ложных смыслах, в разочарованиях и "прозрениях" человека при осознании им подлин-I ных мотивов своего поведения. Само по себе сознание не может по­родить смысл действий, но оно может принимать ложные смыслы за истинные, порождать ложные цели, создавать их неадекватную привлекательность, представлять ложные последствия действий» (там же, с. 119—120). В эксперименте, проведенном Е.В.Эйдманом (1986), удалось показать, что развитие _воли как произвольной и опосредствованной формы мотивационной регуляции идет через интериоризацию изначально внешних средств формирования побуж­дения к действию, подчиняясь универсальному принципу «парал-

:елограмма развития» (Леонтьев А.Н., 1972).

Б.С.Братусь (1988) рассматривает порождение смыслов как одну

з важнейших сторон человеческого бытия. В структуре психичес­кого аппарата он выделяет особый (высший) уровень, отвечающий


1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 101

' i ~* ч. с к- - '- ^ '' г '-с * «за производство смысловых ориентации, определение общего смысла и назначения своей жизни, отношений к другим людям и себе» (с. 71). (Другими уровнями являются индивидуально-испол­нительский и психофизиологический.) С этим уровнем Б.С.Братусь связывает ядро личности, задаваемое системой общих смысловых образований. Важно, что Б.С.Братусь рассматривает не отдельные смысловые образования, а смысловую сферу личности как целое, подчеркивая значение смысловых связей и говоря о психологичес­ких смысловых системах, которые «рождаются в сложных, много­гранных соотнесениях меньшего к большему, отдельных ситуаций, актов поведения к более широким (собственно смыслообразую-щим) контекстам жизни» (там же, с. 86). Причем, «чем выше по иерархическим ступеням смысловые образования, тем труднее ра­бота по их осознанию, поскольку все шире и неопределеннее стано­вится область смыслопорождающей действительности, все сложнее и опосредствованнее те связи и отношения, из которых завязыва­ется динамическая смысловая система» (там же, с. 88). В более поздней работе (Братусь, 1994) соотносительный, «межпредмет­ный» характер смысла акцентируется еще сильнее вплоть до утвер­ждения, что смысл — «...не жестко заданный предмет, вещь или действие, а вариативная связь между предметами, вещами, дей­ствиями, точнее, вырабатываемый личностный принцип связи, соединения» (там же, с. 33).

Б.С.Братусь выделяет в смысловой сфере личности ряд каче­ственно своеобразных уровней. Низший, нулевой уровень — это прагматические, ситуационные смыслы, определяемые предметной логикой достижения цели в данных конкретных условиях. Следую­щий, первый уровень — эгоцентрический, определяемый личной выгодой, удобством, престижностью и т.п. Второй уровень — груп-поцентрический; на нем смысловое отношение к действительности определяется референтной малой группой, близким окружением человека. Третий уровень — просоциальный; он включает в себя общественную и общечеловеческую, то есть собственно нравствен­ную смысловую ориентацию (Братусь, 1988, с. 100—101). Позже к этим уровням был добавлен еще один — уровень, на котором смысловое отношение вытекает из ощущения связи с Богом (Бра­тусь, 1994). Впоследствии Б.С.Братусь уточняет его характеристику как уровня, «на котором определяются субъективные отношения человека с беспредельным, устанавливается его личная религия, г.е. отношение к конечным вопросам и смыслам жизни. Эта личная религия может быть даже атеистической, исключающей Бога, но она всегда продукт некой веры, поскольку основания смыслов здесь уже не подлежат проверке, это область метафизических

102

глава 1. Подходы к пониманию смысла


\


умопостроений, а не опытного знания» (Братусь, 1999, с. 293). Эти уровни смысловой сферы Б.С.Братусь характеризует как смысло­вую вег/гикалУ личности, которая, оставаясь невидимой, образует ее стержень (Братусь, 1994, с. 35; см также Братусь, 1999).

Обзор развития представлений о смысле в отечественной пси­хологии был бы неполным без анализа еще одной своеобразной ветви этого развития, а именно концепции Ф.В.Бассина, развивав­шейся хоть и вне рамок деятельностной концепции смысла, но в постоянном взаимодействии и диалоге с ней. Анализируя совре­менное состояние психологии, ^.В^Бассин противопоставляет гос­подствующей тенденции к формализации психологической теории и методов указание на первостепенную важность принципиально неформализуемых психологических реальностей, имеющих смыс­ловую природу. Объединив их общим термином «значащие пережи­вания», Ф.В.Бассин постулирует «значащие переживания» как преимущественный предмет психологии и призывает к усиленному их изучению специальными методами, которые психологии в ос­новном еще предстоит разработать (Бассин, 1971). Ф.В.Бассин осо­бо подчеркивает, с одной стороны, нерасторжимость их связи с реальными жизненными ситуациями, в которых они наделяются смыслом и, с другой стороны, существование специфических за­кономерностей, определяющих их динамику. Многие положения, выдвигаемые Ф.В.Бассиным, сближают его представления о «зна­чащих переживаниях» с концепцией личностного смысла А.Н.Ле­онтьева, на которую он в первую очередь указывает как на попытку подойти к неформализуемой психологической реальности. Вместе с тем он дискутирует по ряду вопросов с концепцией А.Н.Леонть­ева, утверждая, в частности, что смыслы как таковые не существу­ют как психологическая данность непосредственно, в «голом» виде. Предметом психологии они становятся только в форме пережива­ний. Идея «значащих переживаний» интегрирует в себе два ключе­вых понятия и поэтому именно «значащие переживания», но не смысл как таковой, могут выступать в качестве предмета психоло­гической науки (Бассин, 1973).

Полувековая история развития представлений о смысловой сфе­ре личности в русле деятельностного подхода, изложенная в дан-ном~разделе, позволяет говорить о том, что концепция личностного смысла — смысловых образований — смысловой сферы личности за­нимает прочное место в системе научной психологии. Развитие пред­ставлений о смысле в деятельностном подходе можно разделить на три основных этапа.

1.3. понимание и изучение смысла в деятельностном подходе 103

Первый этап с конца 1930-х годов до середины 1970-х — это введение А.Н.Леонтьевым понятия смысла (личностного смысла) как объяснительного понятия и его всесторонняя теоретическая и экспериментальная разработка в генетическом, структурном и функ­циональном аспектах.

Второй этап с середины до конца 1970-х годов — это введение рядом авторов (А.Г.Асмолов, Б.С.Братусь, В.К.Вилюнас, Е.Е.Наси-новская, В.В.Столин, Е.В.Субботский, О.К.Тихомиров) новых, род­ственных понятий: смысловое образование, смысловая установка, смысловой конструкт, операциональный смысл и др., ознаменовав­ших переход от одного объяснительного понятия к дифференциро­ванному кусту понятий.

Наконец, третий этап с начала 1980-х годов — этап ин­теграции этих представлений, знаменующийся возникновением классификаций смысловых образований (Е.Е.Насиновская и др.), синтетических понятий, таких как «динамическая смысловая сис­тема» (А.Г.Асмолов), «смысловая сфера личности» (Б.С.Братусь), концепций смысловой динамики (Ф.Е.Василюк), смысловой само­регуляции (Б.В.Зейгарник, В.А.Иванников). Стало возможным го­ворить о смысловой реальности, включающей в себя самые разные структуры и механизмы.

Единство и устойчивость рассмотренных представлений, контра­стирующие с пестротой подходов к смыслу в западной психологии личности, обусловлены тем, что авторы, участвующие в разработке <tt смысловой проблематики, делают это, исходя из разных теорети­ческих моделей, но опираясь на единые методологические принци­пы. Мы не ставили задачи дать полный обзор всех отечественных исследований по проблеме смысла. Во-первых, мы ограничились анализом общетеоретических представлений и экспериментальных исследований, представляющих общетеоретический интерес; во-вто­рых, анализ многих работ мы включили не в общий обзор, а в со­ответствующие тематические разделы собственно теоретических глав книги. Вместе с тем исследования, приведенные в данном разделе, позволяют сформулировать ряд общих положений деятельностного подхода к проблеме смысла, с которыми, вероятно, могли бы со­гласиться все авторы, работы которых мы рассматривали в данном разделе, при всем различии предлагаемых ими конкретных теоре­тических моделей.

1. Смысл порождается реальными отношениями, связывающими ^ субъекта с объективной действительностью. Сама значимость объек­тов, явлений и состояний, порождающих психологические фе­номены, относящиеся к классу «значащих переживаний», является не априорной, как это явно или скрыто постулируется во многих

104


глава 1. Подходы к пониманию смысла

западных теориях, но определяется объективным местом и ролью этих объектов, явлений и состояний в жизнедеятельности данного конкретного субъекта. Уникальность системы отношений с действи­тельностью любого индивида обусловливает уникальность системы его смысловых образований.

  1. Непосредственным источником смыслообразования являются
    потребности и мотивы личности. Конкретизация этого положения
    требует специального рассмотрения природы и сущности потреб­
    ностей и мотивов, что будет сделано в последующих главах. Здесь
    же нам важно отметить, что потребности и мотивы являются как
    бы связующим звеном между личностью и объективной действи­
    тельностью.

  2. Смысл обладает действенностью. Он характеризует не только
    особенности понимания, осознания и концептуализации субъектом
    действительности, но и выполняет функции регуляции практичес­
    кой деятельности.

  3. Смысловые образования не существуют изолированно, а обра­
    зуют единую систему. Между частями этого целого возможны кон­
    фликтные отношения, но тем не менее все они «сообщаются» друг
    с другом через ведущие смысловые структуры, образующие ядро
    личности. Подробно этот тезис, как и следующий, будет рассмот­
    рен в последующих главах.

  4. Смыслы порождаются и изменяются в деятельности, в кото­
    рой только и реализуются реальные жизненные отношения субъекта.
    Это положение является общим для исследования смысла с позиций
    деятельностного подхода; вместе с тем, оно нуждается в существен­
    ном уточнении. Введенное Ф.Е.Василюком (1984) понятие пережи­
    вания как внутренней деятельности позволяет распространить этот
    тезис на процессы, не связанные с внешне наблюдаемой предметно-
    преобразовательной активностью.

Таким образом, мы видим, что в рамках единого подхода на общем методологическом и теоретическом фундаменте были разра­ботаны достаточно дифференцированные представления о смысло­вой сфере личности. Вместе с тем, как уже было упомянуто, разрабатывавшие эту проблематику авторы остановились перед за­дачей интеграции разработанных ими представлений в единую об­щетеоретическую модель. В результате перед нами оказывается достаточно пестрая и противоречивая картина. Чтобы свести все эти относительно независимые друг от друга, хоть и выросшие из еди­ного корня представления в единую систему, необходимо прежде всего попытаться содержательно понять специфическую природу и онтологию смысловой реальности как реальности особого рода. Этой характеристике посвящена следующая глава.

L4. заключение по главе 1

105

1.4. заключение по главе 1

Первая глава носит обзорный характер и посвящена изложению, анализу и систематизации различных трактовок смысла.

Обращение к истории использования понятия «смысл» в фило­софии и науках о языке там, где оно не использовалось как сино­ним «значения», позволило сформулировать две наиболее общих инвариантных характеристики смысла: контекстуальность (смысл чего-либо определяется всегда через отнесение к более широкому контексту) и интенциональность (смысл чего-либо указывает на предназначение, целевую направленность или направление движе­ния). Опираясь на эти две характеристики, можно в первом прибли­жении определить смысл чего-либо как место и роль (назначение) в более общей структуре. ~~~

Рассмотрение психологических подходов, в той или иной сте­пени опирающихся на понятие смысла и разрабатывающих это по­нятие, обнаруживает крайнюю пестроту подходов. Под смыслом одни авторы понимают высшую интегративную основу личности, другие — более универсальный базовый механизм сознания и по­ведения; одни — объективную реальность, другие — субъективную интерпретацию или конструкт, третьи — феномен межсубъектных пзаимодействий. Эта разноголосица усугубляется тем, что понятие смысла разрабатывается разными авторами независимо друг от дру-i а, в разных проблемных и теоретических контекстах. Множествен­ность определений смысла, одинаково убедительных и одинаково )вристичных, наводит на предположение, что за понятием смысла скрывается не конкретная психологическая структура, допускаю­щая однозначную дефиницию, а сложная и многогранная смысловая реальность, принимающая различные формы и проявляющаяся в раз­личных психологических эффектах.

В наибольшей степени многогранность смысловой реальности нашла отражение в деятельностном подходе, где понятие смысла выступает в качестве одного из ключевых объяснительных понятий начиная с 1940-х годов. В рамках этого подхода был постепенно раз­работан целый ряд родственных понятий (личностный смысл, смыс­ловое образование, смысловая установка, смысловой конструкт и др.), в том числе понятия, дающие целостную характеристику смысловой реальности (смысловая сфера личности, динамическая смысловая система), сформулированы общие методологические и методические принципы изучения смысловых образований. Таким образом, на общем методологическом и теоретическом фундаменте

106

глава 1. Подходы к пониманию смысла

были разработаны достаточно дифференцированные представления о смысловой сфере личности.

Вместе с тем, разрабатывавшие эту проблематику авторы ос­тановились перед задачей интеграции разработанных ими пред­ставлений в единую общетеоретическую модель. В результате перед нами все еще достаточно пестрая и противоречивая картина. Чтобы свести все эти относительно независимые друг от друга, хоть и выросшие из единого корня представления в единую систему, необходимо прежде всего попытаться содержательно понять специ­фическую природу и онтологию смысловой реальности как реаль­ности особого рода. Этой характеристике посвящена следующая глава.

глава 2. Онтология смысла

Ибо духовную пищу доставляют ему не вещи, а узы, кото­рыми связаны вещи. Не бриллиант, но какие-то отношения между людьми и бриллиантом могут его напитать. И не песок, а какие-то отношения, которые устанавливаются между песком и племенами. Не слова в книге, но какие-то отношения, существующие в книге между словами и пред­ставляющие собою любовь, поэму и мудрость господню.

А. де Сент-Экзюпери

2.1. грани смысла: онтологический, феноменологический и деятельностный аспекты анализа смысловой реальности

Как мы отмечали во введении, задачей нашего исследования является интеграция представлений о смысле, наработанных в рус-ме разных теоретических подходов и проблемных контекстов, в еди­ную систему представлений, наполнение категории смысла новым содержанием и наделение ее новым методологическим статусом. Предпринятый нами обзор показал всю трудность этой задачи, вы-чывающую даже сомнения в ее принципиальной выполнимости. Смысл многолик, он поворачивается к исследователю (к разным исследователям) различными своими гранями, и разные его оп­ределения и описания оказываются противоречащими друг другу. В большинстве случаев авторы, использующие понятие смысла, как и производные от него понятия, не озадачиваются его (их) оп­ределением или же дают поверхностные, логически нестрогие определения (наподобие известного определения человека как дву­ногого существа без перьев), которые столь же легко опровергнуть. В.П.Зинченко (1983) справедливо характеризовал понятие смыс-иовых образований как абстракцию, не имеющую отчетливого он-1 ологического статуса.

Сравнительно полное описание и определение смысла вряд ли нозможно выразить одной фразой; как нам представляется, оно должно явиться основным итогом всей данной книги. В.П.Зинчен­ко усматривает причину трудности определения смысла в том, что

108

глава 2. Онтология смысла

он представляет собой главное измерение человеческого сознания и бытия (Зинченко, 1998, с. 99). Тем не менее, мы должны иметь предварительное определение понятия смысла и смысловой реаль­ности уже на данном этапе работы, поскольку «кто не имеет в каче­стве исходного определенное понятие, тому даже не дан объект» (Фейербах, 1967, с. 10).

В предыдущих главах мы проследили традиции использования понятия смысла в философии, других гуманитарных науках, зару­бежной и отечественной психологии, наиболее подробно изложив деятельностную трактовку смысла. На этой основе мы, во-первых, сформулировали предельно общее определение смысла как места и роли (назначения) в более общей структуре, во-вторых, констати­ровали многообразие форм, которые может принимать смысловая реальность, и в-третьих, обосновали адекватность концептуального аппарата деятельностного подхода в психологии для решения по­ставленной нами задачи.

Теперь нам предстоит совладать с разнообразием рассмотренных трактовок и дать обоснованную онтологическую характеристику смысла и смысловой реальности. Под онтологической характерис­тикой мы понимаем, вслед за современными философами (см. на­пример, Мотрошилова, 1967; Юдин Э.Г., 1978; Юдин Б.Г., 1986), место нашего объекта в той общей модели реальности, картине мира, которая является инструментом научного познания и осмыс­ления действительности. Философия XX века полностью преодоле­ла характерный для классической философии отрыв онтологии от гносеологии; поэтому, когда мы говорим о задаче построения он­тологии, мы имеем в виду, конечно же, не движение от познава­тельных конструкций к тому, как «на самом деле», а движение от феноменологии и поверхностно ухватываемых закономерностей к общей объяснительной концепции, которая сохраняет статус тео­ретической конструкции, но при этом увязывает представления о формах и закономерностях существования смысла с системой об­щепсихологических и даже еще шире, общеантропологических представлений.

Трудность задачи онтологической характеристики смысла нахо­дит отражение не только в разнообразии трактовок, но и в противо­речивости формулировок одних и тех же авторов. Так, А.Н.Леонтьев определяет смысл, смысловое отношение то как отношение между системой значимых для жизни воздействий, отношение абиотичес­ких факторов к биотическим (то есть как внешнюю, объективную реальность), то как субъективное отношение к предметному содер­жанию, отражающемуся в сознании (то есть как субъективную, пси­хическую реальность), то как отношение мотива деятельности к

2.1. грани смысла 109

цели действия (то есть как субъектную, не рефлексируемую в со­знании, но проявляющуюся в активности субъекта реальность). Пер­вая трактовка, в которой смысл выступает как «отношение того воздействия или ряда воздействий, то есть вообще предмета, на ко­торый направлена деятельность животного, к свойствам, отвечаю­щим определенной биологической необходимости» (Леонтьев А.Н., 1994, с. 97), была характерна для работ А.Н.Леонтьева, посвящен­ных проблемам эволюции психического и развития психики жи­вотных. Вторая трактовка личностного смысла как образующей сознания была связана в основном с психолого-педагогическим контекстом, с проблемой несовпадения объективного содержания сознания (знания), представленного в первую очередь значениями, и субъективного отношения к нему, или смысла (Леонтьев А.Н., 1983 а, с. 348 и далее). Наконец, третья трактовка смысла была свя­зана с проблематикой структуры и динамики деятельности. В этом контексте отношения между мотивами и целями действия рассмат­ривались как «психологически решающие», поскольку основное регулирующее влияние мотивов на протекание деятельности заклю­чается в том, что они сообщают личностный смысл целям и обсто­ятельствам деятельности, «оценивая» таким образом их жизненное значение для субъекта (Леонтьев А.Н., 1977, с. 150). Интересно, что хронологически все три контекста и все три трактовки развивались параллельно.

Разумеется, было бы неверно рассматривать эти три характери­стики личностного смысла, раскрывающие различные его грани, как три независимых и альтернативных определения этого понятия. Наоборот, понятие смысла воплощает принцип единства деятель­ности, сознания и личности, находясь на пересечении всех трех фундаментальных психологических категорий. Как указывает Ф.Е.-Василюк, смысл — «...пограничное образование, в нем сходятся сознание и бытие, идеальное и реальное, жизненные ценности и бытийные возможности их реализации» (Василюк, 1984, с. 129). Дей­ствительно, «деятельностная» характеристика личностного смысла как отношения мотива к цели означает, что любое целенаправлен­ное действие всегда — прямо или непрямо — направлено на реали­зацию того или иного мотива, и цель этого действия, отражающаяся в сознании, содержит «ссылку» на этот мотив, выступающую в форме личностно-смысловой окраски. «Субъективная» характерис­тика личностного смысла как пристрастной составляющей индиви­дуального сознания основана на представлении о том, что «... смысл порождается не значением, а жизнью» (Леонтьев А.Н., 1977, с. 279), то есть о том, что источником этой пристрастности является пред­метная деятельность субъекта в мире, реализующая его реальные

II

по

глава 2. Онтология смысла


жизненные отношения, в частности те отношения, о которых идет речь в третьей, «объективной» характеристике. Ведь именно дина­мизм жизненных отношений лежит в основе динамики самой лич­ности (см. Анцыферова, 1990).

Указанная мысль, которую можно было бы обозначить как идея бытийного опосредования (или мироопосредования 1) смысловых об­разований, представляет собой расширенную интерпретацию уже получившего признание принципа деятельностного опосредствова­ния познавательных процессов и смысловых образований (см. Асмо-лов, 1986 б). Действительно, категория деятельности, как отмечал Ф.Е.Василюк (1984), представляет собой теоретическую абстракцию от целостной реальности жизни, подобно тому, как предмет пред­ставляет собой единицу мира, абстрагированную от его целостности. После плодотворного этапа изучения смысла в контексте деятельно­сти наступила пора расширить контекст рассмотрения и вернуться от абстракции деятельности к целостности жизни и жизненного мира. Только в этой концептуальной рамке представляется возможным найти продуктивное разрешение отмеченных нами противоречий в понимании смысла и пути решения поставленных нами задач. Пыта­ясь по-новому увидеть место и роль понятия смысла в становящейся новой, неклассической психологии, мы^неминуемо^выдвигаем на первый план анализа категорию жизненного мира, которая выступа­ет смыслозадающим контекстом для самого понятия смысла.

Не удивительно, что сложность и многомерность смысла долгое время оставалась незамеченной. Как правило, авторы видели и абсолютизировали лишь какую-то одну из граней смысла. Даже А.Н.Леонтьев, видевший смысл, как мы показали выше, по мень­шей мере под тремя разными углами зрения, не смог экспли­цировать собственные разночтения и прямо поставить задачу их интеграции в многомерном образе смысла, ограничившись сосуще­ствованием явно различных трактовок. Поэтому его взгляды нередко получают одностороннюю интерпретацию. Введенное им понятие личностного смысла трактуется порой просто как субъективное от­ражение некоторого объекта в индивидуальном сознании человека, в отличие от представления об этом объекте, сложившемся в опре­деленной социальной среде (см., например, Котик, 1985).

Такая поверхностная и односторонняя интерпретация законо­мерно приводит к обвинению концепции личностного смысла в субъективизме (Брушлинский, 1982). На самом деле данная интер­претация ухватывает лишь одну из граней личностного смысла, отнюдь не исчерпывающую этого понятия. Как мы стремимся пока-

Термин предложен в личной беседе А.Г.Асмоловым.

2.1. грани смысла

зать, принципиальное значение понятия смысла заключается как раз в том, что оно выводит объяснение за пределы индивидуально­го сознания, в плоскость реальной жизнедеятельности субъекта. Этим оно отличается, в частности, от понятия коннотативного значения (Ч.Осгуд, Дж.Диз и др.), замыкающего объяснение инди­видуальной окраски значений в рамках индивидуального сознания. Другими словами, это понятие отражает личностность человеческо­го сознания, укорененность его в реальных жизненных отношениях, в практике субъекта. «Личностный смысл — индивидуализирован­ное отражение действительного отношения личности к тем объек­там, ради которых развертывается ее деятельность, осознаваемое как "значение-для-меня" усваиваемых субъектом безличных зна­ний о мире...» (Личностный смысл, 1985, с 164).

Для того, чтобы рассмотреть и понять феномен смысла во всем многообразии его проявлений, мы воспользуемся димензиональ-ным методом, которым пользуется В. Франкл при демонстрации отношений между разными гранями или аспектами человеческого бытия (например, Frankl, 1985). Представим себе, говорит Франкл, учебник, на страницах которого изложены разные, несопостави­мые между собой теории, допустим, личности. Символически это можно изобразить в виде раскрытой книги, на одной странице которой нарисован квадрат, а на другой — круг. Между ними труд­но найти связь — ведь задача на квадратуру круга, как известно, нерешаема. Но возьмем эту книгу, продолжает Франкл, и размес­тим эти страницы под прямым углом друг к другу, так, чтобы они лежали на двух перпендикулярных плоскостях, пересекающихся в районе корешка книги. Тогда можно без труда вообразить трехмер­ную фигуру, проекция которой на одну плоскость (страницу) об­разует круг, а проекция на другую, ей перпендикулярную, образует квадрат. Этой фигурой будет цилиндр с высотой, равной диаметру основания. Задача, таким образом, решается, если построить об-щее пространство разных определений и увидеть за разными взгля­дами частные проекции сложного многомерного объекта — в нашем случае, смысла, — на_разные плоскости его рассмотрения.

Вернемся к поставленной нами проблеме онтологии смысла. Для того, чтобы продвинуться в ее решении, необходимо, во-первых, очертить сам феномен, во-вторых, выделить и описать по отдельнос­ти различные формы (плоскости) существования смысла, и, в-треть­их, понять реальные психологические механизмы их взаимосвязей, переходов смысла из одной формы существования в другую, отноше­ний между выделенными плоскостями или гранями. Эти механизмы явно намного более сложны, чем позволяет увидеть использованная нами стереометрическая аналогия.

Iе'

3 П2

глава 2. Онтология смысла

В качестве иллюстрации, позволяющей выпукло обрисовать фе­номен смысла во всех его аспектах, обратимся к экспериментально­му исследованию Е.В.Эйдмана (Эйдман, 1996; см. также Леонтьев, Эйдман, 1987). В этом исследовании дети разных возрастов и взрос­лые спортсмены выполняли задачу задержки дыхания на макси­мальный срок с соревновательной мотивацией. Примечательным фактом, полученным в этом исследовании, была зависимость ре­зультатов от условий соревнования и инструкции (просто задержать дыхание как можно дольше; побить свой рекорд; соревноваться в парах с конкретным соперником; соревноваться с воображаемым соперником). Вторая и особенно третья инструкции существенно улучшали результаты по сравнению с первой; что касается четвер­той инструкции (воображаемое соревнование), то ее эффективность сильно зависела от возраста; соотношение влияния реального и во­ображаемого соревнования на результаты обнаружило возрастную динамику, воспроизводящую известный «параллелограмм развития» А.Н.Леонтьева (1972). В раннем возрасте эффекта нет в обоих случа­ях, в следующей возрастной группе только реальное соревнование дает прирост результатов, и, наконец, в старшей группе вообража­емое соревнование догоняет по своей эффективности реальное и даже несколько превосходит его.

О чем говорят нам эти результаты? Во-первых, одна и та же задача (задержка дыхания) давалась испытуемым в разных интен-циональных контекстах — деятельностных и, шире, жизненных. Ва­рьировалось место и роль задачи в более широком контексте — можно сказать, что варьировался ее смысл. Во-вторых, эти измене­ния приводили к изменению результатов выполнения задания даже не на психологическом, а на физиологическом уровне — перед нами эффект регуляции деятельности, который можно объяснить усилением мотива, смысловой установкой или указанием на ка­кие-то другие образования, встроенные в исполнительные меха­низмы деятельности. В-третьих, на результаты влияет не только объективная, но и воображаемая ситуация, то есть произвольные изменения в картине мира, создание воображаемого контекста и воображаемого смысла деятельности.

На этом примере мы можем выделить и вкратце охарактеризо­вать три^плоскости, в которых психологический анализ обнаружи­вает существование смыслов — в каждой из них в своей особой форме. Ниже мы опишем их более подробно.

Первая из них — это плоскость объективных отношений между субъектом и миром. В этой плоскости объекты, явления и события действительности, входящие в жизненный мир субъекта, в том чис­ле его собственные действия, обладают для него жизненным смыс-

2.1. грани смысла ИЗ

лом в силу того, что они объективно небезразличны для его жизни, сказываются на ее протекании. Жизненный смысл есть объективная характеристика места и роли объектов, явлений и событий действи­тельности и действий субъекта в контексте его жизни. Жизненный смысл объективен, ибо не зависит от его осознания; при этом он индивидуален, неповторим. Это не психологическое, а скорее ме­тафизическое понятие, без которого, однако, не обойтись психо­логическому анализу. Жизненный смысл и отражающаяся в нем динамика жизненных отношений — это онтологический аспект смысла.

Вторая плоскость — это образ мира в сознании субъекта, одним из компонентов которого является личностный смысл. Личностный смысл является формой познания субъектом его жизненных смыс­лов, презентации их в его сознании. Личностный смысл объектов, явлений и событий, отражающихся в сознании субъекта, презен-тируется ему через посредство эмоциональной окраски образов, либо их структурной трансформации. Этим, однако, сознание лишь выделяет и подчеркивает то, что значимо для субъекта, и ставит перед ним задачу на смысл, на осознание того, какое конкретно место в его жизни занимают соответствующие объекты или собы­тия, с какими мотивами, потребностями и ценностями субъекта они связаны и как именно. Ответ на этот вопрос, решение этой чадачи требует специальной внутренней деятельности осмысления. Личностный смысл и отражающаяся в нем динамика субъективно­го образа реальности — это феноменологический аспект смысла.

Наконец, третья плоскость — это психологический субстрат <" смысла — неосознаваемые механизмы внутренней регуляции жиз­недеятельности. В этой плоскости смыслонесущие жизненные отношения принимают форму смысловых структур личности, образующих целостную систему^ и обеспечивающих регуляцию \/ жизнедеятельности субъекта в соответствии со специфической смысловой логикой — логикой жизненной необходимости, о ко­торой пойдет речь ниже. Смысловые структуры и отражающаяся в них динамика деятельности (жизнедеятельности) — это деятель-костный или субстратный аспект смысла. Термин «субстратный» представляется нам не очень удачным, но когда мы переходим от рассмотрения внутриличностных форм существования смысла к межличностным и внеличностным, он оказывается единственно применимым.

Итак, смысл предстает перед нами как отношение, связываю­щее объективные жизненные отношения субъекта, предметное со­держание сознания и предмет и строение его деятельности. Это .пристрастное отношение процессов психики к процессам жизни

114

глава 2. Онтология смысла

субъекта, его сознания к основам его бытия, опосредованное его практической жизнедеятельностью. Таким образом, смьюл имеет т]эоичную природу, он включен разными своими гранями в три раз­ных движения.

Принимая во внимание все три плоскости существования смыс­ла, образующие его грани, можно в первом приближении определить смысл как отношение между субъектом и объектом или явлением действительности, которое определяется местом объекта (явления) в жизни субъекта, выделяет этот объект (явление) в образе мира и воплощается в личностных структурах, регулирующих поведение субъекта по отношению к данному объекту (явлению).

Перейдем теперь к более детальной характеристике каждой из трех граней смысла. Заметим, что три выделенных грани, формы существования или плоскости анализа смысла соотносятся не толь­ко с тремя его трактовками, но и с философскими категориями онтологического, феноменального и онтического, а также с тремя такими фундаментальными общепсихологическими категориями как личность, сознание и деятельность.

2.2. онтологический аспект смысла: смысл в контексте жизненных отношений

Онтологический (в узком понимании этого слова) аспект или грань смысла предполагает рассмотрение смысла как элемента си­стемы отношений человека с миром. Эти отношения представляют собой не психологическую реальность, а скорее реальность вирту­альную, то есть не коренящуюся в неких структурах, которые ее порождают и воспроизводят, и поэтому нефиксируемую (Носов, 1997). Вместе с тем только с нее можно начинать познание смыс­ловой реальности. «Смысл, существующий в сознании и вопло­щенный в деятельности, вторичен. Смысл, существующий как потенциал развития, — первичен. Возможность первична, действи­тельность вторична, ведь развитие есть не что иное как реализация возможностей. Действительность — всегда лишь часть того, чем она могла быть» (Брудный, 1998, с. 128). Начнем поэтому с всесторон­него анализа самих этих отношений.

Постановка этой задачи была вряд ли возможна в русле тради­ционного подхода, в соответствии с которым «и субъект, и объект мыслятся изначально существующими и определенными до и вне какой бы то ни было практической связи между ними, как самое-


2.2. Смысл в, контексте жизненных отношений JJЈ

тоятельные натуральные сущности. Деятельность, которая прак­тически свяжет субъект и объект, еще только предстоит; чтобы начаться, она должна получить санкцию в исходной ситуации разъединенности субъекта и объекта» (Василюк, 1984, с. 83). Такой подход, который Ф.Е.Василюк позже назвал «онтологией изоли­рованного индивида», С.Л.Рубинштейн (1973) выводил из по­рожденного идеалистической философией традиционного гносео­логического противопоставления субъекта и объекта. В рамках этого противопоставления человек более или менее эксплицитно отож­дествляется с его сознанием, изымается тем самым из бытия, из объективной действительности и ставится как бы вне этой действи­тельности.

Представления о человеке как о «замкнутом в себе существе» С.Л.Рубинштейн называет «фикцией». Позитивная альтернатива та­кой исходной онтологии должна начинаться с признания того, что «человек находится внутри бытия, а не только бытие внешне его сознанию. В этом отношении бытие обступает нас со всех сторон...» (Рубинштейн, 1973, с. 262). Весьма выразительно эту онтологичес­кую картину обрисовал М.М.Бахтин: «Человек окружен миром, своей комнатой, квартирой, природой, пейзажем, — он живет ннутри мира и в нем действует; вокруг него плотные и теплые массы мира; он внутри внешнего мира, а не на границах его» (Бахтин, 1996, с. 74). Однако с появлением человеческого бытия мир также нельзя рассматривать в абстракции от человека — происходит ко­ренное преобразование всего онтологического плана. «Значит, сто­ит вопрос не только о человеке во взаимоотношении с миром, но и о мире в соотношении с человеком как объективном отношении. Только таким образом реально и может быть преодолено отчужде­ние бытия от человека» (Рубинштейн, 1973, с. 259). А.Н.Леонтьев также вполне определенно высказывался на этот счет: «Субъект... находится изначально не перед миром, а в самом мире... составляет часть его и вне этого мира вообще не существует» (Леонтьев А.Н., 1999, с. 148).

Контуры позитивной «онтологии жизненного мира», преодоле­вающей отчуя&ение бытия от человека, которое является следстви­ем онтолоТгизации гносеологической схемы «субъект—объект», намечены Ф.Е.Василюком, констатирующим, что мы «нигде не на­ходим живое существо до и вне его связанности с миром. Оно из­начально вживлено в мир, связано с ним материальной пуповиной своей жизнедеятельности. Этот мир, оставаясь объективным и мате­риальным, не есть, однако, физический мир... это — жизненный мир» (Василюк, 1984, с. 86). Если же рассматривать мир вне связи с субъектом, он лишается своей психологической характеристики и

116

глава 2. Онтология смысла

предстает как безжизненный мир. Напротив «мир. как°А он Для человека, — это его объективная характеристика» (Рубинштейн, 1973, с. 382).

Не только мир конституируется человеком, но и человек — ми-ром. Л.С.Выготский указывает, ссылаясь на Гельба, что «в то вре­мя, как для животного существует только окружение (Umwelt), для человека возникает представление о мире (Welt). История возник­новения этого представления о мире имеет своим началом чело­веческую практику и возникающие в ней значения и понятия, свободные от непосредственного восприятия предмета» (Выгот­ский, 1982 а, с. 280). Х.-Г.Гадамер говорит о противоположности понятия мира (Welt) и понятия окружающего мира или среды (Umwelt), которым обладают все живущие в мире существа. «Иметь мир — значит иметь отношение к миру. Но отношение к миру тре­бует такой свободы от того, что встречается нам в мире, которая позволила бы нам ставить это встречающееся пред собою таким, каково оно есть. Эта возможность пред-ставления означает одно­временно обладание миром и обладание языком» (Гадамер, 1988, с. 513). «Животное не относится ни к чему и вообще не "относит­ся", — отмечали К.Маркс и Ф.Энгельс (1955, с. 29). — Для живот­ного его отношение к другим не существует как отношение». И очень близкую формулировку мы находим у В.Франкла: «Животное не является личностью, потому что оно не может встать над самим собой, противостоять самому себе. Поэтому для животного не су­ществует и мир, противостоящий личности; для него существует лишь среда» (Frankl, 1982, с. 116). Таким образом, человек ока­зывается единственным из живых существ, которому дан мир как единое связное целое, простирающееся в пространстве и вре­мени за пределы наличной ситуации и при этом пред-лежащее или пред-стоящее субъекту, а не просто его окружающее. Эта ан­тропологическая характеристика человека оказывается, как мы уви­дим ниже, ключом к пониманию сущности личности.

Итак, в «онтологии жизненного'мира» отношения, связывающие субъекта с миром, наделяются статусом особой реальности, пер­вичной, в частности, по отношению к характеристикам субъекта, формирующимся в процессе реализации этих отношений (в частно­сти, приобретаемым психологическим, в том числе личностным характеристикам). Схематически соотношение двух обозначенных онтологических картин представлено на рисунке 1. Опираясь на эту общую онтологическую модель, мы можем попытаться задать основания логики жизни человека в мире, описав через систему специальных понятий реальность практических взаимоотношений человека с миром.

2.2. Смысл'в контексте жизненных отношений

117




Рис. 1. Схематическое изображение

"онтологии изолированного индивида" (а)

и "онтологии жизненного мира" (б)

Исходным для нас выступает понятие жизненного отношения, под которым мы будем понимать объективное отношение между субъектом и каким-либо объектом или явлением действительности, характеризующееся потенциальной возможностью качественно оп­ределенной формы взаимодействия между ними. «Жизненные от­ношения исходят от меня по всем направлениям, у меня есть известные отношения к вещам и людям, известные позиции по отношению к ним, я исполняю их требования по отношению ко мне и ожидаю чего-то от них. Одни содействуют моему счастью, делают мое бытие шире, усиливают меня, а другие производят на меня давление и ограничивают меня. И при определенности того или другого движения вперед в известном направлении человек всегда замечает и чувствует эти соотношения. Друг — для него сила, возвышающая собственное его существование, каждый член семьи занимает определенное место в его жизни, и все, что его окружа­ет, он понимает как жизнь и дух, которые в этом окружающем объективировались. Скамья у двери его жилища, тенистое дерево, дом и сад получают все свое значение и силу в этой объективности. Так жизнь каждого индивидуума творит сама из себя свой собствен­ный мир» (Дилътей, 1995, с. 217).

Жизненное отношение субъекта с объектом или явлением воз-пикает как результат столкновения между ними в форме либо прак-тического, либо теоретического освоения. Кажущийся порочный круг (практика строится по логике жизненных отношений и одно­временно оказывается их основой) размыкается там, где сама дея­тельность находится в процессе становления. Взаимодействие с миром у маленького ребенка происходит отчасти спонтанно,

118

глава 2. Онтология смысла

не будучи обусловлено какой-либо конкретной жизненной необхо­димостью, кроме необходимости самого взаимодействия, частично же протекает в форме деятельности, совместно распределенной с матерью (подробнее об этом см. раздел 5.3), которая организует ее в соответствии с логикой своих жизненных отношений.

Мы говорим об объективности жизненного отношения, подра­зумевая, что оно не зависит от осознания его субъектом и может быть познано внешним наблюдателем с таким же успехом,"как и самим субъектом. Жизненное отношение определяется объективны­ми свойствами объекта или явления, объективными характеристи­ками субъекта и фактом их столкновения, в котором на основе соотнесения этих объективных свойств и характеристик выявляется потенциальная возможность взаимодействия между ними в той или иной форме. При этом оно в принципе носит индивидуально-спе­цифический характер, хотя многие жизненные отношения совпада­ют у больших групп людей или даже у всего человечества в меру общности тех или иных их объективных характеристик.

Из сказанного, в частности, вытекает, что круг жизненных от­ношений человека имеет тенденцию к бесконечному расширению. Действительно, возникновение любого нового жизненного отноше­ния влечет за собой усложнение организации субъекта, что в свою очередь расширяет диапазон возможных взаимодействий с миром и способствует возникновению все новых жизненных отношений.

Организованная совокупность всех объектов и явлений действи­тельности, связанных с данным субъектом жизненными отношени­ями, представляет собой его жизненный мир. Жизненный мир любого субъекта отличается от объективного мира в целом только своими границами; если последний включает в себя все сущее, весь универсум, то жизненный мир субъекта — лишь какую-то часть его. Жизненные миры разных субъектов характеризуются как общим, так и индивидуально-специфическим содержанием; мера их общ­ности определяется, в частности, мерой сходства объективных ус­ловий существования субъектов и мерой сходства их организации.

Вся совокупность жизненных отношений субъекта образует по­тенциальную сторону его жизнедеятельности; актуальная сторона его жизнедеятельности образуется совокупностью деятельностей, в которых жизненные отношения находят свою реализацию.

Многообразие форм взаимодействия субъекта с миром служит основанием для выделения модусов жизнедеятельности, каждый из которых задается какой-либо качественно определенной формой та­кого взаимодействия: кислородный обмен, терморегуляция, отноше­ния полов, познавательное отношение, эстетическое отношение. Каждое конкретное жизненное отношение может быть отнесено к

2.2. Смысл в контексте жизненных отношений

119

одному из модусов жизнедеятельности; соответственно, каждый мо­дус жизнедеятельности представлен определенным множеством жиз­ненных отношений, скажем, множеством отношений с объектами и явлениями, релевантными эстетическому или пищевому модусу.

Поскольку жизненные отношения связывают субъекта и с теми объектами или явлениями, взаимодействие с которыми может быть неблагоприятным для него, каждый модус жизнедеятельности ха­рактеризуется в каждый момент времени определенным состоя­нием жизненных отношений. Состояние жизненных отношений конкретного модуса есть характеристика того, насколько объектив­но возможный при наличных условиях характер взаимодействия субъекта с миром в данном модусе способствует продолжению существования и развитию субъекта. Состояние жизненных отно­шений определяется как внутренним состоянием субъекта, так и возможностями, относящимися к его жизненному миру. При этом субъект, которому мы приписываем активность, способен влиять на состояние своих жизненных отношений. Под реализацией жи пенных отношений в определенном модусе мы будем понимать ак­тивность субъекта, направленную на установление оптимального состояния жизненных отношений в данном модусе, то есть такого состояния, которое максимально способствует продолжению суще­ствования и развитию субъекта.

Однако реализация жизненных отношений возможна не в лю­бом модусе жизнедеятельности. Определенные формы взаимодей­ствия субъекта с миром осуществляются автоматически, без участия активности целостного субъекта в форме его деятельности, а лишь за счет саморегулирующейся активности отдельных органов или функциональных систем. В качестве отличительного признака дея­тельности мы будем рассматривать то, что она непосредственно от­вечает такому воздействию (объекту, явлению), которое значимо для жизни субъекта не само по себе, а в силу своей объективной устойчивой связи с другими, уже непосредственно значимыми воз­действиями (Леонтьев А.Н., 1940, с. 371). Деятельностью в этом смысле, например, не является кислородный обмен, происходя­щий без участия активности субъекта, если не считать отдельных экстремальных ситуаций. Заданное различение позволяет ввести понятие потребности, которое мы определим как соответствующее одному йз^модусов жизнедеятельности объективное отношение между субъектом и миром, требующее для своей реализации ак­тивности субъекта в форме его деятельности. Понятие требования означает, что при отсутствии требуемой активности состояние жиз­ненных отношений соответствующего модуса будет неблагоприят­ным для сохранения существования и развития субъекта.

120

глава 2. Онтология смысла

Понимание потребности не как внутреннего состояния «изоли­рованного индивида», а как объективного по своей сути отноше­ния, связывающего субъекта с миром, не являясь общепринятым, постепенно получает признание в философской и психологичес­кой литературе (см., например, Дилигенский, 1976; 1977; Иванников, 1983; Леонтьев Д.А., 1991). В таком понимании потребность предста­ет не как негативная характеристика индивида, определяемая через отсутствие, нужду в чем-либо, а как позитивная характеристика, отражающая присутствие данной формы взаимодействия с миром, данной формы деятельности, «действительных отношений», формы «человеческих проявлений жизни», в полноте которых К. Маркс справедливо усматривал признак внутреннего богатства человека (Маркс, Энгельс, 1955, с. 36; Маркс, 1974, с. 125). Применительно к человеку только такое понимание потребностей делает возможным приведение к единому знаменателю множества различных движу­щих человеком побуждений, направленных как на предмет, так и /^ на саму деятельность; как на восстановление гомеостатического рав-JJ? . новесия, так и на его нарушение; объединяет такие внешне разные вещи, как потребность в кислороде, движении, пище, стремление к, самоутверждению, жажду денег, жажду творчества, потребность быть личностью.

По определению, необходимым условием формирования по­требности должно выступать отсутствие постоянной непосредствен­ной данности релевантного предмета. Как показал Ф.Е.Василюк (1984) на примере модели внешне легкого и внутренне простого жизненного мира, при непосредственной данности предмета по­требности нет необходимости в деятельности субъекта, который не может быть даже, строго говоря, назван субъектом. Более того, по­стулируемая Ф.Е.Василюком потребность в этой ситуации теряет право называться потребностью. Потребность в нашем понимании конституируется необходимостью реализации жизненных отноше­ний посредством деятельности, или, другими словами, отвечает лишь модели внешне трудного жизненного мира, который характе­ризуется атрибутом «протяженности», то есть пространственной удаленности жизненных благ и временной длительности, необхо­димой для преодоления этой удаленности. Соответственно, реа­лизация любой потребности может быть представлена как путь. Поскольку удаленность предмета, связанного с субъектом потреб-ностным отношением, не сводится в общем случае к пространствен­но-временной удаленности, а определяется также наличием средств и преград самой разной природы, единственной адекватной мерой этой удаленности может выступать деятельность субъекта. Единицы этой деятельности выступают мерами пути, который необходимо

2.2. Смысл в контексте жизненных отношений

121

преодолеть для осуществления конечного, конституирующего по­требность, акта деятельности.

В условиях протяженности жизненного мира множество объек­тов и явлений действительности, не входящие в круг предметов какой-либо потребности, становятся небезразличны для жизне­деятельности субъекта в силу своих объективных свойств и опреде­ленной локализации в мире, а именно локализации на пути к реализации той или иной потребности. Объективная связь этих объектов и явлений с реализацией потребности может быть раз­личной: они могут выступать как предпосылка (условие) реализа­ции потребности, как средство, как преграда, как сигнал, как отвлекающая помеха и др., а также как средство реализации пред­посылки, как преграда к овладению средством, как сигнал воз-пикшей преграды, как преграда на пути действия отвлекающей помехи и т.д. Таким образом, если мы рассмотрим даже единствен­ную потребность и единственный путь к ее реализации, то увидим, что в необходимую для реализации потребности деятельность вовле­кается большое число разнообразных объектов и явлений действи-1ельности, многократно возрастающее, если принять во внимание множественность объектов, релевантных каждой конкретной по­требности, и множественность путей к каждому из них, которая наглядно отражена в «модели линзы» Э.Брунсвика (см. рис. 2).


констатация результата


ц*ль


Исходный пункт


Рис.2. Модель линзы Брунсвика, иллюстрирующая

так называемую эквифинальность, в которой выражается

целенаправленность поведения. Совершенно различные

пути и средства, которые мы наблюдаем в процессе

осуществления действия, могут вести к одной и той же цели

(Хекхаузен, 1986 а, с.37)

122

глава 2. Онтология смысла

При этом сравнительные характеристики путей к реализации потребности могут влиять даже на выбор конкретного предмета: луч­ше синица в руках, чем журавль в небе.

Таким образом, в жизнедеятельность субъекта включено, часто многократно опосредованным путем, множество объектов и явлений действительности, характеризующихся определенным отношением к реализации потребностей субъекта, а именно смысловыми связями. Смысловая связь это такое объективное отношение между двумя объектами или явлениями, в силу которого если оди!^(рдно) из них (или какая-либо грань его) имеет отношение к реализации какой-либо потребности субъекта, то и второй объект или явление также становится небезразличным к реализации этой потребности, вклю­чается в цепь ее реализации. Цепь смысловых связей прямо соотно­сится с деятельностным путем реализации потребности: каждое звено пути направляется одной из смысловых связей. Например, если для реализации моей познавательной потребности мне необходимо запи­саться в некоторую библиотеку, то на пути к этому встает еще необ­ходимость сфотографироваться для читательского билета. В силу этой объективной смысловой связи фотоателье включается в систему реа­лизации познавательной потребности.

Приведем еще один пример, на котором лучше видна индиви­дуальная специфичность смысловых связей, их субъектный харак­тер. Так, исследования противоправного поведения (Волков, 1982) показали, что хулиганские действия, ранее рассматривавшиеся как «немотивированные», в действительности мотивированы потребно­стью в самоутверждении, присущей и законопослушным людям. Хулиганы, однако, реализуют эту потребность путем унижения-Дру-гих; у большинства же людей унижение других не находится в смысловой связи с утверждением собственной личности. Важно под­черкнуть, что речь идет не об отражении определенных связей в сознании, которое может быть и иллюзорным, а о связях, реаль­ность которых подтверждается практическими действиями, направ­ляемыми соответствующими смысловыми связями: унижение других действительно приносит хулигану чувство собственной значимости. Смысловые связи — это связи, реальность которых обнаруживается или проверяется в результате практической деятельности.

Понятие смысловых связей неотделимо от понятия смыслообра-зования. Смыслообразование, если рассматривать его в плоскости жизненных отношений субъекта с миром, представляет собой про­цесс расширения смысловых связей. Если за точку отсчета взять реа­лизацию индивидуальной потребности, то смысловые связи первого порядка будут указывать предметы, релевантные данной потребнос­ти; эти предметы выступают в этом случае смыслообразующим нача-

2.2. Смысл в контексте жизненных отношений

123

лом по отношению к смысловым связям второго порядка, опре­деляющим цели, достижение которых необходимо для овладе ния соответствующими предметами; конечные цели, в свою очер>едь, приобретают смыслообразующую силу по отношению к промежуточ­ным целям, образуя связи третьего порядка, и т.д. Все эти связи об­разуются в ходе практической деятельности субъекта, в кото»рой вскрываются пути к реализации тех или иных потребностей, опр еде-ляется место тех или иных объектов и явлений в жизни субъекта •бла­годаря включению их в структуры смыслового опыта. Строго говоря, деятельность не создает смысловых связей: образует смысл «не п-ред-метная деятельность, а некоторый субъективный эффект, ею о бус-ловленный» (Вилюнас, 1976, с. 88). Однако этот эффект — открытие субъектом места каких-либо объектов и явлений в его жизнедея­тельности — невозможен вне и помимо практической предметной деятельности. Конечно, человек способен раскрывать объективные взаимосвязи и теоретически, в своем мышлении, и формировать иде-аторные представления о смысловых связях, однако они далеко не всегда, проходя проверку на практике, оказываются адекватным^.

Объективной характеристикой места или роли объектов и я вле-ний в жизнедеятельности данного конкретного субъекта является их жизненный смысл для него, определяемый системой (системами) смысловых связей, распространяющейся (распространяющимися) на данный объект или явление. Если жизненные отношения ха.рак-теризуют возможность взаимодействия с теми или иными объекта­ми или явлениями, то жизненный смысл отражает более или м.енее императивную необходимость такого взаимодействия. Жизненный смысл одного и того же объекта или явления будет в общем сдучае не совпадать для разных субъектов, поскольку разным будет miccto данного объекта или явления в их жизнедеятельности. На наш взгляд, мы вправе говорить о жизненном смысле как единице ана­лиза жизненного мира. «Сращенность смыслов с жизненными про­цессами человеческого существования, их тесная связь с чедове-ческим миром обусловливают то обстоятельство, что в смьхслах открываются те горизонты мира, которые выражаются в проектив­ной потенции человеческого опыта, в жизненной практике людей» (Козловский, 1990, с. 22).

Реальность практических жизненных отношений человека с ми­ром, описываемая с помощью системы введенных нами понятий, и есть, на наш взгляд, объективная, вытекающая из императивов жиз­ненной необходимости основа, в соответствии с которой субъект строит свою деятельность. «Связь деятельности и жизни — основа включенности индивидов в мировые отношения, в тот круг условий и предпосылок, которые входят в состав жизненного мира» (тсии Же,

124

глава 2. Онтология смысла

с. 21). Осмысленная деятельность и есть деятельность, регулируемая ее смыслом, деятельность, протекающая по особой логике, которая задается местом отдельных предметов, событий, поступков и т.п. в жизненном мире субъекта, то есть их смыслом. Однако изложенное в данном разделе понимание смысла в онтологическом аспекте еще не приблизило нас к пониманию его психологической природы и меха­низмов функционирования. Как справедливо отмечал В.К.Вилюнас, понятие «смысл», определяемое через отношение объективных явле­ний к потребностям живого существа, представляет собой «абстрак­цию, привлекаемую для обозначения всякого без исключения такого отношения, без уточнения его особенностей и качества» (Вилюнас, 1976, с. 90). Это — «чисто логическая конструкция» (Бассин, 1973, с. 22), не имеющая реального психологического эквивалента.

Психологической реальностью смысл становится при рассмот­рении его в двух других аспектах — феноменологическом и деятель-ностном (субстратном). При этом субъективной основой построения деятельности на основании смысловой логики жизненной необ­ходимости выступает не столько прямое отражение в сознании жиз­ненных смыслов объектов и явлений (феноменологический аспект смысла), сколько преломление их в превращенной форме смыс­ловых структур личности (деятельностный аспект), которые, не будучи даны субъекту в образе, функционируют как внутренние ре-гуляторные механизмы, воздействующие на протекание самих про­цессов деятельности и психического отражения. К их анализу мы непосредственно и переходим.

2.3. общее представление о смысловых

СТРУКТУРАХ И СМЫСЛОВОЙ СФЕРЕ ЛИЧНОСТИ

Выполненный нами в предыдущем разделе философский ана­лиз жизненных отношений, связывающих субъекта с миром и конкретизирующихся в жизненных смыслах объектов и явлений действительности, позволяет дать ответ на вопрос о природе и он­тологическом статусе смысловых образований и вплотную подойти к психологическому исследованию форм существования смысла в структуре личности, сознания и деятельности, превращающих его в регулятор жизненных процессов, то есть к исследованию собствен­но смысловой сферы личности. Нам предстоит раскрыть суть отно­шения между объективно-содержательной стороной смысловых образований, охарактеризованной в предыдущем разделе, и конк-

А

2.3. общее представление о смысловой сфере личности 125

ретно-психологическими формами и механизмами их существова­ния!! функционирования, феноменология которых будет описана и систематизирована в последующих главах.

Это отношение есть отношение превращенной формы. Понятие превращенной формы, разработанное в трудах М.К.Мамардашвили (1968; 1970), описывает инобытие некоторой реальности в инород­ном субстрате, характеризующееся ее подчинением формообразую­щим закономерностям последнего. «На место предмета как системы отношений становится квазипредмет, привязывающий проявление этих отношений к какой-либо субстанции, конечной и нерасчлени­мой, и восполняющей их в зависимости от ее "свойств"» (Мамар-дашвили, 1970, с. 388). В отличие от классического отношения формы и содержания, в случае превращенной формы отсутствуют обособленные содержательные определения: «... форма проявления получает самостоятельное "сущностное" значение, обособляется, и содержание заменяется в явлении иным отношением, которое сли­пается со свойствами материального носителя (субстрата) самой формы (например, в случаях символизма) и становится на место действительного отношения» (там же, с. 387). В результате этого превращения и слияния само исходное содержание претерпевает оп­ределенные трансформации: исходная система отношений сво­рачивается, редуцируются и выпадают опосредующие звенья и промежуточные зависимости; обнажаются одни характеристики предмета, функционально значимые в данной превращенной фор­ме, и стираются другие, не имеющие значения для соответствующих нспектов его функционирования. Все эти трансформации определя­ются не чем иным, как свойствами субстрата, в котором получает воплощение исходное предметное содержание.

Понятие превращенной формы привлекалось как объяснитель­ное при анализе структур сознания и их соотношения с порождаю­щей их системой реальных бытийных отношений (см. Мамардашвши, 1968). Лишь претерпевая ряд трансформаций, обусловленных фор­мообразующими закономерностями самого сознания, реальность «...определяет сознание, представляется в нем тем или иным опре­деленным образом, содержанием, смыслом, значением, скрывая в го же время от него самое себя и механику преобразований» (там же, с. 21). Во всех этих формах «...реальные отношения объективно опушены и заменены определенными преобразованими (до и неза-нисимо от сознания)» (там же, с. 20). Сознание при этом понима­ется в самом широком смысле, практически отождествляясь со всей сферой психического у человека; в качестве примеров превращен­ной формы М.К.Мамардашвили называет не только значения, смыслы и символы, но и, в частности, мотивы. Если, однако,

126

глава 2. Онтология смысла

применительно к проблеме значения идея превращенной формы давно и продуктивно эксплуатируется в психолингвистических ис­следованиях (Леонтьев А.А., 1975; Тарасов, 1979 и др.), то по отно­шению к собственно личностным структурам — в частности, к тем же мотивам и смыслам — эту работу еще предстоит проделать.

Анализ смысловых образований под этим углом зрения целесо­образно начать с отказа от самого термина «смысловое образова­ние». Как явствует из предыдущей главы, понятие смыслового образования получило уже несколько существенно различающихся определений; более того, это понятие то относится к конкретным качественно определенным структурам, то используется как обоб­щающее родовое понятие, объединяющее целый ряд конкретных разновидностей смысловых образований, то описывает некоторую сложную систему, включающую целый ряд смысловых элементов. Нам же крайне важно все эти моменты различать, поскольку наше исследование предполагает последовательное движение от описа-1шя функционально специализированных элементов к организации смысловой сферы личности как целого. Поэтому вместо понятия смысловых образований мы вводим два новых понятия: смысловых структур и смысловых систем. Понятие смысловых структур высту-^пает как обобщающее родовое понятие для описываемых ниже спе­цифических элементов структурной организации смысловой сферы личности; понятие смысловых систем относится к особым образом организованным целостным многоуровневым системам, включаю­щим в себя целый ряд различных смысловых структур.

В наиболее общем определении смысловые структуры являются превращенными формами жизненных отношений субъекта. Жизнен­ные смыслы и стоящие за ними более или менее сложные системы действительных жизненных отношений субъекта даны его сознанию и включены в его деятельность в превращенной форме смысловых структур, которые в совокупности образуют систему смысловой регу­ляции жизнедеятельности субъекта. Эта система обеспечивает подчи­нение деятельности субъекта логике жизненной необходимости, логике отношений с миром; в то же время, как отмечалось выше, раз­витие и усложнение смысловой регуляции расширяет возможности человека произвольно строить свои отношения с миром.

Как уже говорилось выше, специфика превращенной формы во многом определяется субстанцией, к которой привязываются превра­щенные отношения. Исходный предмет замещается квазипредметами или квазиобъектами, существующими объективно, дискретно и са­мостоятельно. М.К.Мамардашвили приводит в качестве примера та­ких квазиобъектов «...труд и капитал, имеющие цену; материальные знаки различных видов языков, несущие в себе непосредственное

2.3. общее представление о смысловой сфере личности

127

значение объектов; запоминающие и кодирующие устройства в элек­тронных машинах и т.п. В этих предметах нет и на деле не может быть непосредственной связи между стоимостью и трудом, между знаком и объектом и т.д. Но именно из этого прямого замыкания связи на некоторого "носителя" и развивается новое, восполненное (или вос­полняющее) отношение, которое дает структуру и последователь­ность объективной видимости и которое обозначает или косвенно реализует процесс, не проступающий прямо в этом явлении» (Ма-мардашвили, 1970, с. 388). Такими квазиобъектами, замещающими в структуре личности ее действительные жизненные отношения, и яв­ляются смысловые структуры.

Согласно изложенным представлениям, классификация смыс­ловых структур должна опираться на выделение видов психологи­ческих квазиобъектов, которые могут служить субстратом для превращенной формы жизненных отношений. В роли таких квази­объектов может выступать психический образ и стоящие за ним ин­дивидуально-специфические измерения субъективного опыта, определяющие его организацию; актуальные установки, задающие направленность предметно-практической и психической деятель­ности и стоящие за ними обобщенные латентные диспозиции, оп­ределяющие спектр потенциальных поведенческих реакций по отношению к определенным объектам и ситуациям; конкретные предметы жизненного мира, требующие осуществления по отно­шению к ним определенной деятельности и стоящие за ними иде­альные модели должного, обладающие способностью многократно порождать деятельность, выступая перед субъектом каждый раз в ниде новых и новых конкретных предметов. Соответственно, мы мо­жем выделить шесть видов смысловых структур: личностный смысл и узком значении термина, понимаемый как составляющая созна­ния (Леонтьев А.Н., 1977), смысловой конструкт, смысловую уста­новку, смысловую диспозицию, мотив и личностную ценность.

Выделение этих шести разновидностей смысловых структур не является продуктом чисто логического анализа. В следующей главе мы поочередно обоснуем на эмпирическом материале необходи­мость выделения каждой из этих структур и объяснительную цен­ность соответствующих понятий. При всем различии характера и функциональных проявлений перечисленных структур они тес­нейшим образом связаны между собой. Один и тот же жизненный смысл, преломляясь в структуре личности, может принимать различные превращенные формы и выступать в разном обличьи. На­пример, объективное j&ecTO и роль денег в жизни человека (их жизненный, смысл) может проявляться в экспериментальных эффектах субъективной переоценки физических размеров монет

128

глава 2. Онтология смысла

(личностный смысл), в забывании долгов (смысловая установка), в готовности взяться за тяжелую и нудную, но хорошо оплачивае­мую работу (мотив), в преувеличенно бережном обращении с до­рогими вещами (смысловая диспозиция), в выборе знакомств или супруга по признаку материальной обеспеченности (смысловой конструкт), в жизненной ориентации на достижение материально­го благополучия, богатства (личностная ценность). Каждая из этих психологических структур является специфической превращенной формой одного и того же жизненного смысла; в целостной системе смысловой регуляции жизнедеятельности личности все они взаи­мосвязаны. Вместе с тем это все же разные психологические струк­туры, существенно различающиеся по своим структурным и функциональным характеристикам. Можно сказать, что взаимосвя­зи этих структур принадлежат к личностному измерению, к плос­кости жизненных отношений, в то время как различия между ними обусловлены спецификой их строения и функционирования как ре-гуляторных образований психики. По сути, смысловые структуры личности представляют собой точки взаимопроникновения двух плоскостей или измерений человеческой жизни — психического и личностного. Это взаимопроникновение происходит путем вопло­щения смысловой реальности в превращенной форме в определен­ных структурах психики. Тем самым смысловые структуры личности могут быть названы одновременно смысловыми структурами психи­ки, поскольку им присуща как бы двойная природа. Они вовлече­ны одновременно в две системы взаимосвязей, в два движения. Своим смысловым содержанием они причастны сфере жизненных отношений и включены в локализованную в ней сеть смысловых связей. Своей формой, с которой связаны различия между разны­ми смысловыми структурами, они обязаны своему специфическо­му месту и роли в структуре механизмов регуляции процессов деятельности и психического отражения, в которой они тесно пе­реплетаются с другими, несмысловыми регуляторными структура­ми и механизмами.

На рисунке 3 изображена схема функционирования взаимосвя­зей вышеназванных смысловых структур, то есть тех взаимосвязей, которые реализуются в процессах смыслообразования. Как следует из схемы, эмпирически регистрируемые воздействия на сознание и деятельность оказывают только личностные смыслы и смысловые установки конкретной деятельности, порождаемые как мотивом этой деятельности, так и устойчивыми смысловыми конструктами и диспозициями личности. Мотивы, смысловые конструкты и диспо­зиции образуют второй иерархический уровень смысловой регу­ляции. Высший уровень систем смысловой регуляции образуют

2.3. общее представление о смысловой сфере личности

129


ЛИЧНОСТНАЯ ЦЕННОСТЬ


СМЫСЛОВАЯ ДИСПОЗИЦИЯ


ЭМПИРИЧЕСКИ РЕГИСТРИРУЕМЫЕ ЭФФЕКТЫ


Рис. 3. Функциональные взаимосвязи смысловых структур.

Треугольником на схеме обведены структуры и их связи,

существующие и реализующиеся в пределах одной

отдельно взятой деятельности

ценности, выступающие смыслообразующими по отношению ко всем остальным структурам. Иначе выглядят связи между теми же структурами в генетическом разрезе, однако генезис смысловых си­стем и структур представляет собой отдельную проблему.

Коснемся вначале различий между этими структурами. Во-пер­вых, половина из перечисленных личностных структур не может быть, строго говоря, отнесена к структуре личности из-за того, что личностный смысл, смысловая установка и мотив (согласно опре­делениям, которые будут даны в следующей главе), не являются ус­тойчивыми, инвариантными образованиями. В отличие от смысловых конструктов, смысловых диспозиций и ценностей, обладающих трансситуативным и «наддеятельностным» характером, они скла­дываются и функционируют лишь в пределах конкретной отдельно взятой деятельности; выход их за рамки этой деятельности и приоб­ретение устойчивости означает трансформацию их в другие, устой­чивые структуры. Вместе с тем теснейшие генетические связи между

7503

130

глава 2. Онтология смысла

структурами актуальной деятельности и устойчивыми элементами структуры личности не позволяют разорвать их даже в теоретичес­ком анализе.

Второе различие связано с плоскостью функционирования каждого из выделенных квазиобъектов. Установки и диспозиции релевантны плоскости предметно-практической и психической деятельности; их эмпирическое изучение возможно посредством фиксации (объективной или путем внешнего наблюдения) особен­ностей протекания этой деятельности. Личностные смыслы и смыс­ловые конструкты релевантны плоскости сознания, образа мира субъекта; их эмпирическое изучение возможно на основе анализа различных форм самоотчетов испытуемых. При этом необходимо учитывать, что непосредственные регуляторные воздействия на структуры деятельности и образа мира оказывают, как мы увидим в следующей главе, только личностные смыслы и смысловые ус­тановки; изучение же смысловых конструктов и диспозиций воз­можно лишь путем экспериментального разделения устойчивых и ситуативных компонентов систем смысловой регуляции.

Еще более опосредованным образом связаны с сознанием и про­цессами деятельности мотивы и ценности; специфическим свой­ством мотива выступает, в частности, то, что он задает границы отдельной деятельности и тем -самым границы функционирования личностных смыслов и смысловых установок. Фактически единствен­ным методом, позволяющим экспериментально выделить влияние мотива, является навязывание испытуемому более или менее искус­ственного мотива; естественные же мотивы крайне трудно отделить в эксперименте от личностных смыслов и смысловых установок, исключительно через посредство которых они и проявляются. То же, но еще в большей степени, относится к ценностям. Вместе с тем трудности эмпирического изучения некоторых из перечисленных смысловых структур не мешают нам рассматривать их как элементы единой системы объяснительных понятий. Подробно эта система будет представлена в следующей главе.

2.4. пути и механизмы порождения смыслов

Вернемся теперь к онтологическому плану анализа, в частности, к вопросу о механизмах порождения смыслов. В разделе 2.2. мы пред­ставили в самых общих чертах онтологическую картину жизненных отношений и строящихся на них смысловых связей, на основе кото-

2.4. пути и механизмы порождения смыслов 131

рых происходит приобретение все новыми объектами и явлениями действительности жизненного смысла для субъекта. Эти представле­ния о смыслообразовании, детализируемые и уточняемые в последу­ющих главах, описывают динамику саморазвития смысла в форме переходов от одного носителя к другому. Этот процесс подразумевает заданность смыслообразующих источников; в нем, строго говоря, не возникают новые смыслы, а уже существующий смысл переходит в новую форму существования или на новый носитель. Источником из­менений выступает при этом некоторая априорно существовавшая высшая смысловая инстанция, высший смысл.

Но откуда берутся эти высшие смыслы, по отношению к кото­рым уже нельзя обнаружить смыслообразующие связи, ведущие еще дальше? На уровне самых общих смысловых ориентации (к нему мы относим такие психологические образования как потребности, личностные ценности, мировоззрение, смысл жизни и самоотно­шение) смыслообразование невозможно, ибо смысловые структу­ры этого уровня не наполняются смыслом из какой-то еще более высокой смыслообразующей инстанции — такой инстанции нет. Процессы смыслообразования на этом уровне берут свое начало, они определяются общими смысловыми ориентациями с содержа­тельной стороны, но не определяют их. Развернутая в разделе 2.2. модель жизненных отношений и смысловых связей позволяет объяс­нить формирование смысловой регуляции жизнедеятельности пос­ле того, как в жизненном мире субъекта выделились смысловые узлы, точки дальнейшей кристаллизации смыслов, то есть после юго, как некоторые точки жизненного мира оказались выделены, получили особый для субъекта статус.

На какой основе происходит это выделение? В разделе 2.2. мы ограничились указанием на потенциальную возможность взаимодей­ствия между субъектом и объектом или явлением, определяемую со­ответствием их объективных свойств и характеристик. Это указание, однако, не объясняет того, почему именно те, а не иные точки при­обретают особую значимость. Здесь уместно вспомнить метафоричес­кое понимание В.В.Налимовым (1989 а, б) личности как фильтра, который, накладываясь на бесконечный континуум смыслов, обра-чующий мир, проявляет лишь некоторые из них. Чем же определя­ются качественные особенности этого фильтра? В одной из работ (Леонтьев Д.А., 1992 а) мы попытались сформулировать критерии необходимости потребностей — сохранение и развитие субъекта и социального целого, к которому он принадлежит. Однако, по мень­шей мере для человека, эти критерии могут объяснить порождение лишь какой-то части, но отнюдь не всех ключевых для его жизнеде­ятельности смыслов.

132

глава 2. Онтология смысла

Наиболее глубокий анализ этой проблемы мы находим в работе А.М.Лобка. «Представим себе живое существо, у которого есть ин­терес ко всему на свете, и у которого всякий без исключения пред­мет вызывает равновеликий интерес. Иначе говоря, представим, что у этого живого существа есть только мотивированность к окружаю­щему его предметному миру, но при том нет никаких механизмов отбора, нет никаких механизмов внутренней редактуры. Такого рода живое существо не сможет сделать ни шагу, как знаменитый бури­данов осел. Или будет с тупым упорством умалишенного последова­тельно и внимательно изучать каждый предмет, который будет попадаться ему на пути: на что ни упадет в очередную секунду его взгляд, то и будет предметом его очередного аффектированного или вялотекущего интереса» (Лобок, 1997, с. 53).

Для реального животного, как указывает А.М.Лобок, проблема решается просто: абсолютной точкой отсчета всей его жизнедеятель­ности выступает генетическая видовая программа, а все, что выходит за ее пределы, является ничего не значащим фоном. «Набрасывая на мир сетку своей, биологической размерности, животное вычленяет из мира некий свой, видовой фрагмент и подчеркнуто игнорирует все остальное... Для двух представителей одного и того же вида мир упорядочен принципиально одинаково» (там же, с. 41—42). «Нор­мальное животное — это то, которому интересна лишь та часть окру­жающего его мира, которая имеет непосредственное отношение к осуществлению его видовых биологических потребностей. Животное, которое рискнуло бы выйти за границы такого рода интереса, просто невозможно» (там же, с. 54—55).

Именно таким «невозможным животным» является, по мнению A.M.Лобка, человек, у которого «мы сталкиваемся с феноменом ин­дивидуально-неодинаковой упорядоченности мира» (там же, с. 43). Характерным для человека является то, что его потребности, при­вычки и интересы носят принципиально надвидовой, личностный, то есть неповторимый и невоспроизводимый характер и не могут быть объяснены какой-либо универсальной матрицей. Как же возможно объяснить организацию человеком своих отношений с миром «по индивидуальному проекту»? А.М.Лобок вводит в качестве объясни­тельного понятия категорию мифа — мифа культурного и мифа ин­дивидуального. «Миф как принципиально иллюзорная, сочиняемая самой человеческой культурой точка отсчета, позволяющая человеку выбрать там, где привычные для животного средства выбора не по­могают... Именно миф оказывается тем высшим регулятором, кото­рый упорядочивает отношение человека к всепредметному миру и позволяет человеку не сойти с ума перед лицом открывающихся ему бесконечных предметных возможностей... Именно миф расставляет

2.4. пути и механизмы порождения смыслов 133

перед человеком систему своеобразных "указателей": что должно яв­ляться более ценным, а что — менее, что должно являться более зна­чимым, а что — второстепенно и третьестепенно по своей значимости. Именно миф — иллюзорная и нелепая конструкция с точки зрения внешнего наблюдателя — создает систему тех базовых ориентиров, которые позволяют представителю той или иной культурной общно­сти твердо знать, каким факторам окружающего предметного мира следует отдавать предпочтение» (там же, с. 56—57).

Другими словами, выделение в жизненном мире субъекта веду­щих смысловых ориентиров, которые становятся в дальнейшем смыслообразующими основаниями его жизнедеятельности, осуще­ствляется на основании индивидуально-неповторимых актов смыс-лопорождения, лишь небольшая часть которых может быть описана в понятиях объективной или витальной необходимости. Еще раз под­черкнем, что психологической основой формирования и изменения общих смысловых ориентации личности являются не процессы смыслообразования — порождения смысла от какого-то более об­щего смысла, — а порождение смысла в непосредственном взаимо­действии с миром. Смыслообразование и смыслопорождение можно метафорически сопоставить соответственно с зажиганием огня от другого огня (факела от костра) и с высечением искры из кремня. В первом случае уже существующий огонь (смысл) просто переносит­ся на новый носитель, во втором — он возникает по естественным закономерностям из источника, который сам не имеет огненной (смысловой) природы.

Теоретический анализ позволяет говорить о следующих психоло­гических механизмах порождения смысла: замыкание жизненных отношений, индукция смысла, идентификация, инсайт, столкнове­ние смыслов, полагание смысла. Этот перечень является, насколько нам известно, первой попыткой систематизации механизмов смыс-лопорождения. Он представляет собой эмпирическое обобщение и, следовательно, не является закрытым.

1. Замыкание жизненных отношений. Сутью замыкания (как мы его будем далее называть для краткости) является встреча субъекта с объектом или явлением, результатом которой становится неожи­данное спонтанное обретение этим объектом весомого жизненного смысла, то есть важного места в жизни субъекта. Этот механизм отчасти схож с такими механизмами как импринтинг (см., напри­мер, Вилюнас, 1990), опредмечивание потребности (Леонтьев А.Н., 1971), фиксация установки (Узнадзе, 1966). Отличие заключается в гом, что во всех этих трех случаях потребность в объекте полагается уже имеющейся к моменту встречи; она лишь находит свой пред­мет, который приобретает смысл в свете ее, то есть здесь речь идет

134

глава 2. Онтология смысла

о смыслообразовании. В случае же замыкания нет основания предполагать наличие априорной потребности, более того, в ряде случаев такое замыкание приводит к фрустрации имевшихся по­требностей.

Одним примером является любовь с первого взгляда, которая не всегда бывает опредмечиванием имевшейся романтической потреб­ности («душа ждала кого-нибудь»), но порой, напротив, вступает в конфликт с имевшимися потребностями и оказывает разрушитель­ное воздействие на сложившуюся структуру жизни зрелого человека, не дав ничего взамен. Другой пример — формирование наркотиче­ских и квазинаркотических зависимостей (собственно наркотики, ал­коголизм, курение, азартные игры, компьютерные игры и другие зависимости). Третий пример — увлечение рискованными видами спорта (альпинизм, виндсерфинг, авто- и мотогонки и т.п.), которое невыводимо из структуры иных потребностей (см. об этом Rheinberg, 1987; Csikszentmihalyi, 1990); смысл этой деятельности самодостато­чен и порожден переживанием уникальных ощущений, с которыми человек сталкивается в этой деятельности («Весь мир на ладони, ты счастлив и нем, / И только немного завидуешь тем, / Другим, у кото­рых вершина еще впереди» — В.Высоцкий). Вспомним, наконец, та­кую замечательную литературную иллюстрацию как новеллу О.Генри «Фараон и хорал» (1955). Бродяга промозглой осенью пытается, как обычно, попасть в тюрьму, где тепло и кормят. После нескольких не­удачных попыток, проходя мимо церкви, он слышит доносящуюся оттуда органную музыку, которая переворачивает его душу, и он ре­шает бросить бродяжничать, пойти работать и вообще начать жизнь сначала. В этот момент его арестовывают и сажают в тюрьму за бро­дяжничество. Примеры замыкания жизненных отношений можно было бы множить, но и приведеных уже достаточно для того, чтобы увидеть: в результате такого замыкания рождается качественно новый жизненный смысл, невыводимый из имевшихся ранее у субъекта смыслов, потребностей и ценностей.

2. Индукция смысла представляет собой придание смысла (смыс­ловую рационализацию) деятельности, изначально лишенной смыс­ла, которую человеку приходится выполнять под теми или иными внешними принуждениями. Механизм индукции выражен формулой «стерпится — слюбится» и основан на потребности человека прида­вать смысл всему, что он делает. Так, работа, выполняемая по при­нуждению, может постепенно затягивать и даже начать нравиться, жена и муж, сосватанные родителями в патриархальной модели бра­ка, познакомившись на своей свадьбе, постепенно строят вторич­ную смысловую основу фактически уже осуществляющихся по ритуалу семейных отношений. Есть и примеры творческой индукции

2.4. пути и механизмы порождения смыслов 135

оригинального смысла бессмысленной деятельности, в частности, следующая легенда из жизни группы декабристов, сосланных на каторгу (Л.Я.Гозман, личное сообщение). Один из надзирателей, ненавидевший декабристов и не упускавший случая поиздеваться над ними, однажды заставил их перетаскивать большую кучу кам­ней с одного места на другое. Когда куча была перенесена, он зас­тавил переносить камни обратно. Затем еще и еще раз. Его целью было бессмысленной работой расшатать дух заключенных, вывести их из себя. Но они смогли придать этой работе смысл, задавшись^ целью вывести из себя надзирателя прилежным перетаскиванием камней. Легенда гласит, что им это удалось. Экспериментально-пси-хологическим эквивалентом этой ситуации можно считать тот факт (обнаруженный А.Карстен в ее известных экспериментах по пресы­щению), что эффект пресыщения не наступал, когда испытуемый ставил свою собственную цель — утомить экспериментатора! (Зей-гарник, 1986, с. 89).

Особая роль принадлежит индукции смысла как механизму фор­мирования смысловой регуляции в раннем онтогенезе. На это обра­тил внимание еще Л.С.Выготский, отметивший, что вначале мать осмысливает спонтанное движение ребенка как указание; оно ста­новится жестом для других, не будучи еще жестом для себя. «Пер­воначальный смысл в неудавшееся хватательное движение вносят, таким образом, другие... Ребенок приходит... к осознанию своего жеста последним» (Выготский, 1983 а, с. 144). Как показывают, на­пример, исследования во многом опирающегося на работы Выгот­ского Дж.Шоттера, способность ребенка осмыслять свои действия, переживать их как имеющие смысл, а не просто причинно обус­ловленные, выступают как практический навык, формирующийся в результате индуктивного приписывания им смысла его матерью (Shatter, 1975; 1976; 1978).

3. Идентификация с определенной социальной группой или об­щностью в процессе социогенеза приводит к присвоению смысло­вых ориентации, характеризующих культуру данной социальной ipynnbi. Осознание себя, скажем, православным, мужчиной, бо­лельщиком «Спартака», ставит человека лицом к лицу с системой смыслов, выработанных соответствующей социальной группой. Наи­более концентрированной формой выражения смысловых ориента­ции социальной группы служит система групповых ценностей. Механизмы усвоения индивидом ценностей группы были подроб­но рассмотрены нами ранее (Леонтьев Д.А., 1996 б, 1997 б; см. так­же ниже раздел 3.6). Как правило, к моменту осознания индивидом своей принадлежности к определенной социальной группе он уже разделяет заметную часть ее смысловых ориентации, что, собствен-

136

глава 2. Онтология смысла

но, и служит основанием для отождествления себя с данной груп­пой. Следствием такого отождествления является, однако, приня­тие и других смыслов и ценностей, входящих в «ценностное ядро» (Леонтьев Д.А, 1997 б) данной группы.

А.М.Лобок считает, что основой присвоения смыслов «своей» социальной общности является общий миф. «Люди, погруженные в один и тот же миф, понимают друг друга с полуслова.... Миф — это тайный язык смыслов, сама суть которого состоит в том, чтобы сделать данную культуру эзотеричной, непроницаемой для предста­вителей других культур» (Лобок, 1997, с. 21). А.М.Лобок рассматри­вает миф как «смыслонесущую» реальность, как то, что дарует человеку смысл. «Любой миф предлагает человеку некую условную ценностную систему отсчета, весьма и весьма условное представле­ние о приоритетах, весьма и весьма условную систему представле­ний о том, что является самым важным, что — менее важным, а что — совсем ничего не значащим фактором человеческого суще­ствования» (там же, с. 73). Условность смыслообразующей иерар­хии, заключенной в культурном мифе, состоит в том, что нет никаких причин, рациональных оснований, объясняющих именно такую, а не иную ценностную иерархию. Но вместе с тем эта систе­ма ценностей не является произвольной: будучи создан, миф ста­новится основанием общей идентичности представителей данной культуры, социальной группы. Вопрос о правильности или истин­ности мифа лишен смысла; принимая, разделяя миф, я тем самым ставлю себя внутрь той культуры, социума, который сплочен имен­но этим мифом, а усомнившись в нем или в производном от него смысле, я просто оказываюсь в позиции чужого по отношению к ней. «Смысл есть высшее знание не потому, что он несет в себе объективную истину, а потому, что он несет в себе знак принад­лежности той или иной культуре» (там же, с. 86).

4. Инсайт, или просветление — внезапное усмотрение смысла там, где только что еще ничего не было. Смысл возникает в созна­нии как бы ниоткуда, почти мистическим образом. Каждому знако­мы такие переживания, большие или малые по своей значимости и влиянию на жизнь. М.К.Мамардашвили в своей психологической топологии пути вводит два нетрадиционных постулата, проливаю­щих свет на феномены смыслового инсайта. Во-первых, в каком-то смысле истина всегда уже есть около нас в любой момент. Во-вто­рых, мы не приходим к ней в результате прямого и целенаправлен­ного движения. Мы можем войти в состояние, из которого эта истина вдруг откроется, лишь «по кривой, выйдя в другое измере­ние, которое открывается тем, что мы делаем с собой сами» (Ма-мардашвили, 1995, с. 332). Мамардашвили говорит в этой связи о

2.4. пути и механизмы порождения смыслов

137

том, что сознание находится, как правило, в неструктурированном состоянии, не дающем увидеть истину, и привести к истине может не движение, не исследование, а определенная структура, которую может придать сознанию какое-то переживание, текст, произведе­ние искусства и т.п. «Истина появляется тогда, когда твоя, действи­тельно тобою испытанная жизнь как бы всплывает в тебе очищенная и ясная» (там же, с. 15).

  1. Столкновение смыслов происходит при встрече субъекта — но­
    сителя внутреннего смыслового мира — с другими смысловыми ми­
    рами. Перед субъектом встает проблема сопоставления разных
    вариантов осмысления действительности, которые могут различать­
    ся по степени полноты, разработанности, а также содержательно,
    и характеризоваться разной степенью противоречивости. Столкно­
    вение с иным смысловым миром приводит к осознанию относи­
    тельности своего, и результатом взаимодействия двух смысловых
    миров может являться либо обогащение смыслового мира субъек­
    та, либо его более или менее радикальные перестройки, связан­
    ные не только с обретением новых смыслов, но и с разрушением
    старых. Возможно, конечно, и безрезультатное столкновение. Раз­
    личные ситуации и эффекты столкновения смысловых миров будут
    приведены ниже, в разделе 4.1., на материале диалогического об­
    щения со значимыми другими — носителями иных смысловых ми­
    ров — и взаимодействия с искусством — активности, направленной
    не только и не столько на усвоение информации, сколько на озна­
    комление с альтернативными смысловыми перспективами, смыс­
    ловыми мирами.

  2. Полагание смысла — это особый экзистенциальный акт, в
    котором субъект своим сознательным и ответственным решением
    устанавливает значимость чего-либо в своей жизни. Обратимся к
    примерам. «Уильям Джеймс испытывал периоды глубокой депрес­
    сии, когда ему было около тридцати. В это время он учился в Евро­
    пе, изучая психологию. Потеряв веру в свободу волеизъявления, он
    был совершенно подавлен мыслью, что все его поступки не более,
    чем простые реакции, как у павловских собак, и тогда невозможно
    достижение никаких целей. Состояние депрессии длилось несколь­
    ко месяцев, и он уже подумывал о самоубийстве. Наконец, ему при­
    шло в голову поставить на свободу. Он решил, что, просыпаясь
    утром, он будет верить в свободу хотя бы на один день. Он выиграл
    свою ставку. Вера в свободу обернулась самой свободой.

В качестве другого примера можно назвать Блэза Паскаля, фран­цузского физика семнадцатого века. Свое открытие он тоже назвал ставкой. Он поставил на то, что во Вселенной есть смысл. Как он сам писал, он решил, что если он прав, постулируя существование

138

глава 2. Онтология смысла

Бога, то это принесет ему счастье и наполнит жизнь смыслом, а если ошибается, он ничего не теряет, кроме жизни» (Мэй, 1994, с. 130)

То, что Джеймс и Паскаль, а вслед за ними и Р.Мэй называли ставкой, есть не что иное как осознанно выбранная вера во что-то, принятая по собственному решению. Это может быть вера в Бога, свободу, коммунизм, добро, зло, прогресс и т.д. и т.п. Такая созна­тельно выбранная вера не имеет внешнего обоснования, что отра­жено в знаменитом афоризме Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Абсурдно — значит, не имеет никакого рационального обоснова­ния. Вера обоснована только самим решением верить, в котором по­лагается смысл. Но парадоксальным образом само это решение создает тот смысл, который ложится в основание всей дальнейшей жизни.

Теперь, охарактеризовав настолько подробно, насколько это возможно на нынешнем этапе исследования, онтологию и механиз­мы порождения смыслов, вернемся к двум другим планам существо­вания смыслов — в превращенных формах.

2.5. феноменологический аспект смысла: смысл в структуре сознания

Переходя от онтологического и деятельностного к феномено­логическому аспекту рассмотрения смысловой реальности, мы тем самым переходим от гипотетически конструируемых реалий и об­наруживаемых в психологическом эксперименте, но скрытых от самого субъекта психологических механизмов к смысловым содер­жаниям, данным самому субъекту в качестве элементов его карти­ны мира и себя в мире.

Мы начнем рассмотрение этого аспекта с выстраивания общего представления о структуре сознания. Любое конкретно-психологи­ческое исследование неизбежно опирается на какое-либо явное или неявное представление о природе и строении сознания. Экспли­цируя наше представление, прежде всего оговоримся, что мы от­нюдь не онтологизируем его; речь идет лишь о рабочей схеме, удобной для рассмотрения через ее призму конкретно-психологи­ческих проблем.

Если психика является регулятором деятельности, то сознание есть регулятор бытия. Оно не сводится к психике, как и бытие не сводится к деятельности, а включает в себя также активность внут­реннего мира. Сознание — это нечто большее, чем психика, причем

2.5. Смысл в структуре сознания

139

психика не входит в сознание как один из его блоков, а снимается им, изменяя свои свойства и находя в новом качестве свое место в системном строении человеческого сознания.

Современные представления о сознании существенно отличают­ся от традиционных. Сознание осмысляется, во-первых, как несво­димое к осознанию, как «уровень, включающий в себя "механизмы" многих уровней разной "бессознательности"» (Леонтьев А.Я., 1991 а, с. 184), во-вторых, как бытийствующее сознание, постоянно выходя­щее за пределы самого себя и не укладываемое ни в одно определе­ние (Мамардашвили, 1990), и в-третьих, как направленное не только вовне, но выполняющее также существеннейшую функцию (точнее, систему функций) соотнесения, упорядочивания, трансформации ценностно-смысловых структур, определяющих бытие человека в мире (Василюк, 1984).

А.Н.Леонтьев (1977) рассматривал личностный смысл — при­страстное отношение к объектам и явлениям действительности — как одну из трех основных образующих человеческого сознания, наряду с чувственной тканью и значением. Этот тезис не ставили под сомнение и авторы более поздних, более многомерных и дета­лизированных моделей структуры сознания (Василюк, 1993; Зинчен-ко, Моргунов, 1994). Вместе с тем в рассмотрении конкретного места и механизмов функционирования личностного смысла и других смысловых образований в феноменальной структуре субъективной реальности они не продвинулись дальше общих теоретических по­ложений. Единственным направлением исследований смысловой регуляции образа мира, далеко продвинувшимся в конкретном экс­периментальном изучении смыслового слоя субъективной реально­сти человеческого сознания, является психология субъективной семантики, разрабатывавшаяся Е.Ю.Артемьевой (1986; 1999) на стыке психосемантики, с одной стороны, и теории образа мира А.Н.Леонтьева, с другой.

Е.Ю.Артемьева (вместе с Ю.К.Стрелковым и В.П.Серкиным) различает три слоя субъективного опыта: перцептивный мир, обра-1уемый системой модальных образов упорядоченных друг относи­тельно друга объектов, семантический слой — структурированную совокупность отношений к актуально воспринимаемым объектам — и образ мира в узком смысле, являющийся наиболее глубинным слоем амодальных структур, образующихся при «обработке» семантическо-ю слоя (Артемьева, 1999, с. 19—21). Элементы семантического слоя субъективного опыта, являющегося основным объектом исследова­ний в психологии субъективной семантики, понимаются как «следы деятельностей, зафиксированные в отношении к предметам, объек-1ам манипуляции и условиям этих деятельностей» (там же, с. 23).

140

глава 2. Онтология смысла

Е.Ю.Артемьева констатирует близость такого определения понятиям значения и личностного смысла, обозначая понятием «смысл» «след взаимодействия с объектом, явлением, ситуацией, зафиксирован­ный в виде отношения к ним» (там же, с. 29).

Характеризуя смыслы в ее понимании, Е.Ю.Артемьева отмеча­ет, что смысл предмета для субъекта является следом деятельност-ной предыстории отношений между ними, который зафиксирован в отношении к предмету, в его «для-субъекта-бытии» (там же, с. 24). Она также делает оговорку, касающуюся несовпадения, хотя и близости, введенного ею понятия смысла с понятием личностно­го смысла по А.Н.Леонтьеву: они не тождественны по уровню сфор­мированное™ и этапу генеза. «Необходимо дополнительное звено обрабатывающей след системы, превращающее наш "смысл" в "личностный смысл"» (там же, с. 29). По ступеням генеза Е.Ю. Ар­темьева различает «предсмыслы — образные следы, зафиксирован­ные в модальных свойствах (слой перцептивного мира), смыслы — следы внутри семантического слоя и личностные смыслы — состав­ляющие образа мира, элементы ядерных структур субъективного опыта» (там же, с. 30). На наш взгляд, то, что Е.Ю.Артемьева ха­рактеризует как смыслы, отчасти близко к таким понятиям как опе­рациональный смысл (Тихомиров, 1984) или предметные значения (см. Зинченко, Смирнов, 1983, с. 132—133), описывающим функцио­нальные свойства, ситуативно приобретаемые объектами в контек­сте текущей деятельности.

Разработанный Е.Ю.Артемьевой (1980; 1986; 1999) экспери­ментально-методический подход к изучению семантического слоя субъективного опыта с помощью модифицированного метода семан­тического дифференциала и ряда других методов дал основания ут­верждать, что «оценка объектов человеком в условиях свободных инструкций осуществляется не в модальном, а в семантическом коде, едином (или, по крайней мере, сильно пересекающемся) для объектов разных модальностей» (Артемьева, 1999, с. 78). Под семан­тическим кодом понимается набор (профиль) оценок по шкалам семантического дифференциала, которым Е.ЮАртемьева пользова­лась в своих исследованиях. В наших более поздних исследованиях было показано, что семантический код может быть выявлен и с по­мощью других методических инструментов, например, цветового те­ста отношений (Эткинд, 1987) или методики ценностного спектра (Леонтьев Д.А., 1997 в). Цветовой и ценностный коды обладают сво­ей спецификой по сравнению с семантическим, однако подчиня­ются общим закономерностям психологии субъективной семантики. Был выявлен феномен семантических или семантико-перцептивных универсалий (хотя Е.Ю.Артемьева отмечает, что они имеют не

2.5. Смысл в структуре сознания 141

столько перцептивную, сколько эмоциональную природу) — сход­ных оценок одних и тех же объектов разными испытуемыми. Мера межиндивидуального сходства семантических кодов получила назва­ние напряженности семантического кода (Артемьева, 1999).

Е.Ю.Артемьевой (1980; 1999) было экспериментально показа­но, что при решении задач опознания, запоминания, собственно оценивания объектов ключевым рабочим кодом является именно семантический код, а не перцептивные признаки (цвет, форма). Экспериментально подтвердилась также выдвинутая ею гипотеза «первовидения» — предположение о том, что поаспектному «ана­литическому» восприятию образа актуалгенетически предшествует его недифференцированное целостное семантическое оценивание. Эксперименты с варьированием времени предъявления визуальных стимулов показали, что, во-первых, для характеристики объекта вначале используются эмоционально-метафорические категории, обозначающие отношение к объекту, и лишь позднее, с увели­чением времени экспозиции дается его логико-категориальная характеристика; во-вторых, точность оценивания по ряду значимых ^оционально-оценочных шкал в условиях дефицита времени вос­приятия не только не ниже, но даже выше. Таким образом, сделан вывод о том, что по меньшей мере в зрительной модальности пер-ной по времени является обработка семантического кода объекта, обеспечивающая его «допредметную» эмоционально-оценочную квалификацию, и лишь позднее происходит категориально-поня-жйная репрезентация объекта (Артемьева, 1999, с. 121). И наоброт: при локальных поражениях мозга именно семантические коды сох­раняются от распада дольше всего, обеспечивая адекватную семан­тическую квалификацию объектов, когда все остальные механизмы опознания уже не работают (там же, с. 301).

Обработка семантического кода оказалась также тесно связана с процессами метафоризации; было экспериментально доказано, что субъективно предпочтительный тип метафоризации (характер пре­имущественно используемых метафор) связан с точностью семан­тического оценивания. Было также экспериментально показано, что удельный вес эмоционально-оценочных координат субъективного опыта по сравнению с предметно-денотативными резко возрастает и условиях эмоционального шока и снижается по мере знакомства с объектом (там же, с. 154).

Возвращаясь к теоретическому осмыслению полученных резуль­татов, Е.Ю.Артемьева указывает, что, как явствует из полученных данных, «предметами в субъектно-объектных отношениях являются не вещи, не объекты, ситуации, явления, а свернутые следы взаимо­действия с ними, некоторое состояние, реализация в здесь-и-сейчас

142

глава 2. Онтология смысла

образа мира» (там же, с. 136). Природу семантического оценивания она усматривает в идентификации воспринимаемого объекта или си­туации со следом эмоционального состояния, а семантические оцен­ки на уровне глубинной семантики «суть оценки эмоций, возникших в процессе контактов с объектом в личном опыте испытуемого, или оценки тех же эмоций, присвоенные при освоении общественного опыта» (там же, с. 156).

Сближаясь по своей природе с личностными смыслами, семан­тические оценки (семантические коды) изначально не связаны с ними структурно. В ситуации первовидения или «первовосприятия» опознается генерализованный смысл нового объекта, который, при наличии достаточного времени для детального опознания объекта, или при обнаружении высокой значимости этого объекта (напри­мер, его опасности) регулирует настройку сенсорных систем, вы­черпывающих информацию об объекте; если же времени мало и опознанный генерализованный смысл не привлекает особого вни­мания к объекту, новый смысл не образуется. В процессе вторичной обработки осуществляется восстановление полного смысла объекта. «Далее принимается решение о том, является ли "новый" смысл конфликтным по отношению к ядерной системе смыслов и если является, то конфликт разрешается на основании информации об успешности деятельности, в которой он возник, и в случае неадек­ватности "старого" смысла перестраивается сама ядерная структура» (там же, с. 204). Полный смысл «меняет или не меняет состояние глубинного слоя. "Образ мира" в зависимости от согласия или конф­ликтности со "старым смыслом", становится личностным смыслом» (там же, с. 306). Если же конфликта между «старым» и «новым» смыслом нет, перестройки не происходит и взаимодействие с объек­том «проходит вхолостую для формирования субъективного опыта» (там же, с. 162).

Мы видим, что в психологии субъективной семантики получает подробное описание и объяснение феноменология непосредст­венного формирования субъективного отношения в актуальном взаимодействии с объектами, поверхностный, недифференци­рованно-эмоциональный слой смыслов. Семантические оценки (коды), действительно, нельзя отождествлять со смысловыми оцен­ками до тех пор, пока в процессе восприятия не восстановлен тот жизненный контекст, из которого они черпают свою значимость. Изолированные оценки не являются смыслами; смыслами они ста­новятся, будучи интегрированы субъектом в картину мира, себя и своей жизнедеятельности, найдя в ней свое место. Вместе с тем не вызывает сомнения связь механизмов семантического кодирования со смысловой регуляцией. Нам представляется правомерным рас-

2.5. Смысл в структуре сознания 143

сматривать семантические коды как главные индикаторы смыслов в феноменологической плоскости рассмотрения последних.

Вернемся теперь к общим рабочим представлениям о сознании. Что мы можем выделить, в первом грубом приближении, в его структуре?

Во-первых, образ мира, воспринимаемый нами как мир. Этот компонент или подсистема сознания соответствует в общих чертах его классическому пониманию как идеального субъективированно­го отражения, или перцептивного мира, в терминах Е.Ю.Артемье­вой (1999). Здесь работают антитеза сознание—бессознательное и многие закономерности, хорошо изученные классической психо­логией.

Но образ, как хорошо известно, не тождественен информации, поступающей в мозг на нейрофизиологическом уровне. Построение этого образа из наличной стимуляции — это активный процесс, истинная работа сознания. Психологические механизмы, осуществ­ляющие эту работу, образуют вторую подсистему сознания — то в нем, что «обладает бытийными (и поддающимися объективному анализу) характеристиками по отношению к сознанию в смысле индивидуально-психологической реальности» (Зинченко, 1981, с. 132). Ядерные структуры образа мира, рассматриваемые Е.Ю.Ар­темьевой (1999) как наиболее глубинный слой субъективной ре­альности, можно соотнести отчасти с этой, отчасти с четвертой подсистемой сознания.

Образ, далее, не безотносителен к потребностям, мотивам, уста­новкам субъекта, поскольку сознание не самодостаточно, а обслужи­вает бытие, жизненные процессы, осуществляющие реализацию мотивов, установок и т.п. Целесообразно поэтому выделить третью подсистему, осуществляющую соотнесение образа мира со смысло­вой сферой личности и сообщающую компонентам образа личност-. но-смысловую окраску. С некоторыми оговорками ее можно соотнести с семантическим слоем субъективного опыта в модели Е.Ю.Артемье­вой. Эта подсистема, как и предыдущая, относится к закулисной сто­роне сознания. Б.С.Братусь говорит в этой связи о смысловом поле или смысловом строении сознания, которое «и составляет особую психологическую субстанцию личности, определяя собственно лич­ностный слой отражения» (Братусь, 1988, с. 99).

Все три рассмотренных подсистемы сознания описывают пока только собственно психическое отражение. Их недостаточно для вы­полнения сознанием функции регулятора бытия. Принимая как ак­сиому сложность внутреннего мира человека (Василюк, 1984), то есть наличие в нем ряда разнонаправленных мотивационных линий, необходимо предположить также наличие системы механизмов,

144 глава 2. Онтология смысла

выполняющих работу по соотнесению, упорядочению, иерархи-зации, и, в случае необходимости, перестройке мотивационно-ценностно-смысловой сферы личности. Эта четвертая подсистема сознания может быть с тем же правом отнесена и к структуре личнос­ти; по сути, она связывает личность и сознание и соответствует тому, что в обыденном языке называется «внутренний мир человека». Это наиболее глубинные, интимные и индивидуальные структуры и про­цессы, которым просто нет места в традиционном понимании созна­ния. Внутренний мир имеет свое специфическое содержание, свои законы формирования и развития, которые во многом (хотя не пол­ностью) независимы от мира внешнего. Основными составляющими внутреннего мира человека являются присущие только ему и вытека­ющие из его уникального личностного опыта устойчивые смыслы значимых объектов и явлений, отражающие его отношение к после­дним, а также личностные ценности, которые являются, наряду с потребностями, источниками этих смыслов.

Наконец, любое представление о сознании будет по меньшей мере неполным, если не учесть в нем пятую подсистему — уникаль­ную человеческую способность произвольно манипулировать обра­зами в поле сознания и направлять луч осознания на объекты и механизмы, обычно остающиеся вне этого поля. Речь идет о реф­лексии. Это понятие многозначно, разные исследователи подразу­мевают под рефлексией совершенно разные вещи, которые можно в целом свести к четырем основным пониманиям. Первое — это по­нимание рефлексии как объективации в смысле Д.Н.Узнадзе (1966), то есть как осознания определенных аспектов внешней ситуации, задачи и т.п. и идеального преобразования этой ситуации. Такое по­нимание распространено в исследованиях по психологии мышления (см., например, Семенов, Степанов, 1983). Второе понимание свя­зывает рефлексию с понятием самосознания или интроспекции — это «взгляд в себя», изучение содержания собственного сознания. Такое понимание, в частности, имплицитно присутствует в концеп­ции В.В.Столина (1983). Третье понимание связывает рефлексию с решением «задачи на смысл» (Леонтьев А.Н., 1977). Наконец, чет-вертое описывает ее как процессы разрешения внутренних конфлик­тов в смысловой сфере, как критическую переоценку ценностей, наиболее общим выражением которой и является вопрос о смысле жизни (Кон, 1967, с. 168).

Если сопоставить между собой эти четыре трактовки, в них мож­но найти общее и различное. Общее — это процессуальный план. Во всех случаях это осознание и произвольное оперирование в иде­альном плане с определенными содержаниями сознания. Разное — это содержания сознания, на которые направлены эти процессы.


2.5. Смысл в структуре сознания 145

Они могут быть направлены на «экран» сознания, на элементы образа — тогда мы имеем объективацию. Они могут быть направ­лены на механизмы сознания, на процессы, протекающие за «экраном», то есть на вторую подсистему — тогда мы имеем са­монаблюдение, классическую интроспекцию как метод изучения собственного сознания. Они могут быть направлены на третью, «осмысляющую», подсистему сознания — тогда мы имеем решение задачи на смысл. Наконец, они могут быть направлены на четвертую подсистему — на внутренний мир — тогда мы имеем «ценностно-ориентационную деятельность» (Каган, 1974), переоценку ценнос­тей. Рефлексивные процессы в двух последних случаях могут и не осознаваться в полном объеме; общим является не факт их осозна­ния, а то, что они направлены на решение особой задачи, распо­ложены «перпендикулярно линии реализации жизни» (Василюк, 1984, с. 25). Рефлексия «как бы приостанавливает, прерывает этот непрерывный процесс жизни и выводит человека мысленно за ее пределы. Человек как бы занимает позицию вне ее» (Рубинштейн, 1997, с. 79). В наиболее заостренной форме эта мысль выражена В.И.Слободчиковым, который говорит о двух основных способах существования человека. Один из них — это «жизнь, не выходящая за пределы непосредственных связей, в которых живет человек», когда «весь человек находится внутри самой жизни; всякое его от­ношение — это отношение к отдельным явлениям жизни, а не к жизни в целом» (Слободчиков, 1994, с. 22). Второй способ сущест­вования «связан с появлением собственно внутренней рефлексии», которая «прерывает этот непрерывный поток жизни и выводит че­ловека за его пределы. С появлением такой рефлексии связано цен­ностно-смысловое определение жизни» (там же, с. 23). Тем самым становится отчетливо видна неразрывная связь функции рефлексии с функцией смысловой регуляции как регуляции жизнедеятель­ности в целом.

Пять описанных подсистем сознания, скорее всего, не исчерпы­вают его граней даже на уровне столь поверхностного анализа, каким мы сочли возможным здесь ограничиться. Но еще раз отметим, что предложенная модель — не онтологическая картина, а рабочая схе­ма, которая обслуживает определенный круг конкретных задач. В част­ности, она позволяет достаточно конкретно охарактеризовать место, роль и форму существования смысла в сознании. По сути, смыслы и смысловые механизмы присутствуют почти во всех обозначенных выше подструктурах. Во-первых, это внутренний мир, смысловые структуры которого выступают как смыслообразующие источники или инстанции по отношению к более поверхностным, образным структурам сознания. Во-вторых, это подструктура осмысления образа.

146

глава 2. Онтология смысла

1 "ЭКРАН" СОЗНАНИЯ (КАРТИНА МИРА)

5

Р

Е Ф Л Е К С

и я

i

1/

t

3 МЕХАНИЗМЫ ОСМЫСЛЕНИЯ

2

МЕХАНИЗМЫ ПОСТРОЕНИЯ

4 ВНУТРЕННИЙ МИР

Рис. 4. Рабочая схема структурной организации сознания

В-третьих, это сами образы, признание наличия в структуре которых личностного смысла стало в последнее время общим местом в теоре­тических исследованиях сознания (Леонтьев А.Н., 1977; Василюк, 1993; Зинченко, Моргунов, 1994). И, в-четвертых, это механизмы реф­лексии, по отношению к которым смысловые содержания выступают в качестве одного из возможных объектов или мишеней. Результатом рефлексивной проработки смыслов выступают трансформации пос­ледних, описанные нами как эффекты смыслоосознания (см. об этом раздел 4.1.).

Психологическое изучение движения смыслов в этой плоско­сти феноменологической представленности смысловых содержаний и их динамики (если не считать описанных выше исследований Е.Ю.Артемьевой, в которых раскрывается лишь один из пластов смысловой реальности) только начинается. Одним из примеров яв­ляется работа А.С.Сухорукова (1997), различающего в этой плос­кости анализа три «смысловых горизонта» — очевидные смыслы, конфликтные смыслы и потенциальные смыслы, а также описыва­ющего четыре формы содержательной динамики смыслов в этой плоскости. Другой пример — работа Н.Н.Королевой (1998), в кото­рой исследуются функции смысловых образований в картине мира субъекта. Соотношение между жизненным миром, картиной мира и смысловой реальностью представлено в ней в следующей итоговой формулировке: «Картина мира личности представляет собой слож­ную, многоуровневую субъективную модель жизненного мира как совокупности значимых для личности объектов и явлений; базис­ными образующими картины мира личности являются инвариант-

2.6. Смысл в структуре деятельности 147

ные смысловые образования как устойчивые системы личностных смыслов, содержательные модификации которых обусловлены осо­бенностями индивидуального опыта личности» (Королева, 1998, с. 5).

2.6. деятельностный аспект смысла: смысл в структуре деятельности

Последние десятилетия характеризуются увеличением числа работ, в которых предметная деятельность предстает не как теоре­тический объяснительный конструкт, а как предмет конкретно-психологического экспериментального исследования. При этом «морфологический» подход к психологическому анализу деятельно­сти в терминах ее структуры все больше оттесняется на задний план «динамическим», связанным с изучением тех моментов, которые характеризуют «собственно динамику, движение самой деятельнос­ти и ее структурных образующих» (Асмолов, Петровский, 1978, с. 72). Динамический подход охватывает широкий круг психологических проблем, к которым можно отнести изучение механизмов самодви­жения деятельности, ее стабилизации, ситуативного развития мо­тивации, формирования мотива деятельности и его трансформации, регуляции операционально-исполнительной стороны деятельности. Все эти проблемы сводятся к трем основным аспектам динамики деятельности: порождение, формирование деятельности и ее моти­ва; регуляция деятельности по ходу ее протекания; развитие и трансформация деятельности.

Любое регуляторное воздействие определяется внешними или внутренними по отношению к регулируемому явлению критерия­ми, специфика которых и служит главным основанием для разли­чения видов регуляции, в частности, регуляции человеческой деятельности. Включая в себя субъект и объект как два противопо­ложных полюса, деятельность обладает двусторонней пластичнос­тью, чувствительностью к воздействиям и со стороны субъекта и со стороны объекта, что отражается в наличии двух форм ее регуля­ции. Первая, которую мы назовем предметной регуляцией, связана с обеспечением адекватности операциональных характеристик де­ятельности особенностям ее предмета (объекта) и особенностям предметной действительности вообще. Второй формой регуляции деятельности является се смысловая регуляция — согласование це­лей и средств деятельности с мотивами, потребностями, ценностя­ми и установками субъекта.

148 глава 2. Онтология смысла

Эти две формы регуляции деятельности соотносятся с двумя фундаментальными характеристиками деятельности: предметностью и осмысленностью (Зинченко, Мунипов, 1976), или, в другом вари­анте, предметностью и субъектностью (Асмолов, 1984). Данные характеристики отражают двоякую детерминацию самой деятельно­сти — со стороны ее субъекта и со стороны объекта (предмета). Интенциональная сторона деятельности определяется смысловым содержанием, распространяющимся от полюса объекта «сверху вниз» на все уровни деятельности, согласно закономерностям процессов смыслообразования. «Вышележащие уровни наполняют нижележащие неповторимой субъективной окраской: мотивами, це­лями и смыслами. Именно поэтому любая самая мелкая единица де­ятельности, будь то операция или функциональный блок, должна анализироваться как единица психологическая, а не физиологичес­кая» (Зинченко, Мунипов, 1976, с. 53).

Операциональная сторона деятельности, в отличие от интенци-ональной, в большей степени определяется предметными характе­ристиками объекта, подчиняющего своей логике логику действия. В.В.Давыдов (1979) использует термин «универсальная пластич­ность», говоря об уподоблении деятельности предметным характе­ристикам ее всевозможных объектов. Наполнение деятельности предметностью идет как бы в обратном направлении, «снизу вверх». «Оба эти свойства деятельности [предметность и осмысленность. — Д.Л.] имеют разный источник и идут как бы навстречу друг другу. Их встреча и рождает деятельность» (Зинченко, Мунипов, 1976, с. 53). На различных уровнях рассмотрения, как отмечают В.П.Зин­ченко и В.М.Мунипов, предметность и осмысленность по-разному соотносятся между собой и проявляют себя в разных формах. Обе стороны тесно взаимосвязаны; более того, возможны их взаимные трансформации (там же).

В контексте указанного различения двух полюсов или сторон деятельности ее смысловая регуляция может рассматриваться как система психологических механизмов, обеспечивающих сооб­разность протекания деятельности интенсиональной сфере ее субъекта. Применительно к регуляции конкретной деятельности нельзя, однако, говорить о двух независимых друг от друга регуля-торных механизмах. В системе внутренней регуляции конкретной деятельности, складывающейся вместе с самой деятельностью, предметная и смысловая подсистемы слиты в единое целое. Гла­венствующую роль в этой системе играет смысловая регуляция, поскольку «сцепление отдельных действий в целостную, а, следо­вательно, и эффективную деятельность ...обеспечивается ...смыс­лом» (Зинченко, 1983, с. 9).

2.6. Смысл в структуре деятельности 149

Наиболее полно смысловые аспекты внутренней регуляции kohj' кретной деятельности были изучены в цикле исследований ситуа­тивной смысловой регуляции конкретной деятельности на примере решения мыслительных задач (см. Тихомиров и др., 1999), процесс которого описывается в рамках этого цикла исследований как «фор­мирование, развитие и сложное взаимодействие операциональных смысловых образований разного вида» (Тихомиров, Терехов, 1969, с. 81). К этим образованиям относятся, в частности, операциональ­ные смыслы элементов, операциональные смыслы ситуации и опе­рациональные смыслы цели (там же). «Операциональный смысл является точкой "состыковки" двух фундаментальных характеристик человеческой деятельности — ее предметности и осмысленности... Операциональный смысл — это форма смысловой регуляции, ко­торую непосредственно приобретает предметное содержание дея­тельности субъекта, когда ею осуществляются смысловые связи. Эта форма находится под непосредственным влиянием личностного смысла...» (Васильев, 1998, с. 54).

Термин «динамическая смысловая система» в этих работах отра­жает тот факт, что «развитие смысла конечной цели, промежуточной цели и подцелей, зарождение замыслов, а также формирование смыслов элементов и смысла ситуации в целом непрерывно осуще­ствляются в единстве и взаимодействии познавательного и эмоцио­нального аспектов» (Васильев, Поплужный, Тихомиров, 1980, с. 163).

В качестве центрального структурного образования динамичес­кой смысловой системы решения задач рассматривается смысл ко­нечной цели (там же), который проходит ряд этапов становления и формирования (Васильев, 1977; Терехов, 1977; Большунов, 1985). Под воздействием смысла конечной цели происходит развитие смысла ситуации, опосредствованное развитием операциональных смыслов элементов ситуации. «В свою очередь, на основе вербализо­ванных смыслов ситуации только и могут осуществляться конкрети­зации смысла цели. Этапы конкретизации смысла цели закономерно чередуются с этапами формирования смыслов ситуации» (Васильев, Поплужный, Тихомиров, 1980, с. 152). Одновременно смысл конеч­ной цели определяет формирование смыслов промежуточных целей (Васильев, 1977), которые, в свою очередь, определяют избиратель­ность и регуляцию деятельности на стадии поиска решения и, в ко­нечном счете, формирование и развитие операционального смысла ситуации (Терехов, 1977) в направлении, прежде всего, его суже­ния. Позднее в качестве системообразующей смысловой структуры, которая определяет смысловое развитие и связанное с ним эмоцио­нальное развитие в соответствующих ДСС, стали рассматривать уже не смысл цели, а мотив (Васильев, 1998; Тихомиров и др., 1999).

150

глава 2. Онтология смысла

Были получены данные о влиянии разных типов мотивации на смысловую динамику деятельности (Тихомиров и др., 1999).

Само развитие смыслов протекает под регулирующим влиянием процесса целеобразования (Васильев, 1977, с. 69). Цель «опосредству­ет движение смысла в деятельности, и от нее в решающей степени зависит, как сложится судьба смысла в деятельности» (Болыиунов, 1985, с. 2). Целеобразование, в свою очередь, трактуется как «про­цесс постоянного развития смысла цели путем ее конкретизации и обогащения за счет выявления новых предметных связей и отноше­ний. Понимаемое таким образом целеобразование опосредствовано развитием смыслов разного рода образований: элементов и действий с ними, ситуации в целом, смыслов попыток и переобследований ситуации. Мыслительный процесс представляет собой единство про­цессов целеобразования и смыслообразования» (Васильев, Поплуж-ный, Тихомиров, 1980, с. 128; см. также Бибрих, 1987).

Описанные в самых общих чертах закономерности смысловой динамики в ходе регуляции решения мыслительных задач являют­ся проявлением единого процесса смыслового развития, протека­ющего на разных, но непрерывно взаимодействующих между собой уровнях (Васильев, 1979, с. 60), что и зафиксировано понятием «ди­намическая смысловая система».

Однако, если авторы, которые ввели это понятие, рассматри­вали в качестве центрального структурного образования динами­ческой смысловой системы смысл конечной цели, то мы считаем необходимым несколько расширить его содержание этого понятия. Данные ряда исследований позволяют утверждать, что динамичес­кая смысловая система (ДСС) регуляции конкретной деятельности складывается вместе с возникновением самой деятельности, мотив которой можно рассматривать как системообразующий фактор ДСС. Мотивом является не переживаемое побуждение, а внешний пред­мет, отвечающий некоей потребности (или одновременно ряду по­требностей), на который направлена деятельность в целом. Формой интрапсихической репрезентации мотива выступает" мотивацион-ная установка, представляющая собой специфическую модифика­цию целостного субъекта, ориентирующую его на осуществление релевантной мотиву деятельности.

ДСС регуляции любой конкретной деятельности должна выпол­нять по меньшей мере две функции: 1) стабилизацию ее протекания, сохранение устойчивости деятельности до тех пор, пока ее мотив ос­тается в силе, иными словами, обеспечение ее «самозащиты»2 от внешних помех; 2) обеспечение естественного прекращения деятель-

Термин «самозащита деятельности» предложен В.А.Петровским.

\

2.6. Смысл в структуре деятельности

151

н ости, когда она себя исчерпала, ее мотив реализовался и тем самым потерял свою побудительную силу, или искусственного прекраще­ния деятельности в тех случаях, когда актуализировались другие, более значимые и неотложные мотивы, требующие немедленного осуществления иной деятельности. Она является, по сути, разновид­ностью функциональной системы, которую мы понимаем как «стро­го очерченную группу процессов и структур, объединенных для выполнения какой-либо определенной качественно своеобразной функции организма или акта его поведения» (Анохин, 1978, с. 128). Функциональная система строится по принципу взаимосодействия ее элементов^для достижения конечного результата, который выступав^ как системообразующий фактор {там же, с.71—78). В рамках теории \ функциональных систем был сформулирован также принцип систем^ ного квантования поведения, который также хорошо согласуется с 1 идеей динамической смысловой системы как единицы регуляции де­ятельности. В соответствии с этим принципом весь поведенческий континуум может быть разделен на «кванты», каждый из которых включает «доминирующую потребность, возникающую на ее основе мотивацию, поведение, направленное на удовлетворение исходной потребности и постоянную оценку субъектом промежуточных и ко­нечного результатов, удовлетворяющих исходную потребность» (Су­даков, 1986, с. 20). Каждый одиночный «квант» поведения, согласно К.В.Судакову, строится специальной функциональной системой. В ДСС регуляции деятельности смысловые и несмысловые структуры сплетены самым непосредственным образом, поскольку она строится всегда с учетом конкретной специфики данной ситуации и детерми­нирована как высшими личностными структурами, так и предметны­ми особенностями ситуации. Вместе с тем главенствующая роль в системах, регулирующих осуществление конкретной деятельности"" принадлежит именно смысловым структурам и процессам.

В.П.Зинченко и Е.Б.Моргунов указывают, что смысловая оцен ка включена также в биодинамическую и чувственную ткань, она нередко осуществляется не только во время, но и до формирова­ния образа или совершения действия, хотя механизм этого не впол­не ясен (Зинченко, Моргунов, 1994, с. 174). О смысле двигательной задачи как важнейшей характеристике сенсомоторного действия говорил еще Н.А.Бернштейн (1947), а А.Н.Леонтьев и А.В.Запо­рожец (1945) одновременно с этим раскрыли роль смысловых факторов в восстановлении нарушенных движений руки. В после­днее время смысловая регуляция движений активно изучается С.В.Дмитриевым с соавторами в контексте «антропоцентрической биомеханики» (Дмитриев, Кузнецов, Семенов, 1992; Донской, Дмит­риев, 1993; 1997; Дмитриев, Скитневский, 1997). В русле этого на-

152

глава 2. Онтология смысла

правления исследований на материале спортивных движений была вычленена, наряду с другими его аспектами, смысловая структура двигательного действия, включающая в себя ценностно-оценочное отношение. В процессе решения двигательных задач, отмечают авто­ры, человек руководствуется ценностями и смыслами, а не только критериями полезности и продуктивности. «В разных ситуациях двигательной задачи одни и те же элементы действия по-разному интерпретируются, получают различный целеориентирующий смысл и по-разному влияют на организацию системы движений» (Дмитриев, Кузнецов, Семенов, 1992, с. 34). Авторы вводят важное понятие смыслоорганизованности, понимая под нею единство смысловых и биомеханических связей в системе движений, ее структурно-смысловую упорядоченность в сознании спортсмена. «Одно и то же двигательное действие можно рассматривать через "сетку" различных значений и "ценностно-смысловых ядер". Та­ким образом, смысловая структура это и отражение объекта, и его проектный образ, и конструкция мысли (творческий конструкт), и психосемантическая реконструкция человеческого опыта» (там же, с. 24). Смысловое содержание действия, необходимое для само­контроля "включает в себя общую цель действия, подцели каждой его подсистемы, оптимизирующие задачи и требования к блокам движений. «Смысловое содержание формируется во внутренней за­даче спортсмена на основе внешней задачи (тренер, окружение) как личностное собственное отношение ко всем слагаемым задачи действия. Осмысливание двигательной задачи охватывает все состав­ляющие программы действия» (Донской, Дмитриев, 1993, с. 39). На этой основе упомянутыми авторами разработаны подробные кон­цептуальные схемы анализа, а также методология и конкретные дидактические программы формирования способностей решения двигательных задач.

2.7. смысловая регуляция

как конституирующая функция личности.

Смысл в структуре личности

Будучи личностью, человек выступает как автономный носитель и субъект общественно выработанных форм деятельностного отноше­ния к миру (подробнее см. Леонтьев Д.А., 1989 а). Это качество с пси­хологической точки зрения выступает как способность овладения собственным поведением, которая, как убедительно показал в своих

2.7. Смысл в структуре личности

153

теоретических и экспериментальных исследованиях Л.С.Выготский, является порождением социального по своему характеру образа жиз­ни человека. «Личность... не врожденна, но возникает в результате культурного развития, поэтому "личность" есть понятие историчес­кое. Она охватывает единство поведения, которое отличается призна­ком овладения» (Выготский, 1983 а, с. 315).

Овладение своим поведением предполагает формирование спе­
цифической системы регуляции поведения. С этим положением
парадоксальным образом перекликается мысль, высказанная
Д.Б.Элькониным в личной беседе (февраль 1984г.): «Личность —
это не регуляция, а, напротив, преодоление всяческих регуляций».
В опубликованных посмертно научных дневниках эта мысль выраже­
на им следующим образом: «Личность — высшая психологическая
инстанция организации и управления своим поведением, заключа­
ющаяся в преодолении самого себя» (Эльконин, 1989, с. 517). Дело
в том, что становление личностных механизмов овладения соб­
ственным поведением, как показал, в частности, Л.С.Выготский
(1983 а), преодолевает характерную для животных непосредствен­
ную детерминацию поведения внешними стимулами и актуальны­
ми потребностями, внося в нее новые, высшие закономерности,
подчиняющие себе действие низших. Соотношения этих высших за­
кономерностей детерминации с низшими блестяще выражены фор­
мулой Гегеля: «Обстоятельства или мотивы господствуют над
человеком лишь в той мере, в какой он сам позволяет им это»
(1971, с. 26). 1

Рассмотрим соотношение психики и личности с точки зрения их функций в регуляции деятельности. Функциональную роль пси­хики в наиболее общем виде можно охарактеризовать как регуля­цию жизнедеятельности на основе ориентировки в объективном мире посредством построения субъективных образов действитель­ности (см. Леонтьев А.Н., 1972, 1983 б; Гальперин, 1976). Иными словами, психика как форма отражения соотносится с самой объек­тивной действительностью, данной субъекту в образе. Более кон­кретно функция познавательных процессов определяется как опознание инвариантов внешнего окружения (Royce, Powell, 1983, с. 11). Психическая регуляция жизнедеятельности имеет всецело адаптивнукГнаправленность; полностью сводясь к приспособлению к окружающему миру, она не порождает необходимости выделения субъектом себя из этого мира. Здесь мы имеем дело лишь с_«самр-организацией», присущей всем живым системам и не специфич"-ной для человека.

Овладение человеком^ своим поведением — это поворот в про­цессе эволюции человека, на котором ~«77свойство_самоорганмзаг<ам

154

глава 2, Онтология смысла


живых систем уступает место механизму самоконтроля^ что означает возникновение ^отношения" к самому себе, становление "самости", субъективности с ее имманентной способностью быть "для себя"» (Иванов, 1977, с. 83—84). Регуляция его жизнедеятельности со сторо­ны объективных отношений, связывающих его с миром, принимает форму саморегуляции, осуществляемой личностью — психологичес­кой структурой, в которой в специфической форме представлены и упорядочены эти отношения.

Личностная регуляция жизнедеятельности возникает в процес­се антропогенеза, когда сама жизнедеятельность становится пред­метом отношения со стороны ее носителей (Иванов, 1977; Абишев, 1978). Возникает новая система отношений субъекта — отношения к собственным непосредственным отношениям с миром. В сознании человека отражается не только объективная действительность, но и (в специфической форме) сами отношения, связывающие его с ней. Эти отношения могут быть различной степени осознанности; их репрезентация в сознании образует особый план субъективной реальности, присущий «внутренне сложному жизненному миру» (Василюк, 1984). Если функцию психики мы охарактеризовали в общих чертах как ориентировку в объективной действительности, в ее инвариантных свойствах, то функцию личности можно охарак­теризовать как ориентировку в отношениях, связывающих субъекта с объективной действительностью, и подчинение деятельности иерархии этих отношений. Целостность личности тем самым опре­деляется степенью интегрированности ее отношений с миром, а не структурных ингредиентов (Иванов, 1986).

Таким образом, ^личность как психологическое образование, как регуляторная система конституируется функциями выделе­ния субъектом себя из окружающего мира, выделения, презентации и структурирования им своих отношений с миром и подчинения своей жизнедеятельности устойчивой структуре этих отношений, в противовес сиюминутным импульсам и внешним стимулам.

Эту систему функций осуществляет главная, конституирующая подструктура личности — ее смысловая сфера. Смысловая сфера личности это особым образом организованная совокупность смыс­ловых образований (структур) и связей между ними, обеспечиваю­щая смысловую регуляцию целостной жизнедеятельности субъекта во всех ее аспектах. Личность в своей основе представляет собой целостную систему смысловой регуляции жизнедеятельности, реа­лизующую через отдельные смысловые структуры и процессы и их системы логику жизненной необходимости во всех проявлениях человека как субъекта жизнедеятельности.

' _ ' Лвх1^ 155

2.7. Смысл в структуре личности

/ / ^ f

«^.Чтобы лучше понять соотношение смысловой регуляции с дру­гими системами регуляции жизнедеятельности, надо рассмотреть вопрос: почему люди делают то, что они делают? Это ключевой вопрос психологии личности, поскольку личность вбирает в себя и интегрирует различные механизмы регуляции деятельности и жиз­ни в целом. Возможны по меньшей мере шесть ответов на этот воп­рос, которые определяют шесть разных систем отношений человека с миром и, соответственно, шесть разных систем регуляции поведе­ния, жизни человека в мире. Э^йГсистемы переплетаются друг с дру­гом, тем не менее их достаточно четко можно логически выделить в чистом виде.

Первый ответ на этот вопрос: «Потому что я хочу». Это логика удовлетворения потребностей. У меня есть желание, влечение, его надо удовлетворить. Второй ответ, вторая логика поведения: «Потому что он первый начал». Это логика реагирования на стимул. Третий от-нет: «Потому что я всегда так делаю». Это логика предрасположенное-ти, стереотипа, диспозиции, которая охватывает, пожалуй, большу часть психологии личности. С ней связан^ такие понятия, как «харак­тер», «стиль», «установка», «научение» /Очень большая часть нашей жизни протекает именно по этой логике. Три названных системы или механизма — общие для человека и животного. Любое животное мо­жет себя вести в русле этих трех логик или их констелляции.

Четвертый ответ уже специфичен для человека, но не специфи­чен для личности: «Потому что все так делают». В.В.Столин (1983 а) нвел в свое время несколько спорное понятие «социальный инди-нид», которое описывает именно эту логику — логику социальной нормативности, социальных ожиданий, где критерием регуляции выступает соответствие определенным ожиданиям социально значи­мой группы. Крайним выражением этой логики является тотальный конформизм. Но, разумеется, строя отношения с миром, учитывать в юй или иной мере социальные ожидания, интересы социального целого необходимо.

Пятый ответ: «Я это сделал, потому что мне это важно». Эта логика — описанная выше логика смысла или логика жизненной необходимости, специфичная для личности и конституирующая личность. Можно утверждать, что человек является личностью в той мере, в какой его жизнь определяется именно этой логикой. Пер-пые три системы регуляции деятельности не нуждаются в представ­лении о мире как о целом. Для того, чтобы реагировать на стимул, достаточно стимула. Для того, чтобы удовлетворять свои потребно­сти, достаточно потребностей. Чтобы вести себя по стереотипу, достаточно стереотипа. Детерминанты всех этих форм поведения не выходят за пределы конкретной ситуации. Действуя в рамках этих




156

глава 2. Онтология смысла

s

„трех логик, субъект не может сделать что-то, чего нет в ситуации. Логика социальной нормативности расширяет контекст деятельно­сти, учитывая то, чего нет здесь-и-теперь, в данной ситуации, но она все равно не связана с миром как целым, она связана с рас­ширением контекста жизнедеятельности, с включением значимых социальных групп в жизненную структуру этих отношений. Действие же, ориентирующееся на смысл — это действие, которое ориенти­руется на всю систему отношений с миром в целом. Это поведение, в котором учитывается определенным образом вся система отно­шений с миром и вся дальняя временная перспектива. Если я ори­ентируюсь на смысл действия для меня, я не могу сделать что-то, что разрушительно для моей жизни в дальней перспективе. Подоб­но тому, как по любому маленькому кусочку голограммы можно восстановить целое, в смысле любого конкретного действия отра­жается весь жизненный мир как целое. Ориентируясь на смысл, человек поднимается над ситуацией.

,, Наконец, шестой ответ. «А почему бы и нет?». В нем отражается логика свободного выбора. Если первые пять логик поведения

, (в описательных терминах) или систем регуляции деятельности (в объяснительных конструктах) в той или иной степени присущи всем психически здоровым и полноценным людям, то шестая ло­гика или система присуща не всем людям и отражает, на наш взгляд, меру личностной зрелости как ее основную дифферен­циально-психологическую характеристику (подробнее см. об этом Леонтьев Д.А., 1993).

Исчерпывают ли шесть описанных логик все возможные регу-ляторные принципы человеческого поведения? Теоретических ос­нований настаивать на этом нет. Более того, в одной аудитории, где автор представлял эту модель, ему был задан вопрос про Христа^ поведение которого не укладывается в рамки этой модели. Возмож­но, действительно, поведение, управляемое высшим призванием, миссией, когда человек ощущает высшую свободу именно потому, что для него (субъективно) нет выбора, представляет собой еще один, высший тип регуляции деятельности. Если это так, то носи­тели этой логики поведения чрезвычайно малочисленны. В силу это­го проблема седьмого уровня предстает столь же принципиальной в теоретическом плане, сколь малоактуальной в плане практичес­ком. На данный момент мы воздержимся от попыток как-то его содержательно охарактеризовать и ограничим дальнейшее рассмот­рение шестью логиками, которые допускают их развернутый пси­хологический анализ.

Рассмотрим теперь взаимоотношения между различными регу-ляторными системами. Хотя, по всей видимости, за ними лежат раз-


2.7. Смысл в структуре личности

157


личные психологические механизмы, в конкретном поведении они, как^жёГупомйналось, функционируют не порознь, а интегрируют­ся в единых многоуровневых функциональных системах регуляции деятельности и ее отдельных единиц. В принципе можно рассматри­вать шесть описанных логик как шесть измерений человеческого действия; соответственно, любое действие может быть разложено на шесть векторов, соответствующих этим шести логикам и выступаю­щих как проекции целостного действия на каждое из шести изме­рений. Взгляд^на^ личность через призму этих шести измерений составляет основу того, что мы считаем оправданным называть мулыпчрегуляторной моделью личности; нам в данном случае дает основание говорить о теоретической модели то обстоятельство, что принятие этого угла зрения позволяет увидеть ответы на ряд доста­точно важных и актуальных теоретических вопросов психологии личности.

Действительно, если посмотреть на личность через призму пред­лагаемой мультирегуляторной модели, мы, во-первых, можем кон-статировать заметные индивидуальные различия в выраженности ! каждой из шести логик. Есть люди, в большей или меньшей степе-i ни влекомые своими актуальными потребностями; более или менее)^ легко реагирующие на внешние стимулы; более или менее механи-> чески прикладывающие готовые схемы и стереотипы; более или менее чувствительные к социальным ожиданиям и давлению; бо­лее или менее учитывающие (сознательно либо интуитивно) мно-( жественные контексты и отдаленные следствия своих действий; более или менее способные (или неспособные вовсе) преодолеть заданные детерминанты своих действий и осуществить свободный поступок.

Во-вторых, достаточно наглядно можно проследить генети­ческую последовательность становления различных регуляторных систем. Первые три логики начинают развиваться параллельно с момента рождения (если не раньше). Логикам социальной норма­тивности и жизненной необходимости младенца также начинают обучать на первом году жизни, но реально проявляются в поведе­нии они не ранее 1 года, и лишь после 3 лет занимают более или менее заметное место в спектре логик поведения. Критический пе­риод становления логики свободного выбора — подростковый возраст. Сущность подросткового кризиса заключается как раз в конфликте между стремлением к автономии и недостаточным раз­витием психологических механизмов автономной регуляции пове­дения. Разрешение этого кризиса — либо формирование этих механизмов, либо отказ от автономии (Калитеевская, 1997; см. так­же Леонтьев Д.А., 1993). Эта модель позволяет также дать внятные

158

глава 2. Онтология смысла


ответы на вопросы о том, когда рождается личность и возможно ли измерить ее количественно, то есть говорить, у кого «больше лич­ности», а у кого «меньше». Действительно, если принять, что лич­ность конституируется одной из шести логик поведения, а'именно логикой жизненной необходимости или смысловой логикой, то удельный вес этой логики в спектре механизмов регуляции пове­дения и будет служить «количественной мерой личности». Соответ­ственно, можно утверждать, что отдельные проявления личности можно наблюдать примерно с 1 года, а ее устойчивое влияние на поведение (хоть и в конкуренции с другими регуляторными меха­низмами) — с 3 лет. В горниле подросткового кризиса имеет шанс родиться зрелая, автономная, самодетерминируемая личность, хотя это происходит отнюдь не со всеми.

Наконец, клиническая психология дает достаточно свидетельств существования специфических нарушений отдельных регуляторных систем. Так, нервная анорексия — это явный пример нарушения си­стемы удовлетворения потребностей, аутизм — системы реагирова­ния на стимулы, и т.д. Задача психотерапии может в этой связи рассматриваться как восстановление нарушенного баланса регу­ляторных систем. Вообще способность к самоконтролю, присущая здоровой личности, основывается, на наш взгляд, как раз на сба­лансированном развитии всех шести регуляторных систем (или, по меньшей мере, первых пяти) при доминирующей роли высших, специфически человеческих регуляторных систем — логики смысла и логики свободного выбора. Не случайно попытки манипулировать поведением людей могут использовать одну из четырех «низших» логик (соблазнение, провокация, формирование установки и нало­жение обязательств) и должны в максимальной степени блокиро­вать две высшие.

Рассмотрим теперь соотношение смысловой сферы личности с другими сферами, системами и компонентами, образующими ее структуру.

Наиболее теоретически и эмпирически обоснованной моделью структуры личности нам на сегодняшний день представляется мо­дель Б.С.Братуся (1988). Б.С.Братусь выделяет следующие уровни структуры личности: 1) собственно личностный или личностно-смысловой уровень, «ответственный» за производство смысловых ориентации, определение общего смысла и назначения своей жиз­ни, отношений к другим людям и к себе; 2) индивидуально-испол­нительский уровень или уровень реализации, на котором смысловые ориентации реализуются в конкретной деятельности — этот уровень несет на себе печать характерологических черт, особенностей и свойств и 3) психофизиологический уровень, характеризующий

2.7. Смысл в структуре личности

159

особенности строения и динамики, режимов функционирования психических процессов.

Уровни структуры личности, выделенные Б.С.Братусем, хоро­шо согласуются с введенным А.Г.Асмоловым (1984) различением в личности плана содержания — плана смысловых образований, характеризующих личность с содержательной стороны, со стороны ее мотивов, жизненных целей, общей направленности и т.д. — и плана выражения, к которому относятся такие структуры, как спо­собности и черты характера, отвечающие за особенности проявле­ний личности в деятельности. Эти проявления в плане выражения А.Г.Асмолов подразделяет на экспрессивные и инструментальные. Психофизиологический уровень, обеспечивающий функциониро­вание личностных структур, А.Г.Асмолов относит не к самой ности, з. к ее предпосылкам.

Принимая за основу основную общую логику подходов А.Г.Ас-молова и Б.С.Братуся к пониманию структуры личности, мы ус­матриваем в их теоретических моделях один принципиальный общий недостаток, который, впрочем, связан с общим состоянием психологии личности на сегодняшний день. Этот недостаток зак­лючается в недифференцированном представлении о высшем, специфически человеческом уровне структурной организации лич­ности. Нам представляется, что здесь необходимо выделять не один, а по меньшей мере два различных уровня, содержанием которых будут являться принципиально разные по своей природе структуры и механизмы. Поэтому мы считаем необходимым выделять три уров­ня структурной организации личности (см. Леонтьев Д.А., 1993): 1) уровень ядерных механизмов личности, которые образуют несу­щий психологический скелет или каркас, на который впоследствии нанизывается все остальное; 2) смысловой уровень — отношения личности с миром, взятые с их содержательной стороны, то есть, по сути, то, что обозначается понятием «внутренний мир челове­ка»; 3) экспрессивно-инструментальный уровень — структуры, характеризующие типичные для личности формы или способы внешнего проявления, взаимодействия с миром, ее внешнюю обо­лочку. (Психофизиологический уровень — уровень телесных и моз­говых механизмов — мы, вслед за А.Г.Асмоловым, склонны отнести к предпосылкам личности, а не к составным частям ее структуры).

Понимание нами экспрессивно-инструментального уровня прин­ципиально не отличается от того понимания, которое АТ.Асмолов вкладывал в понятие «план выражения», а Б.С.Братусь в понятие «уровень реализации», с тем лишь отличием, что в качестве структур этого уровня мы рассматриваем, наряду с чертами характера и спо­собностями, также роли, включенные человеком в свой репертуар.

160

глава 2. Онтология смысла

,Смысловой^Уровень мы понимаем также сходным образом — как пласту смысловых структур, в которых кристаллизованы конкретные содержательные отношения человека с миром, и которые регулиру­ют его жизнедеятельность. Этот уровень будет подробно рассмотрен в последующих главах. На этом уровне действительно осуществляется «производство смысловых ориентации», но лишь один его вид — про­изводство смысловых ориентации в процессе реальной жизнедеятель­ности человека, реализации его отношений с миром.

За критические же процессы изменения смысловых ориентации путем свободного выбора или направленной на себя рефлексивной смыслотехники отвечают ядерные механизмы личности — меха­низмы высшего уровня. Эти ядерные механизмы — свобода и от­ветственность. Трудность их постижения вытекает из того, что в личности мы не найдем некой структуры, которую можно назвать «свобода», или «ответственность», или «выбор». Это не элементы или подструктуры личности как, скажем, способности, потребнос­ти, роли или отношения. Это именно способы, формы ее существо­вания и самоосуществления, которые не имеют своего содержания. В процессе становления и формирования личности они занимают (или не занимают) центральное место в отношениях человека с миром, становятся (или не становятся) стержнем его жизнедеятель­ности и наполняются (или не наполняются) ценностным содержа­нием, которое придает смысл им самим. Наполняясь содержанием смыслового уровня они, в свою очередь, определяют линии разви­тия смысловой сферы, создают то силовое поле, в котором она фор­мируется (подробнее см. Леонтьев Д.А., 1993; Калитеевская, 1997).

2.8. Смысл и эмоция

Если несводимость смысловой реальности к познавательным процессам и механизмам очевидна и не требует специальных дока­зательств, то несводимость ее к механизмам эмоциональным не столь очевидна на первый взгляд и требует специального рассмотрения. Поэтому данный раздел мы посвятим соотношению между поняти­ями «смысл» и «эмоция».

Неоднократно подчеркивалось, что эмоции представляют со­бой механизм непосредственной презентации субъекту личностно­го смысла отражаемых им объектов, явлений и целостных ситуаций (Леонтьев А.Я., 1971; 1999; Вилюнас, 1976; 1983; 1986). Эта очевид­ная связь эмоциональных и смысловых явлений привела к тому,

2.8. Смысл и эмоция 161

что в психологической литературе эмоциональные и смысловые яв­ления и механизмы часто смешиваются, что нашло отражение даже в довольно распространенном прилагательном «эмоционально-смысловой», обе части которого зачастую мыслятся как синонимы. Специальный анализ соотношения смысла и эмоции, проведенный В.К.Вилюнасом, привел его к выводу, «что обе системы терми­нологии — "эмоциональная" и "смысловая" — описывают в пси­хологии одни и те же явления и поэтому в большой степени взаимозаменяемы» (Вилюнас, 1976, с. 66). Различия между ними, согласно В.К.Вилюнасу, заключаются лишь в меньшей обобщен­ности и большей описательности понятия «эмоция». Утверждая, «что между смысловыми и эмоциональными явлениями не может быть прослежена отчетливая различительная грань, что эмоцио­нальные отношения составляют основу смысловых образований, а понятие смысла служит лишь для специфической концептуальной интерпретации этих отношений, интерпретации, подчеркивающей прежде всего то особое развитие, которое явления эмоциональной природы получают в системе сознания» (Вилюнас, 1983, с. 199), автор в дальнейшем полностью отказывается от смысловой терми­нологии в своих работах.

Мы считаем неверными те выводы, к которым пришел В.К.Ви­люнас, поскольку о принципиальном несовпадении эмоциональной и смысловой реальности говорит несколько разных групп аргументов.

Во-первых, понятие «эмоция» при его корректном употребле­нии относится лишь к субъективным переживаниям, в отличие от понятия смысла, допускающего более широкое употребление. Как констатирует, например, Ф.Е.Василюк (1984), среди разных авторов существует единодушие в понимании эмоции как своеобразной фор­мы психического отражения, субъективной реальности. Ж.-П.Сартр подчеркивал свойство эмоции всегда обозначать (signifier) что-либо, отличное от нее самой. «Для психолога [классической тради­ции. — Д.Л.] эмоция не означает ничего, поскольку он изучает ее как факт, т.е. изолировав от всего остального» (Sartre, 1960, р. 16). Полноценный же анализ эмоциональных явлений с позиций фено­менологии исходит, согласно Сартру, из положения, что эмоция своеобразным образом означивает «...целостность сознания или, если брать в экзистенциальном плане, человеческую действитель­ность» (там же, р. 17). Эта человеческая действительность, отличная от самой эмоции, и есть, как мы стремились показать, специ­фическая смысловая реальность. Этот аргумент, апеллирующий к онтологическому статусу самой эмоции, подкрепляется одноз­начными определениями эмоций в словарях и энциклопедиях и вряд ли может быть опровергнут стремлением некоторых авторов

h - 7503

162

глава 2. Онтология смысла

(Эткинд, 1979; 1981; 1984; Вилюнас, 1986) к употреблению поня­тия «эмоция» в расширенном значении, охватывающем все отно­шения пристрастности и значимости, как субъективные, так и объективные, жизненные отношения, то есть собственно смысло-вые. Словами «эмоция», «эмоциональный» допустимо обозначать только реакцию, но не стимул, только переживание или репре­зентацию, но не события или связи явлений в жизненном мире. Эмоции коренятся в сенсорике и обладают пространственно-вре­менными, модальными и интенсивностными характеристиками (Век-кер, 1998); характеристики же смысловых явлений совсем иные.

Во-вторых, в отличие от ^эмоций, которые всегда носят неспе­цифический характер, личностный смысл всегда конкретен и со­держит явное или скрытое указание на те мотивы или другие смыслообразующие структуры, которые придают личностную зна­чимость данному объекту или явлению, а также на содержательное отношение между ними. Смысл не только всегда смысл чего-то, но и всегда по отношению к чему-то (в отличие от эмоции), и это отношение всегда конкретно. Различные личностные смыслы могут вызывать одинаковые эмоции. В то же время специфическая каче­ственная модальность — удовольствие, гнев, любопытство, горе, скука, волнение и др. — это характеристика собственно эмоции; личностный смысл сам по себе такой модальности не имеет. «Пред­мет, имеющий смысл боли, — пишет В.К.Вилюнас, — может выз­вать как бегство, стремление от него удалиться, так и агрессивную реакцию, направленную на его уничтожение» (Вилюнас, 1976, с.91). Нам, однако, представляется, что в данном примере боль — это неспецифическая эмоциональная реакция, предмет же может иметь смысл либо угрозы, либо преграды, что и обусловливает различие поведенческих реакций.

В-третьих, эмоция является главной, но не единственной фор­мой субъективной презентации в образе личностного смысла объек­тов и явлений. Смысл может находить выражение и в других, неэмоциональных формах, например, в эффектах пристрастного структурирования и искажения психического образа, а также в фе­номенах сгущения образа (в сновидениях), метафоры (в языке), монтажа (в кино), имеющих единую природу. И искажение в обра­зе содержательных характеристик отражаемых объектов или явле­ний «в угоду» потребностям и ценностям субъекта, и возникновение нового смысла из неожиданного сочетания образов, взятых из раз­ных контекстов, могут не сопровождаться каким-либо эмоцио­нальным выделением и не замечаться субъектом. Более подробно феноменология подобных трансформаций образа будет рассмотре­на ниже, в разделе 3.1.

,

2.8. Смысл и эмоция 163

В-четвертых, несовпадение эмоций и смысла выпукло про­является при психологическом анализе искусства (подробнее см. Леонтьев Д.А., 1998 а). Традиционно искусство связывали с эмоци­ональной сферой человека, противопоставляя его по этому па­раметру, в частности, науке. Однако неадекватность описания искусства только на языке эмоций подтверждается тем фактом, что наиболее прямое, интенсивное и очевидное воздействие на эмо­ции в чистом виде оказывает как раз не «высокое» искусство, а квазихудожественные коммерческие суррогаты. Что же касается подлинного искусства, то оно соотносится не с эмоциями, а с лич­ностью, которая несводима ни к интеллектуальной, ни к эмоцио­нальной сфере. Надо сказать, что в прокрустово ложе дихотомии аффект—интеллект, все еще характерной для современной психо­логии, особенно на Западе, не укладывается не только искусство, но и многое другое.

Различение квазиискусства и истинного искусства по критерию «для эмоций—для личности» хорошо согласуется с выделением двух классов эмоциональных процессов в восприятии искусства — рефлексии и реакции (Cupchik, Winston, 1992). Реактивная модель Предполагает, что «интерпретативная активность сознания редуци­руется, а акцент делается на простом эмоциональном отклике» (там же, р. 70). Авторы этого различения Дж.Купчик и Э.Уинстон приводят в качестве иллюстрации реактивно ориентированного искусства сентиментальные романы, строящиеся по жестко стерео­типным схемам. «Когда интерпретация направляется стереотипами или прототипами, требуется меньше интерпретативной переработ­ки и легко может быть вызван простой аффективный отклик» (там же, р.75). Реакция осуществляется в основном на уровне простых телесных (физиологических) проявлений, связанных с рассмот­ренными нами выше настройками. Напротив, рефлексивный тип восприятия связан со сложными процессами когнитивной перера­ботки, интерпретации и оценивания, присущими эстетически раз­витым реципиентам. Проведенные Дж.Купчиком и Э.Уинстоном эксперименты показывают, что два различных типа восприятия, которые демонстрируют эстетически развитые и неразвитые реци­пиенты, выпукло проявляются даже в языке, которым те и другие описывают художественные произведения.

В-пятых, разведение личностного смысла и эмоции и де­монстрация влияния первого на вторую оказалось возможным в психологических экспериментах. Так, обусловленность различий в формах эмоционального реагирования различиями соответствующих смыслов была показана Н.И.Наенко (1976). Задавая испытуемым различный личностный смысл выполняемой ими деятельности (ак-

164

глава 2. Онтология смысла

\\

туализируя разные мотивы), она зафиксировала соответствующие им различия в форме психической напряженности, возникающей у испытуемых в процессе деятельности. Отчасти схожие эксперименты проводила М.В.Ермолаева (1980; 1984). Изучая состояния удовлет­ворения от работы, она обнаружила зависимость этого состояния от активности субъекта и от структурных характеристик деятель­ности, придя к выводу о том, что трансформации личностно-смыслового вектора определяют качество эмоционального аспекта функциональных состояний при изменении мотива деятельности и условий ее протекания. Аналогичные результаты были получены ею при изучении тревоги. Общий вывод формулируется ею вполне од­нозначно: «Трансформации личностного смысла — опосредующее звено влияния мотивов и условий деятельности на содержание эмо­циональных состояний» (Ермолаева, 1984, с. 89).

В экспериментах М.И.Лисиной и С.В.Корницкой (1974) обна­ружилась зависимость эмоционального отношения детей раннего возраста и дошкольников к взрослому от того, насколько содержа­ние общения между ними соответствовало уровню потребности в общении у ребенка на данной возрастной ступени. Б.Вайнер с со­авторами обнаружили качественные различия эмоционального пе­реживания успехов и неудач в зависимости от того, каким факторам испытуемые атрибутировали успех или неудачу, то есть в какие си­стемы смысловых связей они их помещали (см. Хекхаузен, 1986 б, с. 166—167). Зависимость эмоциональной оценки дошкольниками собственной деятельности от того, оценивался ли ими централь­ный фрагмент деятельности, несущий в себе ее главный смысл, или же относительно периферийный фрагмент той же деятельнос­ти, зафиксирована в опытах Т.П.Хризман с соавторами (1986, с. 130). Четкое теоретическое и экспериментальное разведение смыс­ловых и эмоциональных аспектов регуляции деятельности и рас­крытие их соотношения дано в цикле исследований регуляции мыслительной деятельности под руководством О.К.Тихомирова (см. Виноградов, Долбнев, Спгеклов, 1977; Бреслав, 1977; Васильев, 1979; 1998; Васильев, Поплужный, Тихомиров, 1980; Тихомиров, 1984).

Примеры, наглядно демонстрирующие зависимость эмоцио­нального переживания некоторого события от целостной иерархи­ческой системы жизненных отношений, в которую это событие включено, от его психологического контекста, легко найти и в повседневной жизни. Таким образом, оснований для различения смысловой и эмоциональной феноменологии более чем достаточно. Мы видим, что эмоциональная реакция, как правило, сигнализи­рует нам о личностном смысле. Можно говорить о том, что эмоции выполняют вспомогательную функцию презентации личностного

2.9. заключение по главе 2

165

смысла на осознаваемом уровне, не столько содержательно отобра­жая его (это невозможно, поскольку смысл гораздо сложнее и глуб-ЖЈ^моции), сколько привлекая к нему внимание и ставя задачу на его содержательное раскрытие. Характеристика эмоций как чув­ственной ткани смысла (Василюк, 1993) представляется нам весь­ма точной.

Таким образом, понятие смысла, выводя анализ за пределы сознания, в плоскость жизненного мира, позволяет преодолеть би­нарную оппозицию аффекта и интеллекта, познания и чувства, в плену которой человекознание продолжает оставаться еще со вре­мен античности.

2.9. заключение по главе 2

/

Глава 2 носит наиболее обобщенный характер во всей работе и по уровню рассматриваемых в ней проблем, и по уровню абст­ракции в теоретическом анализе. В ней в большинстве рассматрива­лись вопросы такого уровня обобщенности, который не позволяет использовать конкретный эмпирический материал для обоснова­ния выдвигаемых положений. Об обоснованности этих положений можно судить лишь косвенно — по тому, насколько предлагаемые теоретические построения позволяют продвинуться в решении имеющихся проблем и повысить объяснительный потенциал поня-тия_смысла.

В разделе 2.1. задана общая методологическая установка на рас­смотрение смысловой реальности как многомерной, одновременно включенной в несколько систем отношений и движущейся в них по специфическим законам этих систем. Мы выделили тци^ плоскости рассмотрения смысловой реальности и, соответственно, три аспек­та смысла — онтологический, феноменологический и деятельност-ный, из которых важнейшим является онтологический аспект — рассмотрение смысла в контексте жизненного мира и жизненных отношений субъекта. Это позволило нам сформулировать ключевой для развиваемого нами подхода принцип бытийного опосредования смысловой реальности. Смысл с учетом этого был определен как отношение между субъектом и объектом или явлением действитель­ности, которое определяется местом объекта (явления) в жизни субъекта, выделяет этот объект (явление) в образе мира \\ вопло­щается в личностных структурах, регулирующих поведение субъек­та по отношению к данному объекту (явлению).


..Он

л///

166

1

глава 2. Онтология смысла

Следующие три раздела посвящены подробному анализу онтоло­гического плана смысловой реальности — жизненного мира субъек­та—и переходу от этого плана к деятельностному плану анализа. Последнее стало возможным благодаря введенному М.К.Мамардаш-вили понятию превращенной формы. Смысловые структуры личнос­ти, регулирующие процессы жизнедеятельности субъекта на кон­кретно-психологическом уровне рассмотрения, понимаются нами как превращенные формы жизненных отношений. Была построена классификация видов смысловых структур и представление об их взаимосвязях. Специально были рассмотрены пути и механизмы по­рождения смыслов в жизненных отношениях, выделено и описано шесть таких механизмов.

Три следующих раздела посвящены определению места смыс­ловой реальности в сознании, деятельности и личности человека. Было обосновано наличие смысловой стороны или аспекта, посто­янно присутствующего в каждой из этих трех реальностей, показа­но конкретное место, которое она занимает, и функция, которую он выполняет. Наконец, в последнем разделе получило всесторон­нее обоснование положение о несводимости смысловой реальности к эмоциональной. Тем самым понятие смысла позволяет преодолеть бинарную оппозицию аффекта и интеллекта.

Работа, выполненная в этой главе, позволяет нам говорить о смысловой реальности не только как о полиформной реальности, проявляющей себя в разных конкретных формах, но и как о реаль­ности многомерной, на которую можно смотреть под разными угла­ми зрения. При рассмотрении ее в разных аспектах получаются разные, не совпадающие между собой картины, совместить кото­рые в непротиворечивое целостное представление позволяют поло­жения о тройственной природе смысловой реальности и о ключевой роли бытийного опосредования. Содержание данной главы задает концептуальную рамку для построения понятия смысла на новой методологической основе. Теперь, однако, предстоит наполнить эту рамку конкретно-психологическим содержанием, обратившись к анализу движения смысла в процессах регуляции жизнедеятельнос­ти субъекта: к рассмотрению функционирования отдельных смысло­вых структур, их взаимосвязей, взаимопереходов и закономерностей структурной организации.




'" 1'!'

глава 3.

смысловые структуры, их связи и функционирование

Мотивы, отношения, среда

и прочее — все это жизнь. А к жизни

нас приучили относиться как

к объекту наших умозаключений

И.Бродский

3.1. Личностный смысл:

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ИНДИКАЦИЯ

И ТРАНСФОРМАЦИЯ ПСИХИЧЕСКОГО ОБРАЗА

*

Мы начнем наш анализ отдельных структурных составляющих смысловой сферы личности с личностного смысла по двум причи­нам. Во-первых, это понятие долгое время было единственным, служившим для описания смысловой реальности в ее как объек­тивных, так и субъективных аспектах. Поставив и начав решать за­дачу более дифференцированного описания смысловой реальности, мы должны, во избежание недоразумений, позаботиться о четком определении границ понятия личностного смысла, которые оно принимает, входя составной частью в разрабатываемый нами по­нятийный аппарат. Во-вторых, личностный смысл, наряду со смыс­ловой установкой, входит в подкласс регуляторных смысловых структур, непосредственно влияющих на процессы деятельности и психического отражения, и может быть тем самым описан без об­ращения к другим смысловым структурам, на основании одних лишь эмпирически наблюдаемых регуляторных эффектов.

Исходным для нас выступает узкое понимание личностно­го смысла как составляющей индивидуального сознания, выра­жающей пристрастность этого сознания, обусловленную связью последнего с потребностно-мотивационной сферой субъекта, с ре­альностью его жизни в мире (Леонтьев А.Н., 1977, с. 152—153). В психическом образе необходимо присутствует момент субъективно-личностной пристрастности, отражение не только самих явлений

168 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

или предметных отношений, но и их жизненного смысла для чело­века, отношения к его потребностям (Рубинштейн, 1959, с. 124; Леонтьев А.Н., 1977, Вилюнас, 1983 и др.) В непосредственном восприятии и представлении объекты и явления действительности предстают перед нами «окрашенными» в тот личностный смысл, который они имеют для нас вследствие своего объективного места в нашей жизнедеятельности, отношения к реализации наших по­требностей И даже рефлексивная дифференциация предметного содержания и эмоционального отношения возможна не всегда. Ча­сто не удается отделить от объекта его смысл, рассматривать его беспристрастно, «со стороны»; отчетливее всего это видно на при­мере восприятия других людей, хорошо нам знакомых.

Личностный смысл объектов и явлений действительности — это характеристика, которую они приобретают, будучи презентирова-ны субъекту в образе. «Образ — отражение предмета, и отражается в образе предмет так, как он выступает в реальных жизненных от­ношениях, в которые вступает с ним субъект» (Рубинштейн, 1957, с. 230). Личностный смысл не совпадает с жизненным смыслом. Если жизненный_с_мысл — это объективная характеристика_отношения объектов и явлений действительности к жизнедеятельности субъек-тҐ, то личностный смысл — это форма субъективного^Ътражения этого отношения в сознании субъекта, в его образе мира. Различие жизненного и личностного смысла объектов и явлений можно проиллюстрировать примерами неадекватного по тем или иным причинам отражения жизненного смысла в личностном — преуве­личения или преуменьшения субъективно воспринимаемой значи­мости объекта (явления) по сравнению с его объективной ролью в жизни субъекта. Так, в пословицах «У страха глаза велики» и «Пу­ганая ворона куста боится» отражена психологическая закономер­ность, состоящая в преувеличении кажущейся опасности объектов и явлений, не столь опасных на самом деле. В качестве обратного примера можно привести «слепоту» многих курильщиков по отно­шению к объективной информации о вреде курения; в их сознании курение не окрашено негативным личностным смыслом.

За понятием личностного смысла стоит конкретная психологи­ческая реальность, конкретная феноменология. Эта феноменология иллюстрирует специфическую функцию личностного смысла как одного из элементов системы смысловой регуляции жизнедеятель­ности — функцию презентации субъекту в образе роли и места отражаемых объектов и явлений действительности в его жизнедея­тельности. Эта функция личностного смысла реализуется через по­средство двух различных психологических механизмов — механизма эмоциональной индикации и механизма трансформации образа.

3.1. Личностный смысл

169

Механизм эмоциональной индикации неотделим в сознании психолога от самого понятия личностного смысла, которое, как правило, иллюстрируется феноменами специфической эмоциональ­ной окраски значимых образов восприятия и представления (см. Леонтьев А.Н., 1971; Вилюнас, 1976; 1983 и др.). Мы замечаем что-то, вспоминаем или думаем о чем-то с радостью, с грустью, с удив­лением, с отвращением и т.д.; эмоции, таким образом, сообщают нам на своем специфическом «языке» непосредственную оценку значимости сопровождаемых ими образов, то есть оценку отноше­ния соответствующих объектов и явлений к реализации потреб­ностей субъекта. А.В.Запорожец использует специальное понятие эмоциональных образов для обозначения образов, «в структуре ко­торых значительное место занимают особо значимые для субъекта объекты, события, отмеченные ярко выраженным личностным от­ношением» (Запорожец, 1986 б, с. 23). В несколько ином значении то же понятие использует А.М.Эткинд (1979). Итак, эмоциональная индикация является ведущей формой презентации субъекту лично­стного смысла объектов и явлений действительности.

Нам нет необходимости приводить здесь конкретные примеры эмоциональной индикации — они общеизвестны. Более того, в пре­дыдущем разделе мы специально рассмотрели проблему соотноше­ния личностного смысла и эмоции, которые нередко мыслятся как синонимы. Эмоции есть своеобразная форма отражения, однако это «вторичное» отражение, отражение определенных характеристик самого чувственного образа, а именно тех, которые выражаются понятием «личностный смысл». «Сами переживания... еще не от­крывают субъекту своей природы... Их реальная функция состоит лишь в наведении субъекта на их действительный источник, в том, что они сигнализируют о личностном смысле событий, разыгрыва­ющихся в его жизни» (Леонтьев А.Н., 1977, с. 157).

С этим же связаны и феноменологические различия между непосредственной эмоциональной индикацией и рефлексивным осознанием личностного смысла, стоящего за эмоциональным переживанием. Личностный смысл всегда конкретен; явно или скрыто он содержит указание на те мотивы, которые придают лич­ностную значимость данному объекту или явлению, и на содержа­тельное отношение между ними: смысл не только всегда смысл чего-то, но и всегда по отношению к чему-то, и это отношение всегда качественно определено. Эмоция, напротив, дает лишь об­щую, поверхностную характеристику личностного смысла; эмоция упрощает реальную сложность жизненных отношений, что являет­ся своеобразной платой за яркость их презентации в субъективной реальности при отражении в форме эмоции.

170 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

Эмоциональная окраска не является единственной формой пре­зентации в образе личностного смысла. Последний проявляется так­же в виде эффектов трансформации психического образа. Эти эффекты лишь недавно начали обращать на себя внимание авто­ров, принадлежащих к различным школам и направлениям (Эт-кинд, 1981; 1984; Петренко, 1983; Иосебадзе, Иосебадзе, 1985; Запорожец, 1986 б и др.), но еще не стали предметом специаль­ного исследования. Трансформации, о которых идет речь, пред­ставляют собой структурирование образов целостной ситуации, в которой одни объекты и явления выступают на передний план, другие, напротив, затушевываются; меняются субъективные связи между элементами ситуации и искажаются отдельные соотношения (пространственные, временные и др.). Ю.К.Стрелков отмечает, что попытка описать перцептивное пространство-время в чисто когни­тивном аспекте реальна лишь как научно-аналитическая абстракция. «В жизни, в условиях реальных действий перцептивное простран­ство-время пронизано смыслами. Если перед субъектом, решающим задачу в знакомой ситуации, вдруг появляется опасный предмет, то все пространство-время стягивается к месту и времени крити­ческого события. Когда опасность проходит, то в зоне восстанавли­ваются прежние дифференциации» (Стрелков, 1989, с. 19).

Причиной этих трансформаций выступает личностный смысл, характеризующий те или иные элементы ситуации в аспекте их свя­зи с жизнедеятельностью субъекта, места и роли в ней; при этом трансформация образа может сопровождаться, а может и не сопро­вождаться эмоциональной индикацией. Мы считаем необходимым остановиться подробно на описании и систематизации эффектов трансформации образа по причине их неизученности, ограничив­шись при этом анализом искажений отдельных параметров воспри­нимаемых объектов и явлений, и не затрагивая структурирование образов целостной ситуации. Непревзойденным по сей день фено­менологическим описанием такого структурирования является ана­лиз восприятия одного и того же ландшафта в мирной обстановке и в условиях военных действий, выполненный К.Левином почти 70 лет назад (см. Lewin, 1982, с. 315—325).

Остается сделать еще одну оговорку. Трансформации образа мо­гут быть порождены как устойчивыми особенностями структуриро­вания личностью целостной картины мира, так и преходящим влиянием сиюминутных мотивов. Немало зависит также от самих /воспринимаемых объектов и явлений. По отношению ко многим из них мы уже обладаем определенным априорным отношением, ко-торое является следом опыта взаимодействия с этими объектами и явлениями, отражает их жизненный смысл и фиксируется в лично-

3.1. Личностный смысл ,\>> 171

сти в форме диспозиционных структур и структур субъективной се­мантики (Артемьева, 1986; 1999). В то же время и новые для нас объекты и явления также с самого начала вызывают пристрастное к себе отношение, оцениваются под углом зрения их личностного смысла. В данном разделе, описывая феноменологию структуриро­вания и искажения образа его личностным смыслом, мы не будем различать трансформации, обусловленные устойчивыми и ситуатив­ными причинами; это различие — различие факторов, которые мо­гут порождать личностный смысл — будет раскрыто в последующих разделах.

Описание феноменов личностно-смысловых трансформаций об­раза мы начнем с рассмотрения трансформаций пространствен­ных измерений в картине мира, которые, как показал А.М.Эткинд (1979), сами по себе несут мощный аффективно-смысловой потен­циал. Примером такого искажения, кочующим из одной публика­ции в другую и из одного контекста в другой, являются результаты выполненного в 1947 году эксперимента Дж.Брунера и К.Гудмэна (см. Брунер, 1977, с. 65—80), в которых был зафиксирован факт пре­увеличения детьми видимого размера монет по сравнению с ана­логичными картонными кружками, причем степень искажения была тем больше, чем больше достоинство оцениваемых монет. Эффект преувеличения оказался существенно выше для детей из бедных семей, чем для детей из семей богатых. Преувеличение размера оказалось характерным не только для объектов, обладаю­щих устойчивым, фиксированным смыслом: Лэмберт, Соломон и Уотсон получили эффект преувеличения размеров жетонов, за ко­торые дети могли получить конфеты в специальном автомате. Ха­рактерно, что когда дети перестали получать что-либо, эффект переоценки величины исчезал (см. Рейковский, 1979, с. 215).

Тенденция к преувеличению значимых объектов распространяет­ся и на объекты, отношение к которым является отрицательным. Так, Брунер и Постман, исследуя восприятие величины символических изображений, обнаружили эффект преувеличения по сравнению с нейтральным изображением изображений как знака доллара, так и свастики, хотя для свастики преувеличение было меньше, чем для знака доллара (Bruner, Postman, 1958). Этот эффект, которому Брунер и Постман не дают убедительного объяснения, можно рассматривать как отражение их смысла как потенциальной угрозы (ср. понятие «значимость-тревожность» у М.А.Котика (1985)).

Трансформациям подвергаются отнюдь не только символические изображения. Так, исследования образа «физического Я» показали, что женщины с нормальной комплекцией, позитивно оценивающие собственную внешность, склонны видеть себя более тонкими, чем

172 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

они есть на самом деле, а женщины, недовольные своей внешнос­тью, воспринимают свою талию более широкой, чем в действитель­ности. В обоих случаях искажение образа служит подтверждению исходной оценки (Дорожевец, 1986, с. 9).

Другой вариант искажения образа — образа другого человека — продемонстрирован в интересном исследовании П.Уилсона, кото­рый «представлял студентам нескольких классов своего колледжа одного и того же мужчину, называя его "мистер Инглэнд". В одном классе "мистер Инглэнд" выступал как студент из Кэмбриджа, во втором — как лаборант, в третьем — как преподаватель психоло­гии, в четвертом — как "доктор Инглэнд, доцент из Кэмбриджа", а в последнем — как "профессор Инглэнд из Кембриджа". После того, как иностранный гость ушел, студентов попросили максимально точно оценить рост "мистера Инглэнда". Оказалось, что по мере сво­его подъема по лестнице научных званий, "мистер Инглэнд" неук­лонно увеличивался в росте, так что последняя группа оценила его рост на пять дюймов выше, чем первая. Рост преподавателя, кото­рый ходил вместе с "мистером Инглэндом" и звание которого не менялось, во всех классах оценили совершенно одинаково» (см. Кон, 1979, с. 37—38). В этом случае, однако, более вероятно, что личнос-тно-смысловые искажения имеют место не в процессе восприятия, а в процессе извлечения образа из памяти, что, впрочем, почти не влияет на оценку и интерпретацию результатов этого эксперимента в нашем контексте. Тот же эффект в утрированном виде отображен в одном из рассказов Дж. Родари (1985). Его герой — профессор Гро-зали — всегда становился выше ростом в дни опроса своих студен­тов, обычно не меньше, чем на четверть метра. Брюки становятся ему коротки, а в кульминационный момент опроса он даже ударя­ется головой о потолок и набивает себе шишку. Когда, однако, изобретательным студентам удается посеять в нем сомнения в своих знаниях, поколебать его самоуверенность, он сразу уменьшается в росте и в весе так, что в конце концов ему приходится даже встать на стул и подпрыгивать, чтобы увидеть весь класс.

Интересно, что особый личностный смысл тех или иных объек­тов может являться не только причиной искажений их образов, но и, напротив, препятствием к их искажению! Этот эффект обнару­жился в серии экспериментов У.Витграйха (Wittreich, 1959). Серия экспериментов проводилась с использованием специальных иска­жающих линз различной силы. В одном из них испытуемыми были больные с ампутированными конечностями: при определенной силе линз, искажающей облик обычных здоровых людей, незнако­мые товарищи по несчастью — такие же инвалиды, как и они сами — воспринимались ими без искажений. В другом эксперименте ис-

3.1. Личностный смысл

пытуемыми были матросы-новобранцы; искажение облика другого такого же новобранца имело место при линзах в 1,5 раза более сла­бых, чем те, при которых возникало искажение облика человека с офицерскими знаками различия. Исследования самовосприятия через те же линзы с помощью обычного зеркала показали, что девочки, которых больше заботит собственная внешность, воспри­нимают себя с меньшими искажениями, чем мальчики того же возраста; вообще, собственный облик воспринимается обычно лишь с мелкими, частными искажениями, в отличие от облика дру-1их людей.

К трансформациям в образе пространственных отношений при­надлежат также феномены искажения расстояний и субъективного структурирования топографических характеристик среды обитания в масштабе города или отдельного его района (см., например, об этом Добрицына, 1984; Величковский, Блинникова, Лапин, 1986; Стрелков, 1989; и др.). Общие закономерности, выявленные в этих исследованиях, сводятся к тому, что функциональные участки го­рода или городского района в представлении живущих или работа­ющих на этой территории горожан группируются в пространстве по параметру их места в системе жизнедеятельности испытуемых, то есть по их личностно-смысловой характеристике, не обязательно презентированной в эмоциональной форме. «Изображая карту-путь, человек сильно искажает местность: в начале пути предметы пре­увеличены, в конце — приуменьшены, начало располагается ближе к рисующему субъекту, конец — дальше» (Стрелков, 1989, с. 41). Эффект группировки выражается в субъективном сокращении рас­стояний между функционально взаимосвязанными объектами и, наоборот, преувеличении расстояний между объектами, входящи­ми в разные группы.

Второй класс феноменов структурирования образа — это транс­формации временных параметров действительности, которые, так же как и пространственные, тесно связаны с выражением пристра­стности отношения человека к миру (Эткинд, 1979). В определенном отношении временное измерение более нагружено для человека личностным смыслом, чем пространство, потому что человеческая деятельность не всегда протекает в пространстве (например, тео­ретико-познавательная деятельность, логическое мышление), но всегда — во времени. Время, таким образом, всегда выступает для человека как универсальный ресурс любой деятельности, или же, в случае ожидания событий, не зависящих от собственной деятель­ности субъекта, время становится барьером, отделяющим субъекта от осуществления этого события. Тем самым время никогда не бы­вает иррелевантным по отношению к человеческой жизнедея-

174 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

тельности и всегда нагружено для человека личностным смыслом. Личностный смысл временных отрезков отражается как в их не­посредственной эмоциональной оценке, так и в феноменах субъек­тивной переоценки или недооценки скорости течения времени.

Обратимся вначале к экспериментальным исследованиям зако­номерностей оценивания небольших отрезков времени — секунд и минут (Элькин, 1962; Фресс, 1978). Феномены субъективной пере­оценки и недооценки скорости течения времени в различных зна­чимых ситуациях обратили на себя внимание ученых задолго до нашего века, однако их экспериментальное изучение началось от­носительно недавно. П.Фресс выделяет три различных типа ситуа­ций, влияющих на субъективную оценку времени. Первая из них — ситуация ожидания, которая «не требует от нас никакой специфи­ческой активности, все наши помыслы сосредоточены на предсто­ящей деятельности» (Фресс, 1978, с. 115). В этом случае наблюдается переоценка длительности временных интервалов, время течет мед­леннее, особенно в ситуации ожидания неприятного события. П.Фресс приводит результаты эксперимента Дж.Фолка и Д.Бинд-ры, обнаруживших эффект переоценки длительности временных интервалов, завершающихся ударом электротоком; в контрольной группе, где вместо тока давался звуковой сигнал, эффект перео­ценки не наблюдался (Фресс, 1978, с. 116). Аналогичный эффект возникает при оценке временных промежутков, заполненных не­приятными ощущениями: так, Уотс и Шэррок зафиксировали у испытуемых-фобиков переоценку длительности временных интер­валов, в течение которых им приходилось разглядывать крупного паука в стеклянной банке (Watts, Sharrock, 1984). У контрольной группы испытуемых наблюдалась скорее обратная тенденция.

Вторая описываемая П.Фрессом ситуация — это ситуация выпол­нения деятельности, не поглощающей субъекта полностью, то есть включающей в себя также момент ожидания. Эффект в этом случае оказывается подобен предыдущему, то есть субъективное течение времени замедляется, что выражается в переоценке длительности временных интервалов. Дж.Лоэлин обнаружил существенную корре­ляцию между оцениваемой длительностью и непривлекательностью задачи (см. Фресс, 1978, с. 116). Повышение интереса к выполняемой деятельности приводит к уменьшению оценки субъективной дли­тельности временных интервалов. Также влияет на оценку времени переживание успеха в выполняемой деятельности; наоборот, пред­чувствие неудачи заставляет время течь более медленно, причем этот эффект тем более выражен, чем сильнее испытуемые мотивированы на выполнение задания (см. Фресс, 1978, с. 117).

3.1. Личностный смысл

175

Наконец, третья ситуация возникает при выполнении деятель­ности, которой мы полностью поглощены. В этом случае время субъективно течет очень быстро и длительность временных интер­валов недооценивается. Отличие третьей ситуации от первых двух демонстрируют эксперименты Д.Г.Элькина. В одном из них сравни­валось оценивание временных интервалов учащимися вечерней школы в период экзаменационной сессии и во время выпускного вечера. В первом случае имела место стойкая недооценка длитель­ности временных интервалов, во втором — столь же выраженная переоценка (Элькин, 1962, с. 263—265). Этот эксперимент иллюст­рирует различия между первым и третьим типом ситуаций по П.Фрессу. Другой эксперимент Д.Г.Элькина иллюстрирует разли­чия между ситуациями второго и третьего типа. Группа испытуемых читала рассказ Горького «Старуха Изергиль», а на другой день — страницы русско-французского словаря, в течение того же време­ни, которое заняло у них чтение рассказа. При оценке времени обоих занятий 95 % испытуемых недооценили время, ушедшее на чтение рассказа и 90 % переоценили время, ушедшее на чтение словаря (там же, с. 265—266). Обобщая наш поверхностный обзор исследований восприятия и оценки коротких интервалов времени, мы можем заключить, что временные интервалы оцениваются как более длинные в тех случаях, когда они имеют личностный смысл барьера, отделяющего субъекта от значимых событий, либо лично­стный смысл ресурса, расходуемого впустую, без пользы. Те же ин­тервалы оцениваются как более короткие в тех случаях, когда они имеют личностный смысл продуктивно используемого ресурса.

Схожие закономерности можно наблюдать и при оценке вре­менных соотношений между событиями в масштабе всей жизни субъекта. Имеющиеся данные немногочисленны и неоднозначны; вместе с тем есть эмпирические подтверждения зависимости пере­живания «сжатости» времени, переживания его непрерывности и психологического возраста от различных характеристик смысловых связей между основными событиями жизни субъекта, присутству­ющих в субъективной картине жизненного пути (Головаха, Кроник, 1984).

К третьей группе феноменов трансформации образа относятся трансформации причинно-следственных отношений. А.М.Эткинд (1984), описывая характеристики субъективной реальности, отно­сит причинно-следственные отношения к более высокому уровню, чем пространственно-временные характеристики. Причинно-след­ственные отношения и их отражение человеком также выступают важнейшим аспектом его жизнедеятельности, поскольку они опре­деляют границы возможностей человека как субъекта предметно-

176 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

практической деятельности воздействовать на мир, создавать, стро­ить и изменять условия своей собственной жизни.

Эффект личностно-пристрастного искажения причинно-следст­венных связей прекрасно демонстрирует проведенное на старших дошкольниках исследование Е.В.Субботского. Пользуясь специаль­но сконструированной шкатулкой с двойным дном, позволявшей устраивать «исчезновение» положенных в нее плоских предметов и их «появление из ничего», Е.В.Субботский (Subbotsky, 1991) изу­чал соотношение у дошкольников представлений о противоестест­венности подобных переходов («норма перманентности стабильного объекта») и представлений об их возможности, подкрепляемых де­монстрируемыми эффектами («норма неперманентности»). Было, в частности, обнаружено, что в ситуациях появления в пустой шка­тулке марки (которую ребенок мог забрать себе) дети всех воз­растных групп гораздо чаще признавали возможность магического объяснения случившегося, чем в обратных случаях, когда поло­женная в шкатулку марка исчезала. В последнем случае дети реши­тельно отвергали возможность такого невыгодного «волшебства» и упорно стремились раскрыть секрет устройства шкатулки.

Эмпирическим материалом, на котором наиболее наглядно вы­ступает зависимость отражения причинно-следственных связей от их личностного смысла, являются психологические исследования каузальной атрибуции (см. Хекхаузен, 1986 б, гл.10, с. 11). Когни­тивные схемы, на основании которых люди объясняют причины тех или иных исходов наблюдаемых ими ситуаций, работают эф­фективно до тех пор, пока оцениваемые ситуации остаются ин­дифферентными к жизни самого испытуемого субъекта. Когда же приходится объяснять собственное поведение, то «логико-рацио­нальные правила использования информации могут искажаться в угоду субъективно-значимым интересам» (Хекхаузен, 1986 б, с. 98). Х.Хекхаузен приводит большое число экспериментальных свиде­тельств такого искажения. Общая закономерность сводится к тому, что при оценке собственных действий люди склонны в большей степени объяснять успехи личностными, а неудачи — ситуацион­ными факторами, чем при оценивании действий других людей. Этот эффект асимметрии атрибуции, проявляющийся в тех ситуациях, когда у испытуемого нет оснований ожидать, что его атрибуция будет подвергнута другими критической проверке, служит стаби­лизации самооценки (Хекхаузен, 1986 б, с. 98—102). Интересно, что испытуемые, у которых доминирует тенденция избегания неудачи, демонстрируют обратную зависимость: они больше склонны при­писывать себе ответственность за неудачи, а ответственность за успех

3.1. Личностный смысл

177

относить за счет везения (там же, с. 145). Аналогичные индивиду­альные различия в асимметрии атрибуции успехов в общении были обнаружены для учеников с высоким и низким социометрическим статусом (там же, с. 181). В обоих случаях асимметрия атрибуции «работает» на сохранение сложившейся Я-концепции и самооцен­ки — как высокой, так и низкой.

Личностно-смысловая обусловленность искажений причинно-следственных связей связана, как нам представляется, прежде все­го с тем, что причинно-следственные связи являются наиболее естественной когнитивной основой для установления смысловых связей, то есть смысл того или иного явления во многом опреде­ляется его причинным объяснением. Применительно к описанным выше феноменам это, в частности, означает, что успех в решении задачи будет иметь личностный смысл личного достижения лишь в том случае, если в качестве его причины будут рассматриваться способности и старания, а не везение; неудача, соответственно, только в этом случае будет иметь личностный смысл поражения. В обоих случаях причинно-следственные связи субъективно отража­ются таким образом, чтобы личностный смысл результата согласо­вывался с отношением субъекта к себе, которое представляет собой «наиболее интегральный личностный смысл» (Сталин, 1981, с. 104).

К четвертой группе феноменов личностно-смысловых трансфор­маций образа мира мы относим трансформации вероятностных характеристик действительности. Жизненная значимость этого измерения событий, происходящих в мире, обусловлена тем, что мы живем в чрезвычайно сложном, многомерном мире и не можем точно прогнозировать события, которые будут происходить даже в самом ближайшем будущем. Однако без предвосхищения результа­тов наших действий, производимых ими изменений во внешнем мире, да и просто контролируемых нами событий мира человечес­кая деятельность просто не могла бы осуществляться. Готовность субъекта к предстоящим событиям во многом обеспечивается меха­низмом вероятностного прогнозирования, учитывающим два основ­ных параметра события: его значимость и вероятность (Фейгенберг, Иванников, 1978).

Исследования субъективного отражения значимости и вероят­ности событий в индивидуальной картине мира показывают, одна­ко, что субъективная значимость и субъективная вероятность не являются независимыми друг от друга (Котик, 1978; 1981; Котик, Сиртс, 1983). Субъективная вероятность событий оценивается людь­ми посредством отнесения их под одну из рубрик нечеткого мно­жества, образуемого понятиями «никогда», «редко», «иногда»,

ГГГ

178 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

«часто», «всегда», границы между которыми отсутствуют. Опериро­вание этой шкалой по отношению к тем или иным событиям опре­деляется не только объективной вероятностью событий, но и их значимостью: чем значимее событие, тем при меньшей вероятнос­ти его появления оно расценивается как «частое» (Котик, 1978). На оценку субъективной вероятности событий оказывает влияние опыт и индивидуальные особенности испытуемых. В частности, М.А.Котик показал, что электрики, часто нарушающие технику бе­зопасности и получающие травмы, оценивают травмы средней тя­жести как частые при вероятности их получения в данной ситуации в 30 %, а осторожные электрики — уже при вероятности 20 % (Ко­тик, 1981).

В других исследованиях было получено аналогичное преувели­чение субъективной вероятности значимых событий в числовой оценке. В наибольшей степени это касается оценивания вероятнос­ти собственных успехов и неудач. К.Шнайдер показал, что испыту­емые в этих условиях демонстрируют сдвиг шкалы субъективной вероятности успеха в сторону объективно более сложных заданий (см. Хекхаузен, 1986 б, с. 15). В ситуации оценки случайных событий сдвига шкалы субъективной вероятности обнаружено не было.

Интерпретация закономерностей искажения субъективной оценки вероятности исходит из роли этого параметра в преднаст-ройке субъекта к определенной деятельности. «Ожидание (или сознательное неожидание) события и есть одна из форм воздей­ствия на характер взаимодействия человека с событием» (Асеев, 1982, с. 239). Готовность реагировать на высокозначимые события столь же важна, как и готовность реагировать на высоковероятные события: за неадекватное реагирование на высокозначимое, пусть даже почти невероятное событие приходится иногда расплачивать­ся дорогой ценой. Поэтому, как отмечает В.Г.Асеев (1981), человек практически не ожидает малозначимые и маловероятные события и, напротив, ожидает высокозначимые или высоковероятные. Эти два параметра тем самым оказываются тесно взаимосвязанными: «Одно и то же по внешнему проявлению поведение... может быть следствием либо преувеличения (преуменьшения) значимости со­бытия, либо... субъективной его вероятности» (Асеев, 1981, с. 317). Искажение субъективной вероятности может быть вызвано и ины­ми факторами. Так, нередко (как, например, в описанных выше экспериментах К.Шнайдера) оно отражает факт принятия желае­мого за действительное. «Здесь содержательно-смысловые обра­зования как бы проецируются на действительность...» (Асеев, 1982, с. 41). За действительное может приниматься и то, чего человек сильно опасается.

3.1. Личностный смысл 179

Четыре описанных класса личностно-смысловых искажений образа представляют лишь искажения отдельных параметров объек­тов или явлений. Несколько особняком стоят случаи искажения самих объектов, ошибки их узнавания, когда одно принимается за другое. Из числа экспериментальных подтверждений личностно-смысловой детерминации ошибок узнавания сошлемся на исследо­вание Е.Ф.Бажина (1971), который предъявлял своим испытуемым записанные на магнитофон слова с инструкцией повторять их. Ока­залось, что больные алкогольным психозом, острым алкогольным галлюцинозом и белой горячкой с удивительным постоянством ошибочно воспринимали некоторые слова. Вместо слова «зари­совка» они слышали «за решетку», вместо «клуб» — «глуп», вместо «пушистый» — «душить» и т.д. Вместе с исчезновением острой симптоматики исчезали и ошибки восприятия, хотя некоторые из них были у больных алкогольным психозом довольно устойчивы­ми («штопать» — «штопор»). Другое проявление тех же ошибок узнавания — очитки. З.Фрейд (1926) убедительно показал, что мно­гие кажущиеся случайными очитки имеют глубокий смысл, связа­ны сложным образом с мотивами, установками и конфликтами личности.

Еще одной формой личностно-смыслового структурирования образа является субъективная интерпретация неопределенной ин­формации. Одним из примеров является способ видения двузначно-ю изображения, на который можно повлиять, сообщив одному из вариантов изображения положительный или отрицательный лич­ностный смысл (Чхартишвили, 1971 б). Другим примером является психодиагностическая методика ТАТ (см. Леонтьев Д.А., 1998 б), позволяющая квалифицированному психодиагносту по характеру искажений и особенностям интерпретации и структурирования стимульного материала сделать выводы о мотивационно-смысловых детерминантах этих искажений. Наконец, множество примеров подобного рода можно найти в исследованиях по социальной перцепции, где давно известно, что черты и поведенческие про­явления других людей имеют тенденцию восприниматься и интер­претироваться в соответствии с уже имеющимся представлением об этих людях или с заданной в ситуации эксперимента установкой (см. Бодалев, 1965; 1970; Курячий, 1984). Эти эффекты хорошо изве­стны в психологии; мы не будем на них останавливаться, тем бо­лее, что соответствующие примеры интерпретации не позволяют говорить об искажениях, поскольку объективные характеристики оцениваемого объекта использовать для сравнения невозможно; можно лишь сравнивать интерпретации различных групп испытуе­мых между собой.

180 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

Богатый феноменологический материал для анализа смысловых трансформаций образа дают произведения искусства, в которых наиболее интересным является как раз индивидуальное своеобра­зие видения художником или писателем привычных для нас вещей. При этом, как мы стремились показать в данном разделе, субъек­тивность образа, в том числе художественного образа, строится по объективным законам. Кроме объективной истины положения ве­щей в мире есть еще субъективная истина восприятия мира чело­веком: «Сказать, что он врет, нельзя — он так видел» (Тендряков, 1980, с. 434). Наиболее наглядно смысловое структурирование и искажение содержательных характеристик художественных образов, служащее цели выражения художником задуманного им смысла, выступает в изобразительном искусстве, начиная уже с палеолита. Это искусство всецело концентрировалось вокруг изображения «до­минант бытия» первобытного человека, сводясь к двум основным сюжетам: наскальные изображения животных — объектов охоты — и скульптурные женские фигуры. Искусству палеолита, как отмеча­ют исследователи, присущ глубокий реализм, однако он отличает­ся своеобразными чертами. «Изображения женщин реалистичны именно тем, что в них подчеркиваются черты зрелой женщины-матери, то есть те черты, которые в глазах художника имели, види­мо, важнейшее значение. При этом он полностью пренебрегал или исполнял небрежно все другие, с нашей точки зрения, существен­ные детали. Преувеличенные груди, бедра, живот, переданные тем не менее очень живо и правдиво, резко контрастируют с суммар­ной трактовкой лица и примитивной передачей ног ниже колен» (Абрамова, 1966, с. 31; см. также Елинек, 1982; Столяр, 1985). Эти особенности изображения женской фигуры, устойчиво присущие фигуркам, найденным в самых разных регионах планеты, интер­претируются исследователями по-разному: как выражение сексу­ального отношения к изображаемому объекту, как символика, связанная с культом плодородия, или же как анимистическая сим­волика (см. об этом Столяр, 1985, гл. 7); вне зависимости от этого указанные особенности свидетельствуют о том, что в художест­венном образе утрированно подчеркиваются детали, наиболее значимые с точки зрения любой из этих трех интерпретаций, и игнорируются незначимые.

Подобные изобразительные приемы, естественно, свойственны не только палеолиту. Искусство XX века, с его стремлением к по­иску новых форм, дает не меньше иллюстраций смыслового струк­турирования картины мира, заслуживающих специального анализа с психологической точки зрения (см. Леонтьев Д.А., 1998 а, а так-

3.1. Личностный смысл "»' 181

же раздел 5.6.). В основном речь идет о структурировании простран­ства. Эффекты структурирования времени для передачи смысла ис­пользуются в современном кинематографе и, в меньшей степени, в театре.

В заключение необходимо остановиться на одном сугубо теоре­тическом моменте. Дело в том, что большинство описанных нами феноменов традиционно интерпретируется в терминах влияния мотивов и установок личности на восприятие. Является ли наша интерпретация, опирающаяся на понятие личностного смысла, альтернативной по отношению к традиционным или же, напротив, лишь воспроизводит их в новом терминологическом обличий? Ни то, ни другое. В данном разделе, как указывалось выше, мы описы­вали только непосредственные эффекты личностно-смысловых трансформаций образа, не прослеживая цепь смысловой детерми­нации этих эффектов до мотивов и установок личности. Если апел­ляция к мотивам и установкам личности дает нам информацию о психологических причинах искажения образа некоторого объекта или явления, лежащих в самой личности, то личностный смысл является характеристикой самого трансформированного образа кон­кретного объекта или явления, объясняя тем самым, почему транс­формации подвергается именно он (оно). Вводя представления о личностно-смысловой трансформации образа, мы тем самым не от­рицаем и не повторяем, но дополняем и уточняем известные поло­жения о влиянии на восприятие мотивов и установок личности. Мы подчеркиваем то обстоятельство, что личностный смысл характе­ризует само содержание образа; процессам познавательной деятель­ности, участвующим в построении образа, релевантен другой вид смысловых структур, а именно смысловые установки. Более четкое разведение места и роли этих двух структур в регуляции восприя­тия мы постараемся дать в следующем разделе после подробной характеристики смысловой установки и ее взаимоотношений с лич­ностным смыслом.

Закончим определением личностного смысла. Личностный смысл объектов и явлений действительности — это состав­ляющая образов восприятия и представления соответствующих объектов и явлений, отражающая их жизненный смысл для субъекта и презентирующая его субъекту посредством эмоцио­нальной окраски образов и их трансформаций.

182 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

3.2. смысловая установка: регуляция направленности актуальной деятельности

Регулирующее воздействие жизненных смыслов объектов и яв­лений действительности на протекание деятельности субъекта не обязательно сопряжено с какой-либо формой их презентации в его сознании. Хорошо известно, что немалая часть регулирующих воз­действий такого рода передается непосредственно на исполнитель­ные механизмы деятельности, минуя сознание, и осуществляется непроизвольно и, как правило, неосознанно. Тем самым возникает необходимость говорить о смысловых структурах, встроенных в эти исполнительные механизмы и служащих проводниками и реализа­торами соответствующих воздействий.

Такими регуляторными структурами являются смысловые уста­новки. Еще в 1960 году А.В.Запорожец выдвинул тезис о том, что личностно-смысловые отношения, в которых находятся предметы человеческой деятельности к субъекту, к его жизненным потреб­ностям и интересам, отражаются в форме установки (Запорожец, 1960, с. 387). Это положение нашло свое развернутое воплощение в иерархической модели установочной регуляции деятельности А.Г.Асмолова (1979). Однако прежде чем приступить к характерис­тике эффектов установочно-смысловой регуляции деятельности, нам необходимо очертить понимание смысловой установки, кото­рое позволило бы ввести это понятие в развиваемую нами схему смысловой организации личности.

В качестве исходного определения установки зафиксируем опре­деление, предложенное Д.Н.Узнадзе: «Это — целостное отражение, на почве которого, в зависимости от условий, может возникнуть или созерцательное, или действенное отражение. Оно заключается в та­ком налаживании, такой настройке целостного субъекта, когда в нем проявляются именно те психические или же моторные акты, которые обеспечивают адекватное созерцательное или же действен­ное отражение ситуации. Это... первичная модификация субъекта, соответствующая определенной ситуации» (Д.Н.Узнадзе; цит. по: Норакидзе, 1966, с. 27). «Однажды образовавшаяся установка не ис­чезает, она остается у субъекта как готовность к повторной актуа­лизации в случае повторения надлежащих условий» (Д.Н.Узнадзе; цит. по: Чхартишвили, 1971 а, с. 13). В последнем случае говорят о фиксированной установке (см. подробнее Чхартишвили, 1971 а).

Как явствует из этих определений, первичная и фиксированная установка генетически тесно взаимосвязаны. Вместе с тем, как под-

3.2. смысловая установка 183

черкивает А.С.Прангишвили (1975), конституирующие характе­ристики установки не связаны со стереотипными формами реаги­рования, возникшими на основе ее фиксации. Определяющим, напротив, является первичный модус установки. Функцию управле­ния актуальной деятельностью осуществляет только первичная ус­тановка; фиксированная же установка существует латентно, не имея непосредственного выхода в поведение (Чхартишвили, 1971 а; Прангишвили, 1975). Первичной и фиксированной установке в на­шей модели соответствуют различные виды смысловых структур: смысловая установка актуальной деятельности и смысловая диспо-чиция. В данном разделе речь поэтому пойдет лишь об эффектах пер-пичной (в терминологии Д.Н.Узнадзе) установки.

Основной функцией установки как «первичного модуса реаги­рования» является актуальное управление уже реализующейся ак­тивностью субъекта. Являясь компонентом самой деятельности, установка отражает в своей структуре структуру условий деятельно­сти, включая актуальную ситуацию, мотивацию и операционные возможности (Имедадзе, 1986 б), благодаря чему она способна осу­ществить гибкое целесообразно-адаптивное управление всей акту­ально протекающей деятельностью (Прангишвили, 1975).

А.С.Прангишвили (1966, с. 41) и Ф.В.Бассин (1968, с. 266) ука-1ывали на то, что установка детерминирована смыслом объективной ситуации. Вместе с тем, понятие первичной установки не тождествен­но понятию смысловой установки. Более дифференцированная по сравнению с работами представителей школы Д.Н.Узнадзе иерар­хическая уровневая модель установочной регуляции деятельности Д.Г.Асмолова (1979) описывает установки трех уровней: смысловые, релевантные мотиву деятельности и стабилизирующие направ-пенность деятельности в целом, целевые, релевантные отдельному действию и его цели, и операциональные, релевантные условиям де­ятельности и способам ее осуществления. Мы разделяем в целом предложенную А.Г.Асмоловым классификацию, хотя и видим не­сколько иначе ее основание. Регуляция человеческой деятельности осуществляется в соответствии одновременно с целым рядом крите­риев. Деятельность должна отвечать поставленной цели, она должна сообразовываться с внешними условиями и ее направленность долж­на согласовываться с общей направленностью личности. Целевые, операциональные и смысловые установки и отражают особенности регуляции деятельности в соответствии с каждым из этих трех кри­териев. Если целевую установку можно рассматривать как «рас-предмеченную форму существования целей» (Зинченко, 1978), то, соответственно, операциональную — как распредмеченную форму существования условий деятельности, их психологического «присут-

184 глава 3. смысловые структуры, их связи и функционирование

ствия» в структуре самой деятельности, а смысловую установку — как распредмеченную форму существования смысла, будь то смысл мо­тива данной конкретной деятельности или вклинивающиеся в проте­кание деятельности смысловые помехи, не связанные со спецификой именно данной деятельности, а порожденные устойчивыми личност­ными комплексами или диспозициями.

Все вышесказанные соображения позволяют нам теперь дать оп­ределение смысловой установки. Смысловая установка — это сос­тавляющая исполнительных механизмов деятельности, отражаю­щая в себе жизненный смысл объектов и явлений действительности, на которые эта деятельность направлена, и феноменологически проявляющаяся в различных формах воздействия на протекание ак­туальной деятельности. Это воздействие может сводиться к одной из четырех форм: стабилизирующее влияние, преградное влияние, от­клоняющее влияние и дезорганизующее влияние.

Стабилизирующие эффекты смысловой установки являются наиболее изученными. А.Г.Асмолов (1979) рассматривает стабили­зацию деятельности как основную функцию смысловой установки. Многочисленный эмпирический материал, накопленный пред­ставителями разных научных школ и направлений, демонстрирует проявления установки именно как инерционного момента деятель­ности (см. подробнее Асмолов, 1977 б). Эффект стабилизации про­является как в предметно-практической, так и в познавательной деятельности; можно выделить по меньшей мере пять классов фе­номенов, иллюстрирующих этот эффект.

Во-первых, это феномены селекции и фильтрации, заключаю­щиеся в избирательности внимания и реагирования субъекта, пред­метом которых становятся лишь объекты и явления, релевантные актуальной деятельности. В эксперименте Е.Ф.Бажина (1971) боль­ным с галлюцинаторной симптоматикой и депрессивным больным предъявлялась магнитофонная запись отдельных слов, часть из кото­рых входила в структуру их вербальных галлюцинаций или в комп­лекс депрессивных переживаний. Запись подавалась через наушники на уровне звучания 50 % разборчивости; тем не менее релевантные слова распознавались обеими группами больных безошибочно.

Этот эксперимент демонстрирует одновременно и второе прояв­ление эффекта стабилизации, а именно повышение чувствительно­сти, сенсибилизацию по отношению к релевантным стимулам, что выражается, в частности, в феномене избирательного снижения сенсорных порогов (перцептивная бдительность). В частности, Мо-ултон обнаружил снижение порогов распознавания слов, связанных с успехом и достижениями, у испытуемых с выраженной потребно­стью в достижении в условиях актуализации соответствующей мо-

3.2. смысловая установка

185

тивации. В нейтральной ситуации, а также у испытуемых со слабой потребностью в достижении, избирательного снижения порогов обнаружено не было (см. Рейковский, 1979, с. 195). Многие экспери­ментальные исследования, демонстрирующие аналогичные эффек­ты, приведены в монографии Э.А.Костандова (1977, с. 41—45).

Третий класс феноменов стабилизации — направленное при­страстное структурирование чувственных данных. В различных экс­периментах с восприятием двузначных изображений (Чхартишвили, 1971 б; Рейковский, 1979, с. 179—180) обнаружилась устойчивая тен­денция «видеть» тот из двух вариантов изображений, который был связан с положительным подкреплением.

Четвертый класс феноменов стабилизации — это проявления инерции деятельности, персеверации после ее завершения. Так, ряд жспериментов, в которых изучались различные аспекты «эффекта 5ейгарник», свидетельствует о том, что неоконченные действия, наполненные для испытуемых смыслом, порождают существенно более интенсивное напряжение, лучше сохраняются в памяти (не­произвольно) и хуже поддаются замещению, чем малоосмысленные действия (см. Van Bergen, 1968, с. 42, 59, 66; эксперименты Дж.Бра-уна, Д.Адлера, М.Хенле).

Наконец, в-пятых, стабилизация проявляется в феномене защи­ты по отношению к внешним помехам. Этот эффект продемонстри­рован, в частности, в экспериментальном исследовании, осуществ-ненном нами совместно с Ю.А.Васильевой и Ф.С.Сафуановым (см. Леонтьев Д.А., 1987, а также раздел 3.7.).

Стабилизирующие эффекты во всем разнообразии их проявлений отнюдь не исчерпывают феноменологию установочно-смысловой ре­фляции деятельности. Как справедливо отмечает А.С.Прангишвили (1975), функция установки не сводится к стабилизации деятельнос­ти, напротив, в основе вариабельности деятельности также лежат ус­тановочные механизмы.