Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
На первом этапе мы собирали необходимый бросовый материал: бутылки из стекла разные по цвету, бокалы, тарелки, не пригодные к применению по назначению...полностью>>
'Программа дисциплины'
Национальный исследовательский университет – Высшая школа экономикиПрограмма дисциплины «Практикум по проектированию и разработке лингвистических сист...полностью>>
'Программа'
СанПин 2.4.5.2409-08 «Санитарно-эпидемиологические требования к организации питания обучающихся в ОУ, учреждениях начального и среднего профессиональн...полностью>>
'Документ'
Тобольск, п....полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Даниил Гранин

ЭТА СТРАННАЯ ЖИЗНЬ

повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где автор размышляет, как бы заинтересовать читателя, а тот решает, стоит ли ему читать дальше

Рассказать об этом человеке хотелось так, чтобы придер­живаться фактов и чтобы было интересно. Довольно трудно совместить оба этих требования. Факты интересны тогда, ко­гда их не обязательно придерживаться. Можно было попытать­ся найти какой-то свежий прием и, пользуясь им, выстроить из фактов занимательный сюжет. Чтобы была тайна, и борь­ба, и опасности. И чтобы при всем при том сохранялась досто­верность.

Легко было изобразить, например, этого человека бес­страшным бойцом-одиночкой против могущественных против­ников. Один против всех. Еще лучше — все против одного. Не­справедливость сразу привлекает сочувствие. Но на самом деле было как раз — один против всех. Он нападал. Он пер­вый наскакивал и сокрушал. Смысл его научной борьбы был остаточно сложен и спорен. Это была настоящая научная работа, где никому не удается быть окончательно правым. Можно было приписать ему проблему попроще, присочинить, тогда неудобно было оставлять подлинную фамилию. 'Да надо было отказаться и от многих других фамилий, тогда бы мне никто не поверил. Кроме того, хотелось воздать должное этому человеку, показать, на что способен человек.

Конечно, подлинность мешала, связывала руки. Куда легче иметь дело с выдуманным героем. Он и покладистый и откровенный — автору известны все его мысли и намерения, и прошлое его и будущее.

У меня была еще другая задача: ввести в читателя не­полезные сведения, дать описания — разумеется, поразительные, удивительные, но, к сожалению, неподходящие для литературного произведения. Они, скорее, годились для научно популярного очерка. Представьте себе, что в середине «Трех мушкетеров» вставлено описание приемов фехтования. Читатель наверняка пропустит эти страницы. А мне надо было заставить читателя прочесть мои сведения, поскольку это и сел самое важное...

Хотелось, чтобы о нем прочло много людей, ради этого, в сущности, и затевалась эта вещь.

...На крючок секрета тоже вполне можно было подце­пить. Обещание секрета, тайны—оно всегда привлекает, тем более что тайна эта не придуманная: я действительно долго бился над дневниками и архивом моего героя, и все, что я из­влек оттуда, было для меня открытием, разгадкой секрета целой жизни.

Впрочем, если по-честному,— тайна эта не сопровождает­ся приключениями, погоней, не связана с интригами и опас­ностями.

Секрет — он насчет того, как лучше жить.

И тут можно возбудить любопытство, объявив, что вещь эта — про поучительнейший пример наилучшего устройства жизни — дает единственную в своем роде Систему жизни.

«Наша Система позволяет достигнуть больших успехов в любой области, в любой профессии!»

«Система обеспечивает наивысшие достижения при са­мых обыкновенных способностях!»

«Вы получаете не отвлеченную систему, а гарантирован­ную, проверенную многолетним опытом, доступную, про­дуктивную...»

«Минимум затрат - максимум эффекта!» «Лучшая в мире!..»

Можно было бы обещать читателю рассказать про неизвестного ему выдающегося человека нашего времени. Дать портрет героя нравственного, с такими высокими правилами нравственности, какие ныне кажутся старомодными. Жизнь, прожитая им, - внешне самая заурядная, по некоторым приметам даже незадачливая; с точки зрения обывателя, он – типичный неудачник, по внутреннему же смыслу это было человек гармоничный и счастливый, причем счастье его было наивысшей пробы. Признаться, я думал, что люди такого мас­штаба повывелись, это — динозавры...

Как в старину открывали земли, как астрономы откры­вают звезды, так писателю может посчастливиться открыть человека. Есть великие открытия характеров и типов: Гонча­ров открыл Обломова, Тургенев — Базарова, Сервантес-Дон-Кихота.

Это было тоже открытие, не всеобщего типа, а как бы личного, моего, и не типа, а, скорее, идеала; впрочем, и это слово не подходило. Для идеала Любищев тоже не годился...

Я сидел в большой неуютной аудитории. Голая лампочка резко освещала седины и лысины, гладкие зачесы аспиран­тов, длинные лохмы и модные парики и курчавую черноту негров. Профессора, доктора, студенты, журналисты, истори­ки, биологи... Больше всего было математиков, потому что происходило это на их факультете — первое заседание памя­ти Александра Александровича Любищева.

Я не предполагал, что придет столько народу. И особен­но— молодежи. Возможно, >их привело любопытство. Посколь­ку они мало знали о Любищеве. Не то биолог, не то матема­тик. Дилетант? Любитель? Кажется, любитель. Но почтовый чиновник из Тулузы — великий Ферма — был тоже любите­лем... Любищев — кто он? Не то виталист, не то позитивист или идеалист, во всяком случае—еретик.

И докладчики тоже не вносили ясности.

Одни считали его биологом, другие — историком науки, третьи — энтомологом, четвертые — философом...

У каждого из докладчиков возникал новый Любищев. У каждого имелось свое толкование, свои оценки.

У одних Любищев получался революционером, бунтарем, бросающим вызов догмам эволюции, генетики. У других воз­никала добрейшая фигура русского интеллигента, неистощи­мо терпимого к своим противникам.

  • ...В любой философии для него была ценна живая критическая и созидающая мысль!

  • ...Сила его была в непрерывном генерировании идей, он ставил вопросы, он будил мысль.

  • ...Как заметил кто-то ил великих математиков, «ге­ниальные геометры предлагают теорему, талантливые ее до­казывают». Так вот он был предлагающий.

  • ...Он слишком разбрасывался, ему надо было сосредоточиться на систематике и не тратить себя на философские проблемы.

  • ...Александр Александрович — образец сосредото­ченности, целеустремленности творческого духа, он последо­вательно в течение всей своей жизни...

  • ...Дар математика определил его миропонимание...

  • ...Широта его философского образования позволила по-новому осмыслить проблему происхождения видов.

  • ...Он был рационалист!

  • ...Материалист!

  • ...Фантазер, человек увлекающийся, интуитивист!

Они многие годы были знакомы с Любищевым, с его работами, но каждый рассказывал про того Любищева, како­го знал.

Они и раньше, конечно, представляли его разносторон­ность. Но только сейчас, слушая друг друга, они понимали, что каждый знал только часть Любищева.

Неделю до этого я провел, читая его дневники и письма, вникая в историю забот его ума. Я начал читать без цели. Просто чужие письма. Просто хорошо написанные свидетель­ства чужой души, прошедших тревог, минувшего гнева, па­мятного и мне, потому что и я когда-то думал о том же, толь­ко недодумал...

Вскоре я убедился, что не знал Любищева. То есть я знал, я встречался с ним, я понимал, что это человек редкий, но масштабов его личности я не подозревал. Со стыдом я призна­вался себе, что числил его чудаком, мудрым милым чудаком, и было горько, что упустил много возможностей бывать с ним. Столько раз собирался поехать к нему в Ульяновск, и все ка­залось, успеется.

Который раз жизнь учила меня ничего не откладывать. Жизнь, если вдуматься, терпеливая заботница, она снова и снова сводила меня с интереснейшими людьми нашего века, а я куда-то торопился и часто спешил мимо, откладывая на потом. Ради чего я откладывал, куда спешил? Ныне эти прош­лые спешности кажутся такими ничтожными, а потери—та­кими обидными и, главное, непоправимыми.

Студент, что сидел рядом со мною, недоуменно пожал плечами, не в силах соединить в одно противоречивые расска­зы выступавших.

Прошел всего год после смерти Любищева — и вот уже невозможно было понять, каким он был на самом деле.

Ушедший принадлежит всем, с этим ничего не поделаешь. Докладчики отбирали из Любищева то, что им нравилось, или то, что им было нужно в качестве доводов, аргументов. Рассказывая, они тоже выстраивали свои сюжеты. С годами из их портретов получится нечто среднее, вернее — приемлемо-среднее, лишенное противоречий, загадок — сглаженное и ма­лоузнаваемое.

Этого осредненного объяснят, определят, в чем он оши­бался и в чем шел впереди своего времени, сделают совершен­но понятным. И неживым.

Если он, конечно, поддастся.

Над кафедрой висела в черной рамке большая фотогра­фия — старый плешивый человек, наморщив висячий нос, по­чесывал затылок. Он озадаченно поглядывал не то в зал, не то на выступающих, как бы решая, какую ему еще штуку выки­нуть. И было ясно, что все эти умные речи, теории не имеют сейчас никакого отношения к тому старому человеку, которо­го уже нельзя увидеть и который так был сейчас нужен. Я слишком привык к тому, что он есть. Мне достаточно было знать, что где-то есть человек, с которым обо всем можно по­говорить и обо всем спросить.

Когда человек умирает, многое выясняется, многое ста­новится известным. И наше отношение к умершему подытожи­вается. Я чувствовал это в выступлениях докладчиков. В них была определенность. Жизнь Любищева предстала перед ни­ми завершенной, теперь они решились обмыслить, подыто­жить ее. И было понятно, что теперь-то многие его идеи полу­чат признание, многие работы будут изданы и переизданы. У умерших почему-то больше прав, им больше позволено...

...А можно сделать и так: предупредить читателя, что ни­какой занимательности не будет, наоборот, будет много су­хой, сугубо деловой прозы. И прозой-то это назвать нельзя. Автор мало что сделал для украшения и развлечения. Автор сам с трудом разобрался в этом материале, и все, что тут сделано, было сделано по причинам, о которых автор сооб­щает в самом конце этого непривычного ему самому повест­вования.

ГЛАВА ВТОРАЯ

о причинах и странностях любви

Давно уж меня смущал энтузиазм его поклонников. Не впервые их эпитеты казались чересчур восторженными. Ко­гда он приезжал в Ленинград, его встречали, сопровождали, вокруг него постоянно роился народ. Его «расхватывали» на лекции в самые разные институты. То же самое творилось и в Москве. И занимались этим не любители сенсаций, не журналисты — открыватели непризнанных гениев: есть такая публика,— как раз наоборот: серьезные ученые, молодые док­тора наук - весьма точных наук, люди скептические, готовые скорее свергать авторитеты, чем устанавливать.

Чем для них был Любищев — казалось бы, провинциаль­ный профессор, откуда-то из Ульяновска, не лауреат, не член ВАКа... Его научные труды? Их оценивали высоко, но име­лись математики и покрупнее Любищева и генетики позаслуженнее его.

Его эрудиция? Да, он много знал, но в наше время эру­дицией можно удивить, а не завоевать.

Его принципиальность, смелость? Да, конечно...

Но я, например, не многое мог оценить, и большинство мало что понимало в его специальных исследованиях... Что им было до того, что Любищев получал лучшую дискрими­нацию трех видов Хэтокнема? Я понятия не имел, что это за Хэтокнем, и до сих пор не знаю. И дискриминантные функции тоже не представляю. И тем не менее редкие встре­чи с Любищевым производили на меня сильное впечатление. Оставив свои дела, я следовал за ним, часами слушал его быструю речь с дикцией отвратительной, неразборчивой, как и его почерк.

Симптомы этой влюбленности и жадного интереса на­помнили мне таких людей, как Николай Владимирович Ти­мофеев-Ресовский, и Лев Давидович Ландау, и Виктор Бори­сович Шкловский. Правда, там я знал, что передо мною люди исключительные, всеми признанные как исключительные. У Любищева же такой известности не было. Я видел его без всякого ореола: плохо одетый, громоздкий, некрасивый ста­рик, с провинциальным интересом к разного рода литератур­ным слухам. Чем он мог пленить? Поначалу казалось, что привлекает еретичность его взглядов. Все, что он говорил, шло как бы вразрез. Он умел подвергнуть сомнению самые незыблемые положения. Он не боялся оспаривать какие угод­но авторитеты — Дарвина, Тимирязева, Тейера де Шардена, Шредингера... Всякий раз доказательно, неожиданно, думал оттуда, откуда никто не думал. Видно было, что он ничего не заимствовал, все было его собственное, выношенное, про­веренное. И говорил он собственными словами, в их перво­родном значении.

— Я — кто? Я — дилетант, универсальный дилетант. Слово-то это происходит от итальянского «дилетто», что зна­чит— удовольствие. То есть человек, которому процесс вся­кой работы доставляет удовольствие.

Еретичность была только признаком, за ней угадывалась общая система миропонимания, нечто непривычное, контуры уходящего куда-то ввысь грандиозного сооружения. Формы этого еще недостроенного здания были странны и привле­кательны.

И все же этого было недостаточно. Чем-то меня еще пле­нял этот человек. Не только меня. К нему обращались учи­теля, заключенные, академики, искусствоведы и люди, о ко­торых я не знаю, кто они. Я читал не их письма, а ответы Любищева. Обстоятельные, свободные, серьезные, некоторые— очень интересные, и в каждом письме он оставался самим собой. Чувствовалась его непохожесть, отдельность. Через письма я лучше понял свое чувство. В письмах он раскры­вался, по-видимому, лучше, чем в общении. По крайней мере, так мне казалось теперь.

Не случайно у него почти не было учеников. Хотя это вообще свойственно многим крупным ученым, создателям целых направлений и учений. У Эйнштейна тоже не было учеников, и у Менделеева, и у Лобачевского. Ученики, науч­ная школа — это бывает не так часто. У Любищева были поклонники, были сторонники, были почитатели и были чита­тели. Вместо учеников у него были учащиеся, то есть не он их учил, а они учились у него — трудно определить, чему именно, скорее всего тому, как надо жить и мыслить. Похоже было, что вот наконец-то нам встретился человек, которому известно, зачем он живет, для чего... Словно бы имелась у не­го высшая цель, а может, даже открылся ему смысл его бы­тия. Не просто нравственно жить и добросовестно работать, а, похоже, он понимал сокровенное значение всего того, что делал. Ясно, что это годилось только для него одного. Аль­берт Швейцер не призывал никого ехать врачами в Африку. Он отыскал свой путь, свой способ воплощения своих принципов. Тем не менее, пример Швейцера затрагивает совести людей.

У Любищева была своя история. Не явная, большей ча­стью скрытая как бы в клубнях. Они начинали обнажаться лишь теперь, но присутствие их ощущалось всегда. Что б там ни говорилось, интеллект и душа человеческая обладают особым свойством излучения — помимо поступков, помимо слов, помимо всех известных законов физики. Чем значитель­нее душа, тем сильнее впечатление...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой автор сообщает сведения, разумеется, достойные удивления и раздумья

Никто, даже близкие Александра Александровича Люби­щева не подозревали величины наследия, оставленного им.

При жизни он опубликовал около семидесяти научных работ. Среди них классические работы по дисперсионному анализу, по таксономии, то есть по теории систематики, по энтомологии — работы, широко переведенные за границей.

Всего же им написано более пятисот листов разного рода статей и исследований. Пятьсот листов — это значит двена­дцать с половиной тысяч страниц машинописного текста: с точки зрения даже профессионального писателя, цифра ко­лоссальная.

История науки знает огромные наследия Эйлера, Гаусса, Гельмгольца, Менделеева. Для меня подобная продуктивность всегда была загадочной. При этом казалось необъяснимым, но естественным, что в старину люди писали больше. Для нынешних же ученых многотомные собрания сочинений - явление редкое и даже странное. Писатели — и те, похоже, стали меньше писать.

Наследие Любищева состоит из нескольких разделов: там работы по систематике земляных блошек, истории науки, сельскому хозяйству, генетике, защите растений, философии, энтомологии, зоологии, теории эволюции... Кроме того, он пи­сал воспоминания о ряде ученых, о Пермском университете. Он читал лекции, заведовал кафедрой, отделом научного института, ездил в экспедиции: в тридцатые годы он исколе­сил вдоль и поперек Европейскую Россию, ездил по колхозам, занимаясь вредителями садов, стеблевыми вредителями, сусликами... В так называемое свободное время, для «отдыха», он занимался классификацией земляных блошек. Объем толь­ко этих работ выглядит так: к 1955 году Любищев собрал 35 ящиков смонтированных блошек. Их было там 13000. Из них у 5000 самцов он препарировал органы. Триста видов. Их надо было определить, измерить, препарировать, изготовить этикетки. Он собрал материалов в шесть раз больше, чем име­лось в Зоологическом институте. Он занимался классифика­цией вида Халтика всю жизнь. Для этого надо иметь особый талант углубления, надо уметь понимать такие работы, их ценность и неисчерпаемую новизну. Когда у известного гис­толога Невмываки спросили, как может он всю жизнь изу­чать строение червя, он удивился: «Червяк такой длинный, а жизнь такая короткая!»

Любищев умудрился работать и вширь и вглубь, быть узким специалистом и быть универсалом.

Диапазон его знаний трудно было определить. Заходила речь об английской монархии — он мог привести подробности царствования любого из английских королей; говорили о ре­лигии — выяснялось, что он хорошо знает Коран, Талмуд, ис­торию папства, учение Лютера, идеи пифагорейцев... Он знал теорию комплексного переменного, экономику сельского хо­зяйства, социал-дарвинизм Р. Фишера, античность и бог знает что еще. Это не было ни всезнайством, ни начетничеством, ни феноменом памяти. Подобные знания возникали в силу при­чин, о которых речь пойдет ниже. Замечу, что, конечно, и усидчивостью он обладал колоссальной. Усидчивость — это ведь тоже свойство некоторых талантов, кстати — распрост­раненное и необходимое для такой специальности, как энто­мология: Любищев сам говорил, что принадлежит к ученым, которых надо снимать не с лица, а с зада.

Судя по отзывам специалистов — таких ученых, как Лев Берг, Николай Вавилов, Владимир Беклемишев, цена напи­санного Любищевым — высокая. Ныне одни его идеи из ере­тических перешли в разряд спорных, другие из спорных — в несомненные. За судьбу его научной репутации, даже славы, можно не беспокоиться.

Я не собираюсь популярно рассказывать о его идеях и заслугах. Мне интересно иное: каким образом он, наш совре­менник, успел так много сделать, так много надумать? По­следние десятилетия,— а умер он восьмидесяти двух лет,— работоспособность и идеепроизводительность его возрастали. Дело даже не в количестве, а в том, как, каким образом он этого добивался. Вот этот способ и составлял суть наибо­лее для меня привлекательного создания Любищева. То, что он разработал, представляло открытие, оно существовало не­зависимо от всех остальных его работ и исследований. По виду это была чисто технологическая методика, ни на что не претендующая,— так она возникла, но в течение десятков лет она обрела нравственную силу. Она стала как бы кар­касом жизни Любищева. Не только наивысшая производи­тельность, но и наивысшая жизнедеятельность.

Этика не имеет единиц измерения. Даже в вечных и общих определениях — добрый, злой, душевный, жестокий - мы беспомощно путаемся, не зная, с чем сравнить, как по­нять, кто действительно добр, а кто добренький, и что значит истинная порядочность, где критерии этих качеств. Любищев не только сам жил нравственно, но чувствовалось, что у него существуют какие-то точные критерии этой 'Нравственности, выработанные им и связанные как-то с его Системой жизни.



Похожие документы:

  1. Искатели счастья

    Документ
    ... , книга Даниила Гранина «Эта странная жизнь» про академика Любищева и его систему уплотнения времени. Казалось бы, что ... . А я, как насильник, как совратитель, пользовался их доверчивостью для утоления похоти и непомерного тщеславия. Стоит ли ...
  2. Андреев о.а. хромов л.н. учитесь быстро читать

    Литература
    ... такого человека описан в книге Д. Гранина «Эта странная жизнь». , Советуем вам найти эту книгу в библиотеке и прочитать ... замысла автора. Таким образом, в тексте встречаются слова, которые как бы «подталкивают» вас читать дальше, дальше, предупреждают ...
  3. И. М. Верткин, 1994 © Оформление. Издательство "Беларусь", isbn 985-01-8075-3 1994 От издательства

    Документ
    ... ? Как бы ни храбрился автор теории, а вопросы неизбежно возникают. Вдруг что-то такое где ... читал философских книг, в частности три "Критики" Канта были прочитаны мною в дороге..." □ Гранин Д. Эта странная жизнь //Д.Гранин ...
  4. Тайна Воланда «Ольга и Сергей Бузиновские. Тайна Воланда»

    Документ
    ... место, где директор Варьете Римский (!) напряженно размышляет: как мог ... читатель понял: в основе своей эта вещь почти документальна. А тринадцатая глава первой ... известный советский писатель Даниил Гранин издал маленькую повесть «Место для памятника ...
  5. Любви в лирике А. С. Пушкина Пейзажная лирика А. С. Пушкина Тема поэта и поэзии в лирике А. С. Пушкина Вольнолюбивая лирика А. С. Пушкина

    Литература
    ... повествователя, а как вставка дан дневник Борменталя. Это позволяет придать повести многомерность смысла, а читателям – ознакомиться с позицией ... кто преуспел, тот всегда прав». Автор неоднократно повторяет, что Америка – это страна, где «все воруют ...

Другие похожие документы..