Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
- выпускников текущего года, не имеющих академической задолженности, в том числе за итоговое сочинение (изложение), и в полном объеме выполнивших учеб...полностью>>
'Документ'
Руководствуясь Градостроительным Кодексом Российской Федерации, Федеральным законом от 06 октября 2003 г. № 131-ФЗ «Об общих принципах организации мес...полностью>>
'Руководство'
«Единая точка контакта» (ЕТК.Service) является технологической платформой, предоставляющей кредитным учреждениям возможность организации услуг по прие...полностью>>
'Программа дисциплины'
Целью изучения дисциплины «Всеобщее управление качеством» является приобретение знаний по практической реализации основных принципов всеобщего управле...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Шахнов Сергей

Соборность. Державность. Православие.

Этногенез русского народа.

Великому русскому ученому

Льву Николаевичу Гумилеву

посвящается …

Предисловие

Предлагаемая вниманию читателя работа представляет собой попытку применить аппарат этнологии, новой науки, основы которой разработаны гениальным ученым Л.В. Гумилевым, к исследованию этногенеза русского народа.

Основные положения теории этногенеза изложены в его фундаментальном труде «Этногенез и биосфера Земли». Но для широкого круга читателей, в том числе и не знакомых с трудами Льва Николаевича, представляется целесообразным кратко изложить основные положения теории, на которых она базируется.

Согласно теории этногенеза, этносы представляют собой динамические системы открытого типа. Подобно индивидам, их составляющим, они рождаются, развиваются, стареют и умирают, предоставляя материал для рождения новых этнических систем. Продолжительность динамической фазы этногенеза составляет, по мнению Л.Н. Гумилева, примерно 1200-1500 лет. Смерть этноса, в отличие от отдельного человека, может быть двух видов. Это либо полное исчезновение с включением людей, входивших в погибший этнос, в состав других народов (ассимиляция), либо переход этноса в статическую фазу гомеостаза, то есть равновесия с окружающей природой, когда всякое развитие прекращается, а системные связи распадаются (реликт).

Рождение этносов происходит вследствие «пассионарных толчков», периодически проходящих по поверхности Земли протяженными полосами шириной 300-500 километров. В зоне пассионарного толчка, вследствие генетических микромутаций, механизм которых до сих пор не ясен, возникает значительное количество особей энергоизбыточного типа, так называемых «пассионариев». Пассионарность – термин, предложенный Гумилевым, образован от латинского слова «passio», то есть страсть. Пассионарии отличаются тем, что аккумулируют из внешней среды энергии больше, чем необходимо для личного и внутривидового самосохранения или, проще говоря, для поддержания своей жизни и жизни своего потомства. Требующий выхода избыток энергии толкает их на совершение различных деяний, заставляет их ставить перед собой великие цели, к которым они устремляются со всею страстностью своей натуры.

Основную массу населения всегда и везде составляют гармоничные особи, то есть люди энергоуравновешенного типа, аккумулирующие из внешней среды ровно столько энергии, сколько необходимо для обеспечения функционирования самого индивида и его потомства. Они способны поддерживать традиции, но не могут их формировать. В жизни они следуют тому стереотипу поведения, который формируют либо пассионарии, либо субпассионарии.

Субпассионарии – это особи энергодефицитного типа, аккумулирующие энергии меньше, чем необходимо для поддержания себя и своего потомства. Поэтому они всячески стремятся переложить заботу о себе на других. Как правило, они крайне эгоистичны, безвольны и безответственны. Количество субпассионариев невелико, но они присутствуют на всех стадиях развития этноса. Их появление также связано с генетическими отклонениями и по всей вероятности объясняется как влиянием окружающей среды, так и вырождением (последствия браков между близкими родственниками).

По мере концентрации пассионариев в отдельном регионе, в некоторый момент совокупность их избыточной энергии или, иначе говоря, уровень пассионарного напряжения достигает величины, достаточной для того, чтобы они смогли вырваться из своих этнических систем и объединиться в консорцию. Консорции представляют собой добровольные объединения людей, связанных общей идеей и общей судьбой. Консорции крайне разнообразны по своим объединяющим факторам. Это могут быть различные секты, общества, товарищества, банды и т.д. Большинство из них гибнет еще при жизни их создателей от сопротивления консервативной внешней среды, всегда враждебной всякой новизне. Но если консорции удается пережить первый, самый трудный период своего развития, доказав жизнеспособность своих идей, то она начинает стремительно впитывать в себя пассионариев. Тем самым начинается первая фаза этногенеза, именуемая фазой подъема.

Кроме достаточной концентрации пассионариев и наличия объединяющей идеи, для запуска процесса этногенеза необходимо наличие еще трех благоприятствующих факторов. Первый - это расположение места рождения этноса на стыке различных вмещающих ландшафтов с разными хозяйственными укладами. Второй - наличие там этнического контакта, то есть взаимодействия различных этносов. Наконец, третий фактор - это положительная комплиментарность этнических субстратов, из которых создается новый этнос.

Этническая комплиментарность или взаимная симпатия формируется на подсознательном уровне и определяется соотношением ритмов этнических полей взаимодействующих этносов. Чем ближе эти ритмы, тем положительнее комплиментарность. Ритм этнического поля поддерживается его носителями – членами этноса и формируется совокупностью природных и социальных факторов. Березы, шумящие на краю золотистого колосящегося поля, речка, голубой змейкой струящаяся в лугах, говор, одежда, сказки, былины, песни, манера общения – все, что впитывается с молоком матери, задавая неповторимый, присущий только данному народу стереотип поведения. Недаром человек, вырванный из привычной среды и оказавшийся на чужбине, подсознательно испытывает непонятное ему чувство, имя которому – ностальгия.

Фаза подъема занимает примерно три столетия и характеризуется непрерывным увеличением концентрации пассионариев и, соответственно, ростом пассионарного напряжения и, как правило, – территориальной экспансией. Фаза подъема делится на два примерно равных по продолжительности периода: инкубационный (скрытый) и явный. В скрытый период происходит постепенное разрастание консорции или консорций до момента рождения нового этноса. В этот период, хотя окружающие и чувствуют, что появились «новые» люди, не такие как они, но сами участники процесса еще не осознают свою принадлежность к новой этнической системе. Требуется яркое деяние, общий подвиг, чтобы они почувствовали себя новым этносом с классическим противопоставлением: мы – они. Например, для русского этноса таким моментом, определившим дату его рождения, стала Куликовская битва.

В явной фазе подъема, новорожденный этнос быстро организуется и формирует свои государственные структуры. По мере дальнейшего роста пассионарного напряжения этническая система усложняется либо путем включения в качестве субэтносов небольших стареющих народов, либо выделяя субэтносы внутри себя. Это усложнение является объективной закономерностью, так как увеличивает устойчивость системы. В этот же период пассионарии навязывают основной массе членов этноса стереотип поведения, императив которого в определении Гумилева звучит как: «Будь тем, кем ты должен быть». Это означает, что каждый должен на своем месте добросовестно исполнять свой долг перед народом, не требуя иных наград, кроме уважения соотечественников. Подобное поведение членов общества, непонятное современному читателю, живущему в другой фазе этногенеза, позволяло молодому этносу уверенно заявить о себе и выстоять в борьбе с враждебным окружением.

Но в определенный момент количество пассионариев становится избыточным. Они начинают мешать друг другу. Возникают конфликты, переходящие в кровопролитные столкновения, что знаменует вступление этноса в акматическую фазу или фазу перегрева, характеризуемую переизбытком пассионарной энергии. Пассионарии начинают с ожесточением истреблять друг друга, отстаивая место под солнцем. Постепенно изменяется и императив поведения, который теперь звучит как: «Будь самим собой». То есть Родине служи, но и себя не забывай. Акматическая фаза продолжается также примерно три столетия и характеризуется близким к синусоидальному характером изменения уровня пассионарного напряжения. Во время очередной кровавой экзекуции пассионарный уровень снижается, после чего, в период некоторого затишья – восстанавливается. Кроме того, в этой фазе избыток пассионариев выплескивается вовне (крестовые походы на Западе, освоение Сибири в России). То есть, территориальная экспансия в этой фазе, как правило, продолжается. В этот же период в основном завершается оформление суперэтнической системы, в которой входящие в нее этносы объединены общей ментальностью. Суперэтносы формируются либо из нескольких одновозрастных этносов, возникших в зоне общего пассионарного толчка и имеющих общую ментальность (западноевропейский суперэтнос), либо путем вовлечения в процесс этногенеза нескольких статичных этносов, имеющих положительную комплиментарность по отношению к динамичному этносу и принимающих его ментальность (российский суперэтнос). Но, чаще всего, суперэтносы формируются сочетанием вышеописанных способов.

Наконец, наступает момент, когда воспроизводство пассионариев перестает компенсировать их потери в военных эксцессах или от исхода в новые земли. Происходит резкое падение пассионарного напряжения и уменьшение концентрации пассионариев, которое становится необратимым. Этнос вступает в фазу надлома или раскола этнического поля, продолжающуюся порядка двухсот лет. Снижающийся уровень пассионарного напряжения уже не может поддерживать устойчивость сложной этнической системы, и она стремится стабилизироваться на более низком энергетическом уровне путем упрощения структуры. Это вызывает трансформацию стереотипа поведения, императивом которого становится: «Только не так, как было». Начинаются кровопролитные гражданские войны, в результате которых этнос избавляется от части подсистем (субэтносов) и его структура существенно упрощается. Эта фаза перестройки этнического организма, которую можно назвать своеобразным этническим климаксом, протекает чрезвычайно болезненно и, как правило, приводит к существенным территориальным и людским потерям. В период перестройки структуры резистентность этноса резко снижается и не всякий народ переживает фазу надлома. Именно в этот период возможно возникновение этнических химер. Химера возникает при контакте на суперэтническом уровне этносов с отрицательной комплиментарностью, когда пришлый этнос навязывает этносу-аборигену свой стереотип поведения и паразитирует на нем.

В случае успешного завершения структурной перестройки этнос вступает в инерционную фазу, императив поведения в которой звучит как: «Будь таким как я». То есть следуй примеру вождя или уже сформулированного идеала и никуда не высовывайся. Инерционная фаза, продолжающаяся также около двух-трех столетий, это время торжества «золотой посредственности». Никогда еще тихий обыватель не чувствует себя так комфортно. Экономика развивается, государственная машина работает без сбоев, мощная армия стоит на страже границ. Расцветает наука и искусство. Словом, происходит накопление материальных ценностей при постепенной утрате ценностей духовных, при растрате потенциала, накопленного трудами предшествующих поколений. Немногочисленные пассионарии в этих условиях оказываются никому не нужны. Они только всем мешают и теперь воспринимаются обществом, как чудаки, с которыми никто не хочет связывать судьбу и заводить детей. Продолжающееся неуклонное снижение уровня пассионарного напряжения приводит к дальнейшему упрощению структуры этнической системы и сокращению в ней числа субэтносов, консорций, каст, сословий и т.д. Словом полное равенство, братство и счастье.

В этот период происходит значительный рост числа субпассионариев, у которых было мало шансов выжить в прошлые бурные эпохи, и которые теперь получили возможность спокойно существовать и размножаться. Этому также способствует начинающееся вырождение, первые признаки которого в эту эпоху особенно заметны в сельской местности. Там, после прекращения активных процессов миграции населения, характерных для предыдущих фаз этногенеза, наследственность, вследствие родственных браков, сильно отягощается.

Наконец, число субпассионариев возрастает настолько, что они навязывают обществу свой стереотип поведения, императив которого: «Хоть день, да мой». Наступает финальная фаза этногенеза – фаза обскурации.

Государственная машина начинает давать сбои, армия формируется исключительно из наемников и теряет способность защищать страну. Во всех сферах жизни наблюдается деградация, а затем наступает паралич власти. Суперэтническая система рассыпается на этнические составляющие, а затем происходит стремительное упрощение структуры входивших в нее этносов. И вскоре наступает смерть, варианты которой описаны выше.

Конечно, столь краткое изложение не может дать полного представления о рассматриваемой теории и не отменяет необходимости изучения трудов ее основоположника, но, по крайней мере, позволит неподготовленному читателю не запутаться в незнакомой терминологии.

Но у читателя может возникнуть вполне законный вопрос, – зачем вообще написана данная работа, если сам Л.Н. Гумилев в своей книге «От Руси к России» уже рассмотрел этногенез русского народа.

На это можно ответить следующее. Во-первых, Лев Николаевич ограничил свое исследование рубежом XVIII - XIX веков. Во-вторых, как отмечал сам Гумилев, его работа написана в краткой форме, краткой - прежде всего с точки зрения анализа рассматриваемых явлений. Наконец, в-третьих, в настоящее время сторонники безоглядного приобщения России к «цивилизованному миру», всячески стремятся дискредитировать и предать забвению труды великого ученого. В этих условиях, появление работ, базирующихся на его теории, становится особенно актуально.

Но есть и четвертая причина, в которой автор честно признается – это непреодолимое желание проследить жизненный путь своего народа и поделиться результатами исследования с окружающими. К величайшему сожалению сейчас старшее и среднее поколение историю КПСС знает значительно лучше, чем историю своих предков, а молодежь, благодаря «успехам» школьной реформы за годы «великой демократической революции», не знает никакой истории вообще. Между тем, людей, потерявших духовную связь со своим прошлым, «Иванов, не помнящих родства», очень легко прельстить блеском чужой культуры и заставить с восторгом совершить то, о чем они впоследствии будут горько сожалеть. Поэтому, предлагаемая работа является попыткой хоть как-то противостоять мощному и хорошо организованному хору сторонников безоговорочного вхождения в общеевропейскую семью, где нас «безусловно, ждут с распростертыми объятиями». Боюсь только, как бы эти объятия не переломили нам хребет.

Глава 1. Предтеча

Распад

О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская!

Многими красотами прославлена ты…

Всем ты преисполнена, земля Русская,

О, правоверная вера христианская!

«Слово о погибели русской земли». XIV век.

К началу XIII века восточнославянский суперэтнос окончательно погрузился в пучину фазы обскурации и как единая системная целостность практически перестал существовать. Пассионарная энергия, цементировавшая его в течение многих веков, иссякла, и единая Русь, подобно тому, как молекула распадается на атомы, распалась на исходные этнические элементы. Следствием этого распада стала утрата ощущения внутреннего единства, хорошо прослеживаемая, прежде всего, в изменении характера военных конфликтов.

Раньше эти войны рассматривались их участниками лишь как борьба князей за распределение уделов. И вызывалась она чрезвычайной запутанностью родственных связей многочисленных потомков Рюрикового рода. Сойдутся дружины княжеские в ратном деле выяснять, кто из князей правее, а смердам все едино – и те и другие свои. Князь и его дружинники, получавшие жалование в виде части ежегодно собираемой дани, были вовсе не заинтересованы «резать курицу, несущую золотые яйца». Более того, именно удельная система правления, вызывавшая многочисленные перемещения князей по иерархической лестнице столонаследования, способствовала укреплению единства славянских племен, разбросанных на огромных территориях. Так как при удельной системе все земли Киевской Руси находились в совместном владении князей Рюрикова дома, то и жители различных княжеств поневоле ощущали себя членами единой семьи. Да и связанные с перераспределением уделов «генеалогические» конфликты, как это ни парадоксально, также поддерживали в восточных славянах это ощущение.

Теперь же эти конфликты приобретали все признаки войн между враждебными государствами, где свои и чужие идентифицируются достаточно четко. Все чаще князья для проведения военных действий привлекают отряды половцев, торков и других степняков, позволяя им в качестве платы за услуги грабить и уводить в полон население побежденных городов. Изменились и масштабы боевых действий. Так, в 1169 году Андрей Боголюбский вел на Киев армию в 50 тысяч человек. Не многим меньшие армии выставляли князья и в последующих войнах. Подобное войско в то время невозможно было сформировать без широкого привлечения населения княжеств. Оплачивать их услуги князья не могли и потому предоставляли им право грабить воюемые области. Немаловажным также является и то, что ополченцы привлекались в войско фактически на добровольной основе. Когда, в 1214 году князь Новгородский Мстислав Мстиславович Удалой собирался в поход на Чернигов, то для сбора ополчения он созывал вече. Новгородцы сначала согласились пойти с ним, однако под Смоленском бросили князя, затем вновь присоединились к нему и вместе с его дружиной жгли и грабили черниговские города.

Этот и другие многочисленные факты показывают, что для ополченцев жители других княжеств были чужими и с ними можно поступать так же, как поступали в то время с населением любого побежденного государства. Таким образом, военные конфликты из внутриэтнических превратились в межэтнические. Наиболее характерным примером этого изменения может служить разгром Киева войсками князя Рюрика Ростиславовича в союзе с черниговскими князьями и половецкими отрядами в 1203 году. Больше всего современников потрясло то, что при этом были разграблены православные храмы и святыни, а многочисленные единоверцы были проданы в рабство «магометанам». Причем черниговцы принимали участие в грабежах и погромах наравне с половцами. После этого разгрома Киев окончательно потерял свое значение как центр единого государства, и «стол» киевский перестал быть желанной целью сильнейших князей Рюрикова дома. Так, по иронии судьбы, именно правнук Владимира Мономаха, этого последнего паладина восточнославянской государственности, нанес сокрушительный удар делу своего славного предка.

Другим трагическим примером этнического разобщения служит битва на р. Липице в 1216 году между новгородско-смоленским и «низовским» (т.е. владимирским) ополчениями, принявшими участие в споре князей – внуков Юрия Долгорукого. Сражение закончилось истреблением почти 10 тысяч владимирских воинов. Количество жертв, так потрясшее летописца, свидетельствует о том, что это была битва не за победу, а на истребление противника. В плен было взято только 60 человек, причем инициаторами избиения побежденного противника были сами ополченцы, а вовсе не князья-победители. Они как раз удержали свои войска от преследования остатков побежденных, сумевших вырваться из бойни. Эта жестокость говорит о том, что новгородцы рассматривали рати владимирцев, как иноземных захватчиков, пришедших разорить их землю и посадить ненавистного им князя Ярослава Всеволодовича. А тот в борьбе за власть с городским вече принес немало бед и страданий Новгородской республике. Но и для владимирцев новгородцы ассоциировались, прежде всего, со злыми разбойниками-ушкуйниками, рыскавшими на своих лодках-ушкуях по верхней Волге и ее притокам, грабя и избивая беззащитное население. Вред от них был столь велик, что впоследствии современники, сравнивая их с золотоордынскими баскаками, называли последних меньшим злом для владимирской земли. И подобные отношения в большей или меньшей степени были характерны для всех остальных княжеств.

Итак, к началу XIII века Киевская Русь окончательно распалась на 8 враждебных друг другу государств (Владимирское, Полоцкое, Галицко-Волынское, Смоленское, Турово-Пинское, Рязанское с Муромом, Новгородская республика с Псковом и Русская земля, включавшая Чернигов, Новгород-Северский, Киев и Переславль). Границы их в основном совпадали с ареалом расселения племен, некогда соединенных трудами князей Рюрикова дома, а теперь, несмотря на сохранившуюся общность религии, культуры и языка, утративших ощущение внутреннего единства. И хотя кривичи, волыняне, радимичи, древляне, дреговичи, вятичи, словене, северяне и поляне уже забыли свои имена, этническое самосознание, т.е. противопоставление своих всем остальным, вновь стало доминировать на Восточно-европейской равнине.

Следствием этого распада стало изменение порядка землевладения. На смену удельной системе, характерной для единого государства, где князья постоянно перемещаются из одного удела в другой согласно семейной «табели о рангах», постепенно приходит «вотчинно-удельная». Единый княжеский дом распадается на ветви по числу земель-государств, которые им удается заполучить «в отчину». При этой системе «отчина» передается от отца к старшему сыну, а остальным выделяются уделы, многие из которых также становятся «отчинами» и в следующем поколении вновь дробятся. Вначале этот способ наследования появляется в северо-восточной Руси, где «пионером» становится Андрей Боголюбский, а затем распространяется и на другие земли. Общие же удельные счеты постепенно теряют смысл, что еще раз подтверждает факт окончательного распада Киевской Руси.

Наиболее ярко этническая разобщенность проявилась во время Батыева нашествия. Наверняка, у каждого читателя при изучении этой школьной темы возникал недоуменный вопрос - почему княжества не пытались объединиться для отпора «тьме языческой», предпочитая гибнуть по одиночке. Почему князья не услышали страстный призыв гениального автора «Слова о полку Игореве». То, что жители различных княжеств не горели желанием помогать друг другу, ясно из вышеизложенного. Однако они не могли не понимать, что, только объединив усилия, смогут отстоять жизнь и свободу.

В вопросе о целях походов Батыя на Русь и силе его войск спектр мнений чрезвычайно широк. На одном полюсе - сообщения древнерусских летописцев и вторящих им дореволюционных российских историков о несметности полчищ «поганых», пришедших истребить русскую землю. На другом – мнение Л.Н. Гумилева и ряда других ученых, говорящих о малочисленности и распыленности монгольских отрядов, целью которых был лишь проход через русские земли в тыл половцам для их разгрома. Истина, как всегда, лежит где-то по середине. Но, очевидно, что в любом случае 5-ти млн. Киевская Русь имела достаточные военные ресурсы для отражения этого нашествия. Но вопрос о военном союзе и организации совместного отпора монгольской агрессии даже не возникал и причину этого нужно искать в умонастроениях самих жителей.

Если сравнивать фазы развития этноса с жизнью одного человека, то фаза обскурации соответствует глубокой старости, переходящей в дряхлость и, наконец, - в маразм. Пассионарная энергия, служившая источником развития этноса, исчезает, и вместе с ней исчезают ее носители – пассионарии. На авансцену выходят субпассионарии, навязывая гармоничным, т.е. энергоуравновешенным членам общества свой стереотип поведения. Субпассионарии характеризуются полной безответственностью, неспособностью реально оценить ситуацию, довести какое либо дело до конца. Так как прогнозирование событий также требует напряжения интеллектуальных сил, то они предпочитают не задумываться о последствиях своих действий или бездействия, постоянно меняют решения и готовы на любое предательство ради сохранения своей выгоды.

Признаки их деятельности мы видим во всех сферах жизни восточных славян XIII века. Боеспособность ополчений, несмотря на их все возрастающую численность, неуклонно снижается. Не случайно князья в межусобной борьбе все чаще привлекали отряды половцев, торков и других кочевников, не очень полагаясь на свои многочисленные рати. Хотя они прекрасно сознавали, чем при этом придется расплачиваться Русской земле. Крайняя нестойкость войск и безответственность полководцев приводила к тому, что любая случайность или какое либо решительное действие противника кардинальным образом меняли ход битвы. Так, в том же сражении на Липице новгородский князь Мстислав Удалой одним решительным ударом небольшого отряда вызвал панику и обратил в бегство значительно превосходящие силы противника. Но наиболее ярко вышеназванные тенденции проявились в битве объединенных русских войск с монголами на р. Калке в 1223 году и во время подготовки к ней.

Здесь и неумение трезво оценивать ситуацию и последствия своих действий. Враждовавшие между собой князья неожиданно объединились в надежде одержать легкую победу, рассчитывая на многочисленность своих войск. Они убили монгольских послов, предлагавших мир, чем совершили по монгольским понятиям страшное преступление и сделали нашествие на Русь неизбежным.

И неспособность подчинить свои амбиции общему делу. Князь Мстислав Удалой напал на монголов, не дожидаясь подхода других князей. А Мстислав Киевский, безучастно наблюдавший за разгромом полков Удалого, вступил в битву лишь на следующий день.

И нестойкость ополченцев, которые, встретив неожиданно мощный отпор, сразу обратились в бегство.

И безответственность, и предательство князей. Мстислав Удалой первый бежал с поля боя и бросил полки. Переправившись через реку, он приказал жечь и рубить лодки, обрекая своих воинов на неминуемую гибель. А Мстислав Киевский, также проигравший битву, согласился сдаться на выкуп, прекрасно понимая, что его ополченцы при этом будут казнены.

Следствием этого разгрома явилось резкое изменение в умонастроениях общества. Непоколебимая вера в непобедимость русской армии, базировавшаяся на почти 80-летнем отсутствии внешних войн, на победоносных походах Владимира Мономаха и его последователей на половцев, на громадных по тем временам людских и материальных ресурсах, быстро сменилась паникой и страхом перед далекой неведомой силой, который парализовал всякую волю к сопротивлению. Подобная смена настроений также весьма характерна для фазы обскурации.



Распад Киевской Руси

Вот почему, при втором нашествии монголов на Русь в 1237-1240 годах отпор был столь слабым и неорганизованным. Страх перед степняками летел впереди их войск. Каждое княжество надеялось, что гроза обойдет их стороной, что леса наши дремучи и обширны – авось «поганые» до нас не дойдут. Распространялись «спасительные» слухи о том, что если сдаться до «первой стрелы», то монголы не тронут жителей такого города и ограничатся только небольшой контрибуцией для пополнения провианта и коней. Новгородцам, псковичам, полочанам, смолянам и Турово-Пинской земле такая «страусиная» политика на первых порах действительно принесла дивиденды. Но повезло далеко не всем. Войска Великого князя Владимирского Юрия, пытавшегося, хоть и бездарно, организовать сопротивление, были разгромлены, а сам он погиб. Были сожжены 14 городов владимирской земли. Огненный смерч прошелся также по Рязанскому и Галицкому княжествам. Но наибольшему разгрому и истреблению подверглась киевская и черниговская земли, князья которых принимали решение об убийстве монгольских послов в 1223 году. Земли эти после Батыева похода настолько ослабли и обезлюдели, что через два столетия началось их практически новое заселение в основном выходцами из Белой Руси и Волыни.

Здесь следует особо отметить судьбу Козельска, вотчинного города Мстислава Черниговского, объявленного монголами за проступок своего властителя «злым городом», подлежащим полному истреблению. Именно жители Козельска, лишенные всяких иллюзий на свой счет, единственные оказали достойный отпор монголам, прекрасно понимая, что другого выхода у них нет. Но их героический пример не нашел отклика. И после семи недель упорнийшего сопротивления они пали жертвой «железного потока», так и не дождавшись помощи от своего князя.

Вспоминая трагическую судьбу Козельска, нельзя не отметить остроумное замечание Л.Н. Гумилева о том, что мировая дипломатия своим сегодняшним привилегированным положением обязана деяниям этих «свирепых варваров». Согласно тогдашней европейской, да и азиатской традиции в конфликтных ситуациях с посланниками особо не церемонились. И только монголы, самым жестоким и масштабным образом каравшие за убийство и притеснение послов, заложили фундамент нынешних дипломатических отношений.

Северные и северо-западные земли Киевской Руси избежали нашествия и разрухи, но и их ждала незавидная судьба. Ибо, как отмечал известный булгаковский герой: «куда страшней разрухи в доме - разруха в головах». А то, что таковая «разруха» все усугублялась, лучше всего проследить на примере Новгородской республики, самой богатой и обширной из нетронутых монголами земель.

В конце XII века папа Целестин провозгласил крестовый поход в Прибалтику для обращения язычников в «истинную веру». Крестоносцы высадились в устье Двины и в 1201 году построили крепость в Риге. В 1202 году архиепископ Альберт учредил военно-монашеский Орден меченосцев, который начал завоевание Прибалтики. Орден подчинил себе воинственных ливов и при их поддержке повел наступление на земли эстов и води, находившихся в сфере влияния Полоцка и Новгорода. Полоцкие и новгородские правители наверняка понимали, чем грозит эта экспансия, но в начальный, самый благоприятный период не сделали ничего, чтобы ее пресечь. Пока Орден громил эстов, новгородцы уничтожали владимирские полки в битве на Липице, а Полоцкий князь Владимир вообще добровольно уступил меченосцам принадлежавшую ему часть ливонских земель. Лишь в 1223 году, когда датчане и немцы, заключив союз, поделили покоренные земли эстов и построили там крепости Ревель и Оденсе, новгородцы спохватились. По их просьбе Великий князь Владимирский Юрий отправил в Прибалтику 20-тысячное объединенное новгородско-владимирское войско во главе со своим братом Ярославом. Казалось бы, у славян появился отличный шанс, забыв прежние распри и, проникнувшись серьезностью угрозы, остановить агрессию. Но, увы, в фазе обскурации люди не только не способны к самопожертвованию ради великой цели, но даже не способны ее осознать. Поход закончился провалом, и епископ Адальберт захватил Юрьев, форпост коренной Руси на северо-западе, уничтожив в нем все славянское население. На месте сожженного Юрьева была построена крепость Дерпт, ставшая опорным пунктом наступления на новгородские земли. Когда же Тевтонский Орден, перебазировавшийся из Палестины в Прибалтику, в 1226 году приступил к планомерному истреблению пруссов и захвату их земель, угрожая объединить усилия с меченосцами в совместном натиске на восток, перспектива разгрома Северной Руси стала более чем реальной.

Ну а что же сами новгородцы? Они продолжали собирать вече, целовать крест на том, что не пощадят живота своего за родную землю, но предпочитали ходить на разбой на ушкуях в «понизье» или за легкой добычей в Пермскую землю. Они продолжали активную торговлю на Балтике, ничего не предпринимая для отражения агрессии с Запада. Жажда сиюминутной выгоды оказалась сильнее даже инстинкта этнического самосохранения. И в Пскове и в Новгороде росли «прозападнические» настроения, рисовавшие радужные картины жизни в вольных ганзейских торговых городах в случае подчинения Ордену. Над трагическим примером несчастных жителей Юрьева, ясно показывавшим, что ожидает новгородцев после приобщения к «истинной вере», «западники» предпочитали не задумываться. К счастью для новгородцев, меченосцы приняли активное участие в борьбе папы с императором Священной римской империи. Они приняли сторону Фридриха II, поссорившись с рижским епископом, ставленником папы. Таким образом, союз двух Орденов временно стал невозможен. Это обстоятельство, а также героическое сопротивление пруссов и литовцев отвело на некоторое время непосредственную угрозу от русских земель. Лишь в 1237 году два Ордена объединили свои усилия для решительного «drang nach osten», но к этому времени уже начались сказываться последствия грандиозного явления, речь о котором пойдет ниже.

Пока же продолжим следить за поведение новгородцев. Несмотря на благословение папой очередного крестового похода для обращения в «истинную» веру теперь уже не только язычников, но и православных христиан и завоевания их земель, новгородцы в очередной раз «указали путь» князю Александру, сыну ненавистного им Ярослава Всеволодовича. И сделали они это в «благодарность» за его славную победу над шведами на Неве в 1240 году, где он с небольшим отрядом решительным и неожиданным ночным ударом разгромил и обратил в бегство многочисленные силы ярла Биргера. И это произошло в тот момент, когда крестоносцы, при поддержке предателей во главе с Твердилой Иванковичем, захватили Псков. И лишь когда немцы, не встречая сопротивления, начали разорение новгородских земель, любители «вечевых споров» вновь обратились к Невскому. «Князь не медлил». Быстро собрав ополчение, он разбил отряды рыцарей и освободил Псков и новгородские земли. Затем он перевешал изменников, навел порядок в землях, отразил контрудар рыцарей в знаменитом «ледовом побоище» в 1242 году, и в благодарность за это – был снова изгнан! Воистину эгоизм, неблагодарность, жадность и политическая близорукость новгородцев не знали границ.

Первые ласточки

Боже! Ты знаешь – не ради себя –

Многострадальный народ свой

лишь паче души возлюбя!…

Веруя в чаянье лучших времен, -

Все лишь в конец претерпевший – спасен!

Аполлон Майков. «В Городце»

К середине XIII века осколки того, что некогда называлось Киевской Русью, были зажаты между двумя могучими хищниками: с юго-востока нависала грозная Золотая Орда, а c северо-запада нарастал натиск сил западно-христианского суперэтноса. Восточные славяне, вступившие в фазу обскурации, не могли противостоять сразу двум угрозам и, казалось, что участь их решена. Но тут начали проявляться последствия грандиозного события, послужившего причиной появления нескольких новых народов в Европе, Азии и даже в Африке. В начале XIII века в меридианальной полосе от дюн Прибалтики до Абиссинского нагорья произошел пасссионарный толчок. Он привел к появлению среди прибалтийских племен, восточных славян, тюрок Малой Азии и жителей Аксума (Эфиопии) большого числа пассионарных (энергоизбыточных) особей, количество которых в силу их высокой активности и плодовитости, быстро росло. Точно определить момент пассионарного толчка не представляется возможным, так как для современников он проходит совершенно незаметно и не фиксируется какими либо связанными с ним событиями. Неясен даже механизм его возникновения, длительность проявления и причины генетических микромутаций, меняющих энергетический баланс вовлеченных в них людей. Однако косвенным образом момент пассионарного толчка можно попытаться определить, исследуя даты рождения исторически зафиксированных пассионариев. Этот момент определяется синхронным появлением значительного количества пассионариев, при отсутствии таковых в предшествующий период.

И здесь для определения момента пассионарного толчка наиболее целесообразно исследовать процессы, происходившие в границах современной Литвы. Прибалтийские племена к началу XIII века находились в гомеостазе, статической фазе, характеризуемой практически полным отсутствием пассионарных особей. Ситуация на момент начала крестового похода Тевтонского Ордена и Ордена Меченосцев очень напоминала борьбу европейских колонизаторов и индейцев в Северной Америке. Разобщенные прибалтийские племена пруссов, куршей, летгола, земгола, жмуди, аукштайтов и ятвягов не имели шансов в борьбе с объединенными силами католической Европы. Казалось бы, смертельная опасность должна была заставить племенных вождей объединиться. Но тогда они должны были добровольно уступить часть своей родовой власти и преодолеть многовековые счеты и вражду, что требовало наличие политической воли и умения трезво оценивать ситуацию. А это, в свою очередь, возможно только при наличии пассионарной энергии, которая в статичном этносе как раз и отсутствует. Словом прибалтов ждала печальная участь, что и подтвердила судьба пруссов, куршей и летголов. Все они были истреблены или ассимилированы, но своим упорным сопротивлением до конца XIII века задержали экспансию крестоносцев на юго-восток.

А за это время, в зоне этнического контакта прибалтийских и восточнославянских народов завершился процесс объединения племен в единое государство, способное противостоять натиску с Запада. Датой его начала можно считать 1235 год, когда князь Миндовг захватил земли и городки Черной Руси. С их помощью он преодолел ожесточенное сопротивление племенной знати, объединил племена Жемайтии (жмуди) и Аукштайтии в княжество Литовское и стал первым Великим князем. В 1236 году войска объединенной им Литвы разгромили Орден Меченосцев при Шауляе, тем самым, отведя реальную угрозу гибели едва начавшего зарождаться литовского этноса.

Миндовг, безусловно, был ярким пассионарием, одержимым жаждой власти и идеей создания мощного централизованного литовского государства, способного противостоять внешней агрессии. Для достижения своих целей он не останавливался ни перед чем. В зависимости от ситуации внутри княжества, Миндовг натравливал то славян на прибалтов, то прибалтов на славян. А во внешней политике он, то заключал союз с немцами против русских, то с русскими против немцев.

В 1244 году, при попытке отвоевать у объединенного Ливонского Ордена земли куршей и земголов, Миндовг потерпел поражение. Оно во многом объяснялось предательством племенной знати, пытавшейся с помощью немцев вернуть свои утраченные привилегии. Чувствуя реальную угрозу потерять власть, он заключил союз с крестоносцами против Владимирской Руси и в 1250 году фиктивно принял католичество. Благодаря этому Миндовг заручился поддержкой ливонцев и принял из рук папы королевскую корону. Одновременно он заключил союз с православным Галицким княжеством, выдав в 1253 году свою дочь замуж за сына Даниила Галицкого и сохранив, таким образом, за собой земли Черной Руси. При этом Миндовг вел тайные переговоры с Александром Невским, изменив традиционной политике набегов на земли Великого княжества Владимирского. Уже в 1260 году он отрекся от католичества, в битве при Дурбе нанес сокрушительное поражение войскам Ливонского Ордена и заключил с Александром союз для совместных действий против немцев.

Но каким бы энергичным и решительным не был первый литовский князь, один он не сумел бы сломать древние традиции и осуществить объединение различных племен в единое государство. Рядом с ним должно было быть достаточно большое количество таких же пассионариев, способных осознать и воплотить в жизнь предложенные им идеи. Их появление среди литовцев не может быть связано с «генетическим дрейфом», т.е. распространением пассионарности путем миграции или этнических контактов с пассионарными этносами, так как таковых явлений в рассматриваемый период отмечено не было. Таким образом, появление в поколении Миндовга значительного числа пассионариев может быть объяснено только совпадением пассионарного толчка с периодом их рождения. Точная дата рождения Великого князя неизвестна. Предположительно, он родился между 1210 и 1215 годами и, следовательно, с большой вероятностью можно считать, что пассионарный толчок пришелся именно на этот отрезок времени.

И в этот же период, в 1220 году в Переяславле родился еще один ярчайший представитель того времени, один из самых любимых и почитаемых в народе героев – Великий князь Александр Невский. О военных успехах и политической деятельности Александра написано немало и мнения о нем весьма противоречивы. Православная церковь канонизировала князя, официальная российская историография и «славянофилы» всегда высоко оценивали его деяния, в то время как у «западников» к Александру имеется множество претензий. Для того, что бы разобраться в этих противоречиях мы попробуем оценить труды Великого князя с точки зрения его влияния на этногенез русского народа.

Мы выяснили, что в начале XIII века на территориях юго-восточной Литвы, Черной и Белой Руси, а также Киевского княжества произошел пассионарный толчок, приведший к появлению в этих землях энергоизбыточных особей, стремящихся израсходовать излишек энергии на совершение различных деяний. В начальный момент их активность напоминает броуновское движение. Каждый жаждет достичь своих личных целей: славы, почета, богатства, успеха, любви или даже яркой смерти. Характер устремлений зависит от воспитания, окружающей обстановки и множества других факторов и в целом не влияет на ход исторического процесса. Для того чтобы деятельность пассионариев стала реально заметной, необходима объединяющая их идея и яркая личность или личности, способные эту идею сформулировать и дать пример служения ей. Если использовать физическую аналогию для объяснения этого процесса, то пассионариев можно представить в виде доменов ферромагнитного вещества, дипольные моменты которых направлены хаотично в разные стороны и суммарная намагниченность близка к нулю. Но при помещении ферромагнетика в достаточно сильное магнитное поле все домены разворачиваются своими векторами вдоль силовых линий, суммируя свои усилия, и ферромагнетик превращается в магнит, способный совершить огромную работу.

Но, кроме вышеуказанных условий, для успешного запуска процесса этногенеза необходимо наличие еще как минимум двух благоприятствующих факторов. Географического – наличие в месте зарождения этноса двух и более разнородных ландшафтов и, соответственно, разных хозяйственных укладов. И этнического – наличие не менее двух различных этнических субстратов, необходимых для формирования нового этноса. И в этом отношении ситуация на территориях прибалтийских племен и осколков Киевской Руси в зоне толчка была существенно различной.

Литовский этнос зарождался на границе Аукштайтии и Черной Руси на стыке приморского и континентального лесных ландшафтов. Исходными субстратами выступали пассионарии прибалтийских племен, славян Черной Руси и ятвягов, племени финно-угорской группы. Объединяющая идея была очевидна – создание сильного централизованного государства, способного отразить смертельную угрозу с Запада. Яркая личность, способная ее сформулировать и решительно отстаивать – князь Миндовг, тоже появилась вовремя. Сопротивление этой идее, в силу неразвитости политических и государственных институтов, было относительно невелико. К тому же, гомеостатический этнос характеризуется практически полным отсутствием субпассионариев, которые своим безмерным эгоизмом и деструктивной активностью способны разрушить любые начинания, требующие самоограничения и самопожертвования. Это позволило уже первому поколению пассионариев надломить старые родовые и этнические связи и создать новую консорцию, а вокруг нее достаточно сильное государство, способное отразить внешнюю агрессию. Таким образом, можно считать, что пусковой момент литовского этногенеза пришелся на 1236 год, когда потомки прибалтов и славян, впервые ощутившие внутреннее единство, победили грозных крестоносцев. Однако в силу слишком короткого промежутка времени, прошедшего с момента толчка, консорция была еще слишком малочисленна и потому - крайне слаба. И после трагической гибели своего прародителя (князь Миндовг был предательски убит племенными вождями в 1263 году) казалось, что зародыш должен погибнуть. Действительно, в 1284 году Жемайтия была захвачена Тевтонским орденом, центральная власть ослабела, местные князьки в значительной мере вернули свои привилегии. Но все же плод пережил внутриутробное развитие и в начале XIV века при князьях Витене и Гедемине, присоединивших к Литве Полоцкое княжество и всю Белую Русь, произошло рождение нового литовского этноса, уверенно вступившего в фазу подъема.

Совершенно иная картина наблюдалась в затронутых пассионарным толчком землях бывшей Киевской Руси. Однородность ландшафта внутренних областей Белой Руси и Киевской земли, равно как и однородность народонаселения, исключали возможность возникновения на этих территориях новых этнических образований. Появившиеся в зоне толчка пассионарии не могли найти выход своей энергии, так как хорошо развитые государственные институты и жесткие традиции блокировали всякую попытку внести что-либо новое и конструктивное в устоявшуюся жизнь. Многочисленные субпассионарии, характерные для фазы обскурации, создавали дополнительные препятствия на пути распространения новых идей. Пассионарные личности вынуждены были уходить на границы ареала в места этнических контактов, где их энергия могла быть востребована.

На момент пассионарного толчка на границах бывшей Киевской Руси можно выделить 4 зоны, ландшафтные и этнографические условия в которых могли способствовать зарождению этнических процессов. Это рассмотренная выше Северо-западная пограничная зона, где возник литовский этнос. Юго-западная зона, охватывающая территорию Галицко-волынского княжества, находившегося на границе равнинного и предгорного лесных ландшафтов в соседстве с венграми, западными славянами и румынами. Южная зона сочетания леса и степи с остатками половцев и других полукочевников. И, наконец, северо-восточная зона волго-окского междуречья, где поймы крупных рек сочетались с лесными водоразделами и происходили интенсивные контакты с финно-уграми, тюрками, а впоследствии и с монголами.

Южная зона второй половины XIII века, после монгольского погрома представляла собой «пустыню». В ней наблюдался массовый исход, как славянского, так и тюркского населения и не о каких этнических контактах не могло быть и речи. Лишь через два века, когда началось практически повторное заселение среднего и нижнего поднепровья из Белой Руси и Волыни и постепенное возвращение разгромленных половцев и других степняков в родные места, эта зона стала местом рождения нового украинского этноса. Поэтому в XIII веке, кроме месторазвития литовского этноса, на границах Киевской Руси имелись только две зоны, которые могли стать местом зарождения новых этнических процессов. Это было волго-окское междуречье и северо-восточное прикарпатье.

Какой из них суждено было стать колыбелью нового народа, определялось тем, куда устремиться основная масса пассионариев, не находивших применения своим нерастраченным силам на своей родине. А это, в свою очередь, зависело от того, где сложатся благоприятные для их самореализации условия, то есть, где им будет предложена достойная идея, вокруг которой они смогут объединиться.

Необходимая пассионариям объединяющая идея, заключавшаяся в собирании разрозненных русских земель для спасения от погибели, так же, как и в Литве, к началу 50-х годов XIII века на Руси выкристаллизовалась достаточно четко и не подлежала сомнению. Но по вопросу о том, под каким знаменем, с кем и против кого необходимо объединяться, восточнославянский мир раскололся на два лагеря. Одни выступали за союз с католической Европой против Золотой Орды и проводниками этой линии выступали черниговские князья и знаменитый галицкий князь Даниил, а другие, наоборот, видели спасение в союзе с монголами против католической экспансии, и главным идеологом здесь был Александр Невский.

Спор этот актуален и поныне, но в середине XIII века от его разрешения зависела судьба не только политических, но и этнических процессов на просторах Восточно-европейской равнины. Как справедливо отмечал Г.В. Вернадский, монгольская экспансия несла народам «рабство тела», а латинская – «рабство духа». В монгольской империи XIII века царила веротерпимость. Требуя от покоренных народов политического подчинения, монголы не вмешивались в их духовную жизнь. К тому же, в силу своей малочисленности, монголы не могли ставить задачу ассимиляции подчиненных народов. Более того, они покровительствовали православной церкви в зависимых от них славянских землях, предоставив ей полную свободу действий. Монголы справедливо полагали, что в условиях политической дезинтеграции, когда князья были заняты постоянной борьбой друг с другом, только сильная церковная власть была способна эффективно контролировать население покоренных земель. В то же время крестовые походы католической Европы однозначно предполагали обращение «схизматиков» в «истинную» веру и истребление «неверных». Находившаяся в акматической фазе (фазе пассионарного перегрева) Западная Европа обладала огромными ресурсами невостребованных на родине пассионариев, способных не только покорять земли, но и ассимилировать их население. Таким образом, народы, вошедшие в сферу влияния монголов, сохраняли веру и этническое самосознание а, следовательно, и перспективы развития. Подчинившиеся же «латинскому» натиску неизбежно должны были раствориться в мощном потоке западно-христианской цивилизации или в лучшем случае стать винтиками гигантской романо-германской машины.

Соответственно и миграция населения из разоренных русских земель разделилась на два потока. Один уходил в Галицко-волынскую землю, где комплиментарность местного населения к народам соседних католических государств была в целом положительная, а отношение к азиатским завоевателям резко отрицательное. Другой поток двигался на северо-восток, в земли Великого княжества Владимирского, где даже к середине XIII века преобладало финно-угорское население, и картина комплиментарности была обратной.

Здесь следует прояснить вопрос - почему же у восточных славян, еще недавно представлявших единую суперэтническую целостность, комплиментарность оказалась столь различной. Комплиментарность есть величина, зависящая от соотношения ритмов этнических полей контактирующих этносов. Чем ближе эти ритмы, тем положительнее комплиментарность. Ритм или частота этнического поля, определяющий стереотип поведения этноса, даже в начальных фазах этногенеза у каждого этноса, входящего в суперэтническую целостность, свой. Объединяющим фактором в суперэтнической системе выступает не общий стереотип поведения, а общая ментальность, которая для восточных славян Киевской Руси в основном определялась православной верой. Кроме того, стереотип поведения у каждого этноса постоянно изменяется как под воздействием окружающей среды, так и вследствие влияния соседних этносов, причем последнее влияние наиболее сильно сказывается после распада суперэтнической целостности и потери общей ментальности. Потому-то ритм этнического поля и, соответственно, стереотип поведения жителей Галича и Волыни в XIII веке начал сближаться со стереотипом поведения их соседей - западных славян и венгров, в свою очередь уже втянутых в орбиту западно-христианского суперэтноса. В то же время стереотип поведения жителей волго-окского междуречья стал смещаться в сторону населявших Поволжье финно-угорских и тюркских племен.

Массовый исход населения из Русской земли на Волынь и в «Залесскую украйну», которой во времена Киевской Руси называлось волго-окское междуречье, начался задолго до описываемых событий. Ключевский, подробно изучивший эти процессы, показал, что они начались еще в середине XII века. Движение на запад он исследовал по польским и венгерским источникам. Другое направление исхода можно проследить по многочисленным топонимам, перенесенным переселенцами из киевских земель на северо-восток, и по старославянским былинам, утраченным из-за смены населения в месте их возникновения и сохраненным переселенцами во владимирских землях. На массовость и направление исхода указывает и появление новых дорог в ранее непроходимых местах. В XI веке сообщение между Ростово-Суздальской землей и Киевом осуществлялось окружной дорогой по Волге до верховий и далее по Днепру через Смоленск. Прямой же путь через дремучие Брянские леса считался совершенно непроходимым. Леса эти были настолько глухие, что северо-восточная окраина Киевской Руси, край тоже вполне лесной, называлась Залесской. Недаром в былинах об Илье Муромце его проезд в Киев «дорогой прямоезжею» через владения «соловья-разбойника» рассматривается как настоящий подвиг. И даже еще в начале XII века Владимир Мономах гордился тем, что он сумел пройти этим тяжелым путем. Но уже в середине XII века Юрий Долгорукий водил прямым путем целые полки, что свидетельствует об интенсивном движении населения, постепенно прочищавшем дороги в этих дремучих лесах. Уходя на восток, переселенцы уносили не только топонимы, но и само название родной земли. И когда Москва, поднявшись, объединила вокруг себя северо-восточную Русь, то бывшая киевская «украйна» стала называться Россией, а та часть значительно обезлюдевшей русской земли, которая впоследствии была присоединена к Москве, стала именоваться «Украйной», то есть окраиной новой России, а ее жители - украинцами.

В вопросе о причинах этого исхода мнения исследователей расходятся. Ключевский и ряд других историков во всем обвиняли половцев и других степняков, терзавших русскую землю. Л.Н. Гумилев справедливо отмечал, что половцы нападали на Русь в период ее расцвета значительно чаще, чем в период упадка и причины начавшего исхода необходимо искать в экономическом ослаблении коренных русских земель. Экономический упадок в свою очередь был связан с утратой торговым путем «из варяг в греки», вокруг которого собственно и создавалась Киевская Русь, своего первоначального значения, что определялось изменением ряда геополитических факторов. К середине XII века набеги викингов, более двух веков терзавших североевропейские земли, практически прекратились. И торговый путь, по которому они отправляли излишки награбленного в Византию, стал не актуален. А крестовые походы открыли западноевропейцам средиземноморский маршрут в Малую Азию и на Ближний восток, более удобный по сравнению с днепровским.

Вместе с ослаблением транзитной торговли стала исчезать и связанная с ней инфраструктура. Первыми ушли торговые люди, дававшие князьям основные доходы в виде торговых пошлин. За ними потянулись ремесленники и все, кто так или иначе, был связан с товарным производством, так как значительное уменьшение денежной массы привело к резкому снижению внутреннего товарооборота и постепенному возврату к натуральному хозяйству. Дружинники, перестав получать привычно богатое содержание и пользуясь старинным правом свободно менять «хозяина», стали уходить к сильным князьям в другие земли. Княжеская власть ослабела и уже не могла эффективно поддерживать порядок в русской земле. И хотя половцы, усмиренные Владимиром Мономахом, а также другие кочевники и полукочевники действительно не предпринимали серьезных самостоятельных набегов на русские земли, но князья все чаще сами приглашали их для решения своих проблем, в качестве платы позволяя грабить русские поселения. Причем черниговские князья предпочитали приглашать половцев, а киевские – их врагов торков и берендеев. Кроме того, князья позволяли своим союзникам, постепенно переходящим к оседлой жизни, расселяться в глубине своих территорий и те, пользуясь слабостью княжеской власти, уже на местном уровне занялись привычным для них делом, то есть грабежом славянского населения.

В этих условиях и смерды, продолжавшие платить дань князьям, но переставшие получать эффективную защиту, стали покидать родные места. Большими группами, а то и целыми селами (идти в одиночку в то время было бы равносильно самоубийству) уходили они в неизвестность. Снимались осенью, после уборки урожая. Впереди шли мужики с топорами, рубившие гати и наводившие переправы через многочисленные речки и ручейки. Рядом с телегами, запряженными чахлыми крестьянскими лошаденками, брели женщины, старики и старшие дети. Сзади, привязанные к телегам, тяжело ступали главные крестьянские кормилицы - коровы, рядом трусили козы и овцы. На телегах лежал только самый необходимый крестьянский скарб и запасы муки и овощей, в клетках кудахтала и гоготала птица, а между ними на редком осеннем солнце сверкали белобрысые головки младших детей. Путь, особенно на северо-восток, был очень труден. Телеги вязли в многочисленных болотцах и глубоких бродах, каждый метр пути требовал значительных усилий по расчистке дороги. Те, кто не выдерживал трудностей, найдя среди чащоб подходящие сухие поляны, рубил избы и оставались на зимовье. Так, постепенно, вдоль прокладываемых дорог стала появляться цепочка мелких поселений, облегчавших последующим переселенцам путь на Волгу.

Наблюдавшийся процесс постепенного ухода населения из русских земель резко усилился после уже упомянутого грандиозного разгрома Киева в 1203 году войсками Рюрика, а монгольское нашествие окончательно лишило Киевские земли остатков политического значения, а также народонаселения. Сам Киев превратился в захудалый городок с двумястами дворов, а плодородные русские земли запустели настолько, что в XV веке их пришлось заселять заново.

Но даже после выяснения причин исхода населения из поднепровья, остается неясным вопрос о причинах выбора направления движения. С западным направлением на Днестр и верховья Вислы все достаточно ясно – восточные славяне возвращались в родные места, покинутые ими несколько веков назад. Но упорное движение через «непроходимые» брянские леса в северо-восточные земли, при игнорировании естественного пути вверх по Днепру через Смоленск в богатый Новгород, требует объяснения. Первопричину этого явления следует искать в оживлении волжского торгового пути, которое началось практически одновременно с закатом днепровского. Оно было вызвано экономическим ростом государств среднего и нижнего Поволжья и Прикаспия, таких как Волжский Булгар и Хорезм, который во времена хорезмшахов (1100 – 1220) достиг наибольшего могущества и вышел на северное побережье Каспия и дельту Волги. Кроме того, оживлению торговли по Волге способствовал и мирный договор, заключенный между Ростово-Суздальскими князьями и восточными половцами. Это оживление в свою очередь вызвало экономический рост и приток населения в прилегающих к Волге северо-восточных землях Киевской Руси и усиление ее князей. Поэтому Юрий Долгорукий, а затем и его приемники - Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо, с середины XII века начали проводить целенаправленную политику привлечения людей в свои обширные, но все еще малонаселенные земли. Они предоставляли переселенцам различные льготы, помощь и защиту от недовольства местного населения, которое всегда возникает на бытовом уровне при появлении «чужаков».

Иная картина наблюдалась в Новгородской республике, которая, почувствовав ослабление центральной власти, всеми силами стремилась обособиться. Богатые и образованные новгородцы с презрением смотрели на жителей понизья. Какой прием переселенцам с юга они могли оказать, лучше всего демонстрировали их «ушкуйники», разбойничавшие в верхнем Поволжье. А сильной княжеской власти, заинтересованной в привлечении мигрантов, в то время в Новгороде не было.

Потому-то торговые люди, ремесленники и вся наиболее активная часть населения русской земли и устремилась из поднепровья в волжско-окское междуречье, выбрав более трудный, но зато открывавший большие перспективы, путь. Эти активные или, как сейчас принято говорить – деловые люди, развивали торговлю, ремесла и приносили немалую выгоду Владимирской земле и ее князьям. Менее же решительные двинулись значительно более легким путем на Волынь, в некогда родные земли, где их по прошествию стольких веков уже никто не ждал, и где им приходилось довольствоваться малым. Там, конечно, было не перспективно, но зато надежно и безопасно. Таким образом, задолго до пассионарного толчка, в течение длительного времени в зонах, пригодных для развития этнических процессов, происходило изменение качественного состава населения, и перераспределение это было отнюдь не в пользу Волыни. Поэтому к началу XIII века Владимирское княжество только вступило в фазу обскурации, а Галицко-волынское уже глубоко увязло в ней.

До середины XIII века исход русского населения оказывал влияние только на экономическое и политическое положение западных и восточных окраин, вызывая их усиление за счет традиционного центра, но не затрагивал этнические процессы. Ключевский, исследуя топонимы северо-восточных земель, обнаружил, что славяне не заселяли каких либо отдельных значительных территорий, и не вытесняли местное население. Деревни и села славян располагались вперемешку с поселениями финно-угров. Первоначально славяне традиционно селились в поймах крупных рек, в то время как финно-угры занимали лесные водоразделы. Таким образом, здесь наблюдалась не колонизация, а проникновение переселенцев, занимавших свободные ниши в этно-ландшафтной структуре аборигенов, то есть славяне и финно-угры жили в симбиозе, но не смешивались друг с другом. Но после пассионарного толчка ситуация резко изменилась.

Галицкая земля, в первые десятилетия после монгольского нашествия не платившая дани «поганым», стараниями князя Даниила и первых пассионариев, покинувших русские земли, значительно укрепилась и территориально и экономически и демографически. Даниил сумел преодолеть жестокое внутреннее сопротивление древнего галицкого боярства, не желавшего каких либо перемен, и черниговских князей, традиционно претендовавших на Галицкий стол. А в 1249 году под Ярославлем Волынским он одержал решительную победу над внешним врагом - венграми и поляками, превратив Галич в мощный центр восточнославянской государственности. Стремясь укрепить свою землю, Даниил, так же как и владимирские князья, старался создать для переселенцев максимально благоприятные условия. Поэтому многочисленные субпассионарии русской земли, наряду с гармоничными личностями, в поисках спокойной жизни в основном уходили на запад, усугубляя и без того глубокие обскурационные процессы, наблюдавшиеся в Галицком княжестве.

Но субпассионарии не способны трезво оценивать ситуацию, прогнозировать последствия своих действий и отстаивать завоеванное. Поэтому прозвучавшее в 1250 году требование Батыя - «дай Галич» было воспринято обществом как гром среди ясного неба и реальных сил, готовых сражаться за свободу Отечества, несмотря на всеобщую ненависть к монголам, в Галиче не нашлось. Даниил вынужден был поехать в Сарай и выказать полную покорность Батыю, за что он был пожалован ярлыком на княжение в собственных землях и получил поддержку Золотой Орды в европейских делах. Эта поддержка резко повысила авторитет Галицко-волынского государства в Западной Европе. Сын Даниила Лев женился на дочери венгерского короля Белы IV, а другой сын Шварн – на дочери Великого князя Литовского Миндовга. А в 1252 году Даниил со своими войсками при поддержке монголов вмешался в дела австрийского двора на стороне Белы IV.

Казалось, что перед ним открываются широкие политические перспективы, и Галицкое княжество может превратиться в сильное государство на стыке Восточной и Западной Европы, способное собрать вокруг себя разрозненные русские земли. Но собирать их можно было только под знаменем православия, как единственной составляющей общей ментальности, еще сохранившейся у восточных славян к этому времени. А поднять это знамя в тех условиях можно было, только опираясь на Золотую Орду. Однако, «сила вещей» штука непреодолимая. Отношение общества к подчинению Орде было резко отрицательным. «О злее зла честь татарская» - писал волынский летописец. Субпассионарии не способны подняться над своими пристрастиями ради далекого прогноза, который они не могут даже осознать. Даниил тяготился милостью Батыя, принятие которой осуждалось галичанами. Он рассматривал этот союз не как стратегическую линию, а как вынужденный тактический шаг. Поэтому Даниил начал переговоры с папой об унии церквей под эгидой католичества. В 1255 году он принял из рук Иннокентия IV королевскую корону и обещание организовать крестовый поход против восточных варваров.

Увы, в Галиции не оказалось сил, достойных открывавшейся исторической перспективы, а сам Даниил не сумел понять, что своими действиями он превращал государство в заурядное католическое королевство и арену будущего кровавого столкновения Западной Европы с Золотой Ордой. В этих условиях, появившиеся во внутренних областях русской земли пассионарии, для которых вера становилась не просто данью традиции, а вопросом совести, проигнорировали блистательное королевство Даниила и устремились на северо-восток под знамена Александра Невского.

По счастью для Галиции планы крестового похода не осуществились. В самом же королевстве желающих постоять за Отечество не нашлось. Этнос, лишенный пассионарной энергии, был обречен. В 1261 году, по требованию монгольского баскака Бурундая, Даниил вынужден был срыть все крепости и капитулировать перед Ордой. Благодаря этому трагический конец галицкой государственности был оттянут на несколько десятилетий. Но в 1339 году Казимир Великий без всякого сопротивления присоединил к Польше остатки некогда могучего королевства, народ которого был включен в западноевропейский суперэтнос.

Деяния Александра Невского явились полной противоположностью деятельности Даниила Галицкого. Будучи ярчайшим пассионарием, Александр сумел найти линию поведения, единственно возможную в тех непростых условиях. А условия эти, даже по сравнению с Галицким княжеством, были крайне тяжелыми. Над Псковом и Новгородом нависла угроза поглощения «крестоносным потоком». Киевские и черниговские земли обезлюдели. Само Владимирское княжество разваливалось. Тверские, ярославские, суздальские, костромские князья тянули каждый в свою сторону. Очевидно, что в этих условиях славянам на северо-востоке была уготована судьба раствориться среди финно-угорских и тюркских народов. Нужна была идея, вокруг которой могли бы объединиться все активные силы владимирской земли. Гений Александра проявился в умении понять, что при всеобщей дезинтеграции, при отсутствии реальной возможности отстоять независимость, единственной объединяющей идеей, способной в условиях несвободы укрепить национальное самосознание, могла стать идея защиты православия. Главный же подвиг Невского состоял в том, что он, принеся в жертву свои амбиции и, преодолевая любые препятствия и соблазны, твердо следовал ей до конца своих дней.

Однажды сформулировав эту идею, Александр всю свою энергию, весь свой военный и политических талант направил на ее воплощение в жизнь. Поняв, что главная угроза православию исходит от латинского Запада, он повел решительную борьбу с натиском крестоносцев, с не меньшей решительностью пресекая поползновения сторонников Запада внутри страны. Кроме блестящих побед над крестоносцами, надолго отбивших у них охоту нападать на русские земли, Невский в 1245 году в нескольких сражениях разгромил отряды литовцев. Миндовг в тот период находился в союзе с Ливонским Орденом и периодически совершал нападения на земли Пскова, Полоцка и Смоленска. Когда же литовский князь отверг католичество и повел решительную борьбу с Орденом, Александр, забыв прежнюю вражду, заключил с ним соглашение о совместном контрнаступлении на немцев. В 1262 году он послал войска под командованием своего сына Дмитрия для уничтожения крепости Дерпт (бывший Юрьев), форпоста Ливонии в Новгородских землях. Войска Невского разбили крестоносцев, но крепость взять не смогли.

После смерти в 1246 году в Орде Великого князя Ярослава Всеволодовича, когда Александр, как его старший сын, фактически стал Великим князем, Запад и Восток повели борьбу за этого блестящего витязя. Еще в 1239 году отец Александра Ярослав ездил в Сарай на поклон к Батыю. В обмен на признание верховной власти монголов он получил ярлык на Великое княжение и поддержку в борьбе с Западом. Александр продолжил его линию. Он отверг буллу Иннокентия IV, в которой папа обещал помощь Ливонского ордена против монголов в случае признания Римского престола. В то же время, смирив гордость великого воителя, Александр откликнулся на требование Батыя подтвердить верность политике Ярослава и лично выразить покорность Орде. Вместе с братом Андреем он отправился в Сарай, а оттуда в Каракорум к Великому хану Гуюку. Путешествие братьев заняло почти два года и закончилось возвращением на Русь в 1250 году с ярлыками на княжение. Андрей получил Владимир, другой брат Ярослав – Тверь, а Александр – Новгород и великий стол Киевский – титул скорее почетный, нежели реальный, хотя и дававший поддержку Киевской митрополии.

Как мы видим, Даниил и Александр практически одновременно выказали покорность Золотой Орде. Но если для Галицкого князя это был лишь тактический шаг, то Невский рассматривал политическое подчинение Орде как стратегическую линию, позволившую с помощью монголов защитить православие и базирующееся на нем этническое самосознание в самый трудный период развития страны. Прав был Г.В. Вернадский, утверждавший, что это был подвиг смирения мудрого правителя, презревшего славу земную «за благочестие и за вся своя люди, избавы ради христианския».

Отпор на Западе и союз на Востоке – вот внешние средства защиты православия и этнической целостности в понимании Александра. Внутренним же средством достижения поставленной цели он считал всемерное укрепление государства и, соответственно, - единой великокняжеской власти, а также решительную борьбу с «западническими» настроениями в самой владимирской земле. Так, вначале он принял решение Орды отдать Великое княжение младшему брату Андрею и всем своим авторитетом поддерживал его. Но, увидев, что Андрей вступил в «прозападный» союз с его главным политическим оппонентом Даниилом Галицким и готов пожертвовать верой отцов ради своих амбиций, Александр изменил свою позицию. В 1251 году он вновь отправился в Орду, завоевал полное доверие Батыя и даже стал побратимом его сына Сартака, что по монгольским понятиям считалось выше кровного родства. Уговорив Батыя оказать ему поддержку в свержении родного брата, Невский в 1252 году, с помощью «Неврюевой рати» выгнал Андрея из Владимира, вынудив его бежать в Швецию. Ярослав же, также не пожелавший подчиниться старшему брату, бежал в Псков. В 1256 году мятежные новгородцы, с самоубийственным упорством отвергавшие ордынскую политику Александра, подняли бунт и призвали Ярослава возглавить его. Невский решительно подавил восстание и выгнал из Новгорода родного брата. Даже когда в 1259 году Берке, ранее принявший ислам, убил побратима Александра - Сартака, исповедавшего христианство, и стал ханом, Александр остался верен политике союза с Ордой против Запада. При этом он сумел добиться подтверждения прав православной церкви в русских землях. Более того, когда новгородцы в том же году подняли очередной мятеж и попытались убить монгольских баскаков, приехавших в Новгород для переписи населения с целью сбора дани, Александр спас монголов и жестоко покарал мятежников.

Казалось бы, приведенные факты рисуют нам образ жестокого, беспринципного правителя, ради своих амбиций готового на все. Но исторический анализ деяний Александра показывает, что в основе его политики лежали религиозно-нравственые принципы. «Больше любви никто же не имет, аще тот, кто душу положит за други своя» - так отвечал сам Александр на все обвинения в свой адрес. И это была правда. Он любил своих братьев, хотя и вынужден был бороться с ними. Доказательством этому служит примирение с ним и Андрея, получившего княжение в Суздале, и Ярослава, вернувшегося в Тверь и даже принявшего участие в последнем походе войск Невского на Ливонию. Он любил свой народ - и его последним деянием была почти годичная поездка в Орду для спасения владимирской земли от нового разорения. А оно неизбежно должно было последовать в ответ на мятеж, поднятый в 1262 году во многих городах, где люди убивали сборщиков дани. Александр понимал, что рискует жизнью, но, используя свой огромный авторитет среди монголов, сумел отвести беду. Когда же на обратном пути во Владимир Александр умер, митрополит Кирилл, выйдя к народу, воскликнул: "Уже заиде солнце земли Русския…". "И бысть во всемъ народе плачъ неутешимъ".

Жизнь и деяния Великого князя Александра, ставшие ярким примером служения благородной идее, нашли широкий отклик в сердцах пассионариев нового толчка, искавших применения своим нерастраченным силам. Еще при жизни Невского вокруг него начала формироваться группа активных единомышленников, сумевших понять и оценить чаяния Великого князя. Именно их присутствие позволило князю одержать свои первые блестящие победы над Западом и твердо и до конца отстаивать свою политическую линию. Александр практически стал «центром кристаллизации», вокруг которого сложилась консорция «новых» людей, ставшая зародышем русского этноса. Поэтому большинство православных пассионариев, покидавших разоренные русские земли, вдохновленные примером Великого князя, устремились на северо-восток в земли княжества Владимирского.

Но вокруг Александра группировались не только изначально православные пассионарии. Пруссия также была затронута пассионарным толчком. И после ее разгрома крестоносцами, многие знатные прусские пассионарии ушли к князю Александру в Новгород, видя в нем достойного вождя, борющегося с их общим врагом. Наиболее известные из них, такие как Гавриил и Михаил Прушанины, князь Рушта (Ратмир), приняв крещение, прославились в Невской и Чудской битвах. И в дальнейшем, выходцы из Пруссии, такие как легендарный Андрей Кобыла, пополняли ряды пассионариев Владимирской земли.

Казалось, что идея защиты православия в православной же стране подразумевает лишь отпор внешней агрессии, однако ситуация к середине XIII века была не столь очевидна. Финно-угорские племена, составлявшие значительную часть населения северо-востока Руси, в большинстве своем сохраняли язычество. А среди самих славян преобладало двоеверие. Показательно, что такой важнейший сакральный обряд, как погребение, до конца XIII века проводился в простонародье как по православным, так и по языческим канонам.

Принятие православия восточными славянами пришлось на самый конец инерционной фазы. Несмотря на успехи первого периода христианизации восточных славян, обеспеченные яркими примерами ее первых адептов, таких как великомученики Борис и Глеб, впоследствии, из-за снижения пассионарного напряжения религиозные различия потеряли былую актуальность. Тяжелое впечатление на жителей Руси произвела гибель Византии и возникновение на ее месте Латинской империи, произошедшее в 1204 году одновременно с разгром Киева. Возникшее при этом ощущение религиозного одиночества также не способствовало укреплению православной веры. Население в большинстве соблюдало православные обряды, но само православие для них оставалось официальной религией, выполнявшей в общественной жизни скорее нравственно-этические, нежели религиозные функции. Но в быту по-прежнему царило язычество. И только вокруг Александра Невского стали концентрироваться люди, для которых защита православия и служение ему стало фактором, определяющим все их жизненные устремлении. И постепенно их стереотип поведения стал индикатором принадлежности к новой общности, впоследствии сложившейся в новый этнос – русский народ! Потому пусковым моментом русского этногенеза можно считать 1240 –1242 годы, когда первые блестящие победы во славу православной веры явили пассионариям новой волны достойную идею, вокруг которой они смогли сплотиться.

Таким образом, Александр, искренне боровшийся за сохранение традиций старой Киевской Руси, покоившихся на фундаменте православия, фактически стал «виновником» зарождения нового этнического процесса. Поэтому, именно он может фактически, а отнюдь не мифологически, называться праотцом всех современных русских и, именно поэтому, Невский столь любим в народе, инстинктивно чувствующем его великую историческую роль. Как справедливо заметил Г.В. Вернадский, наследием блестящих, но непродуманных подвигов Даниила Галицкого было латинское рабство юго-западной Руси, а наследием подвигов Александра Невского явилось великое государство Российское.

Зададимся вопросом, а могло ли движение пассионариев повернуться на юго-запад, где налицо было и наличие разнородных ландшафтов и различных этнических субстратов? И могло ли развитие нового этнического процесса произойти в Галиции, а не на северо-востоке, если бы Александр и Даниил поменялись местами? Ответ может быть только однозначно отрицательным. Языческие пассионарии Киевской Руси в основном либо включились в процесс литовского этногенеза, либо как воины или талантливые ремесленники входили в состав монгольского суперэтноса. Единственно же реальная объединяющая идея для пассионариев с православной ментальностью, как было показано выше, могла реализоваться только при опоре на Золотую Орду. Но направление векторов комплиментарности на юго-западе и северо-востоке Руси было в эту эпоху диаметрально противоположным. Поэтому объективно идеи борьбы с Западом для защиты истинной веры при временном подчинении Востоку, положившие начало формированию нового русского этноса, могли реализоваться только в волжско-окском междуречье. И гений Александра Невского проявился в том, что он сумел сформулировать и воплотить в жизнь идеи, адекватно отвечающие на «вызовы» истории.

Глава 2. Зачатие

Фон

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь – стрелой татарской древней воли,

Пронзившей грудь.

А. Блок «На поле Куликовом»

После кончины Александра Невского дезинтеграционные процессы во Владимирской земле продолжились с новой силой. Когда в 1216 году, после смерти Всеволода Большое Гнездо, Владимирское княжество было поделено на пять уделов: Суздальский, Переславский, Ростовский, Юрьевский и Стародубский – они все же еще ощущали себя составными частями единого Великого княжества. Но уже к концу XIII века уделы распались на 15 мелких и практически независимых государств. Из Ростовского удела выделились Ярославское и Углическое княжества, а затем остаток удела распался на Ростовское, Белозерское и Устюжское княжества. Владимирский удел распался на княжества Суздальское, Московское и Костромское, а вскоре из Суздальского княжества выделилось Нижегородское. Из Переславского удела выделились княжества Тверское и Дмитрово-Галицкое. Этот формальный раздел, связанный с развитием «вотчинно-удельной» системы, в здоровом этносе не затрагивает этнополитических процессов. Но в фазе обскурации каждое такое выделение быстро вызывало политическое и даже этническое обособление. Всякий князь начинал ощущать себя независимым государем, главная задача которого - обойти конкурентов в борьбе за ханскую милость, ярлык на Великое княжение, дающий большие преимуществ собственной области. Население княжеств с завистью следило за успехами соседей, всеми силами стараясь не допустить их усиления. Отчуждение и взаимная вражда постоянно нарастали.

Проследим хронологию этого процесса. В 1264 году, после смерти Александра, а затем и Андрея, ярлык на Великое княжение получил третий из братьев – Ярослав, княживший в Твери. Его сын Святослав получил княжение в Пскове. Одновременно с этим мятежные новгородцы пригласили Ярослава княжить в Новгород, предварительно выгнав сына нелюбимого ими Александра Невского. Благодаря этому Тверское княжество начало резко усиливаться, в него стали толпами стекаться служилые люди и смерды со всей Владимирской земли. Но уже в 1266 году псковичи выгнали сына Ярослава и приняли мужественного литовского князя Довмонта, принявшего православие и показавшего себя неукротимым борцом за веру. Когда же Ярослав потребовал оказать ему помощь в восстановлении сына во Пскове, новгородцы отказали князю и рассорились с ним. Однако в 1268 году они вновь позвали Ярослава, умоляя его оказать помощь в отражении ливонской агрессии. Ливонский Орден собрал большие силы и организовал поход на Новгород в ответ на удачную вылазку новгородцев и псковичей под водительством Довмонта. В битве под Раквором, при поддержке тверских полков, они разгромили немецкие силы и «немало пожгли земли ливонские». Ярослав в свою очередь обратился к хану Берке, и тот прислал в поддержку его полкам небольшой татарский отряд. Слух о приходе монголов так подействовал на немцев, что они немедленно отошли назад, даже не разведав истинных сил ордынцев, а Ярослав вновь стал княжить в Новгороде. Но как только страх перед немцами прошел, Новгород опять поднял мятеж и в 1270 году выгнал князя. Тот снова обратился к хану, обвинив новгородцев в нежелании платить дань Орде, и хан согласился послать войска для усмирения. Карательная экспедиция была отменена лишь благодаря вмешательству князя Василия Костромского, родного брата Ярослава, который лично приехал в Сарай и сумел оправдать Новгород перед ханом. Но Василий поступил так не из благородных побуждений, а из опасения, что с усилением Ярослава он потеряет и свое княжество. Вмешательство митрополита Кирилла предотвратило кровавое столкновение полков Ярослава с новгородцами, которые были вынуждены признать власть Великого князя.

В 1272 году Ярослав умер, и ярлык на Великое княжение получил Василий Костромской, который сразу же заявил свои претензии и на Новгород. Одновременно с ним прав на Новгород потребовал и его племянник - князь Дмитрий Александрович Переяславский. Казалось бы, новгородцы должны были предпочесть Василия, но они «в благодарность» за его недавнюю поддержку против татар, пригласили ранее изгнанного ими Дмитрия. Теперь уже Василий, призвав татар, совместно со своим племянником Святославом Ярославовичем Тверским напал на новгородцев, сжег Торжок, парализовал новгородскую торговлю и вынудил мятежников принять его к себе на княжение, а Дмитрия вернуться в Переяславль. Однако, не успев воспользоваться плодами своей победы, в 1276 году Василий скончался.

Власть от братьев перешла к сыновьям Александра Невского. Им то уж сам бог велел продолжить дело своего великого отца. Но, увы, природа, как правило, отдыхает на детях. Старший сын Дмитрий Переяславский, став Великим князем, в первую очередь взял под контроль богатый Новгород. Тем самым, он продолжил ту же практику использования Великого княжения для усиления своей отчины за счет других княжеств. Ну и как уже повелось, новгородцы подняли мятеж и в 1281 году выгнали князя. Тот уже по сложившейся традиции сжег несчастный Торжок и ударил по самому больному для новгородцев – по торговле, заставив их вернуть ему княжение. А в это время его брат Андрей Городецкий (Костромской) после долгих интриг получил от хана Менгу-Тимура ярлык на Великое княжение. Дмитрий отказался признать его власть. Тогда Андрей пригласил на помощь ордынцев, причем все другие князья соединились с ним против Дмитрия. Тот «бежал за море», а ордынцы в оплату за услуги разорили земли Мурома, Владимира, Суздаля, Юрьева, Переяславля, Ростова, Твери ну и конечно – Торжок. Затем Дмитрий уходит к Черному морю и получает помощь от мятежника Ногая, создавшего в степях Причерноморья Ногайскую Орду, сложившуюся из осколков разгромленных монголами половцев, торков и других степняков. В 1283 году ногайские отряды Дмитрия разбили золотоордынские полки Андрея и Великое княжение, а также Новгород вновь отошли к старшему брату. Вернув великокняжескую власть, Дмитрий употребил все свои силы не на укрепление Владимирской земли, а на попытки усилить свой переяславский удел за счет отчин своих братьев и племянников, чем вызвал всеобщее неудовольствие. В 1293 году по жалобе практически всех князей золотоордынский хан Тохта направил против Дмитрия значительные силы, печально известные как «Дюденева рать». Тохта готовился к решающей схватке с Ногаем и потому посчитал полезным лишить того важного союзника. Татары совместно с князьями Андреем Городецким и Федором Ярославским взяли и разграбили стольный город Владимир, принудив Дмитрия бежать в Псков. Ну а затем они занялись привычным делом – в качестве платы за услуги принялись грабить Владимирскую землю. А так как рать на этот раз была прислана очень большая, то и ущерб был огромным. Ордынцы взяли и опустошили 14 городов, в том числе и Москву, новый стольный княжеский город, где первым князем сидел младший брат Андрея – Даниил. Избежали общей участи только зажиточные Новгород, Псков и Тверь, откупившиеся богатыми дарами, да Ярославские и Городецкие отчины князей – участников набега. Дмитрий после ухода татар попытался в союзе с Михаилом Тверским вернуть Великое княжение, но успеха не достиг, вернув только свою переславскую отчину, где и скончался в 1294 году.

Андрей воцарился на Великом княжении, и распри вспыхнули с новой силой. Образовался союз Андрея с Федором Ярославским и Константином Ростовским против Михаила Тверского, Даниила Московского и Ивана Дмитриевича Переславского. Остальные княжества были уже слишком слабы, чтобы принимать участие в спорах.

В 1302 году умер бездетный Иван Дмитриевич и в нарушение традиций завещал свой переславский удел не старшему князю, а своему дяде и союзнику Даниилу Московскому. Москва, таким образом, сразу приобретала значительное преимущество перед другими княжествами. Андрей всеми силами старался не позволить Даниилу воспользоваться завещанием племянника, но тот проявил завидную твердость и отстоял свои права. Тогда Андрей как обычно отправился жаловаться в Орду, а в это время Даниил провел удачный поход и захватил у Рязанских князей Коломну с землями. В 1303 году Даниил скончался, и Московское княжество наследовал его старший сын Юрий, который также твердо отказался отдать Переславль вернувшемуся из Орды с ярлыками Великому князю Андрею.



В 1304 году умер последний сын Александра Невского – Андрей, и на политическую арену вступили внуки славного князя. Начался новый этап княжеских склок, названный историками периодом борьбы Москвы и Твери. Юрий начал с того, что захватил у Смоленского княжества Можайск и тем самым обеспечил контроль над всем течением Москвы-реки. К тому времени благодаря приобретениям Даниила Москва уже усилилась настолько, что соперничать с ней могла только Тверь, избежавшая разгрома в 1293 году и принявшая толпы беженцев из других княжеств. Но и Москва в этот период получила значительное подкрепление, когда в 1300 году из галицко-волынской земли в Москву пришел знатный боярин Нестор и привел с собой 1700 ратников.

И схватка между Москвой и Тверью началась. Сразу по смерти Андрея тверичи попытались отнять у Юрия Московского Переславль, но их полки были разбиты братом Юрия - Иваном Даниловичем Калитою, и решающее слово в этом бою принадлежало отряду Родиона Несторовича галицкого. А в это время Михаил Тверской и Юрий Московский в Орде разыгрывали ярлык на великое княжение в своеобразный «покер». Каждый по очереди делал ставку (предлагал сумму «выхода»). Ставки постоянно росли. Наконец, Юрий сказал «пас» и ярлык получил Михаил. В первую очередь новый Великий князь попытался ослабить своего главного конкурента. В 1306 и в 1308 годах полки Михаила ходили на Москву, но были отбиты Юрием. Вторая, традиционная задача заключалась в подчинении богатого Новгорода, и в 1308 году Михаил посадил там своих наместников. Новгородцы терпели княжескую власть недолго и в 1312 году подняли бунт и выгнали наместников. Михаил по обычаю взял Торжок, перекрыл Новгороду «кислород» и быстро восстановил свою власть.

Но в том же году умер хан Тохта, покровитель Михаила, и тот поспешил в Орду за ярлыком от нового хана. Новгородцы воспользовались этим и пригласили на княжение Юрия Московского. Но вскоре и Юрий был вызван в Орду, оставив в Новгороде своего брата Афанасия. Между тем Михаил, не поскупившись дарами и получив ярлык от нового хана Узбека, с татарскими полками обрушился на Новгород. Новгородские войска были разбиты, князь Афанасий и многие знатные новгородцы взяты в заложники и Новгород был принужден выплатить Михаилу откуп в 12000 серебром. Казалось, что Новгород усмирен надолго, однако, уже в 1316 новгородцы снова подняли бунт и выгнали княжеских наместников. Михаил послал на мятежников свои войска, но вынужден был вернуться обратно, получив известие о движении Юрия Московского.

Юрий все это время находился в Орде и время зря не терял. Он сблизился с семейством хана и женился на его сестре Кончаке (в крещении Агафье). Преуспел он и в клевете на своего соперника Михаила, обвинив его в стремлении заключить союз с врагом монголов – Литвою. В 1317 году с татарским отрядом Кавдыгая Юрий вернулся домой, договорился с другими удельными князьями и двинул объединенные полки на Тверь. Но полководец из него не получился. Михаил разбил войска князя Московского и взял в плен его жену, брата Бориса и многих князей и бояр. После этого был заключен мир, по которому Михаил должен был отпустить всех знатных пленников, и оба князя для разрешения спора о Великом княжении отправились в Орду. Но жена Юрия внезапно умерла в плену, после чего распространился слух об ее отравлении. Этот слух, усиленно поддерживаемый Юрием Московским, стал роковым для Михаила. Советники отговаривали князя от поездки в Орду, но Михаил, отличавшийся мужеством и благородством, решил ехать. Понимая, что его отказ повлечет за собой карательную экспедицию и разорение Твери, он отправился навстречу своей гибели. В 1318 году в ставке хана Михаил был зверски убит подручниками Юрия и Кавдыгая. Юрий же получил Великое княжение и Новгород. Однако уже в 1320 году Дмитрий Михайлович Тверской, приехав в Орду, обвинил Юрия в присвоении ханской дани и получил ярлык на Великое княжение, однако Новгород остался за Юрием. Наконец, в 1324 году Юрий был убит Дмитрием в Ордынской ставке из мести за смерть отца. После этого сам Дмитрий был казнен ханом, но ярлык на княжение был отдан его брату Александру и, таким образом, остался за Тверью, которой подчинился и Новгород. Князем же Московским по смерти Юрия стал его младший брат Иван Калита.

Однако, в 1327 году Александр, все более склонявшийся к союзу с Литвой и воспользовавшийся смертью митрополита Петра, который был яростным противником такового союза, убил ханского посла Шевкала, всех его людей и купцов татарских. Иван Калита, почувствовав, что час настал, тут же отправился в Орду и получил от рассерженного хана 50000 войско и приказ наказать изменника. Вернувшись, он принудил остальных князей присоединиться к карательной экспедиции и со всею силою пошел на Тверь. Москвичи и ордынцы жутко разорили тверскую землю, ее князь Александр бежал в Псков, а затем в Литву. Но для 50000 войска тверская добыча была слишком мала и потому на обратном пути они «положили пусту» остальные владимирские земли. Спаслась только Москва - отчина Калиты, да Новгород как всегда откупился 2000 серебра. От этого удара Тверь уже не оправилась, и Москва стала единоличным лидером во Владимирской земле. Иван Калита получил ярлык на великое княжение, и в дальнейшем московские князья уже не выпускали его из своих рук.

Попробуем разобраться в описанных событиях. Из приведенной хронологии видно, что процессы всеобщей дезинтеграции и распада, начавшись задолго до монгольского нашествия, развивались по своим внутренним законам и не были вызваны пресловутым «монголо-татарским игом», как считала традиционная историография. Обеспечив политическое подчинение осколков Киевской Руси, монголы самостоятельно не вмешивались в дела князей. Их интересовала только лояльность русских подданных и своевременное получение дани. В обмен на это монголы обеспечивали военную защиту одряхлевшей Владимирской Руси от хищного Запада. Причем в первые десятилетия после походов Батыя страх перед ними был столь велик, что зачастую достаточно было только самого факта их поддержки даже без выделения значительных войск, чтобы отвратить «христовых воинов» от русских границ. Практически все карательные экспедиции монголов в земли Владимирской Руси производились по просьбам или доносам самих князей, которые ради своих корыстных интересов не останавливались ни перед чем. Причем бросается в глаза, что боеспособность собственных войск владимирских князей была крайне низка. Многочисленные походы князей друг на друга без участия монголов, как правило, заканчивались заключением мира без каких либо сражений.

Монголы с большим уважением относились к русской Православной церкви, освободив церковные земли от уплаты каких либо налогов. Они разрешили открыть епархию даже в самой столице Золотой Орды – Сарае. Это, впрочем, не мешало им во время карательных экспедиций грабить монастыри в полном соответствии с законами войны того времени. Подобную логику трудно понять современным читателям. Тем не менее, «иго» конца XIII - начала XIV веков, несмотря на все его ужасы, скорее можно назвать этническим симбиозом. Каждая из сторон, оставаясь в пределах своего ландшафта и не пытаясь навязать друг другу свой стереотип поведения, делегирует другой те функции, которые она не в состоянии выполнять. Так, монголы обеспечивали защиту внешних границ, а русские и другие оседлые народы Поволжья отдавали взамен часть создаваемых ими материальных благ.

При анализе вышеописанных событий возникает также и вопрос о поведении Новгорода и его пригорода - Пскова. Если взглянуть на карту конца XIII – начала XIV веков, то Новгородская республика кажется на ней Гулливером, под ногами которого копошатся лилипуты – многочисленные удельные княжества владимирской земли. По территории и материальным ресурсам Новгород значительно превышал всю совокупность этих княжеств, а по людским ресурсам, по крайней мере, был сопоставим с ними. Поэтому, при отсутствии даже тени внутреннего единства во Владимире, любое из карликовых княжеств было ему не страшно. Известно и отношение новгородцев к «понизью» и традиционное нежелание подчиняться власти Великих князей. Так почему же Новгород, постоянно бунтовавший против центральной власти, тем не менее, не отделился окончательно от Владимирской Руси.

Объясняется это тем, что Новгород, все глубже погружавшийся в пучину обскурации, без поддержки владимирских князей, за которыми стояла вся мощь Золотой Орды, не мог уже противостоять натиску католической Европы. Постоянные вечевые свары между «лучшими» и «меньшими» людьми и борьба различных «концов» подтачивали республику изнутри. Неумение сдерживать свои вожделения при отсутствии необходимых сил для их удовлетворения – характерная черта этой печальной фазы этнического развития. К тому же Новгород не мог существовать без импорта больших объемов зерна, которое поступало из «понизья» через Торжок. Поэтому владимирские князья, перекрывая поставки, успешно пресекали поползновения новгородцев к отделению от Владимира.

Но в то же время среди «лучших» новгородцев продолжали расти прозападнические настроения. Многие мечтали видеть Новгород равноправным членом союза вольных ганзейских городов и всей душой ненавидели Золотую Орду и ее приспешников – Владимирских князей, которые постоянно отбирали у новгородцев самое для них дорогое – деньги! Так почему же эти устремления не были реализованы? Для принятия кардинальных решений, радикально изменяющих весь жизненный уклад, а стремление в «железные» объятия католической Европы, безусловно, относилось к таковым, требуется известное мужество и консолидация политической воли большинства населения. А это в свою очередь требует наличия пассионарной энергии, которая к тому времени у новгородского этноса практически иссякла. Поэтому ярких личностей, способных толкнуть народ на безоговорочное подчинение Западу, в Новгороде не нашлось. Сама же католическая Европа в лице Швеции и Ливонии в XIV веке уже не имела сил, достаточных для того, чтобы оторвать Новгород от Золотой Орды без решительной поддержки со стороны его населения. Акматическая фаза в Западной Европе подходила к концу и число пассионариев, стремившихся в Прибалтику для обращения «неверных», неуклонно сокращалось. Да и в самой Ливонии усиливалась борьба между светской властью магистров Ордена и духовной властью епископов католической церкви. Кроме того, значительные силы Ливонии уходили на постоянную борьбу с поднимающейся Литвой.

А на другой стороне силы, способные удерживать ситуацию, появились. Пассионарные иерархи русской православной церкви стали решительно вмешиваться в светские дела своей паствы. Так, первый после Батыева нашествия митрополит Кирилл своими страстными проповедями не раз останавливал кровопролитие и удерживал Новгород от желания окончательно отделиться от Владимирской Руси. Приемники предстоятеля продолжили его дело. Благодаря их трудам православие оставалось единственной ниточкой, связывавшей дряхлеющий новгородский этнос с остальной Русью. Вот почему новгородцы все оставшееся время, отведенное историей Новгородской республике, провели в постоянных метаниях между Востоком и Западом. Они очень не хотели подчиняться Востоку, но благодаря настойчивой работе русской православной церкви, не хотели полного подчинения Западу, мечтая о равноправном сотрудничестве с ним. Но чудес в политике не бывает, и слабых в партнеры не берут. Поэтому печальный конец Новгородской республики был предрешен.

Вторая струя

Люди божьи, проникая

В глушь и дикие места,

В дух народный насаждали

Образ чистого Христа…

А. Майков «Пушкину».

Взгляд на события, происходившие во Владимирской Руси в конце XIII – начале XIV веков показал, что в ней не нашлось князей, достойных дела Великого Александра Невского. Каждый боролся только за усиление своего личного удела, за накопление богатств и никто не думал обо всей Владимирской земле. Казалось, что живительная струя пассионарности, принесенная сподвижниками Александра, уйдет в песок обскурации, но эстафету витязей, с мечом в руках отстаивавших великие идеи Невского, подхватили пассионарии иного склада. Не имея возможности силой оружия защищать свои идеи, они нашли применение своим силам в единственно возможном в тот период месте – в монастырях! Подтверждением этого факта явился стремительный количественный и качественный рост монастырей, начавшийся в конце XIII века.

Церковь и княжеская власть, думая об укреплении православия, всегда заботились о строительстве новых церквей и монастырей. Однако в первой половине XIII века во Владимирской Руси было построено только пять монастырей, и причиной этого было не отсутствие у церкви достаточных средств и возможностей, а нехватка людей, желающих принять схиму. Да и шли в монахи в то время люди в основном слабые, не сумевшие найти свое место среди тягот мирской жизни и искавшие в монастырях приют и защиту. Но уже во второй половине XIII века только на северо-востоке было построено 16 новых монастырей, а в XIV веке - более 120! Причем и количественно и качественно состав братии в них отличался от прежних монастырей кардинально.

Уже митрополит Кирилл, формально сохраняя резиденцию в Киеве, большую часть времени проводил во Владимире. Он и другие пассионарные иерархи русской православной церкви, привлеченные политикой Александра Невского, развернули бурную деятельность по укреплению церкви на владимирской земле. Создаваемые ими монастыри начали наполняться пассионариями, уходившими из разоренной Русской земли, а также пассионарными потомками первых соратников Александра. Вера для этих сверхэнергичных людей, воспитанных в традициях православия, становилось не просто привычным атрибутом, а делом всей их жизни. Наряду с монастырями, создаваемыми церковью, появилось и стало бурно развиваться движение монахов-«пустынников». Эти люди уходили в дремучие леса и жили в «пустыни», проводя годы в одиночестве и молитве, терпя лишения и нужду ради спасения души. Слава об их подвигах быстро распространялась по Владимирской земле, и постепенно к ним присоединялись другие иноки. Так складывались новые монастыри, вокруг которых сразу же начинали образовываться посады, крестьянские поселения, наполнявшиеся по преимуществу людьми активными, энергичными, ищущими не только материальной, но и духовной пищи. Расчищались поля, пролагались дороги, образовывались средоточия ремесла и торговли. Часто основатель монастыря, видя успех своих трудов, уходил на новое место, в новую «пустынь», и все повторялось сначала.

Подобное развитие событий было возможно только в случае, если общественное мнение сочувствовало деяниям «пустынников». А это свидетельствовало о росте числа людей, неравнодушных к вопросам веры, что в свою очередь указывает на рост пассионарного напряжения в системе. Все более широко распространялась практика отказа части имущества в пользу монастырей, князья часто даже передавали монастырям часть своих вотчинных земель вместе с жителями. С каждым годом все большее число свободных землепашцев, ремесленников и торговых людей, вдохновленных нравственным примером великих «пустынников», устремлялось в глухие леса, где устроялись монастыри.

Правда существует и другое объяснение массового исхода населения в монастырские земли, указывающие на материальные выгоды жизни при монастырях, освобожденных от дани в пользу монголов. Это объяснение отчасти справедливо для «официозных» монастырей, устраиваемых по указанию князей или высшего духовенства вблизи больших городов. Однако оно не может удовлетворить исследователя при изучении процессов заселения дремучих лесных территорий вокруг монастырей, возникших из «пустыней», что требовало громадных физических и моральных усилий при отнюдь не скорой материальной отдаче. Кроме того, ранее для славян было характерно расселение по долинам крупных рек. И потому заселение «глухих» лесных водоразделов, кроме огромных физических затрат, приводило к изменению всего хозяйственного уклада, что возможно только при достаточно высоком уровне пассионарного напряжения.

Между тем страстные проповеди иноков–«пустынников», их яркий жизненный пример способствовали изменению нравственных основ жизненного уклада в монастырских землях. Это, наряду с изменением быта славян вследствие освоения нетрадиционного ландшафта и сближения его с бытом финно-угров, также стекавшихся в монастырские земли, приводило к формированию консорций новых людей, объединенных не национальностью, а идеей бескорыстного служения православной вере и русской земле. Землепашцы и ремесленники именовались на Руси смердами, то есть мужами. Но с XIV века смерды, селившиеся на монастырских землях, чтобы подчеркнуть свою искреннюю приверженность вере, стали называть себя христианами (крестьянами), тем самым, выделяя себя из общей массы населения. Таким образом, подвижническая деятельность благоверных иноков, их высочайших авторитет среди всех слоев Владимирского общества способствовали формированию и быстрому распространению нового стереотипа поведения, главный императив которого в краткой формулировке Л.Н. Гумилева звучит как: «Будь тем, кем ты должен быть». Этот императив поведения, основанный на чувстве долга перед верой, народом и Отечеством, характерный для фазы подъема, резко отличал его носителей от основной массы распадавшегося владимирского этноса, пребывавшего в фазе обскурации.

Самым ярким представителем новой волны «пустынников» стал преподобный Сергий Радонежский, основавший десять монастырей, и в том числе самый знаменитый из них – Троице-Сергиевскую лавру, ставшую на многие века центром и средоточением русской духовности. Его сподвижники и ученики продолжили благородное дело «пустынничества». Так, преподобный Авраамий Галичский основал четыре монастыря, Макарий Унженский — три, Дионисий Глушицкий — три и четвертый восстановил, Ферапонт Белоезерский, Димитрий Прилуцкий, Стефан Махрицкий — по два. Преподобные Кирилл Белозерский и Стефан Пермский своими многолетними упорными трудами способствовали приобщению к православной вере финно-угорских народов Заволжья и Приуралья.

Эта вторая, более мощная струя пассионарности, постепенно превратилась в бурный поток, прорвавший плотину обскурации, закрутивший в своих водоворотах этнические субстраты, населявшие волго-окское междуречье, и вынесший на берег новый этнос – русский народ!

Третий путь

…на три стороны света

Три замышлены в Вильне похода.

Паз идет на поляков,

А Ольгерд на прусаков,

А на русских Кейстут воевода.

А Мицкевич (перевод А. Пушкина)

Анализируя ситуацию, сложившуюся на территориях, некогда составлявших Киевскую Русь в середине XIII века, мы выделили два основных пути выхода из создавшегося положения. Первое направление развития – союз с Западом и борьба с Востоком, реализовалось в юго-западной Руси, и было сформулировано Даниилом Галицким. Второе направление – союз с Востоком при борьбе с Западом, сложилось в северо-восточной Руси деяниями Александра Невского. Православные пассионарии разоренной киевской земли, не находившие применение своим силам в зоне пассионарного толчка и уходившие на границы ареала в места этнических контактов, предпочли «рабству духа» «рабство тела». Поэтому в большинстве своем они устремились в волжско-окское междуречье под знамена великой идеи Александра Невского.

Но на просторах Восточно-европейской равнины обнаружился и третий путь, реализованный молодым литовским этносом. Национальное самосознание этого самобытного народа формировалось в условиях противостояния, как Западу, так и Востоку. Зародившись в эпоху Миндовга от смешения пассионарных язычников Черной Руси и Аукштайтии и сумев сохраниться в самый трудный, скрытый период развития, литовский этнос в начале XIV века уверенно вступил на политическую арену Восточной Европы. Период его рождения (осознания себя как единой системной целостности) приходится на время правления Великого князя Гедемина (1316-1341 г.г.). Именно в этот период был сформирован оригинальный стереотип поведения, а также выработаны жесткие государственные институты и создана боеспособная армия. Начавшаяся вслед за этим стремительная территориальная экспансия, характерная для фазы подъема, привела к захвату Полоцка, Подляшья и большей части Белой Руси (Полесья) и втягиванию в процесс литовского этногенеза жмуди, ятвягов, голяди и пассионарных язычников Белой Руси. При Ольгерде и Кейстуте (1345-1377) Великое княжество Литовское расширялось уже за счет земель, входивших в сферу влияния слабеющей Золотой Орды. После решительной победы над ордынскими войсками в битве у Синих Вод в 1362 году Литва окончательно взяла под свой контроль Волынь, Подолье, Киевские, Черниговские и Новгород-Северские земли, а в 1414 году был захвачен Смоленск. В зависимости от литовских князей оказались Торопецкое и Верховские княжества. Следовательно, почти все земли бывшей Киевской Руси, за исключением ее северо-восточной части, оказались объединенными под властью Литвы. Образованное таким образом огромное государство представляло собой федерацию княжеств, в которой преобладающим элементом выступало славянское население, а государственным языком являлось западное наречие старославянского языка. Древнерусские земли входили в состав Великого княжества на правах автономии, их отношения с центральной властью определялись договорами. Великие князья Литовские придерживаясь принципа «мы старины не рухаем, а новин не вводим», довольствовались сбором дани с присоединенных земель и привлечением к участию в общеземском ополчении местных вооруженн
ых сил.

Великое княжество Литовское

Православная вера в русских землях гонениям не подвергалась. Более того, многие литовские князья, стремясь заручиться поддержкой местного населения, принимали православие, хотя, как правило, и неискренне. Авторитет литовцев после их поистине исторической победы, развеявшей миф о непобедимости войск Золотой Орды, а также после нескольких крупных побед над Ливонским Орденом, был необычайно высок. Поэтому многие русские земли добровольно переходили под власть Литвы, видя в ней защиту от Золотой Орды. Кроме земель, непосредственно вошедших в состав Великого княжества Литовского, или, как Верховские княжества, находились в зависимости от нее, к Литве все больше тяготели Тверь, Псков, Новгород и даже Рязань. Да и московский княжеский дом брачными узами все крепче привязывался к литовскому великокняжескому дому.

Таким образом, уже к середине XIV века сложились два центра, стремившихся к объединению всех восточнославянских земель – Литва и Москва. Причем сила и авторитет Литвы, процесс этногенеза в которой, по мнению Л.Н. Гумилева, опережал аналогичный процесс во Владимирской земле, по крайней мере, на одно поколение, в этот период были значительно выше. Казалось, что именно Литве суждено сыграть великую историческую роль, став центром нового суперэтнического образования. Однако ничем не примечательная Москва сумела вырвать инициативу у блистательной Литвы, став духовным символом русского этногенеза и центром великого государства Российского. И причинам столь нелогичного с чисто военно-политической точки зрения явления и будет посвящено дальнейшее повествование.



Глава 3. В утробе

Почему Москва?

Москва! как много в этом звуке

Для сердца русского слилось,

Как много в нем отозвалось…

А. Пушкин «Евгений Онегин»

Ранее мы показали, что в силу объективных причин, сложившихся в XIII веке, из всех территорий бывшей Киевской Руси только волжско-окское междуречье могло стать местом развития нового этнического процесса. Но почему среди всех княжеств Владимирской Руси, каждое из которых имело свои географические, экономические, политические или демографические козыри, именно Москва завоевала пальму первенства? Современникам и последующим поколениям это возвышение казалось совершенно необъяснимым, что хорошо отражено в одном из народных сказаний: «Кто думал-гадал, что Москве царством быти, и кто же знал, что Москве государством слыти?».

История самой Москвы изучена достаточно полно и традиционно ведется с 1147 года, даты первого упоминания селения Москвы в летописях. В 1156 году Юрий Долгорукий построил в Москве крепость, превратив ее в пограничный городок Ростово-Суздальской земли. В первой половине XIII века Москва остается «глухим углом» Великого княжества Владимирского. Лишь иногда она получает статус удельного города младшего из сыновей Великого князя, в котором тот дожидался более выгодных «должностей». Только с 1263 года Москва становится центром отдельного княжества на постоянной основе, когда ее получает в удел малолетний сын Александра Невского, Даниил. А всего через семьдесят лет, еще при жизни сыны Даниила, Ивана Калиты Москва побеждает в схватке со всеми другими центрами Владимирской земли и становится стольным городом нового государства.

Столь стремительное возвышение требовало объяснения и в исторической литературе XIX-XX веков мнений на этот счет высказано множество. Так, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский и С.Ф. Платонов в качестве основной причины возвышения Москвы выделяли географический фактор. Они указывали на ее выгодное расположение на пересечении основных торговых путей Владимирского земли, дававшее ей экономические преимущества над другими княжествами. Но эти же авторы справедливо указывали на то, что Владимирская Русь того периода, в отличие от Руси Киевской, была по преимуществу сельской, и внутренняя торговля в ней была развита крайне слабо. Транзитный же торговый путь проходил по Волге. Поэтому поволжские города, такие как Тверь, Ярославль, Кострома и Нижний Новгород, извлекали из торговли значительно большие экономические выгоды, нежели Москва.

Эти же авторы указывали на то, что именно Московское княжество первым встречало миграционные потоки из разоренных Русских земель. А это, по их мнению, должно было способствовать оседанию на его территории основной массы мигрантов и быстрому приросту населения Москвы. Однако первичное положение Москвы на пути переселенцев само по себе еще не гарантировало их расселения на ее территории. Для этого необходимо было еще создать более благоприятные, по сравнению с другими княжествами, условия. В связи с этим, Соловьев и Платонов указывали на особые, по их мнению, способности московских князей к хозяйственной деятельности, что Ключевский объяснял их ограниченными политическими возможностями, как младшей линии великокняжеского рода. Поэтому, утверждал он, московские князья стремились компенсировать недостаток политических прав многолюдностью и экономической мощью своих земель. Но само по себе стремление к цели еще не определяет способности к ее достижению. К тому же трудно представить себе, что какой либо другой князь Владимирской Руси не стремился к экономическому усилению своего княжества.

Н.М. Карамзин, Н.М. Костомаров и К. Н. Бестужев-Рюмин видели причины возвышения Москвы в том, что московские князья, в отличие от своих основных соперников, сделали ставку на безусловное подчинение Золотой Орде и опирались на ее военную поддержку в борьбе за власть. Данное утверждение может быть признано причиной возвышения Москвы лишь отчасти и только для сравнительно небольшого отрезка времени, вплоть до Куликовской битвы. И оно никак не может объяснить последующий стремительный взлет Московского государства. К тому же, суздальские князья в этом отношении были куда более последовательны, чем московские, что, однако, большой пользы им не принесло.

И.Е. Забелин и ряд других авторов указывали на сочувствие духовенства, боярства и большинства народа Москвы деятельности её князей, направленной на собирание и устроение земли Русской на принципах православия и единодержавия. Утверждение вполне верное, но совершенно не объясняющее, почему вдруг среди всеобщей дезинтеграции и развала в различных слоях населения появилось и постепенно стало доминировать ощущение сопричастности к общему делу построения великой державы. И движение это шло именно снизу вверх, так как от Ивана Калиты до Ивана III в Москве не было князей, по своим личным качествам хоть сколько-нибудь соответствующих масштабу стоящих задач.

Наконец, Сергеевич В.И. объяснял возвышение Москвы цепью случайных совпадений, что, по мнению М.Н. Покровского, соответствовало выдаче самому себе свидетельства о бедности.

Приведенный выше анализ мнений историков по данному вопросу показывает, что, несмотря на их относительную справедливость, ни одна из приведенных версий не может рассматриваться в качестве причины происшедших событий, а только лишь в качестве факторов, им благоприятствующих.

Рассмотрим подробнее, какие же факторы способствовали возвышению Москвы. И прежде всего отметим поистине историческую роль первого московского князя Даниила Александровича. Летописных свидетельств его деятельности почти не осталось, но ее нетрудно оценить по результатам его трудов. А результаты эти были просто ошеломляющие. Даниил получил в княжение крошечную Москву, медвежий угол княжества Владимирского, будучи еще в младенческом возрасте. А к концу своей достаточно короткой жизни он укрепил свой удел экономически и демографически настолько, что незадолго до смерти уже мог позволить себе вступить в военное столкновение с сильным и воинственным Рязанским княжеством. В 1302 году Даниил захватил рязанский город Коломну. Но самым значительным событием в его жизни стало присоединение к Москве в том же году, хотя и сильно обескровленного после «Дюденевой рати», но все еще значительного по территории Переяславского княжества. Это сразу поставило Москву в один ряд с крупнейшими центрами Владимирской Руси. Удивительным в этой истории было то, что присоединение произошло по завещанию умершего бездетным князя Ивана Дмитриевича Переяславского, вопреки всем правилам и традициям. Но еще более удивительной оказалась способность Москвы удержать приобретенное, несмотря на ожесточенное сопротивление этому Великих князей. О возросшем богатстве московского княжества лучше всего говорит тот факт, что уже дети Даниила смогли вступить в соперничество с богатой Тверью за право получить ярлык на Великое княжение, что было сопряжено с огромными затратами на подкуп ордынских вельмож.

Конечно, не одни только административные таланты первого Московского князя стали причиной столь стремительного подъема Москвы. К тому же мы не знаем, сам ли он обладал ими, или следовал мудрым советам ближних бояр. Утверждение, что Москва лежала на пересечении нескольких, хотя и не самых главных торговых путей, а также была первым пунктом Владимирской земли, встречавшимся на пути миграции из южных Русских земель, безусловно, верно. И потому, окажись Даниил, несмотря на все его таланты, где-нибудь в Устюге, Белозере или даже в Ростове - эти или подобные княжества все равно не могли бы заменить Москву в ее исторической миссии. Но для того, чтобы торговые пути приносили максимальную отдачу, необходимо еще создать для купцов «режим наибольшего благоприятствования». И для того, чтобы переселенцы, стремившиеся, прежде всего, в богатые и перспективные поволжские города, захотели осесть в тогда еще бедной и слабой Москве, также необходимо было предъявить весьма существенные аргументы. Таким образом, несмотря на ряд объективных благоприятствующих факторов, административно-хозяйственные задачи перед Даниилом стояли сложнейшие. И, судя по тем результатам, с которыми подошла Москва к началу XIV века, справился он с ними блестяще.

Но отмеченный стремительный экономический и демографический рост княжества Московского по-прежнему не приблизил нас к разрешению поставленной задачи. Тверское княжество, имевшее не менее выгодное географическое положение, к началу XIV века также значительно усилилось. Оно избежало опустошения при страшном нашествии ордынцев в 1293 году и приняло толпы беженцев из разоренных земель Владимирской Руси. Несмотря на все успехи Москвы, Тверь продолжала превосходить ее в военном и экономическом отношении. К тому же, после смерти последнего из сыновей Александра Невского, именно тверские князья получили права на великокняжеский стол. Поэтому, пока остается не ясным, почему Тверь уступила москвичам инициативу объединения русских земель под единой властью.

Конечно, можно попробовать объяснить падение Твери коварством беспринципных московских князей и недальновидностью благородных князей тверских. Но только чертами характера московских и тверских князей никак не объяснишь последующего стремительного взлета Москвы, а также того, что Тверь так и не смогла оправиться от разгрома.

Михаил Тверской, по мнению современников, повадками и статью был очень похож на своего великого дядю – Александра Невского. Храбростью и удалью в бою он напоминал былинного богатыря, был честен, благороден, верен слову. И своей мученической смертью, без колебания принятой им ради спасения своей земли от разорения, он явил миру пример истинной любви к Отечеству. Такую же добровольную смерть ради спасения своей Отчизны принял впоследствии и его сын – Александр. Во всем похожим на отца был и другой сын Михаила - Дмитрий Грозные Очи, проживший короткую, но яркую жизнь, и ценой собственной гибели отомстивший за смерть отца.

Казалось, что и в политической сфере Михаил был продолжателем дела Александра Невского, стремясь остановить развал и объединить Владимирскую Русь под единой и сильной рукой. Но, несмотря на внешнее сходство, линии поведения Невского и Михаила Тверского отличались коренным образом. Как мы помним, лейтмотивом деяний Александра была защита православной веры, как единственной силы, связующей распадающееся государство и как залога будущего возрождения единой Руси. А так как главная угроза православию исходила от Запада, то в качестве стратегической линии им был избран союз с Ордой при формальном подчинении ей. Михаил же, как и другие тверские князья, задачи изменения сложившихся государственных образований не ставил. Он стремился использовать ярлык на Великое княжение для укрепления своей «отчины» и поддержания спокойствия и порядка в отношениях между удельными княжествами. Само же существование удельной системы под сомнение не ставилось. Михаил надеялся своим авторитетом добиться объединения удельных владетелей и в союзе с западными соседями добиться освобождения от власти Орды. Вопросы же защиты веры отходили на задний план. Поэтому Михаил пытался, хоть и без особого успеха, установить династический союз с языческой Литвой против Орды, упустив прекрасную возможность воспользоваться плодами политики Александра.

А ситуация в начале XIV века для подлинного и искреннего союза Руси и Золотой Орды действительно складывалась крайне благоприятная. Хан Тохта был одним из последних защитников степных традиций и «ясы Чингисовой». Разгромив, наконец, мятежную Ногайскую Орду, он готовился к решительной схватке с «магометанством», ставшим идейным знаменем городского, торгового населения побежденных монголами народов Средней Азии и Поволжья. Эта идеология уже практически везде вытеснила веру и традиции победителей. Поэтому, для борьбы с ней золотоордынский хан остро нуждался в искренних и сильных союзниках. Тохта, как и значительная часть его монгольских подданных, был христианином несторианского толка, близким православной вере. К тому же, будучи настоящим воином, он искренне симпатизировал сходному с ним по духу Михаилу Тверскому.

Но Михаил не воспользовался перспективами создания подлинного союза с Ордой, не поддержал Тохту в его борьбе с наступающим исламом и не принял его помощи в борьбе с Москвой. Ничего не сделал Михаил и для оказания поддержки несторианам после внезапной и загадочной смерти хана, находившегося в расцвете лет, и последовавшей за этим жестокой и кровопролитной схваткой за власть. В результате, в 1312 году исламская партия, возглавляемая царевичем Узбеком, одержала победу, что значительно осложнило положение Владимирской Руси, и намечавшийся этнический симбиоз монголов и русских стал невозможен.

Юрий Московский - извечный соперник и заклятый враг Михаила, был бездарен, подл и коварен. Он запятнал себя такими гнусными преступлениями, что даже родные братья Александр и Борис покинули его, «передавшись» Тверскому. С юности Юрия обуревала только одна страсть – жажда великокняжеской власти. Ради достижения этой цели он готов был пойти на все: убийство, предательство, обман, навет. Для уничтожения соперника Юрий согласен был наслать на владимирскую землю полчища ордынцев и даже разорить собственное княжество. К тому же Москву он не любил и практически не жил в ней, поручив управление княжеством своему младшему брату Ивану. Сам же большую часть времени проводил либо в Орде, в постоянных происках против Михаила, либо во Владимире, Нижнем Новгороде, Костроме и ряде других городов, сколачивая антитверскую коалицию. Даже став Великим князем, Юрий поселился не в Москве, а в Новгороде. В Москве уже крепко сидел его брат Иван, и потому Юрий чувствовал себя в столице не уютно. В Новгороде он и провел последние годы своей жизни. Удивительно, но Юрий Московский был единственным князем, с которым мятежные новгородцы смогли ужиться, что лучше всяких слов свидетельствовало о нравах, царивших в разлагавшейся республике.

Иван Калита, в отличие от своего брата, был фигурой крайне противоречивой. Искренняя набожность соседствовала в нем с неразборчивостью в средствах борьбы с православным же противником. Так, после разгрома Твери он даже вывез в Москву главный соборный колокол. Небывалая щедрость при раздаче милостыни сирым и убогим сочеталась с необычайным скопидомством и чрезвычайной жестокостью при выколачивании средств с подконтрольных земель. Не обладая, как и большинство московских князей, способностями воителя, Иван не любил сражений. Он предпочитал расширять владения Москвы с помощью денег, скупая земли разорявшихся князей и бояр, и жалуя их ими же, но уже в качестве платы за службу московскому князю. В заслугу Калите летописцы и народная молва ставит то, что он решительно избавил Москву от «татей», то есть, сделал безопасным проезд по своим дорогам. Это деяние способствовало оживлению торговли и дополнительному обогащению Москвы и повысило ее авторитет по всей Руси.

После произведенной Узбеком исламизации Орды, отношение золотоордынцев к Руси резко переменилось. Теперь вожди победившей исламской партии стали рассматривать русских, прежде всего, как рабов. На Русь потянулись многочисленные «послы» с войсками, терзая и разоряя владимирские земли. Грабежам подвергались все княжества, кроме Московского. Иван Калита, накопивший уже достаточно средств, постоянными поездками в Орду с богатым дарами сумел расположить к себе хана и его приближенных. Именно в этот период начался ускоренный отток населения из пострадавших княжеств в Москву, что, естественно, еще больше обогащало Калиту и окончательно разоряло владетелей в других областях. Это позволило Ивану с еще большим размахом продолжить скупку земель в различных частях Владимирской Руси. Скоро он разбогател настолько, что уже мог покупать целые удельные княжества, такие как Белозерское, Углическое и Галицкое. Когда же Иван получил ярлык на Великое княжение, он, пользуясь добытым расположением золотоордынской верхушки, сумел прекратить набеги «послов» на вверенную ему Владимирскую Русь. Иван убедил хана в том, что тому выгоднее передать весь процесс сбора дани под полный контроль Калиты. И это деяние еще более повысило авторитет московского князя по сравнению с другими владетелями. Впервые после Александра Невского, Великий князь сделал что-то во благо не только своей вотчины, но и всей земли. «Отдохнули и опочили христиане от великой истомы и многой тягости … и с этих пор наступила тишина великая по всей земле» отмечал летописец. Но Иван освободил Владимирскую Русь от набегов ордынцев не только из любви к соотечественникам. Просто, после получения ярлыка на Великое княжение, он уже рассматривал всю владимирскую землю как свою вотчину, грабить которую дозволительно только ему. А выколачивал он подати и «выход» столь жестоко, что множество служилых и тяглых людей разорялись сборщиками Калиты до нитки. В результате, они вынуждены были бросать свою землю и переходить на службу Москву. А на их место Калита переводил московских служилых людей. Все это способствовало ускоренному формированию на владимирской земле зародившейся в Москве новой этнической системы. Отметим, что после очередной экзекуции, произведенной Иваном над несчастным Ростовом, вместе с потерявшими все имущество родителями ушел в Радонеж отрок Варфоломей, в иночестве Сергий, которому суждено было сыграть поистине историческую роль в духовном становлении русского этноса.

Но наибольшим достижением Ивана Калиты является перевод в Москву кафедры русского митрополита, что сделало ее духовным центром в глазах православного общества Владимирской Руси. Это событие привлекло в Москву множество пассионариев, пришедших во Владимир из гибнущей южной Руси под знамя защиты православия, поднятое великим Александром Невским, и жаждавших найти применение своей нерастраченной энергии.

Случилось это так. Когда митрополит Киприан окончательно перенес свою резиденцию из зачахшего Киева во Владимир, это вызвало недовольство князей галицко-волынской земли. После смерти митрополита они, угрожая передаться латинской церкви, вынудили Константинополь поставить митрополитом всея Руси волынца, игумена Ратской обители Петра. Михаил Тверской, понимая, как важна поддержка церкви в схватке с Москвой, пытался навязать своего кандидата и потерпел поражение, но не смирился.

Митрополит Петр, безусловно, был яркой пассионарной личностью. Еще в молодости он прославился тем, что первым восстановил древние традиции киево-печерских иноков-«пустынников», построив в глухих волынских лесах обитель, постепенно превратившуюся в Ратский монастырь, игуменом которого он и стал. Его пассионарная энергия переливалась в замечательные произведения иконописи, находила выход во вдохновенных проповедях, слава о которых гремела по всей Руси. Все свои недюжинные силы и способности Петр направил на борьбу за торжество православия. А бороться тогда действительно было за что. Волынь все сильнее сближалась с католической Европой, и даже в самом Константинополе появилась идея унии с латинской церковью. Петр решительно выступал против этих тенденций. Также твердо митрополит воспрепятствовал попыткам Михаила Тверского заключить тесный союз с Литвой против Орды, усмотрев в этом угрозу православию. Словом, твердый в истинной вере и потому независимый в своих действиях Петр не оправдал надежд ни выдвинувших его галицко-волынских князей, ожидавших переноса кафедры на Волынь, ни константинопольской патриархии, ни Великого князя Владимирского. Потому не удивительно, что с согласия Михаила тверским епископом Андреем в Константинополь был отправлен донос, в котором благочестивый бессребреник Петр обвинялся в тяжком грехе симонии, то есть торговле церковными должностями. В 1311 году из патриархии во Владимир прибыл клирик с широкими полномочиями. Он получил указание разобраться на месте и в случае подтверждения доноса лишить Петра сана. Решено было собрать в Переславле-Залесском церковный собор, где и рассмотреть дело. Казалось, что участь несчастного праведника решена. Однако тут произошло событие, доселе на Руси небывалое. Прослышав о намерении властей сместить митрополита, на собор из разных концов владимирской земли собралось множество мирян, как знатных князей и бояр, так и простых людей. Они пришли, чтобы поддержать своего владыку, так как Петр сумел за короткий срок завоевать всеобщую любовь и уважение. Именно они сыграли решающую роль в том, что клеветники были посрамлены, и правда восторжествовала. Таким образом, Михаил Тверской, попытавшись сместить почитаемого в народе пастыря, совершил серьезный просчет, сильно повлиявший на исход борьбы Москвы и Твери за преобладание во владимирской земле.

В дальнейшем, разрываясь между Волынью, Владимиром и Русскими землями, постепенно входившими в состав Литвы, в своих многочисленных поездках Петр часто и подолгу гостил в Москве, лежавшей на пересечении путей в различные осколки некогда великой Киевской Руси. А там сидел набожный Иван Калита, украшавший Москву новыми церквями и соборами, и всегда готовый выслушать архипастыря и делом поддержать его благородные начинания. Меж тем Владимир, уже давно лишенный значения великокняжеской резиденции, а после исламского переворота постоянно разоряемый ордынскими «послами», окончательно захирел. И когда возник вопрос о переносе резиденции митрополита в более достойное и более близкое ко всем частям обширной митрополии место, то из двух наиболее подходящих кандидатов: Твери и Москвы, Петр естественно выбрал Москву. И это несмотря на то, что на столе великокняжеском в то время сидел тверской князь. Митрополит завещал похоронить его в еще строящемся Успенском соборе, и даже сам выбрал место для усыпальницы.

Зададимся вопросом, могла ли Тверь занять историческое место Москвы, если бы московские и тверские князья поменялись местами. Или, иначе говоря, только ли в способностях первых московских князей было дело? И здесь ответ, безусловно, отрицательный. Стратегическое первенство Москвы, по справедливому мнению Л.Н. Гумилева, было предопределено потоком пассионариев, устремившихся в нее на рубеже XIII и XIV веков. Но почему этот живительный поток направился именно в Москву? И могло ли подобное произойти в каком-либо другом княжестве владимирской земли?

Для ответа на этот вопрос перенесемся мысленно на Русь последней трети XIII века. Печаль и уныние царит в русских градах и весях. Но, по-прежнему, каждый мелкий удел стоит сам за себя, и нет ни сил не желания что-либо изменить. Активным, энергичным людям нет места на этой земле. Но куда пойти? Ближе всех крепкая Волынь. Но там клонят к папежникам. А разве не папа благословил крестоносцев жечь славянские земли и насиловать совесть православных. И только великий Александр постоял за истинную веру. Недаром митрополит Кирилл часто поминает благоверного князя. Правда, во Владимире кланяются Орде, но ведь и Даниил Галицкий поклонился. Уж лучше «басурманам», чем латинянам. Эти хоть веры не трогают. Бают, даже в самом Сарае православные храмы стоят.

Так или примерно так рассуждали энергичные жители русских земель, ища применения своим нерастраченным силам. Для этих «новых» людей, воспитанных в традициях православия, вера становилась не просто набором привычных обрядов, но делом совести. Поэтому они стекались под знамя защиты православия, овеянное легендарными подвигами Александра Невского. Подвиги эти к тому времени уже действительно стали легендой, ибо информация тогда передавалась из уст в уста, обрастая подробностями тем более легендарными, чем более эти деяния соответствовали чаяниям народа. Поэтому и после смерти Александра, большинство пассионариев продолжало устремляться во Владимир.

Но там не нашлось лидера, способного подхватить знамя, выпавшее из рук благоверного князя. Старшие сыновья Невского были озабочены только межусобной борьбой. Сам же Владимир потерял значение столицы и стал лишь довеском к вотчине князя, становившегося Великим. В этих условиях пассионарные сподвижники Александра стали искать новое место приложения своим силам. Часть из них, благодаря подвижнической деятельности иерархов русской православной церкви, таких как митрополит Кирилл, устремились в монастыри за идеалом познания. Но большая часть находилась в поисках вполне земных благ. Дело в том, что концентрация пассионариев, несмотря на их естественный прирост и продолжавшуюся миграцию, была все еще мала. Создаваемый ими уровень пассионарного напряжения в этнической системе еще не позволял преодолеть императив поведения, характерный для фазы обскурации. Поэтому эти активные люди в большинстве своем устремлялись за идеалом успеха.

Но в древних Ростове и Суздале, так же, как и в таких уже достаточно старых удельных центрах, как Переславль, Юрьев и Стародуб, жесткая система старинных боярских родов не позволяла рядовым пассионариям рассчитывать на скорое продвижение по служебной лестнице. Тверь же, хотя и получила статус удельного княжества лишь на два десятка лет раньше Москвы, как древний центр распространения кривичей также имела устоявшуюся боярскую систему. А в молодой Москве боярская иерархия только начинала складываться. И потому активным, способным к службе, но незнатным людям открывалось широкое поле деятельности и карьерного роста.

Но были еще богатые поволжские города, такие как Ярославль, Кострома, Углич, получившие значение отдельных уделов лишь на одно поколение раньше Москвы. А Нижний Новгород – даже несколько позже. Почему же они не смогли привлечь к себе пассионариев новой волны? Для ответа на этот вопрос необходимо рассмотреть особенности процесса заселения волго-окского междуречья. Первоначально восточные славяне в полном соответствии с древними традициями занимали поймы крупных рек, продвигаясь по берегам Волги и Оки. Хорошо известно, что среднюю Оку заселяли вятичи (рязанцы), а верхнюю – северяне (черниговцы). О заселении Волги известно гораздо меньше. Однако, изучая топонимику, диалектические особенности и т.д., историки установили, что в первоначальном заселении верхней Волги в основном принимали участие словене новгородские, кривичи из Пскова и радимичи (смоляне). Причем непоседы новгородцы как всегда продвинулись дальше всех, о чем свидетельствует само название Нижнего Новгорода. Отношение их к новым переселенцам из русских княжеств было весьма натянутым, поэтому те вынуждены были селиться вдоль небольших рек внутри междуречья. Потому и пришедшие из русской земли первые пассионарии, жаждавшие занять достойное место под солнцем, не могли рассчитывать на успех в поволжских городах, и вынуждены были обращать свой взор на другие уделы. Лучшим доказательством этой неприязни могут служить погромы, учиненные нижегородцами, костромичами и ярославцами в 1304 году, после кончины Великого князя Андрея Городецкого. Тогда были вырезаны бояре, ставленники Великого князя, бывшие выходцами из русских земель.

Кроме Москвы, сходные этнополитические условия во второй половине XIII века сложились только в соседнем с ней Дмитрове, таком же молодом городе, выделившемся в самостоятельный удел практически одновременно с Москвой. Поэтому, только этот регион в тех условиях объективно мог стать местом концентрации пассионариев и, следовательно, центром зарождения нового этноса. И здесь на выбор истории повлияло несколько субъективных факторов.

Дмитровские князья чтили древние традиции и не пытались что-либо изменить. А в Москве ситуация сложилась иная. Сажая на удел едва родившегося сына, Александр Невский, естественно, должен был направить с ним своих преданных соратников, разделявших его идеи. Одним из них был потомок норвежских конунгов Протасий, предок знаменитых московских боярских родов Вельяминовых и Воронцовых, сыгравших заметную роль в становлении Москвы. Эти и подобные им пассионарные люди сумели сформировать новую традицию, согласно которой служилые люди подбирались на места по деловым качествам, независимо от национальности, происхождения и изначального вероисповедания. Но при этом незыблемо соблюдался принцип, который впоследствии выразился в словах: «За веру, царя и Отечество». Каждый принятый на службу должен был принять православие и до конца стоять за свою веру и Отечество, то есть Москву. Таким образом, Москва оказалась единственным местом, где энергия и способности пассионариев могли быть оценены по достоинству. Поэтому энергичные люди, приходившие из зоны точка, а также и те, что уже жили на владимирской земле, начали стекаться в Москву.

Движение этих «новых» людей Ключевский проследил, изучая родословную московских боярских родов. Он установил, что значительная часть их основателей пришла в Москву из различных городов Владимирской Руси именно в последней трети XIII века, то есть в период правления Даниила. Среди них заметную роль играли потомки отмеченных нами ранее пассионарных прусаков Александра Невского, составившие основу формировавшейся московской боярской системы. Шереметьевы, Челяднины, Бутурлины, Морозовы, Кутузовы, Пушкины, Епанчины, Колычевы, Захарьины – вот только некоторые боярские роды, своим происхождением обязанные прусским эмигрантам.

Именно эти активные, решительные люди сумели за короткий срок заложить фундамент будущего могущества Москвы. Заслуга Даниила Московского, воспитанного уже в духе новых традиций, состояла в том, что он, став реальным правителем, сохранил принципы строительства государства и способствовал его дальнейшему укреплению. Первые успехи этого строительства стали привлекать в Москву уже и знатных бояр, потянувшихся в нее из различных земель в конце правления Даниила. Кроме уже отмеченного ранее Нестора галлицкого, из северской земли в 1300 году со своей дружиной пришел Федор Бяконт, ставший воеводой Москвы и родоначальником Плещеевых. Из враждебной Рязани вместе с несколькими боярами перебежал Петр Басоволк. Благодаря его измене Даниилу удалось захватить у Рязани Коломну и пленить самого Константина Рязанского.

И
менно сын Нестора боярин Родион, а вовсе не 16-летний Иван Калита, сыграл решающую роль в сражении с тверичами за Переяславль в 1304 году. Прославился он не только удалью в бою, но и небывалой, даже для того времени, жестокостью. Убив в сражении своего главного врага – бывшего московского боярина Акинфа Великого, ушедшего в Тверь, он собственноручно отрезал ему голову и, вздев ее на копье, бросил к ногам Калиты, к немалому ужасу богобоязненного князя.

Возвращаясь к роли первых московских князей в становлении Москвы, следует отметить, что все они, безусловно, были пассионарными личностями, хотя и с разными устремлениями. Даниил, несмотря на, казалось бы, очевидную нереальность поставленной задачи, всю жизнь упорно закладывал основы будущего могущества своего государства. Юрий с тем же упорством рвался на Великое княжение, не имея на то никаких законных прав. Преодолев все препятствия и достигнув желаемого, он сразу потерял интерес к столу великокняжескому, покинул владимирскую землю и перебрался в Новгород. Иван Калита со страстью коллекционера копил богатства, приобретал чужие земли и устроял свои. Цель весьма похвальная, если забыть о средствах, которыми она достигалась. Одним словом, это были «новые» люди, которые по выражению Ключевского «в своих действиях основывались не на преданиях старины, а на современных обстоятельствах».

Но, несмотря на всю энергию и целеустремленность московских князей, дело было все же не в них. Даниил, при всех его административных талантах, не сумел бы поднять Москву, если бы вокруг него не сконцентрировалась масса таких же энергичных и целеустремленных людей. И Юрий никогда бы не достиг желаемого, если бы москвичи не одобрили это очевидное нарушение традиций столонаследования, требовавшее, к тому же, огромных денежных затрат. Все служилые люди и смерды в то время были лично свободными и могли перейти в любое княжество, как это сделал, например, Акинф Великий. При этом бояре, переходя к другому князю, даже не теряли своих вотчин в землях прежнего государя. Поэтому им ничего не стоило «проголосовать ногами» против происков Юрия Московского. Ярославские или суздальские князья, контролировавшие богатый Нижний, может быть, не менее страстно жаждали занять великокняжеский стол. И денег для этого в их купеческих городах было достаточно. Но население этих княжеств чтило древние традиции. Поэтому вопрос о претензиях на великое княжение мимо законного претендента, Михаила Тверского, у них даже не возникал.

А как же Андрей Городецкий, спросит внимательный читатель, ведь он также незаконно захватил великокняжескую власть. Но Андрей пришел к власти на волне всеобщего недовольства, вызванного недальновидной политикой законного правителя – Дмитрия Переяславского. А Михаил Тверской повсеместно пользовался непререкаемым авторитетом. И только москвичи одобрили претензии своего князя. Они уже почувствовали преимущества новых порядков, сложившихся в их городе, и готовы были поддерживать любые начинания, которые могли бы способствовать его дальнейшему возвышению. Причем независимо от того, следуют ли эти действия в русле устоявшихся традиций или нет.

В связи с этим можно сказать, что в Москве к тому времени уже сложилась консорция «новых» людей, по стереотипу поведения значительно отличавшихся от населения остальных княжеств. Кроме того, следует отметить и изменение в поведении самих пассионариев. По мере роста их численности и, следовательно, увеличения пассионарного напряжения в системе, кроме жажды личного успеха, деятельность пассионариев все больше направляется на укрепление их нового Отечества, которым для всех этих людей, стекавшихся из разных уголков бывшей Киевской Руси, стала Москва! Именно благодаря этим людям Москва достигла своих первых военных успехов, захватив и удержав рязанскую Коломну и смоленский Можайск. Захват земель, да еще в чужих государствах был явлением необычным для Руси того времени. А смоляне и рязанцы по отношению к москвичам в рамках Владимирской Руси соотносились так же как, например, австрийцы и немцы – в рамках единого западноевропейского суперэтноса. Совершить набег на соседей, разорить, взять добро и полон, было делом обычным. Но удерживать земли с враждебным населением, отражая попытки прежних владетелей вернуть их... Это ж надо держать там постоянные гарнизоны. Кто же захочет пойти, бросив свое-то хозяйство - дураков нет. А на Москве подобные «дураки» водились. Захват Можайска и Коломны сулил немалые выгоды москвичам, так как обеспечивал контроль над всем течением Москвы-реки, и потому не только словом, но и делом был поддержан пассионарной частью московского населения. Московские служилые люди, несмотря на все трудности и личные неудобства, сумели отстоять завоеванное, зная, что в Москве их преданная служба будет оценена и вознаграждена по достоинству.

Именно эта растущая консорция помогла москвичам отстоять Переяславль и отразить нападение Твери, хотя мало кто верил, что Москва устоит под натиском войск Великого князя Михаила. Здесь следует отметить, что тверской князь не обратился за помощью к Орде, хотя легко мог найти для этого предлог, и не воспользовался благосклонностью к нему хана Тохты. Этот благородный жест спас молодую Москву и дорого обошелся самой Твери. Но объяснялся он не только характером Михаила. Сама тверская земля не поддержала бы обращение за помощью к Орде. Одно дело наказать злых разбойников новгородцев, тут и ордынцев позвать не грех. Но совсем другое – насылать «поганых» на владимирскую землю.

Дело в том, что Владимирская Русь, как осколок суперэтнической системы Киевской Руси, к тому времени состояла из нескольких самостоятельных этносов. Это были новгородцы, псковичи, смоляне, рязанцы, северяне и собственно владимирцы волго-окского междуречья. Поэтому для тверичей новгородцы были чужие, а москвичи - все-таки свои. А не считаться с мнением своего народа Великий князь не мог. Иначе, подобно Андрею Городецкому, призвавшему на Русь «Дюденеву рать», ему остаток жизни пришлось бы опираться только на милость золотоордынского хана. А это для Михаила было абсолютно неприемлемо.

А вот для москвичей Отечеством была уже только Москва. И потому все, что мешало ее возвышению, должно было безжалостно уничтожаться. Вот почему, когда Юрий для похода на Тверь привел с собой ордынцев Кавдыгая, москвичи поддержали этот шаг. Как ранее одобрили они и подлое убийство томившегося в плену Константина Рязанского, оправдывая его политической необходимостью. Свободный и авторитетный рязанский князь мог стать серьезным препятствием на пути московской экспансии. И, наконец, москвичи приняли самое живое участие в карательной экспедиции против Твери, проведенной по приказу хана Узбека под руководством Ивана Калиты. Вместе с 50-тысячной ордынской армией они «положили пусту» тверскую землю. А разгром был действительно колоссальный. Только один Иван выкупил у ордынцев 10 тысяч плененных тверичей и вывел их в свои земли. А сколько еще пленных досталось москвичам в качестве доли от военной добычи? И сколько еще было уведено на невольничьи рынки нижнего Поволжья? После этого погрома Тверь с огромным трудом восстановила свою экономику, но свое былое политическое значение восстановить уже не смогла. Так, одним решительным и жестоким ударом Москва сумела устранить своего главного конкурента в борьбе за преобладание во Владимирской Руси.

Подобные действия с точки зрения современной морали, безусловно, заслуживают осуждения. К сожалению, ранние стадии нового этнического процесса всегда сопровождаются эксцессами и непонятной современникам жестокостью. Но, только действуя таким образом, новая этническая система имеет шанс выжить во всегда враждебном ей окружении. Природные процессы, а к каковым относится и этногенез, находятся вне категорий добра и зла. В оправдание москвичам следует отметить, что жители других княжеств тоже были не прочь пограбить своих соседей. В упомянутом разгроме Твери принимали участие и другие княжества, и отнюдь не только из страха перед ханским гневом. Двигала ими, прежде всего, завись и желание обогатиться за счет других. Подобная система взаимоотношений их вполне устраивала, и ничего менять они не хотели. А в действиях пассионарной московской консорции уже тогда начало просматриваться стремление распространить свои идеалы на все русские земли, путем собирания их под рукой московского князя.

Ранее мы уже упоминали о том, что Иван Калита сумел избавить московские владения от разбойников и грабителей. О чем свидетельствует сей весьма примечательный факт? И в чем причина столь неожиданного успеха? Ведь подобная задача стояла перед правителями во все времена и во всех странах, но решить ее удавалось крайне редко. Конечно же, дело здесь не в настойчивости и решительности самого Ивана. Современному российскому читателю совершенно очевидно, что, например, несмотря на наличие, более чем решительного Президента, глубоко коррумпированные и совершенно разложившиеся органы государственного принуждения никогда не смогут обуздать преступность в стране. Объяснялся же этот успех московского правительства, прежде всего, продолжавшимся ростом уровня пассионарного напряжения. Достигнутый уровень пассионарности позволил энергичным людям навязать обществу и его служилой части стереотип поведения, основанный, прежде всего, на чувстве долга и ответственности за порученное дело. Человек, на своем месте верно служащий Отечеству, стал вызывать уважение, и ему начали подражать. Вот почему москвичам удалось решить задачу, недоступную народам, живущим в «другие времена».

Эти же люди с чувством долга помогли Ивану Калите освоить и навсегда привязать к Москве приобретенные им земли. Так что к концу правления Калиты под его контролем оказалось большая часть земель Великого Владимирского княжества, за исключением Твери, Ярославля да Суздаля с Нижним Новгородом. И хотя формально княжества Ростовское, Дмитров-Галицкое, Белозерское и Стародубское еще сохраняли самостоятельность, но никакого политического веса они не имели, а их князья «ходили в полной воле» Калиты.



Территориальный рост Московского княжества от Даниила до Ивана III

Но не только служилые люди с чувством долга могли рассчитывать на достойную оценку своих заслуг со стороны общества и государя. Москва, жестоко притеснявшая и разорявшая тяглых людей в других княжествах, всячески старалась привлечь смердов на свои земли. Калите предание приписывает издание «Земледельческого закона», в котором добросовестным землепашцам предоставлялись различные льготы. Помимо привлечения переселенцев, Иван огромные суммы тратил на выкуп пленников из Орды, также выводя их на свои земли. И эти новые насельники, принимая стереотип поведения московской консорции, в прямом и переносном смысле платили ему за это с торицей.

Кроме чувства долга перед новым Отечеством, московских пассионариев также объединяла и твердость в «истинной» вере. Поэтому митрополит Петр, чувствуя духовную близость с этими новыми людьми, и ощущая в Москве потенциал возрождения земли Русской, и решил перенести в нее свою кафедру. Это событие сделало Москву духовным центром всего восточного славянства и значительно упрочило ее позиции в борьбе за преобладание на владимирской земле. Таким образом, Москва, по выражению Л.Н. Гумилева, превратилась в своеобразный «военно-монашеский Орден», сумевший превозмочь и доблесть Рязани, и могущество Твери и богатство Новгорода.

Рождение

Мы сам-друг, над степью в полночь стали:

Не вернуться, не взглянуть назад.

За Непрядвой лебеди кричали,

И опять, опять они кричат…

А. Блок «На поле Куликовом»

Сложившаяся к началу XIV века московская пассионарная консорция была самой крупной, но не единственной на владимирской земле. Как мы уже отмечали выше, благодаря активной деятельности пассионарных монахов, вокруг монастырей также складывались консорции «новых» людей, быт и поведение которых выделяли их из общей массы населения.

Монастыри на Руси традиционно являлись не только центрами духовной жизни, но и больницами, и школам, и библиотеками, где исцелялись душевные и физические раны и болезни, и где население приобщалось к знаниям и получало основы образования. Но теперь значение монастырей особенно возрастало, ибо они наполнялись иноками, которые своими страстными проповедями и личным примером служением истинной вере ломали привычные стереотипы поведения. И главное – вокруг них собиралось все больше людей, как славян, так и финно-угров, готовых искренне следовать их примеру. Благодаря этому религиозному накалу, поддерживаемому пассионарной энергией самоотверженных схимников, ощущение духовной общности начало постепенно стирать этнические различия между прихожанами.

Естественно, процесс этот происходил достаточно медленно. Разбросанные по всей владимирской земле монастырские консорции, уже чувствуя свое отличие от окружающей массы населения, были, однако, еще далеки от осознания своей принадлежности к некоей новой этнической общности. Первый шаг на этом пути был сделан в 1311 году, когда на Переяславском Соборе были посрамлены клеветники и гонители митрополита Петра. Это событие, на первый взгляд не слишком примечательное в тысячелетней истории русского православия, на самом деле, было весьма показательным для оценки русского этногенеза. Представьте себе, как тысячи мирян по собственной инициативе, бросив свои неотложные хозяйственные дела, со всех концов владимирской земли за десятки, а то и за сотни верст устремились в Переяславль на защиту своего митрополита. Подобное поведение, непонятное основной массе владимирских обывателей, свидетельствовало о появлении в волго-окском междуречье большого числа пассионариев, для которых вопросы веры действительно стали делом их совести, более важным, чем все другие мирские дела и заботы. И там, в Переяславле эти люди впервые обнаружили, что они не одиноки в своих убеждениях, что у них есть масса единомышленников, более близких им по духу, чем соседи в собственных княжествах. Именно после этого события они все больше стали ощущать себя не смердами из Твери, Москвы, Ростова, Суздаля, Владимира, Ярославля, Переяславля, а русскими христианами (крестьянами). А когда по воле Петра кафедра митрополита была перенесена в Москву, последняя сразу приобрела статус лидера этого нового движения. К тому же, в глазах монастырских «крестьян» московская военно-служилая консорция представлялась той реальной силой, которая способна распространить их идеалы на всю владимирскую землю. Когда же Иван Калита фактически присоединил к Москве земли Владимира, Костромы и большей части Ростова, где на тот период располагалась основная масса монастырей, взаимосвязь монастырских консорций стала еще более тесной.

В самой же Москве на процесс расширения и укрепления служилой консорции большое влияние оказал исламский переворот, произведенный Узбеком в 1312 году. Дело в том, что хан под страхом смерти приказал всем своим подданным принять ислам. Это было прямое нарушение «ясы» Чингизхана, согласно которой Орда строилась на принципах строгой служебной дисциплины, а вера была личным делом каждого. Большинство монголов подчинились воле хана, но значительная часть отказалась изменить степной традиции. «Ты требуй от нас покорности, но веры нашей не касайся» - заявили они Узбеку. Сотни из них заплатили за это жизнью, но многим удалось покинуть Орду и они нашли прибежище в Москве.

Появление монголов именно в Москве объяснялось уже отмеченным нами принципом набора на службу, заложенным сподвижниками Даниила и строго соблюдавшимся при Иване Даниловиче. Как мы помним, на службу в Москву принимался всякий без разбора рода и племени и получал место не по родовитости, а по своим способностям. Единственное условие – крещение в православную веру. Уходившие в Москву монголы в основном были христианами несторианского толка. Они мало разбирались в тонкостях теологических различий двух направлений христианской мысли. Поэтому крещение в православие не рассматривалось ими как измена своей вере. Этот не слишком значительный в количественном отношении переход имел весьма серьезные последствия, как для Золотой Орды, так и для Москвы. Ведь подчинились воле хана в основном гармоничные личности. А большинство пассионариев отказались изменить своим убеждениям и покинули Узбека. Таким образом, исламская реформа привела к резкому снижению пассионарного напряжения в этнической системе Орды, и с этого момента начался ее постепенный упадок. А Москва, наоборот, получила дополнительную порцию пассионарности и в дальнейшем, помимо славянского и финно-угорского элементов, в русском этногенезе все большую роль начала играть монгольская составляющая.

Переход монголов в православие и включение их в процесс русского этногенеза начался еще задолго до исламского переворота в Орде. Первым ярким примером подобного рода стало принятие православия родным племянником хана Берке, получившим при крещении имя Петра. В дальнейшем этот монгольский царевич показал себя достойным представителем новой волны пассионарного русского духовенства. Он основал под Ростовом на озере Неро монастырь имени апостолов Петра и Павла и всю свою жизнь посвятил служению православной вере и новому Отечеству. Впоследствии за свои подвиги на стезе православия он был причислен к лику святых. В 1298 году ордынский князь Беклемиш, получивший во владение область расселения финского племени мещера, со множеством своих воинов принял крещение. Под именем Михаил он стал основателем рода князей Мещерских. Царевич Берка, принявший крещение в Москве от митрополита Петра с именем Иоанникия, стал основателем рода Аничковых. Кроме того, в течение всего периода тесного взаимодействия Владимирской Руси и Золотой Орды, значительное число знатных монголок выдавалось замуж за русских князей и знатных бояр при условии крещения в православную веру, что также обеспечивало значительный приток монгольской крови в складывающийся русский этнос.

После исламского переворота этот приток резко усилился. Так, только среди знатнейших ордынцев после 1312 года приняли крещение и перешли на службу в Москву: царевич Аредич, родоначальник Белеутовых; царевич Серкиз, родоначальник Старковых; князь Чет, в крещении Захарий, основатель родов Годуновых и Сабуровых. Но основную массу приходящих на службу в Москву монголов составляли простые воины, владевшие только конем да саблей. Приняв православие и женясь на русских невестах, они и их потомки быстро интегрировались в русский этнос. Будучи, в основном, людьми способными, и пользуясь уникальными возможностями, предоставляемыми им Москвой, пришлые монголы часто делали головокружительную карьеру и становились родоначальниками известных в России фамилий.


Л. Н. Гумилев в своей книге «Древняя Русь и Великая степь» приводит значительный список блистательных русских имен, своим появлением обязанных простым монгольским эмигрантам. Достаточно упомянуть только такие фамилии, как Апраксины, Аракчеевы, Арсеньевы, Державины, Ермоловы, Карамзины, Корсаковы, Тимирязевы, Тургеневы, Урусовы, Ушаковы, Юсуповы и становится понятным, что монгольский элемент, хотя и незначительный количественно, оказал существенное влияние на формирование элиты русского этноса.

Некоторые исследователи определяют монголо-татарские корни и у некоторых известных родов, «официально» ведущих свое начало от пруссов, литовцев, германцев или славян. Действительно, Кутуз, Шеремет, Епанча, Колыч, Оксак, Курака, Хована и многие другие прозвища русских князей и бояр XIV века имеют явную туркско-монгольскую этимологию. Но, на мой взгляд, это свидетельствует вовсе не о татарском происхождении их носителей, а о тесных контактах элит Москвы и Орды того периода. А так как прозвища давали, прежде всего, хорошим знакомым или родственникам, то можно предположить, что эти роды имели татаро-монгольские корни не по отцовской, а по материнской линии. Чтобы закончить эту тему, упомянем еще об одном парадоксе истории. Мать Ивана Грозного, Елена принадлежала к роду Глинских, основателем которого был внук темника Мамая, того самого Мамая, войска которого были разбиты русскими на Куликовом поле.

Но вернемся назад, на владимирскую землю середины XIV века. Здесь, в условиях все возрастающего накала религиозных страстей, поддерживаемых активностью пассионарных монахов, воссияла звезда подвижнической жизни преподобного Сергия Радонежского, озарившая светом духовности тернистый путь рождающегося русского этноса. Его духовный подвиг стал нравственным ориентиром для всех последующих поколений русских людей. Этот великий подвижник веры воистину стал духовным отцом русского народа, благодаря которому слова русский и православный надолго стали неразрывны.

Преподобный Сергий явился зачинателем нового для волго-окского междуречья движения монахов-«пустынников», благодаря которому сложившаяся этническая система в XV веке (но никогда позже!) с полным правом стала называться - Святая Русь!

Сергий Радонежский, в миру Варфоломей, родился в 1319 году в семье ростовского боярина Кирилла. После разорения Ростова наместниками Калиты, потерявшая почти все имущества семья Варфоломея поселилась в московском городке Радонеже. С ранних лет Варфоломей своим поведением резко отличался от остальных сверстников, обнаружив поэтические способности, склонность к созерцанию и стремление послужить «истинной» вере. Поэтому, когда Варфоломей объявил, что хочет связать свою судьбу со служением господу, родители не противились ему, а лишь просили не оставлять их в старости. Юноша выполнил их желание и только после смерти родителей вместе со старшим братом Стефаном удалился в самую глушь радонежских чащоб. Там они построили келью и небольшую часовню, освещенную местным священником во имя святой Троицы. Вскоре Стефан, не выдержав тягот отшельничьей жизни, покинул брата и ушел в Москву, в Богоявленский монастырь. Там он своей праведной жизнью заслужил всеобщее уважение и даже стал духовником Великого князя Симеона. А Варфоломей остался один, проводя долгие дни и месяцы в трудах, посте и молитве. Вскоре он принял постриг с именем Сергий.

Представим себе реакцию наших современников, живущих в фазе надлома, если бы 20-летний паренек вдруг удалился от мира в глухой лес и просто жил там, посвятив все свое время спасению души, не пытаясь рекламировать себя или что-либо доказывать. Кто-то просто ухмыльнется, кто-то сочувственно покрутит пальцем у виска. И даже те, кто искренне причисляет себя к православной культуре, вряд ли одобрили бы его поступок, и уж, во всяком случае, никто не последовал бы его примеру. Скорее всего, созданное им монашеское общежитие обозвали бы тоталитарной сектой. Но в фазе подъема отношение к подобным поступкам было совершенно иное. Прослышав, что в дремучем лесу спасается одинокий отшельник, к нему потянулись другие иноки, готовые последовать его примеру. Но Сергий не только не пропагандировал свой образ жизни, но даже всячески противился решению монахов присоединиться к нему. Долгое время он отказывался стать игуменом постепенно складывавшегося вокруг него монастыря и ограничивал число братии 12 членами. Вняв, все же, долгим уговорам и приняв сан игумена, Сергий ввел строгий монастырский устав, взяв за основу правила монастырских общежитий (киновий) знаменитых афонских монахов-молчальников. Каждый в его обители должен был проводить дни в молитвах и трудах на общем хозяйстве и избегать праздных бесед и развлечений. Монахам строго запрещалось выпрашивать у мирян что-либо на нужды монастыря и разрешалось принимать только добровольные пожертвования. Сам Сергий также говорил очень мало и не занимался словесными поучениями своей братии, предпочитая наставлять людей личным примером. Так, укрепляя правила общежития, он много лет выполнял самые тяжелые хозяйственные работы.

Меж тем слава и авторитет преподобного Сергия по всей владимирской земле неуклонно росли, и вместе с ними также стремительно росло число схимников, устремлявшихся в Троицкий монастырь, и число смердов, желавших поселиться на монастырских землях. Так, вокруг одинокой лесной кельи постепенно поднялась могучая Троице-Сергиева лавра. Казалось бы, основателю оставалось только пожинать плоды своих нелегких трудов, но Сергий неожиданно покинул процветающий монастырь и вновь удалился в глухую «пустынь». И все повторилось сначала. Узнав о новом подвиге Сергия, к нему присоединилась часть его учеников и другие подвижники. К новой обители снова потянулись крестьяне, и вот уже появился и расцвел монастырь Благовещения на реке Киржаче (под Владимиром). А Сергий, поставив игуменом своего ученика и последователя, вернулся в Троицкую лавру. И подобным образом им было основано более десятка монастырей во всех уголках уже обширной московской земли. Многочисленные ученики Сергия продолжили его благородное дело. Они еще при жизни благоверного и с его благословения начали уходить все дальше на северо-восток и основывать все новые монастыри. Устав и принципы общежития в них и в окружающих их землях, благодаря подвижнической деятельности верных последователей Великого Учителя, формировались в соответствие с принципами, заложенными самим Сергием.

В дремучие леса на земли новых монастырей шли в основном люди, вдохновленные ярким примером подвижников веры и стремившиеся к жизни по справедливости и заповедям божьим. И высочайший авторитет Сергия и его пассионарных учеников им такую жизнь обеспечивал. Каждый слабый и несправедливо обиженный мог рассчитывать на защиту монастырских праведников, слово которых было для всех законом. Все сложные хозяйственные вопросы и споры решались всем миром под присмотром монастырских «старцев». Так, в тяжелом труде по расчистке лесов и освоению нового хозяйственного уклада, в постоянном общении с мудрыми и пассионарными наставниками, среди потомков славян, меря, мурома и других финно-угорских племен постепенно формировался новый стереотип поведения, основой которого была соборность и искреннее служение православной вере.

Поясним механизм формирования стереотипа поведения на простом примере, который будет интуитивно понятен современному читателю. Предположим, что три человека: пассионарий, субпассионарий и гармоничная личность просмотрели документальный фильм о глобальном загрязнении планеты, который произвел на них большое впечатление. После этого они вышли на улицу и, так как, день был жаркий – купили мороженое. Субпассионарий, съев свою порцию, спокойно бросит обертку на тротуар. При этом ему и в голову не придет связать свои действия с только что увиденным, а уж тем более он не станет искать урну – ведь это так напрягает. А его задача минимизировать расход всех видов внутренней энергии, которой ему катастрофически не хватает. Пассионарий же под впечатлением от фильма будет упорно искать урну, и ни за что не бросит бумажку, даже если ему придется пройти весь город. Кроме того, он решительно потребует того же и от окружающих. А если субпассионарий начнет возражать, то и даст ему в морду. Более того, если фильм действительно потрясет его воображение, он даст себе зарок никогда не мусорить и будет следовать ему всю жизнь, какие бы неудобства это ему не доставляло. Весь избыток распирающей его внутренней энергии он реализует, активно участвуя в различных экологических движениях. А вот действия «гармоничника» будут зависеть от обстоятельств, в которых он окажется. Если он останется с субпассионарием, то также бросит мусор на землю, хотя и будет испытывать некоторые угрызения совести. Но при этом «гармоничник» будет успокаивать себя тем, что «все бросают, и если тащить в руках бумажку, то в глазах окружающих будешь выглядеть идиотом». Если же «гармоничник» окажется в обществе пассионария, то он, чертыхаясь и проклиная городские службы, также потащит липкую бумажку до ближайшей урны. Но как только влияние пассионария прекратится, все опять вернется на круги своя.

Теперь представим себе, что количество пассионариев, как среди простых граждан, так и в органах власти, озабоченных борьбой за чистоту улиц, начнет расти. Тогда, почувствовав поддержку единомышленников, они со все возрастающим упорством начнут ломать пагубную традицию. Конечно, энергия для этого потребуется огромная. Но энергии пассионариям не занимать, и если каждый из них на своем месте будет каждодневно разъяснять, воспитывать, принуждать, наказывать, то постепенно им удастся переломить ситуацию. Тогда и гармоничники, почувствовав преимущества жизни в чистоте, начнут самостоятельно поддерживать складывающуюся традицию. В этих условиях и субпассионарии вынуждены будут подчиниться общему настроению. И через одно-два поколения сформируется новый стереотип поведения, характеризуемый бережным отношением к окружающей среде.

Так и пассионарные монахи, сторонники и последователи Сергия Радонежского, сумели навязать жителям монастырских земель новые принципы поведения, ставшие основой формирования новой этнической общности – русского народа. Таким образом, Сергия можно назвать духовным отцом рождавшегося этноса, сформулировавшим нравственные основы нового общества.

Формирование же принципов построения нового государства выпало на долю пассионарного московского боярства и здесь, как это ни парадоксально, решающая роль принадлежала митрополиту Алексию.

Митрополит Алексий, в миру Елевферий, родился в 1299 году в семье уже упомянутого нами московского воеводы Федора Бяконта (Плещеева). Так же, как и Сергий, Елевферий с детства обнаружил стремление к познанию и служению богу. В двадцать лет он принял постриг под именем Алексия и стал монахом Богоявленского монастыря. Там он прожил почти 20 лет, проводя дни в тяжелом послушании и молитве, а все свободное время посвящал изучению священного писания и других монастырских книг. Слава о его благочестивой жизни и огромном уме быстро распространилась по всей земле, и в 1340 году митрополит Феогност вызвал его к себе и назначил управляющим всеми церковными делами. Двенадцать лет Алексий занимал этот ответственный пост, продемонстрировав недюжинные административные способности и вкус к государственной деятельности.

Меж тем, авторитет Москвы в Орде вследствие многолетних трудов Калиты был столь высок, что после смерти Ивана никто не мог оспаривать ярлык на Великое княжение у его сына Симеона. Более того, Москве удалось добиться для своего князя права судебной власти над остальными князьями Владимирской Руси. Таким образом, московский князь становился не просто первым среди равных, а государем, по отношению к которому все остальные князья были подручниками. Это был первый кирпичик, заложенный формирующимся этносом в здание своего нового государства. И произошло это именно благодаря усилиям пассионарного московского боярства, ибо сам Симеон никаких государственных способностей не имел, и свое прозвище «Гордый» заслужил тем, что при каждом удобном случае подчеркивал свое исключительное положение по отношению к другим князьям.

В это время Литва при совместном правлении Кейстута и Ольгерда завершила подчинение русских княжеств бывшей Киевской Руси и с юго-запада вышла на границы Москвы. Можно сказать, что к середине XIV века период локальной борьбы Москвы и Твери за преобладание во Владимирской Руси сменился долгим периодом борьбы Москвы и Литвы за первенство в объединении всех земель бывшей Руси Киевской. Литва в это время была значительно мощнее Москвы. К тому же в Новгороде, Пскове, Смоленске и Твери были очень сильны пролитовские настроения, и казалось, что исход этой борьбы предрешен. Однако три геополитических фактора не позволили Литве расправится с еще достаточно слабой Москвой уже к середине XIV века.

Во-первых, это тяжелая борьба с Ливонским Орденом, протекавшая с переменным успехом, и не позволявшая литовцам сосредоточить все свои силы для натиска на Восток.

Во-вторых, это поддержка Москвы Золотой Ордой, с которой Литва в то время еще опасалась вступать в открытое столкновение. Так, в 1349 году Ольгерд, решив расправиться с Москвой, пытался заручиться поддержкой хана Золотой Орды Чанибека, но получил решительный отказ. Так многолетняя политика московских князей по отношению к Орде принесла свои плоды.

И, наконец, третьим фактором, не позволявшим большинству жителей владимирской земли поддержать притязания Литвы, стал статус духовного центра всей православной Руси, полученный Москвой в результате переноса в нее кафедры митрополита. И неоценимую роль в укреплении этого статуса сыграл духовный подвиг Сергия Радонежского и деяния митрополита Алексия.

Последний был рукоположен в сан митрополита в 1353 году, в период страшной эпидемии чумы, унесшей значительную часть населения Московского княжества, включая семью Великого князя Симеона и митрополита Феогноста. Великим князем стал брат Симеона – Иван «Красный», единственным достоинством которого была красота лица. Дела в государстве в этот период вершило боярство, а фактическим главой правительства стал митрополит Алексий. И весь свой недюжинный административный талант он направил на укрепление государства Московского. В то время как Сергий закладывал нравственные основы формировавшегося этноса, Алексий прилагал поистине титанические усилия по укреплению единства православной церкви и ее гаранта – Московского княжества. Во внутриполитической сфере его главной задачей было пресечение попыток удельных князей выйти из под контроля Москвы и разрушить едва сложившееся государство. Во внешней политике основные усилия Алексия были направлены на противостояние попыткам разделения Русской православной церкви на две епархии, постоянно предпринимаемым литовским князем Ольгердом.

Будучи расчетливым политиком, Ольгерд прекрасно понимал, что справиться с Москвой он сможет, только если лишит последнюю статуса духовной столицы всей Руси. Поэтому он поддержал происки самозванца Феодорита, который без одобрения константинопольской патриархии в 1352 году объявил себя Киевским митрополитом. Алексий приложил немало сил для разоблачения и низвержения самозванца. Прибыв в Константинополь для рукоположения в сан, Алексий сумел добиться от патриарха Филофея согласия узаконить перенос кафедры митрополита Всея Руси из Киева во Владимир.

Однако Ольгерд не сдавался. В 1354 году он сумел убедить Константинополь поставить в литовскую епархию отдельного митрополита. И объективные предпосылки для этого решения были. Наметившееся еще во времена Александра Невского и Даниила Галицкого идейное противостояние западной и восточной частей Киевской Руси, после вхождения их в состав двух враждебных друг другу государств, неуклонно нарастало. Православные Литвы и Польши, крайне негативно относившиеся к Золотой орде, не могли простить Москве ее безоговорочное подчинение ордынцам. В этих условиях эффективное управление разделенной русской православной церковью из единого центра становилось практически невозможным. И хотя активная деятельность митрополита Алексия, его высочайший авторитет, подкрепленный нравственным подвигом Сергия Радонежского, привели к восстановлению в 1361 году единства русской православной церкви, но сохранялось оно недолго. В 1371 году галицкие князья, угрожая передаться в католичество, вынудили Константинополь создать отдельную митрополию в Галиче Польском. Тогда и Ольгерд, постоянными жалобами на то, что Алексий пренебрегает своею литовскою паствою, вынудил патриарха послать в Киев комиссию во главе с греком Киприаном. Тот, мечтая стать митрополитом Всея Руси, оклеветал Алексия и добился от патриархии своего рукоположения в сан митрополита Литовского и Киевского с правом на Владимирскую митрополию после смерти Алексия.

С не меньшими трудностями столкнулся Алексий и в своей митрополии. Епископы тверской и новгородский, воспользовавшись временным разделением церкви, попытались выйти из-под контроля московского митрополита и перейти под власть митрополита литовского. Совершенно ясно, что за этим неизбежно последовал бы переход под контроль Литвы и самих новгородских и тверских земель. Понимая это, митрополит Алексий употребил весь свой немалый авторитет и влияние и сумел добиться от константинопольской патриархии решительного пресечения раскола.

Немалые усилия прилагал Алексий и для укрепления положения Москвы в государственной системе Золотой Орды. Успеху его усилий здесь способствовало то обстоятельство, что митрополиту удалось исцелить от тяжелой и, как считали все лекари, неизлечимой болезни ханшу Тайдулу. После этого Алексий стал пользоваться большим уважением среди ордынской верхушки, используя его на пользу Москвы. Таким образом, деяния Алексия закрепили за Москвой роль политического лидера владимирской земли и духовного центра всех православных на Руси. И это сохранившееся ощущение духовного единства в последствие способствовало формированию российской суперэтнической системы.

Но тогда, в середине XIV века, до появления российского суперэтноса было еще очень далеко. А положение же самой Москвы в этот период сильно ухудшилось. Дело в том, что после смерти хана Чанибека, последовавшей в 1357 году, в Золотой Орде начался почти двадцатилетний период кровавой борьбы за власть, названый русскими летописцами «великой замятней». Ханы сменялись с калейдоскопической быстротой, и все это сопровождалось масштабными кровавыми экзекуциями. В результате Орда разделилась по Волге на две части: левобережную и правобережную. Вследствие этого ее военная мощь значительно ослабела, и Орда на некоторое время потеряла способность эффективно защищать подконтрольные ей славянские земли от происков Литвы. Когда же литовские войска в 1362 году в битве у Синих Вод развеяли миф о непобедимости монгольской армии, военное столкновение Литвы и Москвы стало неизбежным.

Меж тем, после смерти Ивана Красного, последовавшей в 1359 году в результате второго витка эпидемии чумы, внутриполитическое положение Москвы также крайне осложнилось. Во всем московском княжеском доме осталось лишь трое малолетних князей, старшему из которых, князю Дмитрию было всего 9 лет. Воспользовавшись ситуацией, храбрый и энергичный Дмитрий Суздальский дерзнул оспорить у Москвы право на великокняжеский стол. Опираясь на деньги двух Новгородов: Нижнего и Великого, он купил в Орде ярлык на Великое княжение и занял стольный город Владимир. Но пассионарное московское боярство не смирилось с потерей власти. В период очередного двоевластия в Орде, используя благосклонность Тайдулы, влиятельной вдовы хана, москвичи также купили, но уже у другого хана, великокняжеский ярлык. Собрав ополчение, посадив на коней в качестве знамени малолетних князей и получив благословение митрополита, московские бояре осадили Владимир и вынудили Дмитрия Суздальского отказаться от своих притязаний.

Данный факт показывает, что московская этническая консорция уже окрепла настолько, что могла самостоятельно отстаивать свои интересы даже в отсутствии реальной княжеской власти. В то время как князья и бояре в других княжествах тратили силы на постоянные склоки и борьбу за власть, московское боярство смогло объединить свои усилия для достижения общей цели укрепления Москвы. Продолжая линию Ивана Калиты на собирание русских земель, они еще в годы юности князя Дмитрия захватили удельные княжества Ростовское, Стародубское, Галицкое и Дмитровское, а также ряд городов и областей в смоленской, рязанской, тверской и новгородской землях.

Но едва был разрешен суздальский вопрос, как возникла тверская проблема. Хотя слабая и фактически поделенная на две части Тверь не могла представлять самостоятельной угрозы для мощной Москвы, но тверской князь Михаил, став зятем Ольгерда, опирался на помощь могущественной Литвы. Поэтому новое столкновение Москвы и Твери фактически вылилось в противостояние Москвы и Литвы. Несколько раз Тверской князь добивался в Орде ярлыка на Великое княжение, но Москва всякий раз отказывалась признать его права. Военными действиями против Твери и дипломатическими усилиями в Орде она возвращала ярлык. Михаил каждый раз обращался за помощью к своему тестю, и тот обрушивал мощь своей армии на Москву. В результате, с 1368 по 1373 год московские земли четырежды подвергались сильному разорению литовскими войсками, но достичь решительной победы и занять саму Москву литовцы так и не смогли. Москвичи продемонстрировали неожиданную и уже позабытую в других княжествах стойкость и твердость духа, и каждый раз отражали превосходящие силы противника. Немало способствовал этому и, построенный в кратчайшие сроки в 1367 году, новый белокаменный московский кремль. Также летописцы отмечали выдающиеся организационные способности и отвагу двоюродного брата Дмитрия, Владимира Андреевича Серпуховского, прозванного Хоробрым. Наконец, в 1375 году Дмитрий Московский, собрав все силы владимирской земли, нанес Михаилу решительное поражение, сильно разорил Тверское княжество и принудил его окончательно отказаться от притязаний на Великое княжение. Несколько ранее москвичи одержали полную победу над воинственным Олегом Рязанским, посадив в Рязани своих союзников, князей Пронских.

Митрополит Алексий решительно вмешивался в мирские дела свой паствы, постоянно выступая на стороне Москве. Этим он нажил себе множество недоброжелателей среди других князей и епископов. На него постоянно шли жалобы в патриархию, но Алексий, видя в Москве залог торжества православной веры и могущества русского государства, своими действиями неуклонно и последовательно укреплял позиции Москвы. Так, для усиления контроля над Суздалем, он добился заключения династического союза двух Дмитриев, выдав дочь суздальского князя за 15-ти летнего князя московского. Когда же нижегородцы, недовольные подчинением Москве, передались младшему брату Дмитрия Суздальского, князю Борису, стороннику Литвы и зятю Ольгерда, митрополит решился даже использовать высочайший авторитет преподобного Сергия Радонежского. Парадоксально, но великий отшельник, семья которого в свое время так сильно пострадала от бесчинства москвичей, с жаром бросился защищать интересы Москвы, так как, будучи человеком мудрым и прозорливым, сумел понять ее историческую миссию. Прибыв в Нижний Новгород и затворив все храмы, он угрозой отлучения вынудил Бориса отказаться от своих притязаний.

Алексий также широко использовал отлучение от церкви для борьбы с противниками Москвы. Так, он предал анафеме и отлучил от церкви князя Смоленского за участие в литовском походе на Москву. Он также отлучал от церкви нескольких князей владимирской земли за отказ оказать помощь Москве в отражении агрессии Литвы. Отлучение для людей того времени было страшным наказанием. Поэтому при последнем нападении Литвы уже никто из князей не дерзнул отказаться помочь Москве, а смоленский князь даже принял участие в московском походе на Тверь, которая тогда была союзницей Смоленска в литовском блоке. Чтобы закрепить мир с Литвой и блокировать ее вмешательство в тверские дела, Алексий сумел породнить московский и литовский великокняжеские дома, организовав женитьбу Владимира Серпуховского на дочери Ольгерда. Правильно оценив ситуацию в Орде, митрополит подготовил встречу Дмитрия Московского с Мамаем, являвшимся фактическим правителем Орды, на которой был заключен договор, подтверждавший первенство Москвы во Владимирской земле и значительно снижавший ежегодную дань ордынцам.

Немало способствовал Алексий и формированию основ государственного устройства зарождающегося этноса. Период его правления можно назвать «союзом трона и алтаря». Именно в это время активно продолжилось оформление принципа едино или самодержавия и укрепление в народе отношения к государственной власти, как власти, данной от бога.

Принцип единодержавия, стихийно проявившийся в период правления первых московских князей, вследствие высокой детской смертности в их роду, а также нескольких страшных эпидемий чумы, очень быстро доказал свое преимущество над традиционной системой государственного устройства. В то время как основные конкуренты москвичей – Тверь, Рязань, Ярославль, Суздаль, державшиеся старых традиции, продолжали дробиться и ослабевать, Москва, свободная от межусобных склок, неуклонно усиливалась. Конечно, князья и их бояре в других княжествах видели преимущество нового государственного устройства Москвы. Но, соблюдение принципа единодержавия требовало наличия в массах политической воли, и было связано с необходимостью в чем-то поступиться своими интересами. А таковая воля в княжествах, лишенных пассионарной энергии и пребывавших в фазе обскурации, как раз и отсутствовала. А вот у пассионарной московской этнической системы, вступившей в фазу подъема, политическая воля была и все действия московского боярства, возглавляемого митрополитом Алексием, были направлены на закрепление и окончательное оформление принципа самодержавия.

Первым и самым важным шагом в этом направлении стала ликвидация в 1371 году выборной должности московского тысяцкого, которую занимал тогда Василий Вельяминов. Как отмечал С.М. Соловьев: «Тысяцкий выбирался землею мимо князя, предводительствовал земскою ратью, был представителем земской силы, опорою вечевого строя». Эта старинная должность с ее правами вошла в противоречие с новым самодержавным принципом и потому была ликвидирована. И это важнейшее решение не встретило активного сопротивления народных масс, что еще раз свидетельствует о том, что новая этническая консорция заняла ведущие позиции в Московском государстве. Действительно, нетрудно представить себе реакцию народа, если бы подобное случилось в Новгороде, Пскове или в любом другом владимирском княжестве. Конечно, и в Москве далеко не все население было согласно с принятым решением. Но новая этническая система была уже столь сильна, что у входящих в нее людей хватило политической воли, чтобы добровольно уступить часть своих прав ради торжества самодержавия, уже доказавшего свое преимущество в тех непростых исторических условиях, и навязать свое решение остальным членам московского общества.

Для укрепления самодержавных принципов большое значение приобретала задача внедрения в массы представлений о государственной власти, как власти, данной от бога. В Киевской Руси и ее преемнице Руси Владимирской право на власть князей варяжского рода Рюрика поддерживалось только традицией, которую никто не оспаривал. И лишь в Москве, в народе постепенно начинает складываться представление о божественности самодержавной власти. Начало этому процессу положило предсмертное пророчество почитаемого всеми митрополита Петра, предсказывавшего московскому княжескому дому великое будущее, предначертанное всевышним. Митрополит Алексий и подчиненные ему церковные иерархи, опиравшиеся на авторитет Сергия Радонежского, активно способствовали укоренению в народе представлений о божественности власти государя. Именно в этот период были заложены основы процесса, в результате которого в народных массах призыв Александра Невского «За Веру и Отечество» постепенно трансформировался в лозунг «За Веру, Царя и Отечество».

Итак, митрополит Алексий, воплотивший в одном лице роль духовного и политического лидера нового государства, способствовал ускоренному слиянию «христианских» консорций монастырских земель и основной московской военно-служилой консорции в единую этническую систему. Причем уровень пассионарного напряжения в ней к 70-ым годам достиг такого уровня, что это позволило навязать всему московскому обществу стереотип поведения, характерный для фазы подъема, доминантой которого является чувство долга перед Отечеством. Именно преобладание этого чувства позволило москвичам, даже лишенным привычной поддержки Орды, отразить натиск могущественной Литвы, смирить воинственную Рязань и преодолеть притязания Суздаля и Твери.

Таким образом, в 70-ые годы XIV века процесс формирования новой этнической системы (скрытая фаза подъема) в основном завершился. Но люди, вошедшие в новый этнос, еще не почувствовали себя его членами. Для осознания внутреннего единства с классическим противопоставлением мы – они, необходимо было общее великое деяние, общий подвиг, и возможность его совершения вскоре была предоставлена.

Мудрый Алексий сумел почувствовать, что московское общество уже консолидировалось настолько, что готово отстаивать свои интересы не только с помощью денег и политических интриг, но и с оружием в руках. Лучшим подтверждением этому явилась стойкость, проявленная москвичами при отражении недавних литовских походов на Москву. Учитывал он и то, что за более чем сорок лет «тишины», в Московском княжестве выросло целое поколение, не знавшее ордынской нагайки и не желавшее склонять голову перед ханским произволом. Поэтому Алексий сознательно пошел на обострение отношений с Мамаем и убедил Дмитрия отвергнуть требования хана вернуться к выплате дани в прежних масштабах. В 1374 году, при непосредственном участии Алексия, а также Сергия Радонежского, был подготовлен и проведен в Переяславле-Залесском общерусский съезд князей, на котором была создана широкая антиордынская коалиция. Помимо князей, непосредственно подчиненных Москве, на съезде присутствовали князья Смоленские, Рязанские, Ярославские, Суздальские, а также православные литовские князья, сыновья Ольгерда: Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский и Владимир Киевский – родственники московского князя.

Здесь следует отметить, что православные литовские князья Гедеминовичи широко практиковали династические браки с Рюриковичами, причем не только с княжескими домами подчиненных Литве территорий, но и с союзными им тверскими князьями и даже с основным соперником в борьбе за объединение всех русских земель – княжеским домом Даниила Московского (см. династическую схему в главе 1).

Выбор противника для совершения общего героического деяния был не случаен. Дело в том, что в глазах жителей владимирской земли столкновение с Ордой Мамая олицетворяло борьбу за ликвидацию постыдного рабского положения их страны. К тому же, раздробленная на две части Золотая Орда, от которой еще и отделилась Волжская Булгария, была уже не так сильна. В глазах же жителей улуса Джучиева и их хана Тохтамыша это столкновение могло быть представлено, как борьба верноподданного вассала против узурпатора законной власти Мамая и должно было получить одобрение монголов.

Первым совместным действием антиордынской коалиции и стал уже упомянутый окончательный разгром Твери в 1375 году, князь которой получил от Мамая ярлык на Великое княжение и начал войну за утверждение своих прав. В ответ Мамай разорил рязанскую землю и вернул княжение Олегу, ярому противнику Москвы, тем самым, оторвав Рязань от промосковского союза.

Суздальские князья, контролировавшие богатый Нижний Новгород и не желавшие каких либо перемен в государственных отношениях, пытались сохранить лояльность Орде. Поэтому Мамай в 1377 году решился отправить в Нижний Новгород небольшой отряд для получения дополнительной дани и «прощупывания почвы», хотя за сбор «выхода» со всех владимирских земель традиционно отвечала Москва. Но епископ Дионисий по указанию Алексия и вопреки воле суздальского князя призвал жителей истребить ордынцев, что и было проделано с необычайной радостью и зверством. Мамай был взбешен. Посланный им карательный отряд царевича Арапши внезапным ударом у реки Пьяны разбил суздальские войска, сжег Нижний и разорил Суздальское, а заодно и Рязанское княжества. Но посланные в 1378 году на усмирение самой Москвы ордынские войска мурзы Бегича были полностью разбиты москвичами в сражении на реке Воже. После этого решительное столкновение Москвы и Орды стало неизбежным.

Но в конце 70-ых годов политическая ситуация вокруг Москвы резко обострилась. В 1377 году умер Ольгерд и Великим князем Литовским стал его сын Ягайло, который повернул политику Литвы на 180 градусов. Если Ольгерд вел долгую и безуспешную борьбу c Москвой за право возглавить православный союз всех земель бывшей Киевской Руси, то Ягайло, поняв бесперспективность этой борьбы, взял курс на тесную связь с католической Польшей и постепенную католизацию Литвы. Сторонники Москвы, Андрей Полоцкий и Дмитрий Брянский были лишены своих княжеств, хотя последний сохранил за собой Северские земли, а Андрей получил от Москвы в княжение Псков. Политика Ягайлы вызвала резкое недовольство православной части жителей Великого княжества Литовского. Родной брат Ягайлы, Дмитрий, сохраняя верность православию, в 1379 году вместе со своими северскими землями перешел под руку Москвы. Ягайло понял, что если он немедленно не покончит с Москвой, то Литва может лишиться и остальных территорий с преобладающим православным населением. Поэтому он изменил традиционной политике борьбы с Ордой и заключил с Мамаем соглашение против Москвы, к которому примкнул и Олег Рязанский. А чтобы развязать себе руки в предстоящей схватке, в мае 1380 года Ягайло заключил мир с Ливонским орденом.

В это же время темник Мамай, уже давно бывший фактическим правителем в Орде, открыто объявил себя ханом ее правобережной части, хотя, не будучи членом рода чингисидов, не имел на это никаких законных прав. Готовясь к решающей схватке с ханом Белой и Синей Орды Тохтамышем, собиравшимся низвергнуть узурпатора, Мамай заручился поддержкой генуэзских купцов и на их деньги собрал огромную армию из половцев, касогов, ясов и других народов Северного Кавказа и Северного Причерноморья.

Появление генуэзцев в Крыму объяснялось тем, что последние византийские императоры Палеологи, стремясь спасти остатки издыхающей империи с помощью Запада, начали переговоры с Римом об унии церквей и открыли проливы для генуэзских купцов. Те построили крепости в Крыму и развернули активную деятельность в Причерноморье, Поволжье и даже в Прикамье. Но их попытки монополизировать торговлю пушниной на русском севере натолкнулись на решительное сопротивление Москвы и ее митрополита, не желавших иметь дел с католиками. Тогда-то генуэзцы и заключили союз с Мамаем и снабдили его деньгами, надеясь с помощью Орды подавить строптивых москвичей.

Таким образом, силы антимосковской коалиции возросли многократно и в этот трагический момент, в 1378 году скончался митрополит Алексий. Народ остался без своего духовного и политического лидера, ибо князь Дмитрий, незаслуженно вознесенный в лучах славы знаменитой Куликовской битвы, на самом деле не обладал не политической волей и способностями, ни храбростью и военными талантами.

Меж тем, Мамай, собрав огромное войско, потребовал от Москвы изъявления полной покорности и немедленной выплаты колоссальной дани, угрожая разорить владимирскую землю. Дмитрий заколебался. Действительно, казалось, что противостоять армаде Мамая и готовому соединиться с ним войску Ягайла, было невозможно. Многие посчитали, что лучше смириться, заплатить огромный «выход» и перетерпеть неизбежное нашествие многочисленных «гостей», сборщиков дани, в надежде на скорую схватку Мамая и Тохтамыша. К тому же, нельзя было рассчитывать, что весь народ, лишенный архипастырского благословения, поднимется на защиту Родины. И тогда раздался голос Сергия Радонежского. Этот великий «отшельник» в своем послании князю благословил Дмитрия и весь народ на борьбу с Мамаем и предрек Москве великую победу. «Иди, господин, иди вперед. Бог и Святая Троица поможет тебе!», – писал он князю. Мудрый праведник прекрасно понимал, что Мамай не ограничится жестокой экзекуцией и выколачиванием дани, а заставит Москву принять участие в схватке с Тохтамышем. И в случае победы последнего, владимирской земле грозило страшное разорение, а в случае торжества Мамая – разделение государства между Литвой и Ордой, фактически зависимой от генуэзцев. И тогда гибель дела, начатого Великим Александром Невским, становилась бы практически неизбежной.

Удивительно, но благословение простого игумена, оказало огромное воздействие. Авторитет Сергия в народе и вера в его пророческий дар были столь высоки, что десятки тысяч добровольцев из Суздаля, Ярославля, Ростова, Смоленска, Рязани и даже Твери, присоединились к дружинам и ополчению московского князя, а его бояре решительно высказались за открытую борьбу с Мамаем. И даже сам Дмитрий, после беседы со «старцем», преодолел свои сомнения и исполнился мужеством. Благодаря этому порыву, Москве удалось собрать значительную армию. И это притом, что из-за недостатка времени Дмитрий выступил в поход, не дожидаясь подхода дружин из дальних областей. Практически, навстречу врагу добровольно вышел каждый второй мужчина Москвы боеспособного возраста. Какой небывалый взлет человеческого духа! И какой контраст с Киевской Русью времен «батыева» нашествия.

Даже Новгород согласился прислать ополчение, но не спешил выполнять обещание. Эта неспешность могла бы быть вполне понятна, если бы не то обстоятельство, что победа Мамая открывала генуэзцам путь к пушным сокровищам пермской земли, что угрожало интересам Новгорода даже больше, чем самой Москве. Но зато привели свои мощные дружины Андрей Псковский и Дмитрий Северский, а Владимир Киевский подтвердил свою готовность противостоять Орде.

В августе 1380 года Мамай двинул свои войска из воронежской ставки на Москву. Но пошел он не традиционным ордынским путем, через Рязань, а двинулся в обход, через северские земли, намереваясь прежде соединиться с армией Ягайлы. Получив известие о планах ордынцев, и понимая опасность такого соединения, московские воеводы убедили Дмитрия не дожидаться врага под защитой крепостных стен, а выйти ему навстречу и сразиться с Мамаем до подхода литовцев.

Решимость, с которой русские войска выступили на защиту страны, позволила им форсированным маршем преодолеть значительное расстояние и выйти навстречу Мамаю за сутки до подхода Ягайлы. Это был действительно тот случай, когда промедление было смерти подобно. Об уровне боевого духа ополченцев свидетельствует тот факт, что, подойдя к Дону, за которым уже находились войска Орды, русские на военном совете решили форсировать его и перейти для битвы на вражеский берег. Тем самым, они намеренно отрезали себе пути отступления и в случае поражения практически не имели шансов на спасение. Это доказывало, что лейтмотивом их поведения стал лозунг - "Победа или смерть". А это, в свою очередь означало, что на Куликовское поле у речки Непрядвы вышли не наемные дружинники, чтобы в деле ратном отработать свой хлеб, но истинные патриоты! То есть, уровень пассионарного напряжения в складывающейся этнической системе уже достиг величины, позволяющей ей продемонстрировать готовность к великим свершениям. И 8 сентября 1380 года, в жестокой и кровавой схватке, объединенное ощущением святого дела, родилось новое воинское братство. Для выживших в этой гигантской бойне, их боевые товарищи и все, кто им сочувствовал, переживал, молился за них, становились своими - русскими, а все, кто уклонился, спрятался, злорадствовал, желал поражения или прямо противоборствовал, становились чужими. И яростный крик 20-ти тысячной конной лавы засадного полка, стремительным ударом в тыл врага решившего исход битвы, был первым криком новорожденного, и крик этот был - "Москва-а-а!". Так, в крови и муках родился новый этнос, и имя ему было - русский народ! Как справедливо отметил Л.Н. Гумилев: «на Куликовское поле вышли москвичи, смоляне, ярославцы, суздальцы, нижегородцы, ростовчане, а вернулись – русские!».

Но у отстраненного читателя, для которого Куликовская битва - всего лишь эпизод во всемирной истории, может возникнуть вполне законный вопрос, откуда автор почерпнул сведения о всеобщей решимости и готовности к самопожертвованию ради общей Родины, царившей в союзных войсках князя Дмитрия. Ведь на сведения патриотично настроенных летописцев в этом вопросе полностью полагаться нельзя. Может быть, успех дела объясняется исключительно удачными стратегическими и тактическими решениями талантливых полководцев, таких как князь Владимир Андреевич Серпуховской и воевода Дмитрий Михайлович Боброк-Волынский. Они впервые в практике русской армии сумели правильно использовать крупные конные соединения, составленные в основном из потомков крещеных монголов и перешедших на службу в Москву православных литовцев. И, может быть, переход за Дон объяснялся приказом князей, а не общим порывом войска.

Реконструкция психологического состояния и ощущений героев Куликовской битвы основывается на следующих фактах. Во-первых, это большое число добровольцев, пришедших по зову сердца из различных, в том числе и враждебных Москве, княжеств. Во-вторых, это решение встретить врага в открытом бою, вдали от спасительных стен московского кремля. Решение, хотя и продиктованное стратегической необходимостью, но потребовавшего огромного мужества от всех участников похода. В-третьих, решение о переходе через Дон, отрезавшее пути к отступлению, принималось на военном совете, и было поддержано большинством воинов. И, наконец, о душевном состоянии русских ополченцев красноречивее всего говорят сухие цифры потерь, понесенных победителями. После битвы в строю осталась четверть всех воинов. Три же четверти было убито или тяжело ранено! Столь огромный процент потерь обычно характерен для армии, проигравшей сражение. И основные потери проигравшие, как правило, несут уже практически после самой битвы, когда одна из сторон в панике покидает поле боя, а победители, не встречая сопротивления, беспощадно рубят бегущих. Так, в конечном итоге, и погибла армия Мамая. Потери же победителей, которые они несут в основной фазе боя, до того, как противник побежит, как правило, на порядок меньше, чем у побежденных. Это объясняется тем, что если соперники по-настоящему не готовы умереть за свое дело, то при первом же серьезном натиске, одна из сторон, как правило, не выдерживает. И то, что русские войска, неся колоссальные потери, в течение нескольких часов твердо держали удар превосходящего их в численности, обученности и вооружении противника, и отступили только тогда, когда из всей пехоты, принявшей основной удар, в строю остался только каждый десятый, лучше всего свидетельствует о боевом духе русских ополченцев и их готовности умереть за свою общую Родину!

Вообще, в мировой истории (не считая новейшей) можно по пальцам пересчитать битвы, по масштабам и ожесточенности подобные Куликовской. По крайней мере, в истории Европы, лишь знаменитая «битва народов» на Каталунских полях, где в 372 году союзные войска римского полководца Аэция разгромили многоплеменную армию знаменитого гунна Аттилы, может сравниться с ней.

Значение Куликовской битвы для интеграции всей владимирской земли объяснялось еще и тем, что московский князь вступил в битву с Мамаем за пределами Московского княжества. Это сразу подняло авторитет Москвы и сделало ее центром борьбы за свободу и независимость всей владимирской земли. И для новой, родившейся в горниле Куликовской битвы этнической общности, стало очевидно, что только Москва может претендовать на роль лидера их общего, формирующегося у них на глазах государства.

Поэтому в наше горькое и переломное время, когда повсюду раздаются сетование на отсутствие настоящих праздников, которые должны сплачивать народ, 8 сентября могло бы стать подлинно общенародной датой, способной укрепить дух переживающего надлом этноса. Во всяком случае, эта достойнейшая дата была бы гораздо понятнее людям, чем пресловутый День Независимости. Независимости от кого или от чего? Может быть от наших корней, от памяти о наших славных предках, своими героическими деяниями создавших Великую Россию! Россию, которую мы потеряли.

Глава 4. Юность

Первые шаги

И в терновом венке, под которым сочилася кровь,

Вышла тонкая девушка, нежная в синем сиянье,

И серебреным плугом упорную взрезала новь,

Сочетанья планет ей назначили имя: Страданье!

Н. Гумилев

Итак, родившийся в горниле Мамаева побоища, юный русский этнос вступил на историческую арену. Но роды были очень тяжелыми, и младенец еще очень слаб. Лучшие бойцы и самые опытные и мудрые бояре полегли на поле битвы. Десятки тысяч вдов и сирот скитались по стране, находя приют и защиту в монастырях. Требовалось пережить это тяжелое время, пока не подрастут дети павших, способные подхватить знамя, поднятое героями Куликовской битвы.

В этот период во взрослом населении и среди бояр на первые роли опять вышли люди осторожные, не способные к самопожертвованию ради общего дела. Дмитрий, оставшийся без мудрых и талантливых наставников, в полной мере показал свою полную несостоятельность, как воитель и государственный деятель. Его несостоятельность была очевидна еще задолго до Куликовской битвы. Успехам в отражении набегов Литвы и в усмирении Рязани и Твери он был обязан, прежде всего, своим талантливым и мужественным полководцам – двоюродному брату Владимиру Серпуховскому и воеводе Дмитрию Волынскому. Успехи же в государственных делах определялись мудростью митрополита Алексия и ближних бояр.

Как и все мелкие люди, Дмитрий тяготился опекой Алексия. Не случайно, придя поклониться перед Куликовской битвой мощам святых угодников, он демонстративно обошел раку с гробом нелюбимого митрополита. Не умея правильно оценить политическую ситуацию и теша свои амбиции, Дмитрий после смерти Алексия выдвинул в митрополиты своего ставленника Митяя. При этом он совершенно не учитывал, что Митяй не будет принят в православных землях Литвы, где митрополитом Киевским и Литовским уже сидел Киприан, поставленный константинопольским патриархом. Это выдвижение объяснялось тем, что Дмитрий испугался мощи Литовско-Ордынского союза и решил изменить линии, намеченной на съезде 1374 года, и продемонстрировать лояльность Орде.

И в этой ситуации Киприан получил поддержку в лице преподобного Сергия Радонежского. На первый взгляд, поддержка праведником Сергием клеветника Киприана была совершенно необъяснима. То, что Сергий, обладавший непререкаемым авторитетом на Руси, отказался от сана митрополита, вполне соответствовало его принципам нестяжания земной славы. Но то, что он поддержал притязания Киприана, оклеветавшего в свое время уважаемого всеми на Руси митрополита Алексия, требует объяснения. По-видимому, дело было в том, что Киприан сумел приобрести авторитет среди православных князей русских земель, подчиненных Литве. Признание его митрополитом всея Руси и переезд в Москву мог бы способствовать отрыву от Литвы православных княжеств, недовольных союзом Ягайлы с ненавистной им Ордой, и поддержанию созданной в 1374 году антиордынской коалиции. Это прекрасно понял Сергий Радонежский, после смерти Алексия взявший на себя роль ангела-хранителя новорожденного этноса. Вступив в переписку с Киприаном и проведя долгие беседы с Дмитрием, он сумел подготовить принятие Киприана на кафедру митрополита в Москве. Благодаря этому решению ряд северских князей со своими землями в 1379 году добровольно перешли под руку московского князя. В условиях, когда создался мощный антимосковский союз Орды и Литвы, значение этого события трудно переоценить. Московский князь пополнил свою армию сильными дружинами князей Андрея и Дмитрия, сыновей Ольгерда, и мог встретить противника на союзной ему территории. Эта гласная и негласная поддержка православных князей Литвы в дальнейшем также не позволила ее Великому князю воспользоваться ослаблением военной мощи Москвы после тяжелейших потерь на поле сражения.

Весьма показательно и поведение Дмитрия во время Куликовской битвы. Вопреки древней традиции, согласно которой Великий князь своим личным примером должен был вдохновлять войска, Дмитрий отдал великокняжеские доспехи и знаки отличия своему любимцу, Михаилу Андреевичу Бренку, который и погиб в сражении. Сам же Дмитрий переоделся в доспехи простого воина и практически самоустранился от руководства войсками. Он просто растворился среди общей массы, скорее всего, где-то в тылу. Причем, на протяжении всей битвы никто не знал, где находится их «Великий» полководец. Всю тяжесть ответственности за принимаемые решения взяли на себя Владимир Серпуховской и Дмитрий Боброк Волынский. От них потребовалось немалое мужество и полководческий талант, чтобы в условиях колоссальных потерь, которые несли русские войска, точно рассчитать момент вступления в бой засадного конного полка, который и решил исход дела. Дмитрий же был найден после битвы вдали от поля сражения без сознания и в помятых доспехах. Данный факт скорее свидетельствует о малодушии прославленного историей «героя» Куликовской битвы и его неспособности руководить войсками.

Но еще хуже показал себя Дмитрий в первые, самые тяжелые годы после исторического сражения. Мамай, бежавший в Крым, быстро собрал новое войско, но был окончательно разгромлен Тохтамышем, законным претендентом на ханский трон. После этого Мамай вновь ушел в Крым, где и был убит генуэзцами. Гибель Мамая являлась весьма показательным примером столкновения противоположных стереотипов поведения, различавшихся на суперэтническом уровне. Мамай был воспитан в традициях ясы Чингисхана, согласно которой неоказание помощи боевому товарищу считалось страшным преступлением, которое каралось смертью. Поэтому он искренне надеялся, что его союзники, генуэзские купцы не оставят его в трудную минуту. В глазах же его генуэзских друзей Мамай был некредитоспособным неудачником, не сумевшим отработать вложенные в него огромные средства. Поэтому они без колебаний уничтожили своего бывшего союзника, стремясь угодить новому триумфатору и, тем самым, хоть как-то компенсировать свои финансовые потери.

Утвердившись в Золотой орде, Тохтамыш потребовал от Москвы возобновления выплаты дани, но получил решительный отказ. Опьяненный победой над некогда грозной Ордой, Дмитрий окончательно потерял способность трезво оценивать политическую ситуацию. С этого момента Москва из добросовестного вассала, помогшего сюзерену разгромить узурпатора Мамая, превращалась во врага объединенной Орды Тохтамыша. Но, пойдя на открытый конфликт, Дмитрий ничего не сделал для укрепления своего обескровленного государства. Окруженный теперь подхалимами и льстецами, заменившими павших героев Мамаева побоища, он, по-видимому, уверовал в то, что Орда больше не решиться напасть на его владения. И действительно, Тахтамыш не рискнул пойти на прямое столкновение всех сил Орды с Москвой. Но зато он решил применить тактику стремительного набега, с целью наказать строптивого слугу и привести его к покорности. Внезапность и быстрота появления Тохтамыша у стен Москвы объяснялась тем, что суздальские князья и Олег Рязанский, указали хану кратчайший путь к московским границам. Опасавшиеся, что Дмитрий окончательно отнимет у них власть над своими уделами, они надеялись с помощью Орды избавиться от столь опасных для них притязаний.

Реакция Дмитрия на появление ордынцев под Москвой была сходна с поведением Сталина в первые дни Великой Отечественной войны. Испытав крах представлений о собственной непогрешимости, оба они потеряли всякую волю к действию и самоустранились от борьбы. Сталин в течение двух недель скрывался от всех на «ближней» даче, а Дмитрий бежал еще дальше, укрывшись в Костроме. Свой побег он мотивировал необходимостью собирать ополчение, но так и не предпринял серьезных шагов в этом направлении. Москву Дмитрий оставил на … митрополита Киприана?! И лишь в самый последний момент в ней появился молодой неопытный князь Остей, внук Ольгерда и сын Владимира Серпуховского. При этом самого Владимира Великий князь в столицу не призвал, хотя при недавних нашествиях Литвы, именно «Хоробрый» успешно возглавлял оборону столицы. Дмитрий, по-видимому, опасался, что этот чрезвычайно популярный в народе организатор Куликовской победы воспользуется ситуацией и отнимет у него верховную власть.

В принципе, самой Москве, окруженной мощными белокаменными стенами, выдержавшими нападения хорошо оснащенных штурмовой техникой литовских войск, этот ордынский набег был не страшен. Дело должно было ограничиться разорением деревень и городков московского княжества. Но эта проверенная в сражениях незыблемость московской твердыни сыграла с городом злую шутку. Так как организацией отпора внезапному нападению никто всерьез не занимался, то наиболее решительные и энергичные из горожан и поселяне окрестных мест, спасая свое имущество и скот, ушли в леса. А слабые и склонные к панике, то есть субпассионарии, решили спасаться под защитой неприступных московских стен. Таким образом, концентрация субпассионариев в столице резко возросла. Такое скопление деструктивных и эгоистичных личностей в «минуты роковые» чрезвычайно опасно. Только наличие толковых и энергичных, то есть пассионарных вождей, может компенсировать отрицательное влияние субпассионариев и направить их деятельность в нужное русло. Эту коллизию гениальный поэт Владимир Высоцкий сумел выразить в нескольких емких ироничных строчках:

«… Мы не сделали скандала, нам вождей недоставало.

Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков…».

А таковых вождей в Москве в это время и не оказалось. Пока оставшиеся горожане, стоя на стенах, мужественно отражали натиск, предоставленные самим себе посадские начали грабить дворы богатых бояр, покинувших Москву вместе с Дмитрием. Затем они разграбили винные погреба, чтобы во хмелю утопить свой страх перед ордынцами. Меж тем Тохтамыш, видя, что штурмом крепость не взять, решил пойти на хитрость. Верные ему суздальские князья стали убеждать горожан в том, что хан не хочет зла Москве, а только требует выдать ослушника, князя Дмитрия. Но так как Дмитрия в городе нет, то необходимо выйти на переговоры и разъяснить дело. Пьяная толпа посадских поддалась на уговоры и, пользуясь отсутствием реального руководства в городе, сумела навязать свою позицию защитникам крепости. Были открыты ворота и толпы народа во главе с князем Остеем и священниками, с песнопениями, хоругвями и иконами вышли из города. При этом была проявлена чудовищная беспечность и неорганизованность. Вместо того чтобы послать компактную полномочную делегацию, за ворота повалили все, кому не лень. Сами же ворота были оставлены безо всякой охраны и присмотра. Дальнейший ход событий был вполне предсказуем. Ордынцы набросились на безоружную толпу, рубя направо и налево, и на плечах бегущих ворвались в город. Началась жуткая резня, в результате которой были уничтожены все, кто находился в Москве, а сама она была полностью сожжена. 24 тысячи москвичей пали жертвой бездарности и малодушия своего Великого князя. Цифра эта определена из того, что Дмитрий, вернувшийся после погрома, выплачивал похоронным командам по рублю за 80 погребенных и истратил на похороны 300 рублей.

Разгромив Москву, отряды ордынцев рассеялись по московской земле, грабя и собирая полон. Но Владимир Серпуховской со своими дружинами вышел на Тохтамыша и начал громить его отряды. Получив отпор, хан счел за благо ретироваться. На обратном пути, «в благодарность за помощь», он разорил Рязанскую землю и ушел домой.

Моральные и политические последствия этого короткого набега были поистине ужасны! Авторитет Москвы, как лидера антиордынской борьбы, достигнутый ценой колоссальных жертв героев Куликовской битвы, был сильно подорван. Литовские князья, поддержавшие Москву в борьбе с Ордой, лишились своих княжеств. Наметившаяся антиордынская коалиция православных Владимирских и Литовских княжеств распалась. На надеждах бескровного перехода православных литовских земель под власть Москвы на волне патриотического подъема, вызванного Куликовской победой, был поставлен крест. Над самой Москвой нависла угроза потерять ярлык на Великое княжение, который теперь вновь выдавался Ордой. Канувший уже было в политическое небытие Михаил Тверской, воспользовавшись ситуацией, вновь заявил свои претензии на Великокняжеский стол. Но Дмитрий так пресмыкался и лебезил перед ханом, что Тохтамыш рассудил, что слабый и морально подавленный московский князь во главе Владимирской Руси будет для него полезнее, чем деятельный и мужественный князь Тверской. "Я свои улусы знаю сам, - отвечал он Михаилу, - каждый князь русский пусть служит мне по старине, а что мой улусник провинился предо мною, так я его поустрашил, а теперь он мне служит правдою".

Но ярлык лег тяжким бременем на москвичей. Возобновилась выплата дани, на владимирской земле вновь появились уже забытые ордынские баскаки. Даже сын Великого князя, Василий Дмитриевич несколько лет вынужден был томиться в ордынском плену в качестве живого залога лояльности Москвы. Наконец, набег Тохтамыша нанес непоправимый удар по культурно-историческому наследию Владимирской Руси. В пламени московского пожара погибло огромное количество ценнейших книг и документов, несколько десятилетий бережно свозимых в столицу митрополитом Алексием и его предшественниками. Можно сказать, что во многом из-за бездарности и малодушия Дмитрия Московского история Руси ранних веков складывается теперь из домыслов и реконструкций, а не из сопоставления фактов и документов.

Как и у всякого ничтожного правителя, первой задачей Дмитрия, вернувшегося на московское пепелище, был поиск виновных в его собственной бездарности. Первым виноватым оказался митрополит Киприан. Великий князь обвинил его в том, что митрополит оставил столицу на произвол судьбы и изгнал его из Москвы. На самом деле Дмитрий был зол на Киприана не за то, что он бежал из Москвы, а за то, что тот бежал именно в Тверь, к его заклятому врагу Михаилу. Деморализованный набегом Тохтамыша и силой его объединенной Орды, Дмитрий больше не мыслил о независимости. Поэтому антиордынский союз православных князей стал для него неактуален, а вместе с ним стал не нужен и поддерживавший его митрополит. Для Дмитрия было очевидно, что во всех бедах Москвы виноваты «эти попы», спровоцировавшие его на неудачную борьбу с Ордой.

Другим виновником поражения был объявлен изменник Олег Рязанский. Дмитрий отправил в Рязань московские полки, которые разграбили в княжестве все, что не успели разорить ордынцы. Олег «воспылал гневом», собрался с силами и в 1385 году двинулся на Москву. Посланные ему навстречу войска были разгромлены. Дмитрий запросил мира, но Олег твердо решил отомстить за разорение. И тогда свое слово вновь сказал Сергий Радонежский. Встретившись с Олегом, он своими тихими и кроткими речами сумел смирить гнев грозного князя. Авторитет Сергия среди всех православных был столь высок, что рязанский князь не дерзнул пойти против воли праведника. Олег заключил мир с Москвой, скрепленный браком сына Дмитрия с его дочерью, по которому князь Рязанский признавал старшинство московского князя и отказывался от союза с Литвой.

В 1389 году Дмитрий Московский скончался и Великим князем стал его сын Василий, человек робкий и нерешительный, и еще больше, чем его отец боявшийся Орды. Казалось, что жертвы героев Куликовской битвы были напрасны и все возвращается на круги своя. Москва вновь стала послушным вассалом Орды. Тем более что Ягайло, осуществляя свои давние планы, в 1386 году принял католичество и заключил унию* Литвы и Польши, став польским королем и Великим князем Литовским. Противостоять этому мощному объединению обескровленная Москва в конце XIV века самостоятельно не могла и потому была вынуждена вновь перейти под опеку Орды.

Тохтамыш, разгромив Мамая, не благоволил и к его союзникам. Он разорвал союз с Литвой, полагая, что способен самостоятельно контролировать Владимирскую Русь, опираясь на силу трех объединенных им Орд, отказал в ярлыке на Великое княжение Михаилу Тверскому и разорил Рязань. Втянувшись в борьбу за контроль Средней Азии с «железным хромцом» Тимуром и остро нуждаясь в надежном и сильном союзнике, Тохтамыш решил сделать ставку на московского князя. Он продал Василию ярлыки на Муромское княжество, принадлежавшее Рязани, и на Нижний Новгород. Лишившись богатого Нижнего, суздальские князья, владетели крошечного Суздаля, потеряли всякий политический вес и возможность претендовать на великокняжеский стол. И к началу XV века Суздаль окончательно перешла под власть Москвы.

Но расчет Тохтамыша на поддержку Москвы не оправдался. Жертвы героев Мамаева побоища оказались все же не напрасны. В Москве уже подрастали сыновья героев, почувствовавшие вкус к независимости. Юный русский этнос уже делал свои первые, хотя еще и очень неуверенные шаги, и ордынские «помочи» ему уже были больше не нужны. И хотя робкий Василий не смел открыто перечить грозному хану, но не считаться с мнением своего народа он не мог. Поэтому в час решительной схватки Тохтамыша с Тимуром на берегах Волги в 1395 году, московская армия, приведенная послушным Василием, не оказала никакой помощи хану, хотя русские прекрасно понимали, что разгром Орды оставляет их один на один с могущественной Литвой. Вторая попытка осуществить этнический симбиоз ордынцев и русских провалилась, и после 1395 года исторические пути Москвы и Орды окончательно разошлись.

Меж тем Тимур, разбив Тохтамыша и захватив Елец, объявил москвичам, что в наказание за помощь Орде он намерен сжечь Москву. Москвичи собрали войско и во главе с князем Василием выдвинулись навстречу Великому завоевателю. Пятнадцать дней простояли войска в ожидании грозного врага, но Тимур неожиданно увел свою армию, впервые в жизни не выполнив угрозы. Это нечаянное избавление от страшной опасности летописное предание объясняло принесением в войсковой стан чудотворной иконы Владимирской Богородицы. В день появления ее в ставке Василия Московского Тимур и начал свой стремительный отход. Правда, большинство историков объясняют решение грозного завоевателя более прозаическими обстоятельствами. А именно тем, что в тылу его войск вспыхнуло восстание северокавказских народов, и Тимур поспешил на его подавление.

Покинув приволжские степи, «железный хромец» поставил ханом разгромленной Орды своего родственника Тимур-Кутлуга, а при нем оставил знаменитого полководца Едигея. Воспользовавшись удаленностью от центра и занятостью Тимура среднеазиатскими делами, Едигей, будучи хитрым политиком и талантливым полководцем, сумел добиться практической независимости Орды от державы Тимура. Подобно Мамаю, он управлял Ордой через слабых ханов, которых сам же и ставил.

Воспользовавшись неурядицами в Орде и опираясь на мнение народа, Василий прекратил выплату дани и какие либо контакты с ордынскими властями. Но, сознательно отказавшись от поддержки Орды, юный русский этнос должен был самостоятельно решать проблему литовской экспансии. После Кревской унии все литовские князья были обязаны принять католичество. В Литву устремились сотни католических миссионеров, пытавшихся обратить в латинскую веру язычников и православных Великого княжества. Обращение язычников проходило довольно хорошо. Но в православных областях миссионеры успеха не добились. И огромная заслуга в сохранении православия в Литве принадлежала митрополиту Киприану, который после смерти Дмитрия Московского вновь занял кафедру митрополита Всея Руси. Своей активной деятельностью и частыми поездками по литовским епископиям он сумел возродить единство Русской православной церкви и противостоять натиску миссионеров. Именно за эту подвижническую деятельность и успехи в деле возрождения церковного единства он и был впоследствии канонизирован.

Значение этих успехов трудно переоценить. Несмотря на то, что после разгрома Тохтамышем антиордынской коалиции пути славян Литвы и Владимира на этническом уровне окончательно разошлись, но церковное единство создавало базу для сохранения их общей ментальности. И благодаря этому, в последствие, три новорожденных этноса: русский, украинский и белорусский смогли достаточно легко интегрироваться в рамках российской суперэтнической системы.

Но вернемся в Литву конца XIV века. В 1392 году князь Витовт, сын Кейстута был провозглашен Великим князем Литовским, в то время как Ягайло остался только королем Польским. Литва вновь обрела независимость. Витовт был сторонником религиозного компромисса и стремился создать державу, в которой бы мирно уживались католики, православные и язычники. Задача вырвать у Москвы инициативу в деле объединения всех православных славянских земель стала вновь актуальной для литовского правительства.

Василий Московский был женат на дочери Витовта, но родственные связи государей далеко не всегда гарантировали дружественные отношения между государствами. Поначалу Василий соблюдал лояльность по отношению к тестю. Судя по событиям конца XIV века, между ними было заключено негласное соглашение о разделе сфер влияния. Василий не препятствовал притязаниям Витовта на Смоленск, тем более что в самом княжестве пролитовская партия было достаточно сильна. Не вмешивался он и в военные конфликты Витовта с Олегом Рязанским. Последний, будучи тестем Юрия Смоленского, более десяти лет успешно сдерживал попытки Витовта овладеть Смоленском. Хотя формально Олег признал старшинство московского князя, но Рязань, несмотря на потерю Мурома, Мещеры и Пронска, продолжала оставаться сильным государством, опасным для объединительных планов Москвы. Поэтому ослабление воинственного Олега руками Витовта соответствовало планам хитрого Василия, и за это он готов был даже пожертвовать Смоленском.

Но Витовт не удовлетворился малым. Почувствовав слабость и нерешительность Василия, он задумал взять под свой контроль северо-западные земли Владимирской Руси. Литовский князь даже заключил союз с Ливонским Орденом, по которому к ливонцам должен был отойти Псков, а к Литве – Новгород. Но неожиданно перед Витовтом открылись куда более заманчивые перспективы. Разгромленный Тохтамыш собрал остатки своих сторонников и обратился к Витовту с предложением помочь ему вернуть власть в Орде. В обмен на это он обещал использовать всю силу Орды для разгрома Москвы и раздела Владимирской Руси между Литвой и Ордой. Витовт принял предложение, отложил на время планы захвата Новгорода и со всеми своими силами устремился на юг. В 1399 году на реке Ворксла произошло решающее сражение войск Орды под командованием Едигея и объединенных сил Витовта и Тохтамыша. Новоявленные союзники потерпели сокрушительное поражение. Сам Витовт с трудом спасся бегством. Так Орда, сама того не желая, в последний раз защитила Русь от смертельной угрозы с Запада.

Конечно, нельзя уверенно утверждать, что Москва не смогла бы устоять под ударом новой литовско-ордынской коалиции, но, очевидно, что эта борьба потребовала бы напряжения всех ее сил и жертв, сопоставимых с Куликовскими. После разгрома на Ворксле военный авторитет блистательной Литвы пошатнулся. Даже Василий уже не так боялся своего грозного тестя. Воспользовавшись временным ослаблением Литвы, Москва решительно заявила свои претензии на контроль над соседними княжествами. После смерти в 1399 году Михаила Тверского и последовавшей сразу за ней кончины Олега Рязанского, ни в Твери, ни в Рязани больше уже никогда не появлялось князей, достойных этих последних славянских витязей. Оба княжества, дробясь на все более мелкие уделы, продолжали погружаться в пучину обскурации. И хотя формально они еще долго сохраняли независимость, но самостоятельно действовать уже не могли и лишь маневрировали между Москвой и Литвой. В это же время москвичи добились от Пскова исключительного права ставить там своих князей, которое псковичи неукоснительно соблюдали до самого упразднения Псковской республики. Было еще небольшое, но довольно богатое Ярославское княжество. Но его князья, довольствуясь выгодами поволжской торговли, уже давно не помышляли выйти из-под руки московского князя. Наконец, крохотный осколок Ростова являл пародию некогда могучего древнего государства и был в полной власти Москвы. И только Новгород пытался с помощью Литвы сохранить независимость.

Когда Витовт, оправившись от поражения и воспользовавшись смертью Олега Рязанского, захватил в 1404 году Смоленск, Василий промолчал. Но когда Литва вновь заявила свои претензии на Псков и Новгород, москвичи решили действовать. Несколько раз войска Литвы и Москвы выходили навстречу друг другу, но после долгого стояния заключали мир, сохраняя статус-кво.

Можно сказать, что с начала XV века Литва и Москва длительное время находились в состоянии динамического равенства сил. Пассионарные московские бояре были способны трезво оценивать ситуацию. Они понимали, что хотя народившаяся в горниле Куликовской битвы этническая общность уже достаточно сильна, чтобы самостоятельно защищать себя с Запада и Востока, но еще недостаточно окрепла, чтобы действовать на этих направлениях наступательно. Но продолжавшая копиться пассионарная энергия молодого этноса должна была искать выход, и она нашла его в стихийном движении на северо-восток.

Именно в этот период монахи-пустынники, ученики и последователи Сергия Радонежского начали свое масштабное движение за Волгу, на север и северо-восток, в дремучие леса Костромы, Вологды и Устюга. Двигаясь все дальше и дальше, они за короткий срок достигли берегов Белого моря и вышли к Пермской земле, оставляя за собой цепочку новых монастырей, жизнь в которых строилась по заветам великого праведника. Апофеозом этого движения первой половины XV века стал знаменитый Соловецкий монастырь, значение которого в истории православной России сопоставимо с самой Троице-Сергиевой лаврой.

Вслед за монахами на север двинулось и пассионарное московское население, крестьяне, ремесленники и купцы, стремившиеся к жизни по заповедям божьим, которые поддерживались в монастырских землях стараниями последователей Сергия Радонежского. Территории эти традиционно находились в сфере влияния Новгородской республики. Но так как заселялись они в основном москвичами, то Московский князь вправе был считать земли вокруг новых поселений своими. Вслед за переселенцами на север двинулись московские служилые люди, наместники, бояре, тиуны и т.д. Москва стремилась установить контроль над природными богатствами северо-восточного края и знаменитой пушной торговлей, осуществляемой новгородцами. На этой почве между Москвой и Новгородом происходили постоянные военные столкновения, перемежавшиеся короткими замирениями. Эта борьба продолжалась до самого конца правления Василия Дмитриевича и так и не принесла Москве желаемого результата.

В то время как Москва и Литва стремительно поднимались, Золотая Орда продолжала слабеть. Показательно, что, даже разгромив Витовта, ордынцы не смогли извлечь из этого никакой пользы. Едигей не рискнул совершить поход вглубь литовских территорий и возобновить получение дани с южнорусских земель. Не решился он и на масштабное нашествие на вышедшую из повиновения Москву. Несколько лет хитрый политик Едигей стремился столкнуть тестя с зятем лбами, надеясь втянуть их в длительную и кровопролитную войну, последствием которой неизбежно должно было стать восстановление господства Орды. Но Витовт и Василий не оправдали надежд ордынцев. Тогда Едигей, не надеясь на победу в прямом столкновении, решил прибегнуть к хитрости. Во время очередного обострения отношений Литвы и Москвы, он собрал довольно большое войско и объявил Василию, что собирается помочь москвичам разгромить Витовта. Но, войдя в северские земли, Едигей неожиданно повернул на восток и стремительным броском вышел к Москве. Застигнутый врасплох московский князь не успел собрать ополчения и, также как и его отец при Тохтамыше, бежал в Кострому. Но на этот раз в Москве был оставлен опытный и решительный полководец Владимир Серпуховской. Около месяца Едигей осаждал Москву, но успеха так и не добился. В то же время его многочисленные отряды разорили и сожгли множество городов и сел Владимирской Руси. Лишенные общего руководства и не имевшие возможность объединить свои усилия для отражения ордынцев, небольшие города, несмотря на значительное число людей, готовых сражаться за Родину, оказались легкой добычей хорошо организованных ордынских войск. Однако, поняв, что решительного успеха ему не добиться, Едигей заключил мир с деморализованным Василием, взял большой откуп и вернулся в Орду.

Хотя людские и материальные потери от последнего набега были едва ли не большими, чем после знаменитого Батыева нашествия, но последствия их были совершенно разные. Появление пассионарных монголов среди пребывавших в обскурации восточных славян на долгое время обратило Владимирскую Русь в вассала Орды. Набег же Едигея практически не имел никаких политических последствий. Резистентность юного русского этноса уже возросла настолько, что он оказался способен держать удар. Москва быстро восстановилась после нашествия, и надеждам Орды возобновить контроль над Московским княжеством не суждено было сбыться.

Но набег Едигея продемонстрировал неэффективность структуры военных сил Москвы, основу которых составляло народное ополчение, для отражения мобильных отрядов кочевников. Добытая независимость потребовала учиться жить в условиях противостояния с хищным соседом. Постоянные набеги ордынских шаек наносили немалый урон Московскому государству. С подобной проблемой столкнулся еще древний Китай, и печальные результаты его многовековой борьбы с Великой Степью были хорошо известны. Несмотря на наличие многомиллионного населения и огромной регулярной армии, Китаю так и не удалось окончательно разгромить своих малочисленных степных соседей. Поэтому москвичи не стали строить «Великую китайскую стену». Но и содержать на границе в постоянной готовности регулярные войска Москва тоже не могла. Укрепление границы ограничилось создание системы «засек» и дозоров, призванных своевременно оповещать власти о приближении ордынских войск. Однако небольшие ордынские шайки нападали на деревни и села столь стремительно, что даже вовремя предупрежденные воеводы далеко не всегда успевали их перехватить. Для отражения же крупных ордынских отрядов уже требовалось собирать ополчение, что в условиях распыленности населения на значительных территориях занимало много времени. Необходимо было найти новое, нетривиальное решение этой проблемы. И это решение было найдено, но не правительством, а самим ходом естественного этнического развития. На несколько веков живым барьером между новой Русью и Великой Степью стали казаки.

Пока Москва продолжала накапливать силы, на ее западных границах произошли важные события. В 1410 году грянула знаменитая Грюнвальдская битва. В ней объединенная польско-литовско-славянская армия разгромила войска Тевтонского Ордена, и значительный вклад в эту победу внесли смоленские полки. Этот разгром имел серьезные исторические последствия. Тевтонский Орден так и не смог оправиться от тяжелейшего поражения и перестал представлять опасность для соседей. Решительная победа продемонстрировала выгоды польско-литовского союза и 1411 году между ними была заключена новая, Городельская уния. По ее условиям литовская знать, принявшая католичество, получала те же привилегии, что и польская шляхта. С этого момента начался необратимый процесс слияния польской и литовской верхушки, а декларированное Витовтом равноправие православных, язычников и католиков было разрушено. Это не могло не вызвать сопротивление православных славянских земель и их стремления добиться независимости. Борьбу возглавил брат Ягайло, князь Свидригайло Ольгердович, который после смерти Витовта в 1431 году был провозглашен Великим князем Литовским к сильному неудовольствию польской шляхты. В результате польско-литовской войны Свидригайло лишился стола великокняжеского, но православные славянские земли остались ему верны. В Литве началась длительная и кровопролитная гражданская война, которую Свидригайло и его православные сторонники проиграли. Великим князем литовским стал Казимир Ягайлович, который вскоре был провозглашен и королем Польским. Сторонники независимости Литвы потерпели окончательное поражение.

Казалось бы, Свидригайло в этой борьбе должен был опираться на поддержку Москвы. А москвичи, в свою очередь, должны были воспользоваться ситуацией и взять православные славянские земли под свой контроль. Но ни того, ни другого не случилось. И причинами стали, во-первых, изменения в умонастроениях жителей православных литовских земель и, во-вторых, драматические события в самой Москве. Несмотря на сохранение церковного единства, православные Литвы уже перестали воспринимать москвичей как своих соплеменников. Желая отделиться от Польши, они не хотели и подчинения Москве. А в самой Москве, после смерти Василия Дмитриевича в 1425 году, началась длительная борьба между сторонниками нового порядка, объединившимися вокруг Василия Васильевича «Темного», и поборниками старины, возглавляемыми его дядей Юрием. Свидригайло был сторонником Юрия и, следовательно, противником победившего в Москве Василия Темного. Поэтому Василий в решительный момент не оказал помощи православной партии в Литве, а Свидригайло, в свою очередь, не захотел опереться на поддержку москвичей.

Борьба Юрия Дмитриевича, претендовавшего на престол по праву «старины», со своим племянником Василием Темным, получившим Великое княжение по завещанию, то есть по новым, самодержавным принципам, по сути, стала последней попыткой представителей отжившей этнической системы противостоять новорожденному этносу и уничтожить создаваемые им государственные институты. Очевидно, что победа в этой борьбе Василия Темного определялась не личными качествами последнего, ибо в борьбу за власть Василий вступил 10-ти летним ребенком, а во время усобиц с сыновьями Юрия был уже слепым калекой. Его победа определялась силой новой этнической системы, которая за ним стояла.

Когда власть в Литве захватил Свидригайло, сторонник Юрия, последний задумал решить спор о княжении посредством Орды, понимая, что в сложившейся политической ситуации, Василий не рискнет проигнорировать мнение хана. Но пассионарные московские бояре лестью и подкупом сумели удержать великокняжеский стол за Василием. Через год, когда Юрий со своими галицкими дружинами внезапным ударом все же захватил Москву, тысячи московских бояр, воевод, дворян и слуг стали стекаться в Коломну, куда был сослан Василий. Покинутый всеми Юрий вынужден был вернуть власть Темному. Та же участь постигла и сына Юрия, Василия Косого, который после смерти отца также захватил Москву, но вскоре был изгнан, захвачен Василием в плен и ослеплен.

Казалось, что партия Василия одержала окончательную победу, но судьба послала ему новые испытания. Когда знатный рубака, князь Федор Стародубский во главе московских войск в 1431 году разгромил Волжский Булгар, никто не мог предположить, к каким серьезным последствиям приведет эта победа. В 1438 году хан Улу-Мухаммед, изгнанный из Золотой Орды своим братом, захватил ослабленный Булгар и основал Казанское ханство. В короткий срок он подчинил своему влиянию мордву, черемису, вотяков, башкир и ряд других тюркских и финно-угорских народов. И с тех пор, оплодотворенный монгольской пассионарностью, начался процесс формирования нового этноса – казанских татар.

Уже в 1439 году хан с крупными силами внезапно появился у стен Москвы. Василий традиционно бежал в Кострому, оставив в столице своего воеводу. Москву Улу-Мухаммед взять не смог, но на обратном пути сжег Коломну и нанес немалый урон Московскому княжеству. В 1445 году хан захватил Нижний и Муром и готовился к походу на Москву. Василий велел собирать ополчение и со своею дружиной вышел навстречу татарам. Под Суздалем небольшие московские отряды были разбиты ханом, а сам Великий князь был взят в плен. Малочисленность русского войска объяснялась стремительностью продвижения хана, не позволившего ополчению присоединиться к Василию, а также предательством Дмитрия Шемяки, брата Василия Косого, который со значительными силами не вышел на поле битвы. Шемяка вел с ханом тайные переговоры о свержении Василия, но Улу-Мухаммед согласился отпустить Великого князя за огромный выкуп в 200 тысяч рублей. Вместе с Василием в Москву прибыли множество знатных татар со своими слугами, которые были приняты на службу и получили в кормление значительные волости. Все это вызвало сильное недовольство в стране. Шемяка, подогревая это недовольство, распустил слух о том, что Василий по тайному договору согласился отдать хану все княжество Московское, а себе оставил лишь Тверь. Среди недовольных был составлен заговор. В 1446 году Василий был свергнут, ослеплен и сослан в Углич. Власть в столице захватил Шемяка. Но многие московские князья и бояре, оставшись верными Василию, бежали в Литву, где готовили силы для свержения узурпатора. Против Шемяки выступило и все духовенство во главе с епископом Ионой. Не видя ни в ком твердой поддержки, в 1447 году Шемяка решил отпустить Василия в Вологду, взяв с него прớклятую грамоту, по которой тот отказывался от притязаний на власть. Но как только весть об освобождении Темного распространилась по Руси, к нему со всех сторон устремились толпы сторонников. В короткий срок вокруг слепого, беспомощного Василия собралось огромное войско, готовое свергнуть Шемяку. Единственным препятствием оставались прớклятые грамоты. Тогда Трифон, игумен Кирилло-Белозерского монастыря снял их на себя. Шемяка был свергнут и бежал в Галич, причем помощь Василию оказали татарские отряды Касима, сына Улу-Мухаммеда. В благодарность за помощь, Василий выделил Касиму и его орде городок, в последствие получивший имя татарского царевича.

Несмотря на прớклятую грамоту, данную теперь уже Василию Темному, Шемяка продолжал плести заговоры, но в 1450 году был окончательно разбит войсками Василия, некоторое время скрывался в Устюге, а затем в Новгороде, где и был отравлен.

П
окончив с главным врагом, Василий постепенно расправился и с другими удельными князьями, сторонниками Шемяки, вынудив их бежать в Литву. Там перебежчики были приняты с честью и получили в уделы различные земли в бывшем Новгород-Северском княжестве. Так, в северских землях сложилась значительная диаспора бывших москвичей, не принявших новых московских порядков.

К концу княжения Василия Темного все московские уделы были сосредоточены в его руках. Только Верейский князь сохранил свою незначительную вотчину. Таким образом, благодаря усилиям молодого этноса, период правления беспомощного калеки ознаменовался окончательным торжеством принципа самодержавности!

А был ли мальчик?

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить.

У ней особенная стать.

В Россию можно только верить!

Ф. Тютчев

Сам по себе факт исчезновения с карты волжско-окского междуречья к XV веку финно-угорских племен меря, мурома, мещера и мокша не может служить доказательством рождения в этом регионе нового этноса. История знает немало примеров ассимиляции небольших, статичных этносов более сильными, динамично развивающимися народами. И некоторые антропологические изменения, в частности, отмеченная Ключевским повышенная скуластость и широкое основание носа нынешних русских, привнесенные в традиционный славянский типаж угорской примесью, также еще ничего не доказывают. Так же, как и некоторые изменения в языке, религии или культуре сами по себе не являются признаком нового этнического процесса. Так что же заставляет нас утверждать, что русский народ - это именно новая этническая система, сложившаяся в основном в XIV веке. И что она не является продолжением славянской этнической системы Киевской Руси, которая, по мнению многих исследователей, в силу внешних обстоятельств, просто распалась на три близких народа.

Следует отметить, что колонизация волго-окского междуречья проводилась представителями различных славянских этносов и достаточно медленно. На протяжении нескольких веков туда шли словене из Новгорода, радимичи из Смоленска, кривичи тверские, вятичи рязанские, северяне из Чернигова, поляне из Киева, а также татаро-монголы, православные литвины и пруссы. То, что приходившие на владимирскую землю представители различных славянских княжеств уже не представляли собой единую этническую общность, доказывается характером взаимоотношений их государств, подробно рассмотренных нами в первой главе. Поэтому термин русские, которым все они продолжали себя называть, в XII-XIV веке относился не к этнической, а к суперэтнической системе, а в конце означенного периода – скорее к воспоминанию о ней. В этой системе уже четко обособленные этносы объединялись только общей ментальностью, базировавшейся на православной вере.

Поэтому столкновение представителей различных славянских народов с многочисленными финно-уграми, если не учитывать их уровень пассионарности, скорее могло закончиться ассимиляцией славян, нежели наоборот. То есть, со славянами в чудской земле должно было случиться то, что произошло с многочисленными варягами, пришедшими когда-то на Русь. Для осуществления ассимиляции этнос должен иметь достаточный уровень пассионарного напряжения и в процентном отношении быть, по крайней мере, не меньше ассимилируемого. Поэтому ассимилировать финно-угров в волго-окском междуречье разобщенные славяне никак не могли. И потому факт исчезновения меря и мурома, которые при этом не вымерли и не мигрировали, может свидетельствовать только об одном. На владимирской земле в XIV веке произошло слияние этнических субстратов славян, финно-угров, тюрок и монголов в новую этническую общность. Обладая большой пассионарной энергией, она быстро ассимилировала соседние народности и сложилась в этнос, который в последствие взял название распавшейся суперэтнической системы и стал называться русским.

Главным признаком нового этноса является наличие у него оригинального, присущего только ему, стереотипа поведения. Этнический стереотип поведения параметр динамический, постоянно меняющийся во времени. Но скачкообразное изменение стереотипа поведения значительной массы людей в определенном регионе свидетельствует о начале нового этнического процесса. А так как рождение нового этноса произошло в XIV на территории Москвы, то для доказательства этого, необходимо выявить резкие различия стереотипов поведения москвичей и их соседей в означенный период.

Первое, что здесь бросается в глаза, это выявленное уже нами резкое отличие в отношении к религии. В то время как на Руси продолжает царить двоеверие, а православие рассматривается лишь как хранитель традиций, залог норм общественной морали, на территории Москвы мы наблюдаем все больше людей, целиком посвящающих себя служению богу. Знаменитое движение монахов-пустынников, последователей Сергия Радонежского, и повсеместная поддержка их московским обществом, свидетельствует о появлении там значительного числа людей, которые в вере ищут ответы не только на моральные, но и на философские вопросы о смысле бытия. На земли новых монастырей, в дремучие леса народ шел не только за относительным спокойствием и достатком. Туда устремлялись люди, жаждавшие обрести смысл жизни, найти ответы на извечные вопросы, – как и зачем живет человек! И они находили их у истинных подвижников, последователей преподобного Сергия.

Силу воздействия на людей этих пассионарных адептов православия можно проиллюстрировать на примере удивительной жизни Стефана Пермского. Стефан родился в Устюге, в семье простого церковного причетника. Подобно Сергию Радонежскому и митрополиту Алексию, он с юных лет обнаружил способности к учебе, огромный ум, память и раннее стремление к иноческой жизни. В 1365 году Стефан постригся и поступил в Ростовский монастырь святого Григория Богослова. Там им овладела идея стать просветителем пермских зырян, «пребывавших во тьме идолопоклонства». Тринадцать лет он упорно готовил себя к этой миссии. Изучил пермский язык, создал пермскую азбуку и перевел на язык зырян книги священного писания, а также собрал обширные сведения о Пермской земле и ее жителях. Наконец, почувствовав, что готов к осуществлению своей мечты, в 1378 году Стефан отправился в Москву, чтобы получить благословение на свой подвиг. Там он был рукоположен в сан пресвитера, получил архипастырское наставление и необходимые церковные вещи. Прибыв в пермскую землю, Стефан со всею страстью своей натуры, в одиночку приступил к обращению язычников и сразу же достиг значительных успехов. Миссия эта была чрезвычайна опасна. Несколько раз толпы людей, подстрекаемые волхвами, намеревались сжечь подвижника. Но сила воздействия его проповеди была столь велика, что каждый раз его гонители отступали. Когда количество верующих значительно возросло, Стефан построил в Усть-Выме, главном поселении зырян первую церковь. При этом он не побоялся сжечь знаменитую кумирню со всеми идолами. Много раз, при стечении народа пресвитер вступал в торжественные прения о вере с многочисленными волхвами, кудесниками и старцами и каждый раз выходил победителем. Вследствие этого, число его последователей продолжало неуклонно расти. Стефан учил их изобретенной им пермской грамоте, священному писанию. Строил новые церкви, наиболее способных возводил в сан священника, поставлял диаконов, чтецов и т.д. Вместе с учениками он объезжал земли и всюду сокрушал идолов.

Но у Стефана оставался еще один, сильнейший противник, глава волхвов, мудрейший старец Пансоник, имевших огромное влияние на зырян. Многочисленные диспуты между этим седовласым мудрецом и Стефаном, который годился ему во внуки, не дали никому из них окончательной победы. Наконец, оба они согласились испытать достоинства своей веры посредством огня и воды. На берегу Вычегды был разведен огромный костер, а по обоим берегам реки прорублены две проруби. Испытуемые, взявшись за руки, должны были пройти сквозь огонь, а затем спуститься в одну прорубь и, пройдя по дну зимней реки, выйти из другой. Сила веры Стефана была столь велика, что он бесстрашно вышел на это испытание, но знаменитый волхв в последнюю минуту испугался пойти навстречу неизбежной гибели и с позором был изгнан из Пермской земли. После этой победы множество зырян обратилось в христианство и их число возросло настолько, что возникла необходимость создания отдельной Пермской епархии, епископом которой, естественно, был рукоположен Стефан. И произошло это в 1383 году, то есть всего через четыре года после начала его подвижничества.

Даже если принять во внимание «легендарность» летописных сведений, поражает, какова же должна была быть мощь его духа и сила воздействия на окружающих, чтобы в одиночку, без поддержки государственных структур, в кратчайшие сроки обратить в православие практически целый народ, обладавшей устоявшейся религиозной системой.

Став епископом, Стефан продолжил дело просвещения зырян. Но не только борьбой за языческие души прославился святой Стефан в этот период. Он решительно боролся с произволом великокняжеских наместников в Пермской земле. В годы неурожаев добивался от Великого князя отправки в Пермь значительной продовольственной помощи. Известны и его частые поездки в Новгород, где Стефан увещевал новгородцев препятствовать толпам ушкуйников разбойничать в пермской земле, а купцов новгородских вести торговлю с пермяками без обмана.

Но Стефан Пермский был не единственным в своем роде. Подобных ему титанов духа было немало среди последователей Сергия Радонежского. Благодаря их духовной мощи, отношение к вере у монастырского крестьянства резко изменилось. А благодаря высокой социальной активности этой части населения, религиозный накал быстро захватил военно-служилую консорцию Москвы и проник во все слои тогдашнего московского общества. Первые признаки этого накала мы видели еще на знаменитом Переяславском соборе, оправдавшем страстного проповедника, митрополита Петра.

Характерным примером изменения восприятия веры может служить отношение к прóклятым грамотам. Дававший их призывал бога в свидетели своей верности слову, и в случае нарушения договора должен был подвергнуться проклятию. Но новгородцы, псковичи, удельные тверские и рязанские князья легко раздавали их направо и налево и также легко нарушали. Как мы видели, неоднократно нарушал их и Василий Шемяка. Но для нового этноса, сплотившегося вокруг Василия Темного, кара божия уже не была пустым звуком. Потребовался огромный авторитет и самопожертвование настоятеля Кирилло-Белоезерского монастыря, чтобы оправдать нарушение прóклятых грамот Василием Темным в глазах москвичей.

Этот весьма характерный пример демонстрирует трепетное отношение нового этноса к вопросам веры. Стремительный рост числа общежительных монастырей, строительство красивейших каменных и бесчисленного множества деревянных церквей, появление и бурное развитие своей оригинальной иконописи и церковной росписи, глубочайшая набожность и уважение к церкви и ее служителям среди всех слоев населения Московской Руси, с полным правом позволило ее жителям в XV веке называть свое государство – Святая Русь!

А в это время в Пскове и Новгороде в 70-ых годах XIV века возникла и более 70-ти лет терзала церковные устои секта стригольников. Идеологической основой этого еретического течения было утверждение необходимости ликвидации церковной организации, как посредника между человеком и богом. Стригольники считали, что священнослужители, погрязшие в грехе стяжательства, не достойны представлять бога на земле. Надо сказать, что подобные обвинения имели под собой некоторые основания и находили широкий отклик среди населения этих городов. Эти богатые республики каменных церквей строили значительно больше, чем набожная Москва, но в землях, погрязших в фазе обскурации, они за внешним великолепием скрывали духовную пустоту. И Псков, и Новгород, также как Смоленск, Тверь и Рязань все больше тяготели к Литве, в свою очередь сближавшейся с католическим миром. Идея унии церквей уже не встречала в этих землях активного противодействия.

А в пассионарной Москве реакция на подобные попытки была совершенно иной. Когда присланный Константинопольской патриархией на Русь новый митрополит Исидор попытался реализовать решения Флорентийского собора 1439 года о церковной унии, вся московская земля поднялась против него. Великий князь Василий сверг изменника, и тот был с позором изгнан из страны. И в 1441 году московское духовенство впервые самостоятельно избрало митрополита. Молодой этнос, даже лишившись духовного покровительства погибшей Византии, предпочел идти своим путем.

Введенный Сергием Радонежским принцип монастырской общежительности, широко распространенный его последователями, отразился в стереотипе поведения московского крестьянства принципом соборности. Соборность в жизни молодого русского этноса нашла выражение, прежде всего, в расширении функций крестьянской общины. Соседская община всегда была характерна для жизни славянских поселений. Но только в Москве община приобрела столь широкие функции, охватывающие все стороны жизни русского крестьянина. Наряду с традиционным управлением землями общего пользования, то есть сенокосами, лесными угодьями, пустошами, местами рыболовства, бортничества и других промыслов, русская община приобрела широкие функции в области самоуправления. Она стала заниматься распределением пахотных земель и регулированием их использования, раскладкой «тягла», сбором средств на мирские нужды, организацией взаимопомощи и даже решением гражданских и мелких уголовных дел. Для обеспечения самоуправления община выбирала сельских старост и волостных старшин. Наряду с вотчиной и поместьем, община-волость становится нижней административно-хозяйственной ячейкой московского государственного организма.

Расширение общинных принципов крестьянской жизни не было обусловлено природными особенностями края и, соответственно, хозяйственным укладом. Скорее наоборот. На Руси Киевской люди селились по берегам крупных рек большими селами. На Руси же Московской основная масса крестьян селилась в глухих лесных водоразделах на небольших, пригодных для земледелия клочках земли деревеньками в три-четыре двора. При этом они еще были разбросаны на значительном расстоянии друг от друга. Подобный способ расселения никак не мог способствовать расширению общинных принципов ведения хозяйства. Поэтому очевидно, что знаменитая русская крестьянская община, о которую разбилось немало гигантских замыслов нескольких поколений лихих реформаторов, родилась из общины православной. Именно благодаря этой духовной основе, освященной деяниями великих адептов православия, русская община приобрела колоссальную устойчивость и даже смогла пережить смену общественно-экономической формации. И соборность, благодаря высочайшему авторитету Сергия Радонежского и его последователей, наряду с православием, стала основной составляющей стереотипа поведения нового русского этноса.

А в других землях в это время наблюдаются процессы разрушения основ общественной жизни. Наиболее ярко эти тенденции проявлялись в Новгородской республике. Рост числа субпассионариев, не способных адаптироваться к общественной жизни, в условиях углубления обскурационных процессов и отсутствия взаимопомощи, приводил к появлению многочисленных «должников» и изгоев, пополнявших ряды ушкуйников. Поэтому резкая активизация деятельности этих разбойных шаек пришлась именно на последний период существования Новгородской республики.

Наконец, резкое изменение стереотипа поведения москвичей выразилось в поддержке нового принципа государственного устройства, принципа самодержавия. Стихийно проявившись вследствие малочисленности московского княжеского дома XIV века, принцип единодержавия быстро доказал свое преимущество в тех условиях над традиционной системой столонаследования. И потому был поддержан пассионарной частью московского населения. В то время как Тверь, Рязань, Смоленск, Ярославль продолжали дробиться и слабеть, все глубже погрязая в усобицы князей, борющихся за власть, а Новгород и Псков разъедала ожесточенная борьба «лучших» и «меньших» людей, активные московские бояре и духовенство всемерно укрепляли единодержавие, а вместе с ним и Московское государство. Внедрение нового принципа государственного устройства происходило постепенно и встречало ожесточенное сопротивление части московского общества, державшегося за старину. Дмитрий Донской первым рискнул передать Великое княжение по завещанию, но при этом еще делил земли между всеми сыновьями, как равными друг другу владетелями. Его сын Василий I именовался Великим князем Владимирским и Московским. А Василий Темный уже назывался просто Великим князем Московским, то есть Москва и Великое княжение стали неразрывным понятием. Он завещал титул и практически все земли Москвы старшему сыну уже как государю, для которого все братья были подручниками.

Схватка с Василием Шемякой и его сторонниками была последним аккордом борьбы со старыми принципами государственного устройства. И важнейшую роль в этой борьбе сыграло московское духовенство. В знаменитом послании всех епископов владимирской земли, осудивших происки Шемяки, принцип единодержавия, передачи власти по прямой нисходящей линии впервые назван «старинным». В нем как бы подведен итог усилий их предшественников, начиная с митрополита Петра, Алексия и Сергия Радонежского, постепенно сумевших закрепить в сознании масс представление о традиционности самодержавной власти и ее освященности богом. Именно московское духовенство, бывшее в тот период наиболее пассионарной частью нового русского этноса, раньше и лучше всех поняло преимущества самодержавной системы в тех исторических условиях и сделало все для ее торжества в России. Можно сказать, что после разгрома сторонников Шемяки, самодержавие, хотя и не закрепленное де-юре, окончательно побеждает в Москве де-факто, в результате негласного общественного договора. А державность становится одной из составляющих стереотипа поведения москвичей.

Нельзя сказать, что в других княжествах не понимали преимуществ государственного устройства Москвы. Но для изменения политических устоев от князей, бояр и всего населения требовалось поступиться некоторыми правами и привилегиями. А для этого нужна была политическая воля, то есть пассионарная энергия. Но ее в соседних княжества катастрофически не хватало. А вот московскому боярству энергии было не занимать. И если бояре в других княжествах, помня о праве перехода, служили тому князю, который был сильней, то пассионарные москвичи уже служили московскому государству. И потому, прежде всего, они заботились об укреплении земли, с которой они связали свою судьбу. Именно эти бояре помогли Даниилу захватить и удержать земли в Смоленском и Рязанском княжестве, Юрию решительно пренебречь старинными родовыми правами, Ивану Калите победить Тверь и «прихватить» многие владимирские земли. При малолетнем Дмитрии Донском именно пассионарное боярство и духовенство смогло удержать за Москвой ярлык на Великое княжение, а позднее смогло поднять народ на Куликовский подвиг. И, наконец, эти пассионарные представители нового этноса при малолетнем, а в последствии немощном Василии Темном обеспечили окончательную победу самодержавного принципа построения московского государства. Неоценимые заслуги московских бояр подчеркнуты в духовных грамотах Великих князей. И Иван Калита и Симеон Гордый и Дмитрий Донской и Василий I подчеркивали огромный вклад бояр в дело укрепления могущества государства и завещали сыновьям любить и уважать бояр, слушать их советов и воздавать по заслугам их. То есть подчеркивалась необходимость неукоснительного соблюдения сложившегося в Москве принципа «подбора кадров» не по знатности, а по способностям.

Таким образом, к концу правления Василия Темного, на территориях Москвы завершилось формирование нового русского этноса, стереотип поведения которого покоился на трех китах: православии, соборности и державности.

Лучшим индикатором, выделявшим новую этническую систему на фоне дряхлеющих соседей, является уровень её пассионарного напряжения. Ярче всего этот возросший уровень иллюстрирует эпизод, произошедший в 1445 году во время набега Улу-Мухаммеда на Русь. В то время как войско Василия Темного под Суздалем было разбито, а сам он взят в плен, в Москве произошел страшный пожар, практически уничтоживший столицу. В этих обстоятельствах многие впали в уныние и предлагали бежать в леса, оставив страну на разграбление. Но большинство москвичей, несмотря на всю тяжесть положения, отказались покинуть столицу. Возглавляемые решительными боярами, они пресекли панику, собрали бежавших и приняли решение срочно отстраивать город и призвать в Москву ополчение, не успевшее придти под Суздаль к великому князю. Одновременно они приняли твердое решение собрать и заплатить за своего государя колоссальный выкуп в 200 тысяч рублей. Узнав о подобной стойкости и сплоченности, татары не только не решились пойти на Москву, но и оставили захваченные ими Нижний Новгород и Муром, и ушли в Казань.

Наконец, яркой иллюстрацией чувства долга, ставшего императивом поведения московского этноса фазы подъема, стала битва под Русой в 1456 году. Там небольшой, менее 200 воинов, отряд москвичей столкнулся с новгородским войском под командованием посадника Михаилы Тучи численностью в пять тысяч человек. Казалось, москвичи должны были отступить перед столь явным превосходством сил, но бояре Иван Васильевич Оболенский-Стрига и Федор Басенок обратились к дружине со словами: «Если не пойдем против них биться, то подведем своего государя Великого князя, лучше умереть!». Решительным ударом москвичи разгромили новгородцев и даже взяли в плен самого посадника.

Таким образом, императив поведения фазы подъема: «Будь тем, кем ты должен быть», окончательно укоренился в сознании москвичей. А главной особенностью политического устройства юной Москвы стало то, что люди фазы подъема добровольно ограничили свои права в интересах развития своего государства.

В социальном аспекте все свободные москвичи делились на два сословия: людей служилых и людей тяглых. Духовенство составляло особый социальный слой. Кроме того, присутствовала небольшая группа несвободных людей, называемых холопами. Наконец, существовало промежуточное состояние, называемое «закладом».

Служилые люди, также как и в других княжествах, состояли на службе у Великого князя по договору и формально сохраняли право перехода к другим князьям. Но отличительной особенностью московского боярства было чувство долга перед московским государством. Свои интересы эти люди фазы подъема, прежде всего, связывали с ростом могущества своей страны и потому правом на отъезд практически не пользовались. В то время как отток бояр из других княжеств в Москву наблюдался постоянно. Высший слой служилых людей составляли бояре. В то время этот термин означал скорее почетное звание, нежели официальный титул. Боярами назывались наиболее влиятельные и богатые дружинники князя, владевшие большими вотчинами и содержавшими собственные дружины. Низший слой составляли дети боярские и слуги вольные. В рассматриваемый период термин «дети боярские» понимался буквально, а в последствие так стали называть младшие линии потомков боярских родов, не сумевших пробиться в высшие разряды разраставшегося служилого класса. Служилые люди получали содержание в виде «кормлений», то есть доходов от управления городами, или «жалования» за исполнение различных должностей при дворе. Но основные доходы они имели от вотчинных земель, которыми князь жаловал их за «добрую» службу.

Тяглые люди создавали материальные ценности и платили подати. Они делились на крестьян и посадских. Посадские подразделялись на купцов и ремесленников. Крестьяне делились на черносошных, арендовавших непосредственно великокняжеские земли, и вотчинных, арендовавших земли различных собственников. Кроме бояр, значительными вотчинами владела церковь, а также наиболее богатые купцы, называемые гостями. Все тяглые люди платили общегосударственные налоги. Кроме того, крестьяне платили оброк за аренду земли, а посадские – пошлину за право заниматься ремеслом или торговлей. Наименьшие подати платили монастырские крестьяне, наибольшие – крестьяне служилых людей. Крестьяне объединялись в общины. Территория общины называлась волостью. Волости объединялись в уезды, центрами которых были города. Также как и служилые люди, тяглые москвичи не использовали своего права ухода в другие княжества, осуществляя внутреннюю колонизацию обширных московских земель. Это говорит о том, что порядки в Москве, несмотря на строгость жизни в православной общине, их вполне устраивали. И жизни среди своих они отдавали предпочтение по сравнению с возможными экономическими выгодами в других землях.

Холопы делились на полных - по рождению, кабальных – взятых за долги или продавшихся за деньги, и пленных. По назначению холопы делились на боевых - несущих военную службу вместе с хозяином, дворцовых – управлявших хозяйством князя, челядь - выполнявшую обязанности прислуги, и дворовых – обрабатывавших земли, обеспечивавшие продуктами княжеский двор. «Закладные» или зависимые люди, закладывавшиеся за какого-либо богатого и влиятельного человека, чтобы не «тянуть» тягло, которое было часто очень тяжелым, занимали промежуточное положение между холопами и свободными.

Новорожденный этнос обычно проявляет себя не только в политике, но и в творчестве. Наиболее ярко пассионарная энергия нового этноса отразилась в оригинальных произведениях живописи и зодчества. Именно в конце XIV века начал творить гениальный Андрей Рублев. Он и его последователи создали национальную московскую школу иконописи и фрески, отмеченную богатырским «дыханием» эпохи Куликовской битвы. В этот же период сложилась и оригинальная московская школа каменного и особенно деревянного зодчества, существенно отличавшаяся от архитектуры Киевской Руси. Тогда же появляются и новые яркие направления в прикладном искусстве.

Здесь следует отметить, что монголы во времена Батыя увели в города Золотой Орды практически всех способных ремесленников. Поэтому более века искусство и ремесла во Владимирской Руси находились в глубоком упадке. Практически произошел почти полный разрыв традиций. Но зато в дальнейшем ничто не мешало молодому этносу создавать свое оригинальное искусство. В этот период достигает совершенства изготовление окладов рукописных книг и миниатюр к ним. В Москве практически заново рождается и бурно развивается чеканное, литейное дело, шелковое шитье, искусство скани, роспись глиняной посуды. Тогда же появляется знаменитая «ажурная» деревянная и каменная резьба.

Исследователи отмечают также существенное изменение нравов московского населения. Они стали жестче и грубее. «Буйные головушки», обеспечивавшие военные успехи Москвы, были совершенно невыносимы в мирной жизни. Для их обуздания в судебную практику вводится смертная казнь, незнакомая старославянскому законодательству. Начинают широко практиковаться телесные наказания и пытки.

Уровень образованности и общей культуры русских, по сравнению с жителями старославянских городов, резко упал. Если в древнем Киеве и Новгороде почти все население было грамотным, то в Москве центрами образованности были только монастыри. Показательным в этом отношении стало положение женщины. В древнем Киеве и его продолжателе Новгороде женщины активно участвовали в общественно-политических процессах. Достаточно вспомнить знаменитую Марфу «посадницу», возглавившую Новгород в последние годы существования республики. В Москве же, как отмечал С.М. Соловьев, женщина была спрятана в терем. Сравнение московского «Домостроя» с «Русской правдой» показывает смещение акцентов в отношении к женщине в сторону восточного варианта. Женщины из знатных семей практически не появлялись на людях. Даже молились они в собственных, домовых церквях. Женщина, как хранительница чистоты и нравственности, в условиях резкого огрубления нравов, была удалена из общественной жизни.

Наконец, с XIV века на Руси, вместе с русским народом постепенно складывается традиция производства «хлебного вина», то есть русской водки, ставшей его национальным напитком! Восточные славяне водки не знали. Они употребляли медовые напитки и пиво. Но для русского мужика, осваивавшего бескрайние просторы Севера и Сибири, водка оказалась незаменимым продуктом. В условиях долгой, холодной зимы она естественным образом вписалась в быт и глубоко укоренилась в культуре русского народа.

Затрагивая эту весьма болезненную по нынешним временам тему, следует отметить, что употребление алкоголя в силу ряда физиологических и психологических причин является вполне естественной потребностью человеческого организма, в особенности мужского. И нет нечего постыдного в объявлении водки национальным напитком и неотъемлемой частью русской культуры. Ведь почему-то шотландцы не стыдятся гордиться своим виски, а французы и армяне – коньяком. И конечно в сегодняшнем катастрофическом пьянстве виновата не эта «проклятая» водка и «плохие» традиции, а те противоестественные для русских жизненные условия, в которые в XX веке этнос был ввергнут против своей воли.

Конечно, повальное русское пьянство родилось не сегодня и не вчера. Отсутствие чувства меры стало характерной особенностью стереотипа поведения русских. Эта черта отражена в строках гениального русского поэта А.Н. Некрасова:

«…Мы до смерти работаем,

до полусмерти пьем…».

В условиях короткого и неустойчивого северного лета русский мужик выработал в себе умение в кратчайший срок производить огромную работу с предельным напряжением всех своих сил. Чтобы затем, в течение долгой зимы «отдыхать» и копить силы для нового рывка. Эта порывистость русской натуры проявляла себя во всем, в том числе и в питие. Но все же, во времена Некрасова «до смерти» работали, а не пили. А в XV же веке спиртные напитки вообще могли употреблять только знатные, служилые люди, да и то исключительно в «молосные», то есть не постные, дни. А простому народу разрешалось пить только по самым крупным церковным праздникам. В будни же православие успешно сдерживало порывы русской души. К тому же производство алкогольных напитков населением в Москве было строго запрещено. Теперь же ситуация развернулась на 180 градусов. «До смерти» пьют, а при отсутствии веры в душе и работа для многих русских теряет всякий смысл.

Итак, мы выяснили, что в XIV веке в волжско-окском междуречье на базе московского княжества из пассионарных славян, крещеных финно-угров, монголо-татар, тюрок и литовцев сложился новый этнос, обладавший оригинальным стереотипом поведения. И то, что он родился на стыке Европы и Азии, и его родителями были представители столь далеких культур, объясняет противоречивость русской натуры и знаменитую «загадочность» русской души. Беспричинная злоба, агрессивность и вселенская доброта, мелочная жадность и готовность снять с себя последнюю рубаху, зависть и благородство, невероятная сметливость и полная непрактичность, необычайная тяга к справедливости и полное пренебрежение законами – все это легко уживается в русском человеке.

В короткий срок русский этнос сумел сформировать эффективную структуру нового государства, утвердить себя во враждебном окружении, освоить громадные просторы Евразии и создать оригинальную культуру, ярко проявив себя в различных видах творчества.

Взлет

Тяжелый млат ковал тебя

В один народ, ковал века, -

Но веришь ты, что бог любя

Тебя карал, - и тем крепка!

А. Майков «Упраздненный монастырь»

После смерти Василия Темного, последовавшей в 1462 году, Великим князем Московским становится его сын, Иван III. Долгий период его правления стал апофеозом фазы подъема русского этногенеза. К концу жизни Ивана уровень пассионарного напряжения в этнической системе достиг наивысшей точки, обеспечивающей укоренение в стереотипе поведения пассионарных москвичей таких черт, как жертвенность. Подобные проявления мы наблюдали еще во времена Василия Темного, когда в битве под Руссой двести москвичей продемонстрировали готовность умереть в неравном бою и до конца выполнить свой долг перед Отечеством и государем. Но при Иване III число таких людей возросло многократно. Вообще, конец фазы подъема является самым благодатным периодом для власть придержащих. Любые их приказания неукоснительно выполняются. А при их отсутствии, всегда находится достаточное количество толковых и энергичных людей, способных действовать в интересах страны. Правителям остается лишь выбирать правильные стратегические решения, идущие на пользу государству. А так как в этот период нет недостатка в преданных делу советниках, то государю требуется только прислушиваться к их мудрым советам.

Сам Иван III, безусловно, был умным и способным политиком. И отличался упорством и последовательностью в достижении своих целей. Но главной чертой его характера была сверхосторожность. Иван очень не любил предоставлять решение проблем превратностям войны и старался избегать решительных сражений, если было хоть малейшее сомнение в их исходе. Но именно при нем Москва достигла колоссальных военных успехов и территориальных приобретений, превратившись из одного из Великих княжеств в единое Русское государство. И «виноват» в этом был не сам Великий князь, а его пассионарное окружение.

В то время как Москва стремительно поднималась, у ее соседей продолжались процессы упадка и разложения. Тверь окончательно погрязла в межусобице все более мельчающих внутренних уделов и держалась только благодаря поддержке Литвы. Рязань, Ярославль и остаток Ростова уже давно ходили в полной воле Москвы и сохраняли видимость независимости лишь благодаря милости последней. Новгородская республика с Псковом, несмотря на богатство и обширность территорий, в силу окончательного раскола общества на «лучших» и «меньших» людей потеряла реальную способность к сопротивлению. И только длительная внутренняя усобица не позволила Москве поглотить дряхлеющие земли, еще в период правления Василия Темного. Но после преодоления внутреннего сопротивления, уже ничто не могло помешать наступательному движению молодого русского этноса, и участь его соседей б
ыла предрешена.

Продолжала распадаться и Золотая Орда. Кроме Волжского Булгара, после гибели знаменитого полководца Едигея, от нее отделилась Ногайская Орда, кочевавшая в степях Приуралья. Основу населения в ней, наряду с татаро-монголами, составили потомки древних гузов. В 1443 году династия Гиреев смогла создать Крымское ханство, независимое от Золотой Орды и крайне враждебное ей. Таким образом, некогда могучая Орда превратилась в небольшое поволжское ханство.



Еще Василий Темный, соблазненный богатством контролируемых Новгородом земель, собирался покончить с этим колоссом на глиняных ногах, но уважаемый в Москве новгородский архиепископ Иона сумел уговорить князя примириться с его паствой. После этого, новгородская знать, понимая, что Москва не оставит своих притязаний, окончательно решила сделать ставку на Литву. Но простые люди Новгорода не желали подчиняться королям латинской веры. Москва могла легко использовать эти противоречия и ликвидировать новгородскую вольность. Но осторожный Иван не форсировал события. Много лет он тщательно готовил условия для окончательного разгрома Новгорода, ограничиваясь отправкой новгородцам грамот с призывом соблюдать старинные договоры.

Желая ослабить Новгород, Иван решил, прежде всего, лишить его контроля над обширными северными и восточными землями. Исполняя волю государя, пассионарные бояре со своими дружинами и отрядами устюжан и жителей Северной Двины всего за несколько лет, с 1462 по 1469 год привели за Великого князя колоссальные земли Вятки, Перми и Югры. Но, несмотря на полный успех своих войск, Иван не решился сразу насаждать там свои порядки и пожаловал местных правителей их же землями. В это же время, в 1463 году Великий князь вынудил ярославских князей «добровольно» уступить ему свои земли. Произошедшее затем в Ярославле изменение поземельных и служебных отношений позволило Москве получить еще одно значительное и боеспособное войско.

Перед решающей схваткой с Новгородом, Иван решил также обезопасить и свои юго-восточные границы. Казанский хан Ибрагим постоянными набегами терзал пограничные земли Мурома и Нижнего Новгорода. В 1469 году московский князь поручил боярину Беззубцеву собирать войска для похода на Казань. Но нерешительность Ивана проявилась и здесь. Когда войска были уже собраны, Беззубцев получил приказ поход отменить, но разрешить добровольцам пойти в казанскую землю. И здесь пассионарность москвичей проявилась в полной мере. Все воины как один изъявили желание идти на Казань, где в плену томилось немало их соотечественников. И хотя в этот раз рать добровольцев, лишенная руководства, не достигла решающего успеха, но уже через несколько месяцев, после тяжелейшей осады, москвичи взяли Казань. И вновь Иван не решился установить контроль над ханством, ограничившись заключением мира «на всей воле Великого князя». В результате замирения были освобождены все пленные, захваченные Булгаром и Казанью за последние 40 лет, и почти десять лет юго-восточная граница Москвы была безопасна от набегов казанцев.

Наконец, Иван почувствовал, что готов нанести Новгороду решительный удар и только выбирал для этого подходящий момент. И в 1471 году этот момент настал. После смерти архиепископа Ионы, партия сторонников Литвы, возглавляемая Борецкими, добилась поставления нового владыки от литовского митрополита Григория. А тот был ставленником Папы и сторонником униатства. Одновременно они обратились к Казимиру с прошением принять их под свою руку. Узнав об этом, хитрый Иван объявил новгородцев изменниками веры, хотя в договорах с Казимиром те специально оговаривали незыблемость православия в Новгороде.

В это время сложилась антимосковская коалиция Польши, Литвы и Большой Орды. Чтобы блокировать возможность со стороны ордынско-литовского союза оказывать помощь Новгороду и угрожать Москве, Иван установил дружественные отношения с крымским ханом Менгли-Гиреем. Используя давнюю вражду Гиреев и Ахмата, Иван сумел склонить Менгли-Гирея на свою сторону. Регулярными подарками, которые представляли собой замаскированную дань, он смог заставить крымцев постоянными набегами сковывать возможность Казимира действовать против Москвы. Но и тогда осторожный Иван не пошел на окончательный разрыв с Большой Ордой. Посольства и выплата дани были возобновлены.

Поэтому, зная о том, что Казимир занят войной с Орденом и борьбой с венгерским королем, а у Ахмата «зацепка» с крымским ханом, Великий князь решился, наконец, двинуть свои войска на мятежных новгородцев. Поход был объявлен борьбой с отступниками в защиту православия, что вызвало небывалый энтузиазм среди набожных москвичей. Были мобилизованы почти все военные силы Москвы, а также Твери, Пскова и Вятки. Только рязанские войска и татары Касима были оставлены для охраны южных рубежей.

Но осторожность и нерешительность Ивана проявились и здесь. Вместо решительного удара по столице, две авангардные рати Дмитрия Холмского и Ивана Стриги-Оболенского были посланы громить новгородские волости, а основное войско во главе с Великим князем «топталось» на границе. Успех дела был решен в битве на Шелони, где 40-ка тысячное новгородское войско было полностью разгромлено 4-х тысячным отрядом талантливого воеводы Холмского, и Новгород сдался. Причем основным войскам Ивана так и не пришлось вступать в дело. Причины столь позорного поражения объяснялись внутренними противоречиями в самом Новгороде. Многие ополченцы были призваны насильственно и не хотели сражаться против Москвы. Но, несмотря на полный успех, Великий князь не решился сломать государственные институты новгородской республики. Был лишь заключен мир «в полной воле московского князя», Борецкие казнены, а Новгород выплатил Москве огромную контрибуцию.

Обскурационные процессы в Новгороде зашли столь далеко, что большинство населения уже не желало сражаться за независимость и надеялось только на помощь извне. Но никто не оказал помощи гибнущей республике. Лишь в 1472 году хан Ахмат, реализую договоренности с Литвой, совершил неожиданный набег на Москву. И здесь молодой русский этнос в полной мере продемонстрировал свою возросшую потенцию. Система порубежной службы сработала четко. На левый берег Оки моментально выдвинулись отряды пограничных князей, подошли дружины Великого князя, отряды касимовских татар. В короткий срок на границе было сосредоточено до 180 тысяч человек. Но здесь опять сказался хронический страх Ивана перед генеральными сражениями. И хотя память Куликовского подвига витала над войсками, вся эта огромная масса вынуждена была безучастно наблюдать за уничтожением правобережного города Алексина. В отличие от Дмитрия Донского, Иван не решился переправиться через реку. Но и Ахмат, так и не дождавшись помощи от Казимира, занятого «европейскими» делами, не рискнул в одиночку наступать на Москву и спешно ушел в Поволжье. По дороге, в отместку за предательство Казимира, он разорил принадлежавшие Литве приокские земли.

Хан Ахмат поставил цель возродить былое могущество Орды и несколько лет упорно шел к этой цели. В 1476 году он направил в Москву посольство с требованием возобновить отношения и выплату дани «по старине». Но партии сторонников решительных действий, возглавляемой ростовским архиепископом Вассианом, митрополитом Геронтием и женой Ивана, племянницей византийского императора Софьей Палеолог, удалось заставить Великого князя впервые в жизни совершить решительный поступок. Иван разорвал ханскую басму и казнил послов. Влияние этой партии привело к ряду решительных действий. В 1477 году новый поход на Новгород закончился ликвидацией республиканского строя новгородцев. Знаменитый вечевой колокол был вывезен в Москву. А еще в 1474 году по ярославскому «сценарию» была окончательно ликвидирована самостоятельность Ростовского княжества. И, наконец, в 1478 году было произведено новое усмирение Ибрагима Казанского, попытавшегося воспользоваться войной Москвы с Новгородом и захватить Вятку.

Меж тем Ахмат продолжал собирать силы. Он сумел подчинить себе астраханское и крымское ханства и, возглавив коалицию ордынских сил, разгромил узбекского хана Шейх-Хайдера. Благодаря этому он сумел вывести в Поволжье многие среднеазиатские кочевья. Возобновив антимосковский союз с Литвой, Ахмат в 1480 году двинул свои огромные силы на Москву. Казимир, заручившись поддержкой польского сейма, также начал собирать войска. В случае объединения сил Ахмата и Казимира положение Москвы становилось крайне тяжелым. Но к счастью для москвичей, Менгли-Гирей при поддержке турок-османов вернул себе Крымское ханство. Верный союзному договору, он напал на польские и литовские земли, что не позволило Казимиру в решающий момент соединиться с Ахматом.

А в самой Москве положение было осложнено ссорой Ивана со своими братьями Андреем Вологодским и Борисом Волоцким, с которыми он не пожелал делиться совместными «примыслами». Сначала братья попытались воспользоваться волнениями в Новгороде, но после его разгрома ушли на границу с Литвой. Подобные вещи во Владимирской Руси раньше были обычным делом, но теперь пассионарное московское общество решительно осудило усобицу. Бояре с обеих сторон предприняли огромные усилия, чтобы погасить конфликт, и когда ордынцы уже показались у берегов Оки, им удалось примирить братьев, которые присоединили свои полки к московскому войску.

Как и при первом нашествии Ахмата, московские полки под командованием брата и сына Великого князя своевременно заняли рубежи по Оке и не дали ордынцам вторгнуться в пределы государства. Почувствовав силу и решимость русского войска, хан задумал совершить стремительный обходной бросок и вторгнуться в пределы Московского государства через Угру со стороны литовской границы. Но москвичи сумели упредить маневр ордынцев и отбили все попытки переправиться через реку. Московские войска продолжали сосредотачивать силы под командованием опытных воевод, таких как Даниил Холмский, и горели желанием дать решительный бой Ахмату.

Но Иван вновь находился в нерешительности. Он покинул войска и поехал в Москву советоваться с ближними боярами. Дальнейшие события развивались следующим образом. Практически все московское общество всеми силами старалось заставить своего государя вступить в решительную битву с Ахматом, а Иван с не меньшим упорством пытался от нее уклониться. Решительнее всех выступал архиепископ Вассиан. «Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши … дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я лицо свое перед татарами!» - гневно обращался он к Ивану. Даже сын Великого князя, Иван отказался выполнить приказ отца вернуться в Москву и остался в войсках. Под его руководством москвичи сумели устеречь тайный прорыв ордынских войск через Угру и сбросить врага с русского берега с большим уроном для Ахмата. Наконец, после двухнедельных раздумий, получив благословение от митрополита, Иван отправился к войску. Но едва прибыв туда, он начал переговоры о мире на условиях подчинения Орде. И только получив исполненное патриотическим духом послание Вассиана, Великий князь устыдился своей слабости и прекратил переговоры.

Так и продолжалось это «великое стояние» до самых холодов. Ни Иван, ни Ахмат не решались предпринимать решительных действий. Когда же реки покрылись льдом, Великий князь, опасаясь обхода, приказал передовым отрядам отступить к Кременцу, где он стоял с основными войсками. Затем Иван отошел к Боровску. В ответ на недовольство ратников, он пообещал стоять там до конца и принять, наконец, сражение. Но судьба так и не дала Великому князю возможность проверить себя в решительной битве. Узнав об отходе русских, ордынцы, простояв еще несколько дней, внезапно повернули назад и, разорив принадлежащие Литве русские земли, ушли в Поволжье. Произошло невероятное. Две огромные армии, простояв друг против друга почти три с половиной месяца, и так и не вступив в решающее сражение, стремительно бежали друг от друга. Непонятное бегство Ахмата историки объясняли тремя причинами. Во-первых, Ахмат так и не дождался помощи от Казимира. Во-вторых, он получил известие о примирении Великого князя с братьями, на конфликт которых он очень рассчитывал. И, наконец, в начале ноября на Угре установились небывалые морозы, к которым ордынцы, среди которых было много выходцев из Средней Азии, оказались не готовы.

Результаты этого «великого стояния» трудно переоценить. Москва из ордынского улуса превращалась в государство Московское, а ее князь – в государя Всея Руси. Причем она стала не просто государством, а крупнейшей и сильнейшей державой своего региона.

Казалось, что и сама судьба благоволила москвичам. Через несколько месяцев после этих событий, хан Тюменской Орды Ивак, соединившись с ногаями, напал на Ахмата. Хан Золотой Орды был убит, а созданный им с таким трудом кочевой союз распался. А в 1502 году Менгли-Гирей окончательно разгромил остатки некогда великого ханства. Так, под ударами крымских татар Золотая орда прекратила свое существование.

После гибели Ахмата Иван III осознал, наконец, свою силу и стал действовать смелее. Партия «решительных», возглавляемая Вассианом и Софьей Палеолог, окончательно взяла верх в борьбе за влияние на государя всея Руси. Почувствовав мощь московского государства, князья и бояре из Твери, Рязани, Смоленска, а также русских земель, принадлежавших Литве, толпами уходили в Москву. Особенно массовым был исход тверского боярства.

Дальнейшие события развивались стремительно. В 1485 году Иван совершил поход на Тверь и без боя присоединил ее к Москве. В 1487 году, после смерти хана Ибрагима, московские войска под командованием Дмитрия Холмского взяли Казань. Иван посадил там своего ставленника, сына Ибрагима, царевича Магмет-Аминя. В 1488-1489 годах была произведена масштабная операция по выведению из покоренного Новгорода и его колонии, Вятки «лучших» людей. Только из одного Новгорода во внутренние области Москвы было выведено более 7 тысяч семей купцов и «житых» людей, а на их место было переведено значительное количество семей московских бояр и детей боярских.

Торговое представительство Ганзы в Новгороде было ликвидировано, и торговля с немцами была прекращена. С экономической точки зрения это решение было серьезной ошибкой. Но Иван III пожертвовал экономическими выгодами ради продолжения линии на противостояние идейной экспансии Запада. Дело в том, что за немецкими купцами всегда шли папские миссионеры. Идеи унии церквей и различные ереси широко распространились среди новгородцев. Это не могло не вызвать опасений у молодого русского этноса, сложившегося на основе трепетного отношения к православию. Но все же следует признать, что поступив столь радикально, Иван «вместе с водой выплеснул и ребенка».

Наконец, в последнее десятилетие XV века множество мелких князей черниговских, северских и смоленских земель добровольно признали себя вассалами Москвы, а в Югре и Великой Перми местные князья были заменены московскими наместниками и эти огромные земли окончательно были включены в состав Московского государства.



В правление сына Ивана, Василия Ивановича процесс расширения Московского государства был продолжен. В 1510 году была ликвидирована Псковская республика и вскоре над ней была произведена экзекуция, подобная новгородской. Дело в том, что если в покоренных княжествах боярская верхушка выступала за подчинение Москве, о чем свидетельствовало её массовое бегство в столицу, то в республиках «верхи» были главными противниками подчинения. Поэтому Василий, продолжая политику отца, чтобы раз и навсегда пресечь сопротивление, и пошел на столь решительные действия.

А 1514 году, после очередного столкновения с Литвой, к Москве был присоединен Смоленск. В 1517 году были ликвидированы остатки самостоятельности Рязани. В обоих княжествах Василий продолжил политику ассимиляции населения, выводя семьи зажиточных людей в московские земли и заменяя их третьеразрядным московским боярством.



К
1523 году все верховские, черниговские и северские земли, ранее перешедшие под руку московского государя, были непосредственно включены в состав государства Российского, а их князья заменены московскими наместниками. Тогда же Москва впервые захватила кусок «Дикого поля» между Днепром и Северским Донцом (территория нынешних Харьковской и Сумской областей). За это время череда приобретений была омрачена только двумя потерями. В 1505 году Казань сумела отложиться от Москвы, а в 1532 году Литва вернула себе Гомель.

Владения московского государя достигли почти 2.5 млн. квадратных километров. Москва неожиданно возникла на горизонте европейской политики. На северо-западе она вышла на границы со Швецией и Ливонией. На западе граничила с Литвой. На юге вошла в соприкосновение с Турцией, захватившей Черноморское побережье и Приазовье, и ее вассалом Крымским ханством.

Рост уровня пассионарной энергии приводил к дальнейшему усложнению русской этнической системы. Из нового русского этноса выделись субэтносы беломорских рыбаков-поморов и челдонов-первопроходцев, выходцев из Великого Устюга. Последним суждено было в дальнейшем сыграть важнейшую роль в освоении бескрайних просторов Сибири. После принудительной ассимиляции, произведенной Иваном III, в состав русского этноса в качестве субэтносов вошли новгородцы, вятчане и псковичи. Высокий уровень пассионарности русских позволил им довольно быстро ассимилировать небольшие финские племена, такие как ижора, водь, весь, чудь заволоцкая и других. В короткий срок русскими субэтносами стали смоляне, рязанцы и северяне. В результате последних приобретений, границы Московского государства, за исключением северо-востока, в основном совпадали с ареалом распространения нового русского этноса и его субэтнических образований. То есть Московское государство в конце XV – начале XVI веков стало мононациональным русским государством.

А в Польше и Литве в это время также началось интенсивное движение православного народонаселения. Но причины и характер этого исхода были совершенно иными. После превращения Галиции в Русское воеводство Польши, там начался процесс закрепощения свободных крестьян. Усиление феодального гнета сопровождалось притеснением православной веры, то есть попытками ополячивания жителей Галича. Все это привело к массовому бегству православного населения из Галиции и внутренних областей Польши в запустевшие киевские и переяславские земли, принадлежавшие Литве. То есть, практически началось возвращение назад потомков тех, кто покинул эту землю в XII и XIII веках. И поток этот, по мере ослабления Золотой Орды и усиления Литвы, все более нарастал. Однако, в 1447 году, после поражения православной партии в гражданской войне и провозглашения сына Ягайлы, Казимира королем Польши и великим князем Литовским, Волынь, Подолия и Киевское княжество также были объявлены польскими воеводствами. И в них начались те же процессы закрепощения православных крестьян польскими магнатами и шляхтой. Кроме усиления крестьянских повинностей магнаты также монополизировали права на производство муки и алкоголя.

В этот период в Европе сложилась благоприятная для экспорта сельхозпродукции конъюнктура, стимулирующая ее товарное производство. Для повышения эффективности своих хозяйств магнаты стали сдавать имения и производства в аренду опытным управляющим. А так как лучшими управляющими оказались евреи, то очень скоро все имения, мельницы, винокурни, многочисленные харчевни и шинки, где население должно было приобретать спиртное, оказались в их управлении. Обеспечивая максимальную прибыль владельцам и не забывая себя, они умело выжимали из тяглого населения все соки, придумывая все новые повинности.

В период правления Казимира началась практическая реализация Городельской унии. В Литве по польскому образцу был создан сейм и образована шляхта, пользовавшаяся такими же правами и привилегиями, что и польская. Но условием получения привилегий был переход в католическую веру. Третий путь, выбранный в свое время молодым литовским этносом, оказался тупиковым. Уже к началу XV века языческий литовский этнос оказался в полной изоляции, окруженный западно-христианским, православным и исламским «мирами». А без искренних друзей и союзников ни один этнос выжить не может. И потому перед литовцами встал вопрос – продолжать ли попытки возглавить православную общность восточных славян или через союз с католической Польшей влиться в западноевропейский мир. И выбор этот определялся не экономическими или политическими выгодами, а комплиментарностью. Принять православие, оттеснить Москву и возглавить союз православных славянских земель, а затем, используя энергию литовского этноса, постепенно ассимилировать славянские народы – казалось бы, вот историческая перспектива, открывавшаяся перед блестящей Литвой.

Но «нет на свете царицы, краше польской девицы». Этнические симпатии не подвластны разуму. Более века литовские витязи, совершая набеги на Польшу, вместе с добычей привозили оттуда невест. Так, постепенно происходило проникновение польской культуры в литовский этнос, что в конечном итоге и обусловило победу католической партии в гражданской войне в Литве. А созданные Городельской унией условия предопределили «ополячивание» наиболее пассионарной части литовского этноса. Знатные литовцы, принимая католичество и становясь магнатами или шляхтой, постепенно вливались в польский этнос. Те же пассионарные литовцы, которые сохранили верность православию, уходили на службу к московскому князю. Так литовская пассионарность растеклась по соседям, реанимировав этнические процессы в этих странах. Парадоксально, но в результате унии изначально более мощная Литва оказалась поглощенной Польшей. А литовский этнос, растерявший свою энергию и так и не достигший акматической фазы, к XVI веку практически уже оказался в фазе инерции и постепенно сошел с исторической сцены.

При Казимире начался процесс насильственного внедрения униатства в православных землях Польши и Литвы, поддержанный верхушкой литовской православной церкви, ставшей богатейшим феодалом. Дело доходило до того, что магнаты-католики сдавали находившиеся на их землях православные храмы в аренду тем же евреям. А те уже брали плату с прихожан за право проводить в храмах службы. Все это вызывало резкий протест православного населения. И с середины XV века начался массовый уход наиболее активной, то есть пассионарной части православных жителей Польши и Литвы еще дальше на границу, в «Дикое поле». Там, по обоим берегам Днепра в районе Черкасс, смешиваясь с потомками половцев и черкасов, они образовали военизированные общины черкасских казаков. А благодаря высокой концентрации пассионарности, эти общины стали зародышем нового этнического процесса, приведшего в дальнейшем к возникновению самобытного украинского народа.

В Москве в этот период положение крестьянства было намного лучше. Крепостная зависимость еще отсутствовала. Повинности в пользу землевладельцев были несравнимо более легкие, чем в Польше и Литве. И то, что православные крестьяне, бежавшие из Польши от феодального и религиозного гнета, уходили не в Москву, а в «Дикое поле», красноречиво свидетельствовало о том, что этническое единство русских Литвы и Москвы уже давно перестало существовать. Сохранялось лишь единство веры, определявшее общую ментальность, то есть единство на суперэтническом уровне.

В 1530 году при польском короле Сигизмунде Казимировиче был принят знаменитый «литовский статут», определявший административно-политическую и культурную автономию Литвы в рамках Польско-Литовского государства. Согласно этому статуту притеснение православия в Литве было прекращено, а православные магнаты и шляхта получили равные с католиками права и привилегии. Одновременно городам Литвы было даровано «магдебургское право», согласно которому ремесленники объединялись в самоуправляемые цеха, защищенные от произвола местных магнатов. По статуту евреям было запрещено жить в православных землях Литвы, и они были выселены в католические области Польши. Принятие статута обеспечило лояльность православных литовских земель в борьбе Литвы с Москвой, и позволило отвести угрозу перехода всех русских земель Литвы под руку Москвы. Благодаря этой лояльности литовцам удалось одержать ряд побед над москвичами и вернуть Гомель.

Но, после ухода евреев доходность товарных хозяйств резко упала, и уже в 1533 году под давлением магнатов, не желавших терять свои прибыли, им было разрешено вернуться в Литву. Одним из условий их возвращения было участие в городских ополчениях. В случае войны евреи обязаны были выставлять 1000 человек конного войска. Но, впрочем, едва вернувшись и обустроившись, они купили себе полное освобождение от воинской повинности.

В то время как в Москве права и привилегии князей и бояр неуклонно сокращались в пользу государя-самодержца, в Польше происходили обратные процессы. Поэтому православная литовская шляхта, получив удовлетворение в вопросах веры, предпочла подчинение польской короне, проигнорировав своих московских единоверцев. Данный факт еще раз подчеркивает утрату этнического единства русских Литвы и Москвы. Не имея возможности создать независимое государство, православная верхушка русских земель Литвы из двух равносильных центров выбирала тот, который в данный момент лучше обеспечивал их экономические, политические и религиозные интересы и этнические связи роли уже не играли.

Стремительный рост Московского государства привел к дальнейшему изменению отношения к верховной власти, к московскому государю. Именно в период правления Ивана III в основном завершился процесс формирования представлений о власти государя, как власти, данной от бога. Самим Иваном и его окружением было предпринято ряд шагов в этом направлении. В 1472 году Великий князь Московский женился на племяннице последнего византийского императора, Софье Палеолог. Эта женитьба в глазах москвичей делала их государя приемником византийских императоров, а Москву – новым духовным и политическим центром мирового православия. Как отмечал Ключевский: «царевна, как наследница павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву как новый Царьград».

Благодаря влиянию Софьи и ее греческого окружения, в Москве укореняется более пышный церемониал и не виданная на Руси роскошь. Выписанные из Италии мастера строят новый каменный Успенский Собор, роскошную Грановитую палату и новый каменный царский дворец. Простота отношений бояр и государя постепенно исчезает. Изменение политического статуса потребовало и изменения титула. Во внешнеполитических актах московский князь стал именовать себя государем всея Руси, а в сношениях с малозначительными государствами, а также во внутренних отношениях Иван стал даже именоваться царем или самодержцем Всея Руси. Чтобы подчеркнуть свою преемственность византийскому императорскому дому, Иван взял себе византийский герб – двуглавого орла. Простое русское имя Иван уже не соответствовало пышности титулов, и потому московский государь стал именоваться церковно-книжным именем Иоанн.

Новое положение московского государя потребовало и новой генеалогии. Происхождение от «неумытых» варягов могло удовлетворить Великого князя, но не самодержца Российского. Было составлено сказание о происхождении Рюрика, предка русских князей от римского императора Августа. А вскоре появилось сказание о том, что Владимир Мономах, внук византийского императора Константина Мономаха, осуществлял совместное с императором правление всем православным миром и был венчан на царство, получив от императора царский венец, знаменитую шапку Мономаха. В течение жизни нескольких поколений в московское общество внедрялась мысль, что Москва – третий Рим, а четвертому не бывать.

Все эти нововведения были благосклонно встречены московским народом. Переход от постыдного положения ордынского улуса к статусу Великой державы льстил воображению москвичей. Тем более что переход этот осуществлялся благодаря их самоотверженным трудам и кровавым жертвам. И то, что жертвы и труды эти были не напрасны, что знамя защиты православия, поднятое благоверным Александром Невским, гордо реяло над просторами Русской равнины, еще больше укрепляла в них веру в самодержавные принципы. Уважение и преклонение москвичей перед своим государем хорошо выражают народные поговорки, появившиеся в начале XVI века: «Воля государева – воля божия», «то знает бог да великий государь» и других. Так, благодаря успехам в деле собирания русских земель, достигнутым под руководством государя-самодержца, державность и вера в доброго и справедливого царя на века укоренилась в сознании русских людей

Глава 5. Бурная молодость

Рубеж

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?

Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма!

Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…

Вольному сердцу на что твоя тьма?

А. Блок

Рубеж XV и XVI веков, по образному выражению Л.Н. Гумилева, характеризовался сменой цвета времени. Русский этнос вступил в акматическую фазу. Переход этноса из одной фазы в другую, как правило, происходит постепенно и не может быть определен каким-то конкретным моментом времени. Первые признаки этого перехода стали заметны в самом конце XV века. Но лишь после смерти Василия III всем стало окончательно ясно, что настали «другие времена».

Акматическая фаза иначе называется фазой перегрева. Постоянно растущая концентрация пассионариев и создаваемое ими пассионарное напряжение начинает превышать уровень, необходимый для нормального развития этноса. Ситуацию можно сравнить с паровым котлом, в котором заклинило предохранительный клапан. И если вовремя не снизить давление, то котел, то есть этническую систему может просто разорвать.

Избыток пассионариев приводит к тому, что они начинают мешать друг другу. Между ними начинается и постепенно приобретает все более ожесточенный характер борьба за «место под солнцем». В процессе этой борьбы у них резко меняется стереотип поведения, который пассионарии постепенно навязывают и всему этносу. Императивом поведения становится принцип: «Будь самим собой». То есть на первый план выходят личные интересы и устремления, хотя необходимость служить державе по-прежнему под сомнение не ставится.

Попробуем подробнее рассмотреть процесс перехода русского этноса в акматическую фазу. После присоединения к Москве большинства русских княжеств, перед Иваном III встал вопрос, как наиболее эффективно обеспечить их лояльность центральной власти. И здесь были возможны два варианта освоения присоединенных земель. Первый вариант – колониальный, предусматривал полную ликвидацию местных управленческих элит и замену их московским боярством. Этот вариант был реализован в Новгородской, Вятской, а позднее и в Псковской республиках. Причем наиболее радикальной экзекуции подверглась самая сильная и потому наиболее опасная, Новгородская республика. Как мы уже отмечали выше, Иван III выселил во внутренние области 7 тысяч наиболее влиятельных боярских, купеческих и житых семей, а его внук, Иван Грозный довершил начатое, истребив всех хоть сколько-нибудь активных и влиятельных новгородцев. Таким образом, новгородский этнос был окончательно ассимилирован москвичами.

Но подобный подход был неприемлем при подчинении княжеств всей Владимирской земли. Старинное московское боярство чисто физически не смогло бы «в одночасье» заменить княжескую и боярскую элиту во всех вновь присоединенных землях. К тому же бояре в этих княжествах, сохранившие «предание» о праве свободного перехода, не видели ничего страшного в смене «хозяина» и искренне стремились перейти под руку сильного московского князя. Оттолкнуть их от себя было бы непростительной политической ошибкой. Многочисленные удельные князья и их бояре, лишенные своих земель, неизбежно оказались бы в Литве. И эта активная и, в таком случае, уже враждебная Москве масса служилых людей, сохранявшая многочисленные связи в своих землях, могла существенно изменить соотношение сил в извечном противостоянии москвичей и литовцев, и спровоцировать усиление желания многих владимирских земель отдаться под руку Литвы. Поэтому московское правительство пошло по пути сохранение за прежними владетелями прав на управление ранее принадлежавшими им землями. Причем, получая статус наместника московского государя в своих бывших уделах, князья даже длительное время сохраняли за собой ряд государственных функций, таких как право безапелляционного суда и некоторых других.

В результате, количественный и качественный состав московского боярства резко изменился. Значительное число бывших удельных князей получили статус бояр. И само это понятие претерпело существенное изменение. Как мы отмечали ранее, в Великом княжестве Московском боярами назывались наиболее значительные, знатные дружинники, обладавшие крупными вотчинами и собственными дружинами и служившие князю по договору, предусматривающему свободный отъезд без потери вотчин. В Московском же государстве боярами стали именоваться члены боярской Думы, назначаемые государем. То есть, слово боярин стало означать государственную должность. Причем должности эти занимали, становясь боярами, в основном многочисленные Великие и удельные князья присоединяемых к Москве земель.

Концентрации бывших удельных князей в столице способствовали сами московские государи. Не очень веря в лояльность бывших соперников, они старались держать их при себе, под присмотром. Вместе с князьями в Москву перебирались и их бояре. А так как искони считалось, что владетельный князь не мог быть ниже боярина, то бывшие Великие и удельные князья из Суздаля, Ярославля, Ростова, Твери, Рязани и Литвы быстро вытеснили с первых ролей в боярской Думе потомков старинных московских боярских родов, а также способствовали продвижению «наверх» своих бояр. Кроме того, в конце XV века усложнению московской боярской системы способствовал приток татарских царевичей и князей из Казани, Крыма и Волжской Орды.

Естественно, что все это вызывало серьезное недовольство старинных московских бояр, незаслуженно отодвинутых на второй план, и процессы изменения структуры московского боярства протекали очень болезненно. Для упорядочения запутанных взаимоотношений «новых» и «старых» бояр была сознана знаменитая московская система местничества, настолько любопытная, что она заслуживает подробного рассмотрения.

Согласно этой системе, в Москве XVI века при назначении служилых людей на высшие должности стали руководствоваться не их личными качествами, как это было в фазе подъема, и не субъективным мнением начальства, а относительным служебным значением фамилий, к которым они принадлежали, и генеалогическим положением каждого из них в своей фамилии. Это фамильное значение лица по отношению к другим лицам как своей собственной, так и чужих фамилий называлось его отечеством. Отечество каждого высчитывалось с математической точностью. Местнический счет подразделялся на простой – по родословцу, и двойной – по родословцу и по разрядам. Счет по родословцу определял генеалогическое отношение лица к его родичам. А двойной счет определял отечество лица по отношению к членам других фамилий.

Согласно родословцу, первое место в семейной иерархии принадлежало старшему брату, два следующих – двум его младшим братьям, четвертое место – его старшему сыну и равному ему четвертому брату. Пятое место принадлежало второму сыну старшего брата, старшему сыну второго брата и пятому брату. Ну и так далее. То есть, по основному правилу родословной арифметики старший сын всегда занимал четвертое место относительно своего отца и был равен третьему дяде. Таким образом, отечество каждого из родичей определялось его сравнительным расстоянием от общего предка и измерялось местами.

Генеалогическое расстояние между лицами одной и той же или разных фамилий, назначаемых на различные должности, должно было соответствовать иерархическому расстоянию между этими должностями. Для этого все должности каждого ведомства были расположены в порядке старшинства, составив иерархическую лестницу служебных мест. Если родственники назначались на должности по одному ведомству, то младший должен был получить должность, которая отстояла от должности старшего на столько мест, на сколько мест по родословцу младший отстоял от старшего.

Сложнее был счет, определявший местнические отношения между членами разных родов. Если члены двух разных фамилий назначались на службу по одному ведомству, они для проверки назначения высчитывали, какое между ними расстояние по служебному отечеству, используя разряды. Разрядами назывались росписи назначений на высшие должности, которые велись Разрядным приказом и сводились в погодные разрядные книги. В 1556 году был составлен Государев разряд – официальная разрядная книга за 80 лет, начиная с 1475 г. Таким образом, именно эта дата может считаться началом системы местничества в Москве. В разрядах «совместники» искали прецедента из прежних лет, где бы их предки также служили вместе, и вычисляли ранговое расстояние, какое лежало между занимаемыми ими должностями. По этому расстоянию определялось сравнительное отечество их фамилий. Определив отношение фамилий по разрядам, оба назначенных «совместника» брали свои родословцы и по ним высчитывали свое генеалогическое расстояние каждый от того своего предка, который встретился на службе в найденном случае с предком другого. Если расстояние это было одинаково у обоих, то они могли быть назначены на такие же должности, т. е. с таким же иерархическим расстоянием, какое было между должностями их предков. Но если один из совместников отстоял от своего предка дальше, чем его соперник от своего, он должен был спуститься ниже на соответствующее число мест.

Так как в период становления местнической системы, великие и удельные князья, становясь наместниками в своих бывших княжествах, приобретали наивысшие государственные должности, то и их фамилий заняли главенствующее положение в боярской системе Москвы. Высший слой московского боярства составили князья Шуйские – потомки Великих князей Суздальских, князья Пенковы – потомки Великих князей Ярославских, князья Ряполовские – потомки Великих князей Стародубских, князья Бельские, Мстиславские и Патрикеевы – потомки литовских князей из рода Гедемина, а также князья Лобановы - потомки князей Ростовских. Из старого московского боярства в верхнем слое сумел сохраниться только род Захарьиных-Кошкиных. Средний слой боярства составили потомки удельных князей. Микулинских и Холмских из Твери, Курбских из Ярославля, Воротынских, Одоевских и Белевских из Чернигова, Пронских из Рязани. В этом слое удержались и знатнейшие фамилии старинного московского боярства: Вельяминовы, Давыдовы, Бутурлины, Челяднины и другие. Второстепенное московское боярство и потомки мелких удельных князей, а также боярство из присоединенных княжеств образовали третий и последующие разряды.

Сложившаяся жесткая система местничества на первых порах смогла упорядочить взаимоотношения этой разношерстной массы служилых московских людей. Однако в дальнейшем, именно жесткость и консервативность иерархии боярских родов стала серьезным препятствием для нормального функционирования государственной системы. Усиливающаяся с каждым годом запутанность местнических счетов, приводила к многочисленным конфликтам при назначении на должности. По мере усложнения структуры ведомственных должностей с каждым годом становилось все труднее подобрать на должность человека, отношение отечества которого к отечествам других должностных лиц соответствовало бы рангам занимаемых ими должностей. Московский государь практически был лишен возможности как-то влиять на выбор претендентов на высшие должности, так как назначение определялось не личными достоинствами и заслугами претендента, а его отечеством. Ничто, никакие угрозы и наказания не могли заставить боярина согласиться занять должность, не соответствующую его отечеству, так как это грозило потерей чести и понижением отечества всего его рода. Талантливым и энергичным, но не родовитым пассионариям в этой системе уже не оставалось шансов подняться наверх. В фазе подъема, когда пассионарии были еще не столь многочисленны, каждый из них был ценен для государства и потому мог рассчитывать занять положение, соответствующее его способностям и заслугам. Теперь же пассионариев в Москве стало слишком много. Жесткая система местничества законсервировала раз установившиеся соотношения между ними, и какое-либо ненасильственное изменение их положения стало невозможным.

Вчерашние соперники московского князя, став его высшими боярами, несмотря на сохранение за ними их бывших вотчин, естественно не испытывали особого восторга от перемены своего положения. Бескорыстное служение новой отчизне не могло входить в их планы. Как мало эти «новые» бояре были похожи на тех, кто на своих плечах поднимал величие Москвы, кого так ценили и любили первые московские князья, кто готов был «умереть, но не подвести своего государя». Главной их задачей становилось извлечение максимальных материальных выгод из своего нового положения, путем получения наиболее важных и выгодных должностей. Улучшить свое положение путем отъезда к другому князю стало невозможно, так как других удельных князей уже не осталось. В XVI веке отъехать можно было только в Литву, а это было уже государственной изменой. Последней попыткой отъезда был переход в 1479 году князя Оболенского, обиженного Иваном III, к его брату, Борису Волоцкому, закончившаяся казнью героя новгородской войны. Поэтому продвигаться наверх в условиях жесткой системы местничества московские бояре могли только путем устранения своих конкурентов.

Но и старинное московское боярство, незаслуженно отодвинутое на задний план, не могло быть довольно своим положением, и неизбежно должно было принять правила игры, навязанные «новыми» боярами. Такая концентрация неудовлетворенных пассионарных честолюбцев неизбежно должна была привести к жестоким столкновениям, борьбе каждого с каждым и всех против всех, столь характерной для акматической фазы. А единственным полем для этой борьбы, неосторожно оставленным боярам московскими самодержцами, стала борьба за выбор престолонаследника.

Первые московские государи, утвердив принцип передачи власти по прямой нисходящей линии, оставили за собой право решать, кто из сыновей будет венчан на царство. И сразу же вокруг наследников стали формироваться боярские партии, боровшиеся за продвижение своего кандидата и устранение конкурентов. Первые проявления этой борьбы были отмечены на рубеже XVI века. Тогда шла ожесточенная, хотя и скрытая борьба между партией внука Ивана III, царевича Дмитрия и его матери Елены и партией царевича Василия, сына Ивана III от Софьи Палеолог. «Новые» бояре, недовольные усилением самодержавных порядков, связываемых с влиянием Софьи, выступали за Дмитрия и Елену. Дело в том, что Елена была дочерью господаря Молдавского Стефана. А в Молдове бояре имели колоссальное превосходство в правах по сравнению с московским боярством. Поэтому знатнейшие «новые» московские бояре справедливо надеялись с ее помощью значительно расширить свои привилегии. Старинные же московские бояре, недовольные своим второстепенным положением, выступали за Софью и Василия, надеясь, что сильная державная власть «укоротит» удельных «выскочек» и даст возможность исконному московскому боярству восстановить свое положение. Вначале, в борьбе за влияние на Великого государя верх одержала партия Елены и Дмитрия. В 1498 году царевич Дмитрий был торжественно венчан на царство и стал соправителем Ивана. Венчание сопровождалось массовыми казнями и репрессиями бояр, сторонников Софьи и Василия, пытавшихся составить заговор против Дмитрия. Однако уже в 1499 году партии Софьи удалось переломить ситуацию. При этом были подвергнуты опале наиболее влиятельные сторонники Елены, князья Патрикеевы и Ряполовские. Семен Ряполовский был казнен, а князья Патрикеевы лишены имущества и пострижены в монахи. 1502 год был ознаменован окончательной победой Софьи и ее сына. Василий стал соправителем отца, а Дмитрий и его мать, после уничтожения их сторонников, были заключены в темницу.

В 1525 году очередное противостояние боярских партий было вызвано решением Василия III развестись и отправить в монастырь бездетную Соломонию Сабурову. Вопреки значительной боярской оппозиции, выступавшей за строгое соблюдение норм православия и тайно поддерживавшей его брата Юрия, Василий вторично женился на Елене Глинской. А та была племянницей знаменитого Михаила Глинского, который еще недавно претендовал на стол Великого князя Литовского и, потерпев неудачу, вместе со всем родом перешел на службу к московскому государю. Закулисная борьба, сопровождавшаяся распространением слухов о бесплодности Василия, о рождении Еленой детей от ее фаворита, князя Овчины-Оболенского, завершилась поражением сторонников Юрия. А род князей Глинских, породнившись с царем, вошел в высший слой московского боярства. Вместе с ними в высшие круги сумели пробиться и старинные московские некняжеские роды Воронцовых-Вельяминовых, Головиных-Ховриных и Тучковых-Морозовых. Первое же место в боярской иерархии к концу правления Василия получили князья Шуйские.

Ожесточенная борьба боярских родов, в период правления первых грозных самодержцев протекала в основном закулисно. Однако после смерти Василия III, в период регентства Елены Глинской при малолетнем сыне Иване IV она вылилась в открытую схватку боярских партий. Сразу после смерти Василия был разоблачен заговор бояр в пользу дяди Ивана, князя Юрия Дмитровского, в результате которого Юрий и его сторонники были заключены в тюрьму. Через год борьба между Михаилом Глинским и Овчиной-Оболенским за влияние на княгиню-регеншу закончилась победой последнего. Глинский скончался в тюрьме. Вместе с ним были репрессированы князья Воротынские, Бельские и боярин Воронцов. Вскоре группа бояр, недовольных возвышением Овчины-Оболенского, подтолкнула к измене другого дядю Ивана, Андрея Старицкого, который решил опереться на новгородцев. Правительству Елены удалось подавить восстание. Князь Андрей и его бояре были репрессированы, а сотни новгородцев – повешены.

Естественно, торжество фаворита Елены вызывало зависть у знатнейших бояр и, прежде всего, занимавших первое место при Василии III князей Шуйских. В 1538 году Елена внезапно умерла, и поползли слухи о ее отравлении не без участия главы клана Шуйских, Василия. Всесильный фаворит Овчина-Оболенский был умерщвлен в тюрьме, а его сестра, мамка малолетнего государя, была пострижена в монахини. Репрессированные Еленой князья Бельские и Шуйские вернулись из тюрем. После этого началось бурное время боярского правления, сопровождавшееся войной боярских партий, группировавшихся вокруг двух наиболее влиятельных на тот момент боярских родов Шуйских и Бельских, и разграблением царской казны. Вначале верх взяли Шуйские, затем Бельские. Однако, в 1543 году Шуйские совершили контрпереворот, сопровождавшийся погромами, происходившими на глазах у малолетнего царя. Иван Бельский был убит, а его многочисленные сторонники отправлены в ссылку. Иерархия боярских родов вновь подверглась существенной перетряске.

Система местничества смогла упорядочить назначения на должности, но не могла помешать боярам резать друг друга. Если более родовитый соперник мешал занять выгодную должность, то его нужно было устранить. К боярским группировкам примкнули пассионарии из «низов», и вскоре вся столица разбилась на несколько враждебных лагерей. Именно тогда московское общество реально ощутило, что «романтический» период всеобщего подъема завершился, и что «своя рубашка» все же ближе к телу. Поэтому 1533 год можно определить как рубеж, определивший явный переход в акматическую фазу.

Но далеко не все пассионарии из «низов» горели желанием служить орудием аристократических разборок. Сытая холопская жизнь в лучах боярской славы многих не удовлетворяла. Их манил простор и вольная жизнь, полная опасностей. Количество таких людей, ищущих приключений на свою голову, в акматической фазе резко возросло. И путь их лежал на границу, которая в то время представляла собой степные пространства «Дикого» поля на юге и юго-востоке и огромные таежные массивы на северо-востоке. Тогда и началось движение на восток за «мягким золотом» челдонов-первопроходцев, в основном, выходцев из Великого Устюга. Сначала купцы освоили морской путь через Обскую губу в таежную часть Западной Сибири, а затем уже и переселенцы начали осваивать сухопутный маршрут через Северный Урал. Продвигаясь на восток, они строили остроги и «объясачивали» местное население. А другие удальцы уходили на юг, в «Дикое» поле и присоединялись к казакам.

Здесь следует отметить, что существует значительное число версий о происхождении казаков и разброс мнений по этому вопросу очень велик. На одном полюсе – традиционная социальная версия о беглых крестьянах, воспользовавшихся разгромом Ордынских татар и сумевших освоить благодатные донские черноземы. На другом – версия о древнем народе, ставшим известным в средние века под именем казаков. У этой версии имеется множество подверсий. Самая фантастическая из них ведет казаков от скандинавов-русов. Другие авторы идентифицируют казаков с хазарами, внутренними булгарами (торками, берендеями, черными клобуками, ясами), печенегами, половцами и их различными сочетаниями. Обе полярные версии не выдерживают критики. Безусловно, беглые крестьяне не смогли бы в короткий срок создать новую этническую общность и выжить в столь опасном соседстве с крымскими татарами и ногаями. Но и традиционный уклад жизни рыболовов-хазар и скотоводов-булгар был весьма далек от образа жизни казацкого народа-войска. И понадобились традиционная доблесть и военные традиции осколков древних тюркских народов и пассионарность русских вольнодумцев, чтобы сложилась новая устойчивая этническая система со столь оригинальным стереотипом поведения.

Впервые в летописях термин козаки (казаки в современной транскрипции) был применен к рязанским пограничникам. После падения Золотой Орды степные территории Северного Причерноморья и бассейна среднего и нижнего Дона остались без контроля. И, с конца XV, туда устремились «вольные» люди из Москвы и русских земель Литвы. Из Москвы на Дон, Хопер и Среднюю Волгу бежали те, кого не устраивали строгие, полумонашеские порядки московского государства, в котором начались процессы постепенного ограничения свободы тяглых и служилых людей. Те, кто чувствовал в себе «силушку великую», но, из-за сложившейся к концу XV века уникальной системы местничества, уже не мог рассчитывать на карьеру и успех в Москве. Но приходили они на Дон не как крестьяне, ремесленники или дворяне, а как «свободные атомы», вырвавшиеся из своей этнической системы. Обладая высокой пассионарностью, они смешивались с такими же «свободными атомами» из сохранившихся там потомков хазар (бродников) и внутренних булгар (черкасов) и других тюркских кочевых народов. Эти удальцы образовывали военизированные общины, которые быстро переросли в субэтносы донских, волжских, а позднее – уральских и сибирских казаков. В начальный период своего существования казацкие общины строились на принципах военной демократии. Все население казачьей общины-войска было лично свободным. Все руководящие должности (атаманы, полковники, сотники и другие) были выборными, и все имели равные права при выборах. Основным занятием казаков в мирное время была охота, рыболовство и бортничество. Земледелием казаки до конца XVII века не занимались.

Но мирные периоды в жизни казачества были крайне редки. Жизнь в диком поле проходила в постоянной борьбе с кочевниками из Крымского, Казанского, Астраханского и Узбекского ханств, а также Ногайской Орды, во взаимных набегах. И военная добыча в период становления казачьих общин являлась едва ли не основным источником их существования. Для выживания в условиях постоянной опасности требовалась жесткая дисциплина и непрерывное совершенствование боевого мастерства. Столь необычные жизненные условия при наличии высокого уровня пассионарной энергии пограничников привели к формированию среди потомков смешавшихся русских беглецов и тюркских удальцов оригинального стереотипа поведения. Его отличие от стереотипа поведения русских было столь велико, что можно утверждать - к концу XVI века на границе сложился особый этнос со сложной внутренней структурой, полученной путем разделения на казацкую старшину и голытьбу. Национальные черты казаков прямо указывают на этнические компоненты, из которых они сложились. Навыки рыболовства и склонность к речным долинам они получили от хазар. Воинскую доблесть, любовь к коню и вольным степным просторам – от черкасов. Веру, язык и пассионарную энергию от русских. Но, несмотря на огромные различия в поведении, в Москве этих разбойников с православным распятием на шее все же считали своими, выполнявшими важную функцию прикрытия степных границ. К ним исправно отправлялись обозы с оружием, боеприпасами, хлебом и даже с жалованием.

Но не только сибирская тайга и степные просторы стали местом приложение сил пассионарных простолюдинов. Некоторые из них становились главарями разбойных шаек, вновь начавших орудовать в московском государстве. И количество этих шаек неуклонно возрастало, пополняясь толпами субпассионариев. Смена этнического стереотипа поведения при переходе в акматическую фазу, позволила этим деструктивным элементам получить, наконец, пассионарных вождей и сполна проявить свои низменные устремления. Уже забытые после Ивана Калиты и его приемников, «повывевших татей», грабежи и разбой, вновь стали широко распространяться на московской земле. В этих условиях, в 1497 году появился новый судебник Ивана III. Его главным отличием стал значительный перечень преступлений, которые карались смертной казнью. Широко стала применяться торговая казнь, то есть публичная порка, неизвестная древнерусскому праву. Пытки стали основным инструментом дознания при расследовании любых сколько-нибудь серьезных дел. Но даже эта жесточайшая система наказаний не могло изменить ситуацию. Воровство и разбой продолжали нарастать.

Смена этнической фазы проявилась не только в светской, но и в духовной жизни русского этноса. В период фазового перехода, характеризуемого резкой сменой стереотипа поведения и связанного с этим «брожением в умах», резистентность этноса, то есть его сопротивляемость внешним влияниям резко снижается. Это создает благоприятные условия для проникновения в этнический организм различных чуждых ему идей. Именно в этот период русское православие подверглось серьезному испытанию в результате проникновения в него антихристианского по сути учения, названного современниками «ересью жидовствующих».

Ересь эта появилась в Новгороде в 1470 году, перед самым захватом его Москвой. Она была принесена туда евреями: Схарией, Иосифом Шмойло и Моисеем Ханушем, пришедшими вместе с литовским князем Михаилом Олельковичем, присланным польским королем по просьбе новгородцев. Потому она и была названа ересью жидовствующих. Схария, бывший известным астрологом, магом и чародеем, вместе с товарищами сумел вовлечь в ересь новгородских священников: Дионисия и Алексея и их семейства. Благодаря влиятельности и популярности последних, им в короткий срок удалось обратить в свою веру множество других священников, диаконов и мирян. Новгородский этнос, глубоко погрязший в фазе обскурации, утратил нравственные ориентиры и оказался легкой добычей еретиков.

Сама ересь, несмотря на внешнее сходство и источник возникновения, не имела отношения к собственно иудаизму. Тем более что иудаизм - это учение об избранном народе и иудеем в то время можно было только родиться, но нельзя было стать. Митрополит Макарий, описывавший это лжеучение, прямо называл его адептов не еретиками, а отступниками. То есть это учение было не христианской ересью, а учением, полностью его отрицающим. Подобно иудеям, еретики утверждали единство бога и отрицали Святую Троицу. Они утверждали, что Христос был простым человеком, а истинный Мессия еще не приходил. Отсюда вытекало отрицание всех христианских святынь, таинств, писаний, икон, монашества и прочего. Л.Н. Гумилев определял это течение, как теистическую антисистему или систему негативного мировоззрения. Подобные системы характеризуются отрицанием реального мира во имя тех или иных абстрактных идей. Они призывают в корне изменить мир, предварительно разрушив его. Антисистемы довольно часто возникают в период перехода в акматическую фазу при наличии контактов на суперэтническом уровне. Не избежал этого и русский этнос.

То, что у истоков этой антисистемы стояли евреи, безусловно, свидетельствовало об их стремлении разрушить православие изнутри. Дело в том, что лишенные Родины и разбросанные по всему миру евреи, тем не менее, представляли собой единый суперэтнос, скрепленный иудаизмом. А любой этнос, как всякое природное явление, стремиться создать наиболее благоприятные условия для своего расширения и развития. И победу в этой борьбе за место под солнцем одерживает тот, кто сможет навязать окружающим свой стереотип поведения. Главным же препятствием для развития еврейского суперэтноса в Европе был католический абсолютизм на Западе и православное самодержавие на Востоке.

Западная Европа в XV веке вступила в фазу надлома и раскола этнических полей. Начавшаяся под напором нарождавшейся буржуазии Реформация католической церкви сумела примирить христианскую мораль Нового завета с духом предпринимательства и наживы. Реформация создала предпосылки для будущего всевластья Капитала, что открывало широкие перспективы развития еврейского суперэтноса на Западе. Но с русским православием фазы подъема, решительно отвергшим унию с католицизмом, иудаизм не мог ужиться категорически. Жесткая православная система, строго соблюдавшая принципы Нового Завета, не оставляла еврейству никаких шансов на занятие ведущих позиций в России. Поэтому ослабление русского православия объективно становилось одной из главных задач иудаизма, и философия антисистемы явилась наиболее действенным оружием в этой борьбе.

Но, открытое объявление материального мира злом, подлежащим уничтожению, естественно, не может находить поддержки у неподготовленных адептов. Поэтому характерным признаком всех антисистем является использование лжи, как принципа их существования. Ерисархи постепенно вовлекают новообращенных, предлагая пытливым умам оригинальные объяснения различных противоречий традиционных учений и решения жизненных проблем. И лишь укрепившимся в ереси открывался подлинный смысл и цели учения.

Подобное поведение было характерно и для новгородских еретиков. Дионисий и Алексей демонстрировали аскетизм и внешнюю благочестивость поведения, чем заслужили всеобщее уважение окружающих. С твердыми в вере они вели себя как верные православные христиане. Но колеблющихся и любопытных постепенно совращали с «пути истинного», пользуясь невежеством новгородцев и незнанием ими основных догматов православия. При этом строго соблюдалась тайна организации, и много лет еретики успешно скрывали свою деятельность от центрального правительства и митрополии. Дионисий и Алексей, всячески демонстрировавшие свое рвение к православной вере и святость поведения, так понравились Ивану III, посетившему в 1480 году свою новую вотчину, что он перевел их в Москву, в Успенский и Архангельский соборы. И после этого ересь начала распространяться в высших слоях московского общества. Среди вовлеченных в тайную секту оказался будущий митрополит Зосима, знатнейший дьяк Федор Курицын и даже мать царевича Дмитрия, Елена. Распространению ереси в Москве способствовало повальное увлечение населения астрологией и разного рода гаданиями, что активно использовали еретики.

Новгородскому архиепископу Геннадию удалось раскрыть практически всю новгородскую организацию отступников, но те бежали в Москву, под покровительство Курицына. Когда же, в 1489 году митрополитом был избран Зосима, тайный еретик, над русским православием нависла серьезная угроза. Тогда Геннадий напрямую обратился к другим епископам, и те добились созыва Собора против еретиков. Сам Геннадий происками отступников на Собор допущен не был, но благодаря предоставленным им материалам, сектанты были преданы проклятию и отлучены от церкви. Но разоблачены были далеко не все. Зосима, больше всех проклинавший уже разоблаченных еретиков, а также Курицын остались на своих местах и продолжили активное распространение ереси. При этом многие православные, пытавшиеся разоблачить Зосиму, сами оказывались в заточении и лишались всего имущества по указам государя, попавшего под влияние отступников. Для противостояния авторитету митрополита должен был появиться не меньший общепризнанный духовный авторитет. И он явился в лице Иосифа Волоцкого.

Иосиф, в миру Иван родился 12 ноября 1440 годы в родовом селе Язвище под Волоколамском в семье мелкого боярина. Как и многие русские подвижники веры, он рано обнаружил склонность к иноческой жизни, способности к наукам и острый, пытливый ум. В двадцать лет он постригся в монахи под именем Иосифа и поступил в монастырь к знаменитому старцу Пафнутию Боровскому. Там он с «величайшей ревностью исполнял тяжелейшие послушания» и заслужил всеобщее уважение. Уже в первые годы монашества обнаружился его дар сильного влияния на окружающих. Под действием проповедей Иосифа его родители и оба брата ступили на стезю монашества. Причем братья достигли высокого положения в церковной иерархии. Один стал архиепископом Ростовским, а другой – епископом Тверским.

Через семнадцать лет подвижнического служения Иосиф был назван умиравшим Пафнутием своим приемником. Став игуменом, Иосиф решил ввести строжайший общежительный устав времен Сергия Радонежского, но, не найдя понимания у части братии, покинул монастырь. Вернувшись на родину, он удалился в глухую «пустынь», где по примеру первых русских иноков-пустынников начал создавать монастырь. Слава о его благочестии и книжной мудрости быстро распространилась на Руси. Новый монастырь стал наполняться иноками, среди которых было много людей знатного происхождения, которые при пострижении жертвовали монастырю значительные земли и имущество. Благодаря этому Волоцкий монастырь, подобно Сергиевой лавре, быстро расцвел и стал в один ряд с наиболее значительными традиционными центрами православной духовности. Сам Иосиф, как и Сергий Радонежский, воспитывал свою братию, прежде всего, личным примером. Вскоре уже для всей страны «преподобный Иосиф сиял как светило». Благодаря его редкому дару слова и умению вести увлекательные и назидательные беседы, множество знатных бояр, вельмож и князей стремились заполучить его себе в духовники.

И вот к такому непререкаемому авторитету обратился Геннадий Новгородский в борьбе с опасной ересью. Иосиф со всей страстью своей пассионарной натуры и публицистическим талантом вступил в схватку с высокопоставленными ерисархами. В 1493 году он написал свой знаменитый «Просветитель», в котором разоблачил еретиков и их главу, митрополита Зосиму. Одновременно он направил страстные послания к наиболее влиятельным и твердым в вере епископам, призывая их ополчиться на отступника митрополита. Призыв его не остался без ответа и уже в 1494 году Зосима вынужден был покинуть митрополию. Но братья Курицыны и многие другие знатные еретики остались на своих местах. В борьбе за выбор наследника сектанты естественно поддерживали Дмитрия, надеясь на его мать, отступницу Елену. Но вскоре Иосифу, который постепенно приобрел влияние и на Великого князя, удалась разъяснить Ивану всю опасность ереси для православия, и Елена с сыном были подвергнуты опале. Вместе с ней был репрессирован и ее наиболее ярый приверженец, Василий Патрикеев, который поэтому был также заподозрен в ереси и в наказание – пострижен в монахи с именем Вассиана. Для исправления он был направлен в скит к знаменитому старцу Нилу Сорскому. Наконец, длительная борьба Иосифа за полное искоренение ереси в 1504 году увенчалась успехом. Иван III приближался к могиле и, думая о спасении души, решился, наконец, выдать основных еретиков, к которым так сильно благоволил, на расправу Иосифу. Церковный Собор, на котором главный обличитель выступил с пламенной речью, предал отступников церковному проклятию. Иван Курицын и ряд главнейших еретиков были приговорены к сожжению. Множество отступников было заключено в тюрьмы, а раскаявшиеся были разосланы по монастырям. Антисистема была разгромлена, но как показали дальнейшие события – не до конца.

Переход в акматическую фазу сопровождался не только ударом по православию извне, но и внутренней борьбой пассионарных иерархов русской православной церкви. Борьба эта в истории церкви получила название противостояния «иосифлян» и «нестяжателей». Главой партии «иосифлян» был сам Иосиф Волоцкий, а «нестяжателей» - Нил Сорский.

Нил Майков родился в 1433 году, в Белозере. В юности был пострижен в монахи в Кирилло-Белозерском монастыре. В молодости совершил длительное паломничество на «Восток» и долгое время провел на знаменитом Афоне. Изучил греческий язык и познакомился с творениями отцов церкви и многими другими духовными произведениями, мало известными или совсем не известными на Руси того времени. Вернувшись в родной монастырь, он через некоторое время покинул его и основал на реке Соре первый в России монашеский скит, отчего и стал называться Сорским.

Жизнь в ските сильно отличалась от традиционного монастырского общежития. Монахи жили в отдельных кельях, общее монастырское имущество отсутствовало. Количество монахов в ските строго ограничивалось. Настоятель, выбираемый самими монахами, не имел каких либо административных функций и выступал скорее в роли добровольного советчика. Скит был полностью отделен от мирской жизни. Вокруг него не создавалось поселений. Монахи не допускали в свои церкви мирян, не принимали у населения «заказов» на поминальные богослужения, не занимались просветительством и врачеванием, не содержали нищих и странствующих. При этом строго запрещалось принимать от мирян недвижимое имущество и капиталы. Все должны были питаться от трудов своих.

Целью инока Нил считал внутреннее совершенствование. В отличие от традиционных представлений о монашестве, он скептически относился к внешним проявлениям благочестия: строгому посту, бдениям, метаниям, псалмопениям. Он утверждал, что без внутреннего совершенствования души, все эти внешние подвиги благочестия ведут лишь к тяжкому греху тщеславия. Нил считал, что монах, прежде всего, должен тщательно изучать Священное писание и строго руководствоваться им в своей жизни. Монашество в его представлении было уделом немногих избранных. Они своим примером духовной святости должны были поддерживать веру в других православных, сталкивающихся с мерзостями мирской жизни.

Первое столкновение Иосифа Волоцкого и его сторонников с Нилом Сорским и его последователями, заволжскими «старцами» произошло по вопросу о церковном имуществе. Нил, в полном соответствии со своим представлением о назначении монашества, решительно выступил против того, чтобы монастыри владели землями, особенно землями с крестьянами. Он считал, что ведение хозяйственной деятельности и извлечение доходов противоречит задачам монашества и развращает его. Поэтому Сорский предлагал передать все монастырские земли и огромные богатства монастырей в государеву казну. За это он и его последователи и были названы «нестяжателями».

Идеи нестяжательства естественно нашли понимание у московских государей. Московское правительство остро нуждалось в населенных землях для наделения ими многочисленных служилых людей. К XVI веку монастыри владели огромными вотчинами со значительным населением, которые традиционно не облагались налогами. В результате казна не досчитывалась огромных сумм, а Великий государь не мог в должной мере обеспечивать потребности своего служилого класса. Но Иван III не решился открыто поддержать идеи Нила Сорского. В 1503 году был созван церковный Собор, на котором ярым защитником церковных земель и имущества выступил Иосиф Волоцкий, к которому, естественно, присоединилось все высшее «белое» и «черное» духовенство. Под действием предоставленных ими аргументов, Великий государь вынужден был согласиться на сохранении монастырских земель. Точка зрения «иосифлян» в этом вопросе восторжествовала.

А доводы эти были следующими. По мнению Иосифа Волоцкого, монастыри на Руси традиционно существовали не только для спасения душ наполнявших их иноков, но и выполняли важные социальные функции. При них существовали школы и больницы, в которых бесплатно приобщались к грамоте и врачевались низшие слои населения. Монастыри служили приютом для сирот и немощных, кормили нищих и странствующих, оказывали помощь населению при различных бедствиях. Монахи занимались воспитательной и просветительской работой среди мирян. Все это требовало немалых средств, которые монахи, занятые выполнением вышеперечисленных социальных функций, не могли обеспечить только за счет собственных трудов. К тому же, утверждал Иосиф, отсутствие достойного содержания не позволило бы привлекать в монастыри знатных и образованных людей, и монастыри не могли бы выполнять традиционную роль кузницы кадров для высшей иерархии духовенства. А это привело бы к очередным «нестроениям» в русской православной церкви.

По мнению митрополита Макария, автора «Истории Русской православной церкви», обе стороны были правы лишь отчасти. Он считал, что монастыри, традиционно выполнявшие важные социальные функции, безусловно, нуждались во внешних источниках существования. Но Макарий также соглашался и с тем, что извлечение прибыли из вотчин, населенных крестьянами, отнюдь не укрепляло нравственность монашества, в особенности высшего, и способствовало проникновению на руководящие монастырские должности беспринципных карьеристов и «любостяжателей». А они уже во многом определяли нравы и обычаи монастырской жизни. И, действительно, Стоглавый Собор, созванный в 1551 году, вынужден был констатировать всеобщее падение нравов в монастырях и необходимость принятия решительных мер к их улучшению. И хотя традиционное уважение народа к церкви и ее служителям все же сохранилось, но всеобщей любви и восхищения монашеством уже не наблюдалось. Романтический период Святой Руси фазы подъема окончательно канул в Лету.

Следующим поводом к столкновению между «иосифлянами» и «нестяжателями» стало отношение к разоблаченной ереси. Иосиф Волоцкий требовал решительных действий против отступников, ссылаясь на положения Ветхого завета. Нил Сорский призывал проявить милость к кающимся еретикам, обвиняя Иосифа в излишней жестокости, и при этом, не менее аргументировано ссылался на положения Нового завета. Кто же из них был прав? Если считать отступников сектой, всего лишь отстаивающей право на собственный образ мыслей, то, безусловно, правы были «нестяжатели», тем более что они даже не вели речь о свободе совести. Но еретики были не просто представителями одного из течений религиозной мысли. Как показали произошедшие события, это еретическое течение продемонстрировало признаки религиозной антисистемы, главной задачей которой было разрушение русского православия изнутри. Поэтому еретики стремились в первую очередь вовлечь в свою секту священников и церковных иерархов. Разрушение основ православия, на котором базировалась русская жизнь, а также внедрение в сознание населения негативного мироощущения, должно было ослабить русский этнос и обеспечить контроль над ним. Иосиф Волоцкий понял всю опасность этого явления и потому стремился с корнем вырвать его. И даже в конкретном споре о судьбе кающихся отступников мнение Иосифа следует признать правильным. Он справедливо отмечал, что главным принципом деятельности еретиков была ложь, поэтому верить их покаянию было нельзя.

Справедливости ради, следует отметить, что задачи, которые ставили перед собой отступники, в тех условиях реально выполнены быть не могли. Для торжества антисистемы необходим глубокий и длительный контакт двух суперэтносов с ярко выраженной отрицательной комплиментарностью, чего не было в России того периода. И потому русскому этносу удалось выправить этот зигзаг истории. Деятельность секты даже принесла некоторую пользу. Попытки еретиков дискредитировать русскую православную церковь в лице ее священнослужителей привели к созыву в 1502 году церковного Собора. На нем было отменено вознаграждение иерархам церкви за поставление священников и диаконов, что было причиной многочисленных злоупотреблений и обвинений иерархов в мздоимстве. Кроме того, было принято решение запретить служение вдовым священникам и диаконам. Дело в том, что по законам православия, священникам запрещалось вступать в повторный брак, и среди них участились случаи жизни с наложницами, что вызывало возмущение прихожан. Принятые на Соборе решения способствовали повышению авторитета Церкви в глазах мирян и в значительной мере выбили почву из-под ног еретиков. Опыт борьбы с отступниками, которые отличались высокой образованностью и большим и разнообразным запасом книг Священного писания, наглядно продемонстрировал глубокое невежество большинства священнослужителей и их неспособность отстаивать даже самые основные положения православия. Кроме того, обнаружилась крайняя нужда церковных приходов в основных книгах Священного писания. Это заставило Геннадия Новгородского выступить с предложением о создании церковных школ для обучения грамоте, прежде всего, будущих священников и усилить работу по переписыванию Священных книг, чтобы обеспечить все школы необходимой литературой.

После смерти Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, борьба «иосифлян» и «нестяжателей» не прекратилась. Партию «иосифлян» возглавил ученик Иосифа, новый митрополит Даниил, а партию нестяжателей – бывший опальный князь-инок Вассиан Патрикеев, продолжавший активно выступать против наличия у монастырей вотчинных земель. Следующее столкновение произошло по поводу вероломного захвата и заточения последнего удельного князя, потомка Шемяки, Василия Шемячича. Иосифляне поддержали Василия, а нестяжатели – осудили. Это вызвало резкое охлаждение Василия к Вассиану, который ранее пользовался благосклонностью князя, не оставившего надежд на отчуждение монастырских вотчин. Когда же Вассиан вместе с Максимом Греком, в очередной раз публично осудил Великого князя за его развод с женой, одобренный «иосифлянами», терпение Василия лопнуло. Максим Грек, присланный в Москву из Афона с целью перевода греческих священных книг, был обвинен в преднамеренном искажении Священного писания, а Вассиан заподозрен в ереси и в наказание сослан в монастырь к своим врагам-иосифлянам, где он вскоре и скончался.

Проведенный анализ событий конца XV – начала XVI веков показал, что жизнь в Московском государстве, вступившем в акматическую фазу, характеризовалась непрерывной борьбой многочисленных пассионариев. Борьба эта пронизала все сферы общественной жизни. Бояре посредством самодержавной власти уничтожали своих конкурентов, духовную жизнь сотрясали ереси и борьба идей. Причем даже в духовной сфере каждый стремился добиться первенства и низвергнуть конкурента. Честолюбие – главная движущая сила акматической фазы! Рядовые пассионарии также не оставались в стороне, примыкая к той или иной боярской партии или идейному течению. Те же, кто не желал участвовать в этой борьбе и больше всего ценил личную свободу, уходили в Дикое поле или на Север. И в этой атмосфере всеобщего кипения страстей подрастал первый будущий венчанный русский самодержец, Иван Васильевич Грозный.

Кромешники

Всё против! ... Что же я на царстве? Всем чужой?

Идти ль мне с посохом скитаться в край из края?

Псарей ли возвести в боярство – и покой

Купить, им мерзости творить не возбраняя.

И ненавистью к ним всеобщей их связать

С своей особою? … Ответ кто должен дать

За мерзость их, за кровь? Покинутый, болящий,

Аз – перед господом – аз – аки пес смердящий

В нечестьи и грехе! …

А. Майков «У гроба Грозного»

Принципы самодержавной власти, в фазе подъема способствовавшие стремительному взлету русского этноса, в акматической фазе должны были неизбежно войти в противоречие с амбициозными устремлениями сверхпассионарной аристократии. В этой безумной фазе высшее боярство уже не могло довольствоваться ролью добросовестного исполнителя самодержавной воли. Теперь свою лояльность оно обуславливало требованием части верховной власти. Василии III еще мог сдерживать давление боярства, но после его смерти джин вырвался из бутылки, и загнать его обратно было уже нелегко. Обе стороны конфликта не могли уступить друг другу, и столкновение двух ветвей власти стало неизбежным. И в годы зрелости Ивана Грозного оно вылилось потрясшую страну в кровавую вакханалию.

Разброс оценок периода правления Ивана Грозного и самой фигуры царя просто поразителен. Если систематизировать все многочисленные мнения, то вырисовываются три основных направления. Первое направление, Иван Грозный – полубезумный, кровавый деспот, ненавистный народу, истерзавший страну, разрушивший «демократические» начинания его благородных соратников и лишивший ее шанса войти в лоно «цивилизации» (Костомаров и компания). Второе направление, царь – государственник, заботившийся о благе народа, боровшийся с центробежными силами в лице боярства, разрывавшими страну, создавший великую державу и вместе с сыном павший от происков Запада. Да-да! Тем самым сыном, которого мы видим на знаменитой картине, принявшим смерть от руки отца (Иоанн Петербургский и Ладожский и другие). Наконец, третье направление, Иван – безвольный, легко внушаемый, игрушка в руках различных сил, попавший в тенета антисистемы, пытавшейся уничтожить страну (Гумилев и другие).

Первое направление базируется в основном на рассказах Курбского и иезуита Поссевина, которые без всякого критического анализа были воспроизведены Карамзиным и другими дореволюционными историками, и после многократного повторения обрели статус бесспорных фактов. Но, единственным бесспорным фактом здесь является то, что никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя верить изменнику. Тем более нельзя верить иезуиту, да еще потерпевшему неудачу в порученной ему миссии и потому ненавидевшему русского царя. А Поссевин должен был склонить Ивана, проигравшего Ливонскую войну, в обмен на приемлемые для России условия мира согласиться на унию церквей под эгидой Ватикана.

И, действительно, современные историки обнаружили множество фактов, когда «замученные» Иваном бояре, впоследствии благополучно проявляли себя на исторической сцене. А сообщавшиеся цифры жертв террора были столь фантастическими, что даже сами приводившие их историки оговаривались, что «по-видимому, они весьма преувеличены». Описание кровожадности и садистских наклонностей царя сопровождались словами «по-видимому», «рассказывали», «возможно» и т.д. Многочисленные же факты прощения бояр-изменников, бежавших в Литву во время войны с ней, также никак не вписывались в образ царя-кровопийцы.

Но и вторая версия весьма уязвима. Сам царь никогда не отрицал факты казней. Его синодики, куда он записывал имена казненных, по подсчетам Скрынникова содержат более четырех тысяч жертв. И хотя за каждой казнью известных людей стоят их признательные показания, а за расправой над Новгородом – документально подтвержденный заговор, нам с вами хорошо известна цена «собственноручных» показаний в условиях полицейской диктатуры. А изощренный характер казней, истребление в Новгороде вместе с «заговорщиками» их жен и детей, уничтожение вместе с опальными боярами всех их слуг слабо согласуется с образом царя-государственника и народного заступника.

Как всегда, в таких случаях, истина лежит где-то по середине. Неоспоримым является только факт ожесточенной борьбы двух политических сил: самодержавия и аристократии, не желавших уступать друг другу. И наличие этой жестокой борьбы свидетельствует о вступлении этноса в акматическую фазу, характеризуемую пассионарным «перегревом» системы. При исследовании этногенеза не так уж и важно, кем был на самом деле Иван Грозный. Гораздо важнее понять, были ли эти кровавые эксцессы только следствием ожесточенной борьбы вышеозначенных сил, или они свидетельствуют о воздействии на этнос антисистемы или секты с негативным мировоззрением. Именно с этой точки зрения мы и рассмотрим период правления грозного царя.

Если верить психологам, утверждающим, что характер человека и его психика формируются, в основном, в раннем детстве, то следует признать, что условия развития личности Ивана IV были крайне неблагоприятны. Рано лишившись материнской ласки и отцовских наставлений, он рос в затхлой атмосфере всеобщей лжи и лицемерия. Те же люди, что раболепствовали перед ним на официальных церемониях, в остальное время помыкали им как последним нищим-приживалой. Пропасть между его царственным статусом и фактическим униженным положением вызывала смятение в юной душе. На всю жизнь у Ивана сохранились тягостные детские воспоминания и ужас от боярских «разборок», происходивших у него на глазах, а иногда и в его покоях. Все это разрушительно действовало на неокрепшую детскую психику, вызывая различные неврозы, комплексы и фобии.

В этих печальных обстоятельствах, в воспаленном мозгу неокрепшего монарха сформировались две идеи, преследовавшие его всю оставшуюся жизнь. Первая идея состояла в представлении о том, что самодержавная власть, данная от бога, не должна не только ни чем ограничиваться, но и допускать хоть малейшее вмешательство в свою деятельность. Мысль эта хорошо прослеживается в знаменитой переписке Ивана Грозного с изменником Курбским. Но, по иронии судьбы, психически неустойчивый и легко внушаемый Иван, болезненно отстаивавший право не поступаться даже крупицей своей самодержавной власти, за всю жизнь так и не сумел вырваться из-под влияния различных группировок.

Вторая мысль, представлявшая классическую навязчивую идею, вытекавшую из ощущений детства, заключалась в следующем. Ивану представлялось, что его никто не любит, что все желают зла ему и его семейству и стремятся отнять у него самодержавную власть и даже самою жизнь. О том, как глубоко эта мысль засела в его мозгу, свидетельствует следующий факт. В период своего наибольшего могущества, когда все настоящие и мнимые враги были истреблены, а страна застыла в немом ужасе, Грозный отправил английской королеве послание, в котором просил приютить его в случае, если ему придется бежать из России. Эта навязчивая идея и стала, в конечном счете, причиной кровавых событий, потрясших во второй половине XVI века русскую землю.

Конечно, самодержец, волею судеб поставленный над окружающими, обречен на одиночество. Он не может рассчитывать на искреннюю дружбу неравных с ним людей. Но нелюбовь подданных отнюдь не является фатальным следствием исключительного положения венценосца и, безусловно, зависит от его поведения. Поэтому навязчивая мысль Ивана о всеобщей ненависти к нему, свидетельствовала о нездоровой психике Грозного царя.

Правление Ивана IV можно разделить на три этапа, имевшие четкие границы. Первый этап, детско-юношеский закончился в 1547 году и ограничен страшным московским пожаром и связанным с ним народным бунтом. Это был период ни чем не сдерживаемого боярского правления. Как мы помним, сходная ситуация сложилась и в период малолетства Дмитрия Донского. Но тогда, в фазе подъема, московские бояре под руководством митрополита Алексея сумели объединить усилия в борьбе за торжество своего Отечества. Теперь же, раздираемое страстями акматической фазы, московское боярство все свои усилия направляло на борьбу между собой, на расхищение государевой казны и ограбление народа. Судебный произвол и незаконные поборы полностью дискредитировли знатных бояр в глазах населения. Хотя подраставший Иван в 1544 году жестоко расправился с главой клана Шуйских, приказав отдать его на растерзание псарям, но самовольное боярское правление продолжилось. Лишь вместо опальных Шуйских во главе «боярщины» встали родственники царя, Глинские.

Второй период – молодость, продолжался до 1560 года, то есть до кончины царицы Анастасии. Это был период правления «избранной Рады», как ее называл Андрей Курбский. Подросший царь тяготился опекой ненавистных ему бояр и искал способа избавиться от нее. Незадолго до вышеупомянутого пожара, так круто изменившего жизнь московского государства, по требованию Ивана он был венчан на царство и женился на Анастасии из рода Захарьиных-Юрьевых. Венчание на царство имело огромное историческое значение, так как закрепляло факт превращения Великого княжества в Царство Московское. Именно тогда, по-видимому, его впервые посетила мысль разрешить конфликт постепенной заменой титулованного боярства служилым дворянством, путем приближения к особе царя активных и толковых, но не знатных служилых людей. В отличие от бояр-вотчинников, дворяне не имели собственных земель и получали государевы земли в пользование при условии службы царю. Таким образом, они становились полностью от него зависимы и, следовательно, во всем послушны его воле. Дворяне не были изобретением Ивана Грозного. Они появились еще во времена Ивана III, но только при Грозном была предпринята первая попытка противопоставить их всесильному титульному боярству.

Московский пожар сопровождался народным бунтом, который был спровоцирован противниками Глинских. Был пущен слух, что Москва сожжена колдовскими чарами родственников государя. Народ бросился избивать членов ненавистного рода. Озверевшая толпа приступала и к царским палатам, требуя выдать на расправу оставшихся в живых Глинских. Это происшествие произвело сильнейшее воздействие на психику впечатлительного Ивана. К патологическому страху перед боярством прибавился и страх перед собственным народом.

В акматической фазе простой народ не испытывал недостатка в пассионарных вождях, всегда готовых подняться по любому поводу. Бурлящая, хлещущая через край энергия искала выхода и скорые народные бунты, «бессмысленные и беспощадные» стали характерной приметой того времени. Как мы знаем, в акматической фазе уровень пассионарного напряжения в этносе достигает максимальной величины и в дальнейшем, в течение длительного времени характеризуется лишь незначительными колебаниям. Сороковые-шестидесятые годы XVI века - это годы локального максимума, после чего произошел сброс энергии и начался некоторый спад, пришедшийся на последние годы жизни Ивана.

И вот на гребне народного бунта, из небытия, из дыма и пепла московского пожарища возникла фигура протопопа Сильвестра. В своих смелых речах он связал постигшее Москву страшное бедствие с карой божьей за пороки молодого царя и его главных бояр. Обличительные проповеди Сильвестра, столь необычные для обстановки лжи и лицемерия, окружавшей Ивана, произвели на впечатлительного и испуганного царя сильнейшее воздействие, и он надолго попал под влияние своего нового духовника. При непосредственном участии Сильвестра вокруг Ивана сформировался новый круг доверенных людей, среди которых значительную часть составляли служилые люди незнатного происхождения. В 1550 году одна тысяча дворян получила поместья вокруг Москвы, образовав новый слой, названный столичным дворянством. Сильнейшим и влиятельнейшим из них стал Алексей Адашев.

Первые годы правления «избранной Рады» ознаменовались значительными успехами во внутренней и внешней политике страны. В 1550 году был созван первый земский Собор, определивший принципы формирования местного самоуправления. В следующем году состоялся знаменитый Стоглавый церковный Собор, наметивший пути исправления пороков внутри самой церкви. В том же году был составлен новый Судебник, принятый в развитие решений земского Собора. Поистине революционным изменением стала замена боярских кормлений земским самоуправлением, а также введение в судебный процесс целовальников, ставших прообразом суда присяжных. Наконец, в 1552 году, после длительной войны было завоевано Казанское царство. Эта победа, а также последовавшее вскоре взятие Астрахани и подчинение ханства ногаев, кочевавших между Волгой и Яиком (Уралом), устранило последнее препятствие для исторического продвижения русского этноса на Восток. А контроль над всем течением Волги открыл прямые торговые пути в Персию и Среднюю Азию.

Но безоблачное правление «избранной рады» продолжалось недолго. Её члены тоже были людьми своего времени, и потому не могли удовлетвориться ролью преданных советников, а хотели быть всесильными соратниками. И вскоре началось постепенное охлаждение Ивана к «избранной раде». Начало этому процессу положила тяжелая болезнь царя, случившаяся в 1553 году. Многие любимцы государя отказались присягнуть малолетнему царевичу, как того требовал Иван, и высказались за его двоюродного брата, Владимира Андреевича Старицкого, опасаясь возвращения «боярщины» в лице родственников царицы, Захарьиных-Юрьевых. Именно тогда царь понял, что его надежды на людей, поднятых им из «грязи», не оправдались и на одной благодарности систему власти не построишь. Личные интересы его соратников оказались выше преданности ему и его потомству. К тому же, созданная им «избранная рада» так и не смогла решить главную для Ивана задачу - ослабить титулованное боярство. Жесткая система местничества оказалась той стеной, о которую разбились все попытки царя провести на высшие государственные должности своих незнатных советников. Те до конца так и оставались «временщиками», а не высшими государственными деятелями. Даже своего любимца, Алексея Адашева Иван не смог продвинуть выше окольничьего. Знатное боярство успешно саботировало все попытки реализации решений земского Собора. И даже в «избранную раду», подбором «кадров» в которую занимался Адашев, постепенно проникало все больше способных людей из высших бояр. Тот же Андрей Курбский, ставший одним из ближайших советников Ивана, был потомком удельных ярославских князей. То есть все постепенно возвращалось «на круги своя». Все вышесказанное может быть признано очередным «дедуктивным» умствованием, но главное состоит в том, что события 1553 года являются неопровержимым фактом серьезной борьбы самодержавия с высшим боярством, который не может быть проигнорирован.

Охлаждению царя к своим советникам способствовали и Захарьины-Юрьевы, недовольные тем, что они не были допущены к управлению государством, и действовавшие через любимую супругу Ивана. Естественно, ответная реакция «временщиков» по отношению к царице и ее родственникам была не менее негативной. Все опять свелось к борьбе различных группировок по вопросам престолонаследования и за влияние на царя. Последней каплей, решившие судьбу «избранной рады», стали разногласия по вопросу войны с Крымом.

Крымское ханство в то время было ослаблено неудачными действиями против Москвы в пользу Казани, а также внутренними межусобицами. В этих условиях возник соблазн ликвидировать этот последний осколок Золотой Орды. Дело в том, что после окончательного разгрома Волжской Орды, главного врага Крыма, союз хана с Москвой потерял актуальность. А после того как Крымское ханство стало вассалом Османской империи и постепенно вошло в ее суперэтническую систему, оно постоянными набегами стало наносить огромный ущерб Московскому государству. Еще при Василии III, в 1521 году страшное нашествие крымцев закончилось разорением многих земель и пленением десятков тысяч жителей. Нападения крымцев участились в период, когда Казанью и Крымом правили братья Гиреи, Сафа и Саип. Необходимость постоянно держать на южных границах значительные силы, сильно мешала решению стратегической задачи по собиранию всех русских земель, которую ставили перед собой московские самодержцы, начиная с Ивана III.

Принятию решения о завоевании Крымского ханства должны были способствовать и успешные походы в Крым мобильных русских отрядов. Первый такой рейд небольшого отряда под предводительством дьяка Ржевского был совершен в 1556 году. Поход этот был примечателен по трем причинам. Во-первых, это было первое удачное вторжение на крымскую территорию. Во-вторых, в походе вместе с москвичами впервые приняли участие днепровские казаки, формальные подданные Польши. И, наконец, руководил войском не боярин, а простой дьяк, что лишний раз свидетельствовало о стремлении Ивана IV опереться на низшие слои служилых людей. После этого гетман украинских казаков Дмитрий Вишневецкий предложил Москве объединить свои усилия в борьбе с Крымским ханством. Получив от Ивана помощь, он в 1558 году также совершил удачный набег на Крым. Успех совместной борьбы с Крымом открывал реальную перспективу добровольного вхождения в российский суперэтнос днепровского казачества, ставшего ядром бурно развивавшегося самобытного украинского этноса. А с его помощью и присоединение к России Подолии и ряда других южнорусских земель.

Казалось, что все говорило в пользу решительных действий по завоеванию Крыма. Против наступления на Крым существовало только одно возражение - сделать это в то время было абсолютно невозможно! За спиной крымского хана стояла блистательная Порта, и понадобилась вся мощь Российской Империи конца XVIII века, чтобы задача, казавшаяся многим историкам такой реальной, была осуществлена. А в то время Московское царство еще не имело сил, достаточных для завоевания и, главное, удержания Крыма. Тем более что за этим неизбежно должна была последовать тотальная война с Османской Империей. К тому же исторический спор Литвы и Москвы за русские земли был еще далек от своего завершения. И всякое серьезное ослабление Москвы, а оно стало бы неизбежным следствием поражения в войне с Портой, могло привести к потере огромных территорий Новгорода, Пскова, Смоленска и Северских земель. И последующие события показали, что эти опасения были отнюдь не беспочвенны.

Главными сторонниками войны с Крымом стали ближайшие советники Ивана и, в первую очередь, протопоп Сильвестр. Будучи яростным православным христианином акматической фазы он выделял, прежде всего, религиозный аспект предстоящей войны и потому призывал к объединению христианского мира в борьбе с наступавшим магометанством. Эта позиция заслужила горячее одобрение наших «западников» и, в частности, Костомарова. Но она противоречила основополагающим принципам, заложенным Александром Невским, вокруг которых и создавался русский этнос. Она не учитывала отрицательную комплиментарность западно-христианского и российского суперэтносов, а также то, что цели государей «Всея Руси» были противоположны устремлениям литовских князей, и противоречия эти могли быть разрешены только военным путем.

К счастью, в окружении Ивана нашлись здравомыслящие люди. Идея завоевания Крыма в союзе с Западной Европой была отставлена. Тем более невозможной была признана война на два фронта. Поэтому Иван принял трудное решение перейти в отношениях с Крымом к обороне и попробовать блокировать наступательные действия Порты дипломатическими усилиями. При этом он прекрасно сознавал, что придется пожертвовать наметившимся союзом с днепровским казачеством. Вишневецкий и его казаки, для которых крымцы были главными врагами, естественно, были недовольны принятым решением и охладели к союзу с Москвой.

Основные усилия было решено сосредоточить на западном направлении. И в 1558 году началась длительная Ливонская война. О целях и причинах этой войны написано немало. И, прежде всего, говорилось о стремлении России «прорубить окно в Европу», путем захвата крупнейших торговых и стапельных портов, каковыми являлись Рига, Ревель и Пернау. Но если целью войны являлось обеспечение торговли с Европой, то она уже давно и успешно велась через Новгород и Псков, в которых Ганза имела фактории, восстановленные еще при Василии III. С этой точки зрения, захват прибалтийских портов, также входивших в ганзейский союз, ничего принципиально не менял. Выход в море Московия также имела, так как контролировала устье Невы и побережье финского залива. И очередная успешная война со Швецией 1554-1557 годов только укрепила присутствие России на побережье Балтики. Очевидно, что построить собственные стапели все же легче, чем завоевать целую страну, чтоб заполучить чужие. А при полном отсутствии корабельных мастеров, это приобретение вообще теряло всякий смысл. К тому же если не «окно», то «форточку» в Европу Россия с помощью Англии «прорубила» еще до начала Ливонской войны. В 1553 году англичане организовали морскую экспедицию, открыв торговый путь в московские владения вокруг Скандинавии через Белое море к устью Северной Двины. В 1555 году между Англией и Московией был заключен торговый договор, по которому английские и русские купцы получали права беспошлинной торговли в обеих странах, а Англия обязалась не препятствовать отъезду в Москву столь необходимых России ремесленников и мастеров. В результате интенсивного торгового обмена с Англией, в устье Северной Двины возник Архангельск.

Стремление Англии установить торговые отношения с Россией в обход Ганзы было одной из составляющих ожесточенной борьбы, которую в середине XVI века вели против монопольного положения Ганзы в Европе английские, французские и голландские купцы. Тевтонский орден и Ливония являлись основной военной силой Ганзейского союза, и потому становится понятным, почему Ливония стала объектом нападения России сразу после заключения всестороннего долгосрочного договора с Англией. Не случайно, после первых успехов в войне с Ливонией, для расширения английской торговли, Иван распорядился построить в Нарве новую гавань. Широкие перспективы взаимовыгодной русско-английской торговли омрачались только одним обстоятельством. Москва не обладала торговым флотом и возможностями для его строительства.

В качестве важнейших причин Ливонской войны историки также указывали на стремление новой московской аристократии приобрести для себя богатые прибалтийские земли. Назывались и другие причины. Но все они, безусловно, второстепенны. Основной причиной Ливонской войны и всех последующих наступательных войн России до конца XVIII века было стремление этнической системы, находившейся в акматической фазе, к неограниченной экспансии. В Москве было достаточно людей, умеющих и желающих воевать. Никому из них не надо было объяснять - зачем нужна война. Всё стремилось вперед, к славе, богатству и успеху! Правительству нужно было лишь правильно определять направление очередного удара. И Ливония в тот период, среди всех соседей Москвы, безусловно, была самым слабым и доступным противником. Сложившаяся в ней этническая химера, в которой немецкие бароны эксплуатировали местное население, как и всякая химера, была неустойчива к внешним воздействиям и не могла существовать без постоянной подпитки извне. А приток в Ливонию пассионарных рыцарей уже давно прекратился. Западная Европа, пребывавшая в фазе надлома и терзаемая революциями и Реформацией, не могла оказать Прибалтике действенную помощь. К тому же Англия, Голландия и Дания, исходя из их торговых интересов, должны были поддерживать Москву. И сама Ливония также была ослаблена недавними потрясениями, связанными с переходом в протестантство. Шведы после последнего поражения от Москвы также казались не опасными. А на помощь своих давних врагов, поляков и литовцев, Ливония рассчитывать не могла. К тому же, для псковичей и новгородцев Ливония уже более 300 лет ассоциировалась с псами-рыцарями, постоянно терзавшими их землю. Не случайно война началась со стихийного столкновения жителей Иван-города и Нарвы, закончившегося взятием последней.

Начало войны было очень успешным для России. Местное население, недовольное правлением немецких баронов, не горело желанием бороться за своих хозяев. И, несмотря на отдельные примеры мужественного сопротивления потомков немецких рыцарей, русские войска брали одну крепость за другой. Казалось, что Ливония обречена. Но тут в действие вступил этнический фактор. Дело в том, что Польша уже давно вошла в западно-христианский суперэтнос, к которому принадлежала и Ливония. А отрицательная комплиментарность на суперэтническом уровне на порядок выше противоречий на уровне этносов. Видя невозможность самостоятельно противостоять натиску москвичей, Орден неожиданно для Москвы решил отдать свои земли под протекторат Польши, своего недавнего заклятого врага. Швеция, помогавшая Ливонии отстоять Ревель, получила контроль над северным побережьем, а Дания захватила входившие в состав Ливонии острова. Москва, рассчитывавшая легко «проглотить» одинокую Ливонию, оказалась втянутой в войну сразу с несколькими сильными европейскими государствами, при отсутствии надежного мира на южных рубежах.



Хотя успешное наступление на ливонские города продолжилось, а в 1563 году русские взяли еще и литовский Полоцк, в дальнейшем война протекала довольно вяло. Потеря Полоцка и реальная угроза утраты всех русских земель способствовали заключению в Люблине в 1569 году новой унии между Польшей и Литвой. Некогда блистательная Литва была окончательно поглощена Польшей, и в результате было создано новое мощное государство – Речь Посполитая. Но, все же, к 1577 году большая часть территории Ливонии, за исключением узкой полоски северного побережья и западной части, оказалась в руках москвичей. При этом они продолжали удерживать и полоцкие земли. Но главная цель – захват крупнейших торговых приморских городов: Риги, Ревеля и Пернау, достигнута не была.

Серьезное противодействие, которое Сильвестр, Адашев и их сторонники оказывали решению царя о начале войны с Ливонией, вызывало страшный гнев самодержца. Но пассионарное сверхнапряжение акматической фазы заставляло этих людей с самоубийственным упорством стремиться к положению хоть и неофициальных, но реальных правителей, и стараться подчинить себе слабовольного Ивана. Своим поведением они задели самые болезненные струны его души, и окончательно разрушили иллюзии царя, мечтавшего править в окружении достойных, но во всем ему послушных советников. В 1559 году Адашев и его ближайшие соратники подверглись опале. Алексей Адашев был сослан в Ливонию, в действующую армию. Сильвестр, видя падение своих соратников, удалился в Кирилло-Белозерский монастырь, где и постригся в монахи.

По началу эти опалы были достаточно мягкими, но вскоре ситуация резко изменилась. Смерть жены, к которой Иван был очень привязан, оказала сильнейшее влияние на психику царя. Крах иллюзий «избранной рады», смерть Анастасии и хронический страх перед происками бояр – все это усилило в Иване ощущение одиночества и духовной пустоты. Всё против него! И значит окружающий мир – это враждебная стихия и все в нем может быть подвергнуто безжалостному истреблению. С подобным мироощущением Иван должен был стать легкой добычей любой антисистемы. И как считал Л.Н. Гумилев, в начале 70-ых годов эта встреча произошла. Едва избавившись от влияния Сильвестра и Адашева, терзаемый страхами царь попал под влияние другой группировки. На этот раз он сошелся с людьми со сходным с ним негативным мироощущением.

Несмотря на страшную расправу над отступниками в 1504 году, ересь в Московии сумела сохраниться и продолжала тлеть, распавшись на множество течений. Наиболее заметным их них было учение белозерского монаха Афанасия Косого и кружок его последователя Матвея Башкина, которые были разгромлены в 1555 году. Для этноса, находящегося в акматической фазе, эти инородные влияния были не страшны. Но только до тех пор, пока они не вовлекли в свою орбиту самодержавную власть. Иван, уже не верящий никому, включая и высшее духовенство во главе с митрополитом Макарием, которое досаждало ему «печалованием» за осужденных, мучительно искал силу, на которую он мог опереться в борьбе со своими настоящими и мнимыми врагами. Вскоре, через родственника жены, Василия Юрьева Иван сошелся с боярином Алексеем Басмановым, а также с князем Вяземским, Богданом Бельским, Василием Грязным и чудовским архимандритом Левким. Так начался третий, кровавый период правления Ивана Грозного.

Под влиянием новых любимцев по стране прокатилась волна казней родственников Адашева и его сторонников. Сам Адашев был арестован, заключен в тюрьму в Дерпте и вскоре скончался. Сильвестр был заочно осужден и сослан в Соловецкий монастырь. Тогда то и решился бежать в Польшу прежний любимец царя, князь Андрей Курбский. Его переписка с Грозным фактически стала манифестом московского боярства, содержащим перечень их основных претензий к самодержавной власти. Это переписка, подтвердившая опасения Ивана, оказала сильнейшее воздействие на его психику и усилила его патологические страхи.

И тогда по некоторым свидетельствам, Алексей Басманов предложил ему план опричнины, полностью соответствовавший душевному состоянию монарха. Но прежде чем попытаться осуществить этот план, царю необходимо было узнать, пользуются ли его враги сочувствием в народе. Для этого он решился на весьма эффектный, но очень рискованный шаг. В декабре 1564 года Иван покинул столицу, предварительно написав две грамоты. В первой, зачитанной всем, он перечислял все измены бояр и объявлял, что «царь от великой жалости сердца, не могши их многих изменных дел терпеть, оставил свое государство». Во второй грамоте, зачитанной простому народу, Иван писал, что «гнева на них и опалы у него никакой нет». И тут-то бояре горько пожалели, что в свое время так бездарно использовали свой исторический шанс. «И раздались в народе вопли и рыдания великие». Народ, с лихвой познавший все прелести «боярщины», из двух верховных сил выбрал самодержавие. Напуганные бояре под давлением населения направили к царю делегацию с просьбой вернуться на царство. Иван согласился, но на условиях, которые обещал сообщить позже. Хотя за проведенной акцией чувствовалась рука опытного «режиссера», неврастеничному Ивану она далась очень тяжело. После возвращения его было не узнать. Черты лица исказились постоянной гримасой злобы, на голове и в бороде остались лишь редкие волоски. Все это свидетельствовало о тяжелой душевной болезни, поразившей царя. Вернувшись в столицу в феврале 1565 года, Иван объявил об учреждении опричнины и потребовал «чтоб ему без помех на всех изменников опалы класть и имения их брать в казну».

Страна разделялась на две части: земство и опричнину. В земстве сохранялись все прежние государственные и социальные структуры. Высшим органом законодательной власти объявлялся земский Собор. Правительство составляла боярская дума во главе с двумя Иванами: Бельским и Мстиславским. Царь сохранял за собой лишь функции верховного главнокомандующего при решении вопросов о войне и других вопросов чрезвычайной важности. Опричнина же включала в себя царский двор с особыми боярами, окольничими, стрельцами, дьяками, приказами, с особой территорией и столицей. По существу, это было отдельное государство в государстве.

Для организации опричнины со всей страны была отобрана тысяча «верных» людей различного социального статуса, включая как совсем неродовитых дворян, так и представителей знатных родов и духовенства. Все они составили двор и «личную гвардию» царя. Столицей опричнины стала Александровская слобода, куда Иван Грозный переселился со всем своим двором. Сама Москва была разделена на земскую и опричную части. Для содержания опричников, число которых вскоре увеличилось до 6 тысяч, в центральных областях были выделены обширные земли. Их владельцы были выселены в другие, недавно приобретенные области, в частности, в Казань. Зимой, в сильные морозы 12 тысяч семей, оставив все имущество, в спешке вынуждены были покинуть свои имения. Немало их погибло на этом скорбном пути, но еще больше – в новых, неспокойных землях.

Ближайшие задачи опричников состояли в «изведении государевой измены» и защите жизни государя от происков его врагов. То есть, они выполняли полицейские функции и были одновременно «преторианской» гвардией царя. Главой этой «полиции» стал Малюта Скуратов, то есть Григорий Плещеев-Бельский. В долгосрочной перспективе, опричники должны были вытеснить вотчинное боярство, постепенно взяв на себя его военно-политические функции. Во исполнение этой стратегии численность опричников постоянно увеличивалась, а земли опричнины к 1572 году составили почти половину государства. Несмотря на кажущуюся хаотичность, выделение земель подчинялось вполне понятному плану. В опричнину в основном отходили вотчины бывших великих и удельных князей ярославских, тверских, ростовских, суздальских и других, а также земли вдоль основных торговых путей, приносивших большие доходы от торговых и дорожных пошлин. Прежние же владельцы выселялись на юго-восточные окраины во вновь приобретенные области. Таким образом, Иван, «перебирая своих людишек», стремился лишить титулованное боярство экономической силы и порвать их связи с местными «мирами».

Чтобы обеспечить преданность самих опричников, предполагалось связать их кровью. Им предоставлялись широкие права не только «отыскивать крамолу», но и уничтожать ее, используя любые средства. И опричники сполна использовали предоставленные возможности, развернув настоящий террор против, прежде всего, зажиточных слоев народа. В результате возникла уродливая, но достаточно устойчивая политическая конструкция. Знатное боярство, хорошо понимавшее конечные цели Грозного, но утратившее симпатии народа и погрязшее в местнических склоках, не могло вступить в открытую схватку с самодержавием. От локальных дворцовых переворотов Иван был надежно защищен стеной опричнины. Царь даже территориально отделился от бояр, создав внутреннее мини государство. Опричники же, успевшие заслужить всеобщую ненависть, понимали, что в случае падения царя, ничто не спасет их от расправы народа, не испытывавшего недостатка в пассионарных вождях. Поэтому они были всецело преданы Ивану Грозному.

Репрессии особенно усилились после падения в 1569 году митрополита Филиппа. Он был единственным, кто осмеливался открыто осуждать царя и требовать прекращения кровавой вакханалии. Митрополит Филипп, из знатного боярского рода Колычевых, безусловно, был выдающейся личностью и, будучи образцом благочестия, не знал иного страха, кроме страха божия. Наряду с замечательными духовными качествами он обладал и поистине выдающимися административными способностями. В бытность его игуменом Соловецкого монастыря, тот достиг своего наибольшего расцвета, а соловецкая земля совершенно преобразилась. При нем были прорыты каналы, осушены болота, удобрена почва, созданы великолепные пастбища, развито оленеводство, рыболовство и даже садоводство. Были построены каменные пристани, больница, заведено кожевенное и соляное производство. На Соловках, в оранжереях к царскому столу даже выращивались арбузы. Свой непререкаемый авторитет Филипп использовал на улучшение нравов паствы, поощряя благочестие и трудолюбие.

Печальная судьба митрополита Филиппа является характерным примером смены фазы этнического процесса. В фазе подъема пассионарное духовенство в критические моменты могло объединять свои усилия в борьбе за интересы государства, ставя их выше личных. Вспомним, как все епископы русской церкви выступили против Дмитрия Шемяки, незаконно захватившего великокняжеский стол. В акматической же фазе, епископы, терзаемые тщеславием, жаждой власти и завистью к добродетелям Филиппа, а также страхом перед Грозным, на Соборе послушно осудили митрополита и отлучили его от сана. Примечательно, что поводом для осуждения стал донос соловецкого игумена Паисия, которому за это был обещан сан епископа. Всесильный царь боялся убрать любимого людьми митрополита без официального церковного обвинения, опасаясь народного бунта.

В фазе подъема именно пассионарное монашество и церковные иерархи были тем центром, вокруг которого формировался русский этнос. Митрополит, поставляемый Константинополем, в значительной мере был независим от государя. Его духовная власть над всеми русскими православными стояла выше светской власти московского князя, всего лишь одного из нескольких Великих князей. Теперь же, отделившаяся русская православная церковь оказывалась во все большей зависимости от государя Всея Руси, а ее иерархи, поддавшись всеобщему настроению акматической фазы, все больше увлекались устроением личных дел, нежели заботами своей паствы. Филипп, фактически был последним высшим церковным иерархом, смевшим публично осуждать действия самодержца. И с его падением началось постепенное снижение авторитета русской православной церкви в глазах народа. Но планка, установленная периодом Святой Руси была столь высока, что, несмотря на это неуклонное падение, он еще долго оставался очень высоким.

После устранения Филиппа уже ничто не мешало раскручиванию маховика репрессий. Вскоре был казнен двоюродный брат Ивана, Владимир Андреевич Старицкий. Его мать, постригшаяся в монахини, и монашествующая вдова брата Грозного, Юрия также были казнены. В декабре 1569 года Грозный со своим опричным войском начал карательный поход на Тверь, Новгород и Псков, в результате которого были замучены тысячи жителей этих областей. После этого, еще около семи лет жуткие казни сотрясали страну.

Но причем здесь антисистема, спросит недоверчивый читатель. Разве мало в истории примеров полубезумных деспотов, терзавших свой народ. Достаточно вспомнить только таких римских императоров, как Нерон или Калигула. Что же заставило Л.Н. Гумилева утверждать, что в Москве в середине XVI века действовала система негативного мировоззрения. Ведь никаких письменных свидетельств о наличии у главарей опричнины какой-либо идеологии не осталось. Десятки историков добросовестно пытались обнаружить в опричнине столкновение классовых интересов. При этом они исходили из того, что люди не могут совершать социально не обусловленных поступков. Действительно, размах репрессий можно объяснить алчностью опричников, присваивавших имущество своих жертв, а также тем, что эти выходцы из низов стремились занять место родовитых бояр. Но, во-первых, среди опричников было немало представителей знатных боярских семей и духовенства. А, во-вторых, при этом не было необходимости уничтожать людей, да еще с такой изощренной жестокостью. Причем, только незначительная часть этих казней была совершена по личному указанию царя. Большинство преследований было инициировано самими опричниками, так что свалить все на безумие Ивана никак не получается.

Наученная горьким опытом начала века секта с негативным мировоззрением действовала крайне скрытно. Но «по плодам их узнаете их». Посмотрим внимательно на то, как формировалась и как действовала опричнина. И здесь многое могут сказать ее внешние атрибуты. Зачисление в опричники сопровождалось тайным и мистическим обрядом посвящения. Новообращенные давали клятву порвать всякие связи со своими родственниками и даже с родителями. Таким образом, они вырывались из своей социальной среды, становясь свободными «атомами». Поэтому все разговоры о социальной подоплеке действий опричнины лишены всякого смысла. Весьма показательна и быстрота, с которой была подобрана первая тысяча опричников. Нет никаких сомнений, что здесь действовала хорошо организованная, тайная сила, имевшая под рукой уже готовые «кадры». Опричники одевались во все черное, ездили на вороных конях под черной сбруей и имели отличительный знак в виде собачей головы и метлы, указывавший на их назначение вынюхивать и выметать измену. За эту черноту одежд, но, прежде всего, за «черноту» души они были прозваны в народе «тьмой кромешной». Около трехсот ближайших сподвижников Грозного были объединены в некое подобие монашеского ордена с весьма специфическим уставом. Игуменом был сам Иван, а роль келаря выполнял князь Вяземский. Поверх кафтанов эти псевдомонахи носили черные рясы, под которыми были спрятаны кинжалы, пускаемые в ход по первому знаку «игумена».

Рядовые опричники воспитывались в духе ненависти ко всему окружающему миру. Как отмечали летописцы, им вменялось в обязанность ненавидеть земских людей. Всякое проявление сострадания к ним строго каралось. Опричники наделялись широкими правами в расправах с земцами. Достаточно было одного свидетельства опричника, чтобы казнить любого человека. При расправе с боярином, опричники вырезали весь его многочисленный двор и нередко разоряли его вотчины, избивая крестьян. Вместе с зажиточными людьми гибли и их слуги. Придумывались все более изощренные и разнообразные способы пыток и убийств. При карательных походах на Новгород и другие города, опричники рассеивались по окрестным селам и деревням, убивали беззащитных крестьян и уничтожали их имущество. В самих городах происходили массовые казни. Затем опричники еще долго рыскали по окрестностям, уничтожая запасы сена, зерна и другого продовольствия и фуража. В результате весной 1570 года в новгородской земле вспыхнул страшный голод. Все эти действия можно характеризовать как геноцид. После этого запустевшие новгородские земли постепенно были заселены москвичами, и некогда самобытный новгородский этнос окончательно исчез с лица земли.

Таким образом, все социальные версии возникновения опричнины разбиваются об эти массовые убийства ради убийства. И только в предположении, что в середине XVI века на территории России активно действовала система негативного мировоззрения, все встает на свои места. Главный лозунг любой антисистемы выражается знаменитыми строками:

«Весь мир насилья мы разрушим,

До основанья, а затем …..».

А затем всегда происходят такие мерзости и резня, что для рядовых адептов, увлеченных антисистемой, мир «насилия», который они так мечтали разрушить, очень скоро начинает казаться раем на земле.

Но новообращенному, даже если он по какой-либо причине сильно обижен на жизнь, поначалу очень трудно представить, что весь окружающих его мир – это зло, которое нужно уничтожить. Поэтому ложь – главный принцип существования любой антисмистемы. Но зато посвященный, прошедший определенные ступени, полностью освобождается от бремени совести и получает такую сладкую власть над судьбами людей. Любое ничтожество оказывается в роли бога на земле, а отдать за это нужно всего лишь сущий пустяк – свою бессмертную душу!

Царь был очень суеверен и боялся негативных предсказаний. Так Псков обязан спасением от экзекуции, которая также должно было последовать после разгрома Новгорода, местному юродивому Николе. Когда Иван со своими опричниками ворвался в город, блаженный вышел ему навстречу и предложил кусок мяса. «Я христианин и в пост мяса не ем», - ответил царь. «Ты хуже поступаешь, ты людей ешь», - ответил Никола и предсказал ему гибель царского рода. Испуганный Иван не решился продолжить репрессии и вернулся в Москву.

На Руси юродство Христа ради было одним из путей подвижнической жизни. Сознательно принявших юродство, то есть юродивых Христа ради не следует путать с нищими, калеками и убогими, коих было множество на Руси. Наиболее известным из них в русской истории был Василий Блаженный, современник Грозного, именем которого назван знаменитый московский собор. Отношение к юродству является весьма показательным при оценке стереотипа поведения русского этноса. Считалось, что юродивые обладают даром предвидения, и что через них бог общается с людьми. Они были единственными, кто мог позволить себе на равных разговаривать с самодержцем. Авторитет юродивых в народе был столь высок, что даже цари боялись этих выразителей народного мнения и не решались их трогать.

Предсказания Николы Псковского, по-видимому, произвели сильное впечатление на Ивана Грозного. Он почувствовал, что его авторитет в глазах народа, подтвержденный событиями 1564 года, вследствие действий опричнины, сильно пошатнулся. Надеясь использовать опричнину, как орудие в борьбе с аристократией, Иван сам оказался игрушкой в руках антисистемы. Главари опричнины хорошо изучили его слабости и умело играли на них. Исправно поставляя царю доказательства все новых измен, в обмен они получали индульгенцию за массовые зверства, которые затрагивали и простой народ, вызывая в нем все возрастающее недовольство. Гидра, которую царь по неосторожности выпустил на свободу, грозила поглотить и его самого. И здесь нужно отдать должное Ивану. Он сумел в одиночку переиграть целую тайную организацию, уничтожив главарей антисистемы практически их же руками. Царь умело скорректировал машину репрессий, в кратчайшие сроки были сфабрикованы ложные обвинения и к делу о «новгородском заговоре» были привлечены главари опричнины: Алексей Басманов и Вяземский. Абсурдность обвинений понятна из того, что низвержение монарха было бы для главарей опричнины равносильно самоубийству. Вместе с ними к делу были привлечены многие высшие правительственные чиновники. Вместе с привезенными из Новгорода, число обвиняемых составило около 300-сот человек. Из них 120 были всенародно казнены, а остальные прощены. Голова гидры была отсечена.

В 1571 году произошло самое страшное и, во многом, самое загадочное событие периода опричнины. Крымский хан сжег Москву. Дипломатические усилия москвичей по сдерживанию Порты и ее вассала, Крыма не увенчались успехом. В 1569 году войска султана вместе с крымцами совершили неудачный поход на Астрахань, закончившийся разгромом турецкой армии. Но через два года крымский хан Давлет-Гирей с огромной армией, включавшей янычар султана, двинулся на Москву. Нашествие не стало неожиданностью. Пять полков земского ополчения во главе с Бельским и Мстиславским своевременно заняли свой сектор обороны. Ставка царя расположилась в Серпухове, где был объявлен сбор опричного войска. А дальше начались сплошные загадки. 120-ти тысячная армия хана сумела «незаметно» перейти Оку и вышла к Серпухову. Вместо пяти полков опричников удалось собрать только один. Привыкшие «сражаться» с беззащитными людьми опричники не захотели рисковать жизнью ради земщины, которую им «по штату» было положено ненавидеть. Испуганный царь бежал на север. И тут начались новые загадки. Земская армия, пропустившая хана, вместо того чтобы преследовать крымцев и ударить им в тыл, оказалась у столицы раньше Давлет-Гирея. Но и тогда не приняла открытого боя, а заперлась в Москве. А там уже, кроме самих горожан, скопилось множество народа из окрестных волостей. Подошедший хан, пользуясь сухой погодой, легко зажег деревянный город. Находившийся в каменном Кремле опричный полк не пустил туда земцев. В огне пожарища погибло около 60-ти тысяч человек и среди них сам воевода Иван Бельский и почти все земское ополчение. На обратном пути крымцы жестоко разорили южные области Москвы, уведя с собой до 80-ти тысяч пленников. Царю удалось уговорить хана уйти только обещанием отдать Астрахань и Казань. И, наконец, финальная загадка. Князь Мстиславский, подписавший признание в измене и взявший на себя вину за прорыв крымцев, был прощен «кровавым деспотом».

Этот разгром наглядно показал, что попытка царя придать опричникам не только полицейские, но и военно-политические функции, завела страну в тупик. И головы оставшихся главарей опричнины слетели на плахах. Ростовский, Черкасский, Левкий и многие другие были казнены. Малюта Скуратов отправлен в Ливонию, в действующую армию, где вскоре и погиб. Василий Грязной был сослан на юг, попал в плен к крымцам, а царь отказался его выкупить. Рядовые опричники были лишены всех привилегий и поверстаны в поместное дворянство. Само понятие опричнины было запрещено к употреблению. Произведенная консолидация военно-политических сил позволила объединенной земско-опричной армии под командованием Михаила Воротынского уже в следующем году разгромить войска Давлет-Гирея и надолго отвести от Москвы угрозу со стороны Крыма.

После казней главарей опричнины основная структура антисистемы была ликвидирована, но люди с негативным мироощущением остались. И после смерти Грозного они вновь вышли на авансцену, подготовив почву для Смутного времени. Антисистема оставила глубокую и незаживающую рану на здоровом теле русского этноса. Произвол опричнины, происходивший на фоне формировавшейся системы земского самоуправления, серьезно затормозил ее развитие и дискредитировал саму ее идею. Не здесь ли следует искать корни столь глубоко укоренившегося в сознании русских людей неверия во всякие демократические институты и их тяги к «сильной руке».

Хотя в политическом смысле опричнина была ликвидирована, но страна по-прежнему была разделена на две части: земщину и государев двор с его огромными землями. Бесчинства опричников прекратились, но казни бояр-«изменников», хотя и достаточно редкие, происходили еще около четырех лет. Основные участники конфликта перешли к тактике мирного сосуществования. Царь понял тщетность своих попыток избавиться от аристократии. А та, видя, что с Грозным шутки плохи, вынуждена была умерить свои амбиции. Постепенно двор царя стал наполняться представителями знатных родов. Даже злейшие враги Грозного, князья Шуйские к концу его жизни стали дворцовыми боярами. Но знатные фамилии занимали далеко не первое положение в дворцовой иерархии. На ведущие роли к концу правления Ивана вышли: Богдан Бельский, единственный из главарей опричнины, сумевший сохранить свое высокое положение; Нагие, родственники последней жены царя, и Борис Годунов, рядовой опричник, стремительно выдвинувшийся сначала как зять Малюты, а затем, как брат жены царевича Федора.

Произошедшая после отмены опричнины консолидация общества позволило Москве, напрягая последние силы, в 1577 добиться значительных успехов в Ливонской войне. Но этот успех стал последним. Центральные и южные области страны были жестоко разорены крымским ханом. Это вызвало упадок сельского производства в них и массовый уход крестьян на окраины страны, в зоны «свободного предпринимательства». Тяжелое бремя длительной войны разоряло, прежде всего, мелких владетелей, составлявших основу войска. Тяглое население значительно сократилось, а налоговый пресс резко возрос. Чтобы удержать людей, недовольных своим положением, Иван Грозный впервые стал вводить «заповедные» годы, по которым переходы тяглых крестьян были запрещены. Правительству катастрофически не хватало населенных земель для содержания военного сословия. И потому, постепенно начали вводиться ограничения на монастырские вотчины. Но все эти меры не спасали положение. Экономическая, а с ней и военная мощь страны неуклонно падала. Стравливание пассионарного «пара», произведенного опричниной, также способствовало снижению боеспособности русской армии. Последние ливонские победы объяснялись не столько силой русских, сколько слабостью их противников.

Но во второй половине 70-х годов внешнеполитическая ситуация резко изменилась. Королем Польши был избран талантливый румынский политик и полководец Стефан Баторий. Ему удалось заставить шляхту раскошелиться на войну, чего никак не удавалось прежнему престарелому королю, и собрать значительную и боеспособную армию. Кроме того, он сумел заключить соглашение с Крымом, обязав хана вместе с днепровскими казаками совершать регулярные набеги на границы России. Это заставило Москву постоянно держать на южных рубежах значительные военные силы. В это же время Дания, бывшая союзница Москвы, заключила мир со Швецией и развязала ей руки для борьбы с Россией.

Местное население в Ливонии, по началу вполне нейтрально отнеслось к победителям. Но за почти четыреста лет немецкого присутствия прибалты оказались прочно втянутыми в западно-христианский суперэтнос. И вскоре они почувствовали, что старые хозяева им гораздо ближе новых. В результате, на успешное наступление поляков, литовцев и венгров на Полоцк, прибалтийское население ответило массовым восстанием против русской оккупации. Одновременно Швеция захватила Карелию, бассейн Невы и все побережье Финского залива. Англия же, несмотря на крайнюю заинтересованность в балтийской торговле, в решающий момент не оказала Москве никакой военной помощи. И лишь героическая многомесячная оборона Пскова спасла Москву от полного разгрома и потери Смоленска, Новгорода и всех древнерусских территорий, за которые она вот уже несколько столетий спорила с Литвой. Длительная и тяжелая война завершилась поражением России. Она потеряла все приобретения в Ливонии и Литве. «Окно» в Европу было наглухо задраено Швецией, которая сохранила за собой все захваченные земли, и только английская «форточка» в Архангельске продолжала оставаться открытой.

Иван Грозный всего на несколько месяцев пережил окончание этой неудачной войны. Он скончался в марте 1584 года, фактически сгнив заживо. Большинство историков объясняли его раннюю смерть длительным «изнурением плоти» вследствие пьянства и разврата. Но в 1963 году были исследованы останки Ивана IV и его сына, Ивана Ивановича и оказалось, что содержание ртути в их костях превышало норму в несколько раз. Впрочем, рассуждения на эту тему заведут нас в такие изотерические дебри, из которых мы никогда не выберемся к изучаемой нами теме.

Смута

Терпи!… И вытерпела ты,

Святая Русь, что посылал

Тебе господь – все тяготы

Насильств, и казней, и опал…

А. Майков «Упраздненный монастырь»

После смерти Грозного началась схватка между знатным боярством и бывшими опричниками, дворцовыми боярами и дворянами. Бояре поддерживали царевича Федора, бывшие опричники – царевича Дмитрия. Поначалу верх взяло знатное боярство. Царем стал практически недееспособный Федор. Дмитрий был сослан в Углич. Вместе с ним в ссылку отправились его родственники, Нагие и многие другие дворяне. Знатные бояре вернули свои позиции в Думе. Многие представители знатных родов вернулись из тюрем и ссылки, вновь возвращалась система боярских кормлений.

Но вскоре «опричнина» взяла реванш. Главный выдвиженец «дворцового» периода Борис Годунов, благодаря влиянию на царя через свою сестру-царицу, остался у трона. Умело плетя интриги и расставляя на важнейшие посты своих людей из бывших опричников, Годунов вскоре стал фактическим правителем государства. После подавления в 1586 году московского бунта, инспирированного Шуйскими, и проведенных репрессий, знатное боярство вновь было отодвинуто на второй план. И хотя в 1587 году Борис ликвидировал ненавистный всем «двор», его представители заняли ключевые позиции в государственном аппарате.

Царь Федор был тих, кроток и во всем послушен советникам. И только в одном вопросе он проявил неожиданную твердость. Он решительно отказывался развестись с Ириной Годуновой, брак с которой был бездетен. И когда в 1591 году при невыясненных до конца обстоятельствах в Угличе погиб царевич Дмитрий, конец царской династии стал неизбежен. Понимая это, Борис Годунов начал готовить почву для своего будущего воцарения. Будучи хорошим хозяйственником и политиком, он сумел поправить финансовое положение государства, подорванное в правление Грозного. Борис способствовал развитию международной торговли и установлению тесных отношений с западными странами. При нем впервые несколько детей боярских были отправлены на учебу за границу. Важное значения для укрепления авторитета православного московского государства имело учреждение в Москве в 1589 году с согласия вселенских патриархов собственной патриархии. Это событие стало одним из первых важнейших шагов на пути становления зарождавшейся Российской империи. Первым русским патриархом был поставлен Иов, преданный сторонник Бориса, что сразу обеспечило правителю весомую поддержку духовенства. И когда в 1598 году скончался последний русский самодержец из рода Калиты, Борис без труда получил трон государя Всея Руси. При этом хитрый Годунов сумел добиться своего избрания не боярской Думой, которая выдвинула ряд ограничивающих его власть условий, а земским Собором, утвердившим его безо всяких оговорок. Казалось, что ему удалось устранить все препятствия на пути утверждения династии Годуновых на русском престоле. И только одно препятствие он так и не сумел преодолеть. Несмотря на все его усилия и избирательные предприятия, в глазах народа царь Борис был не легитимен. Для весьма набожных москвичей самодержавная власть носила сакральный характер. В акматической фазе, когда все вокруг бурлило и рвалось, а все противоречия обострились после разгула антисистемы, только помазанник божий мог удерживать ситуацию. И со смертью последнего законного представителя царской династии началась череда ужасных и кровавых событий, печально известная как «Смутное время».

Воцарение Бориса ознаменовалось небывалыми царскими милостями. Все дворяне получили двухлетнее жалование, купцы на два года освобождались от пошлин, а крестьяне на год - от государственных податей. Даже «инородцы» получили годичное освобождение от уплаты ясака. Была объявлена всеобщая амнистия заключенным и оказана денежная помощь всем вдовам и сиротам. При Годунове началось масштабное строительство на южных рубежах мощных городов-крепостей, которые должны были укрепить безопасность границ и обеспечить освоение русскими колонистами новых плодородных волго-донских черноземов. В короткий срок появились такие известные ныне города, как Орел, Белгород, Воронеж, Самара, Саратов, Царицын и многие другие.

Но все эти меры не добавили популярности новому царю. Об этой нелюбви лучше всего свидетельствует народная молва, которая всякое несчастье или смерть приписывала проискам Бориса. Его обвиняли и в наведении на Москву крымского хана, и в поджоге столицы, и в смерти царевича Дмитрия, и царя Федора, и царицы, и дочери Владимира Старицкого, а также всех умерших в ссылке опальных бояр, хотя историки реально приписывают ему только тайное умерщвление в 1586 году опальных Ивана и Андрея Шуйских. В свою очередь, вышедший из недр системы с негативным мироощущением, боявшийся и подозревавший всех и вся, Борис и действовал соответствующе. Известно его суеверие, пристрастие к гаданиям, астрологии и чернокнижию. Весьма характерно, что уже при вступлении на престол он потребовал от подданных принятия особой клятвы, которая даже включала пункт об обязательстве не насылать не него порчу. Недоверие к своему народу, вообще характерное для любого «реформатора», заставляло Годунова покровительствовать иностранцам. Он дал большие льготы ливонским ремесленникам и купцам, которые в качестве пленников были вывезены в Москву еще при Иване Грозном. Борис старался привлечь на военную службу немцев и других европейцев, раздавая им значительные поместья и денежные оклады. Из этих иностранцев он создал особый корпус, который, по-видимому, должен был играть роль личной гвардии во «враждебном» Борису русском окружении.



В 1600 году впервые появился слух о «чудесном» спасении царевича Дмитрия и с этого момента Годунов уже не знал покоя. Опасаясь происков бояр и желая знать их замыслы, Борис решил использовать боярских холопов. В том же году холопу боярина Шестунова за донос на своего господина было пожаловано поместье и дворянское звание, о чем было публично объявлено народу на площади перед Челобитным приказом. Последствия этого решения были поистине ужасны. Политические доносы холопов на своих господ потекли рекой, умножая число жалованных дворян. Машина тайного политического сыска с ее ночными допросами и жестокими пытками заработала на полную мощь. Тайная полиция, состоявшая из бывших опричников, всячески поощряла доносчиков, а те холопы, которые отказывались доносить на своих господ, подвергались страшным истязаниям. Вскоре и сами опричники из дворян, бояр и даже духовенства, почувствовав выгоды этого занятия, включились в вакханалию доносительства. Всюду у Бориса появились добровольные информаторы и соглядатаи. «И от таких доносов была в царстве большая Смута: доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни, жены доносили на мужей, дети - на отцов, от такого ужаса мужья от жен таились, и в этих окаянных доносах много крови пролилось неповинной, многие от пыток померли, других казнили, иных по тюрьмам разослали и со всеми домами разорили - ни при одном государе таких бед никто не видал»: - говорит летопись. Первыми жертвами доносительства стал Богдан Бельский и многочисленные потомки Никиты Романова, двоюродного брата последнего «природного» царя Федора Иоанновича. Самым известным и влиятельным из них был Федор Никитич Романов, отец будущего основателя царствующего дома Романовых, который под именем Филарета был пострижен в монахи. Вместе с Романовыми опале подверглись князья Черкасские, Сицкие, Репнины, Шестуновы, Карповы и Пушкины.

В обществе, пребывающем в акматической фазе, когда каждый начинает бороться за свои интересы, потрясения неизбежны. Но когда государство, призванное сдерживать и примирять различные притязания, само начинает разжигать взаимную вражду, последствия бывают поистине трагические. Опричнина расколола общество на две взаимно ненавидящие друг друга части, обесценив человеческую жизнь и соблазнив людей поощрением корыстных ложных доносов. «Годуновщина», доведя доносительство до небывалого размаха, углубила и расширила этот раскол, распространив взаимное отчуждение уже до бытового уровня. Как показали последующие события, отчуждение и вражда возникли не столько между классами, которые в то время находились в стадии формирования, сколько между всеми членами русского общества. При Борисе люди, воспитанные в опричнине, сумели навязать наиболее активной части общества негативное мироощущение.

Многие историки пытались объяснить «смуту» обострением классовой борьбы, вызванной процессом закрепощения крестьян. И здесь еще одна загадка русской истории. Несмотря на многолетние настойчивые поиски многочисленных исследователей, им так и не удалось обнаружить законодательного акта, вводящего крепостное право в России. Обстоятельства важнейшего решения, более чем на два с половиной века определившего ход развития страны, так и остались не выясненными. Это позволило Ключевскому выдвинуть версию, согласно которой закрепощение крестьян произошло естественным путем в силу экономических причин, а позднейшие акты лишь закрепляли уже сложившееся положение.

Первую половину XVI века исследователи по праву называют золотым веком русского крестьянства. Возможность свободного ухода, длительные льготы при освоении новых земель, умеренные налоги и повинности, отсутствие в этот период серьезных эпидемий и глобальных экологических катастроф позволяли крестьянам уверенно вести хозяйство и даже создавать некоторые запасы. За этот период население страны увеличилось в полтора раза и составило 9 миллионов человек. Благоприятная обстановка способствовала прежде всего интенсивной внутренней колонизации, то есть хозяйственному освоению огромных массивов пустующих земель внутри Московского царства, что свидетельствовало о социальном мире между его служилой и тяглой частью. О масштабах этой колонизации лучше всего говорят типы преобладавших крестьянских поселений. Центрами волостей являлись села, в которых помимо 5-10 крестьянских дворов располагалась церковь, кладбище и двор землевладельца. При отсутствии церкви село именовалось сельцом. Отдельно стоящий двор землевладельца назывался усадьбой. Церковь с дворами церковных служителей и кладбище образовывали погост. Деревней называлось населенное старожильцами селение, имеющее, как правило, несколько дворов. Возникающее на нови селение, состоящее из одного крестьянского двора, называлось починком. Новое поселение, освобожденное на несколько лет от податей, именовалось слободой. Наконец, брошенное поселение с не возделываемой пашней называлось пустошью. Так вот, в первой половине XVI века преобладающим типом поселений были починки и слободы, причем селения располагались так близко друг к другу, что часто можно было докричаться из одного в другое. И сам крестьянский двор в то время представлял сложный хозяйственный организм. Помимо хозяина, тянущего тягло, при нем, кроме чад и домочадцев, жили так называемые захребетники, то есть семейные братья, а также его взрослые дети, имеющие собственные семьи. Кроме того, с ним жили различные приживалы и бобыли, безземельные крестьяне, работавшие на хозяина. Причем только хозяин двора считался тяглым крестьянином, а все остальные назывались людьми вольными. Таким образом, один тяглый крестьянский двор мог состоять из нескольких дворов и представлял собой некое подобие семейного кооператива. И деревни возникали из починков по мере увеличения семьи и расширения запашки, когда младшие братья хозяина также «садились на тягло».

Но с середины XVI века ситуация начала меняться. К этому времени полки из служилых людей окончательно вытеснили общенародные ополчения при формировании войска. А необходимость содержания большой армии на театре военных действий, а также значительных сил на южных рубежах, привела к резкому росту числа служилых людей. Хотя в этот период появляются стрельцы, как новый род регулярных войск, живущий за счет денежного жалования и прав на беспошлинную торговлю и занятие ремеслом, но основной рост осуществлялся за счет резкого увеличения поместного дворянства, для содержания которого требовались значительные земли, населенные крестьянами. В принципе, количество крестьян в стране было вполне достаточно, чтобы «прокормить» увеличившееся служилое сословие и обеспечить его службу «конно и оружно». Но значительная часть крестьянских хозяйств находилась на землях монастырей, имевших значительные налоговые льготы, а также в крупных боярских вотчинах. Кроме того, государство нуждалось в испомещении служилых людей, прежде всего, на южных и западных рубежах. Значительные черносошные земли севера, расположенные вдали от театров военных действий, не представляли интереса для поместных раздач и потому там до самого конца Российской Империи сохранились свободные крестьянские общины-волости. Поэтому новые многочисленные дворяне получали весьма незначительные по размерам поместья с малым числом крестьян. Они не могли конкурировать с боярскими и особенно монастырскими вотчинами, которые имели возможность предоставлять крестьянам различные льготы. И сразу же после возникновения массового дворянского землевладения, начался процесс ухода их крестьян на монастырские и боярские земли. И хотя Ивану Грозному удалось в значительной степени ослабить боярские вотчины, но после ликвидации опричнины начался процесс обратного оттока крестьян от дворян к боярам. Чтобы поддержать дворян, теряющих крестьян, правительство начало увеличивать их денежное содержание, для чего было вынуждено повышать налоги. Крестьяне ответили резким уменьшением учтенной запашка. Тогда же начался массовый уход наиболее решительных и активных крестьян на Дон и на Север. Резко возросло и число закладников, бросавших тягло и становившихся свободными работниками у богатых бояр. Манили крестьян и заокские южные черноземы, куда уходили не только свободные, но и тяглые крестьяне.

Это массовое бегство довершило запустение центральных областей, начатое набегом крымского хана 1571 года. С карты практически исчезли починки и слободы, зато значительное место заняли пустоши. Чтобы остановить уход тяглых крестьян правительство Грозного резко увеличило размер пожилого, выплачиваемого крестьянами землевладельцам при уходе. В сочетании с высокими налогами, разорявшими крестьянское хозяйство, эти выплаты делали выход крестьян практически невозможным. Но и эта мера не смогла спасти дворянские поместья от потери земледельцев, так как начались массовые побеги без выплат, и широкое распространение получила практика «своза» крестьян. При свозе богатые бояре и монастыри выплачивали дворянам пожилое за их крестьян. Но эти выплаты в виде процентной ссуды ложилось на крестьянина, экономически закрепляя его за богатым землевладельцем. Уход и увоз крестьян не только разорял беднейших землевладельцев, но и тяжелым бременем ложился на крестьянскую общину черносошных земель, которая несла коллективную ответственность за назначенное тягло. Поэтому Грозный в конце жизни ввел ряд дополнительных мер, которые делали уход старожильцев с черных земель практически невозможным. Уход допускался только с согласия общины, с предоставлением замены уходящему и с выплатой огромного пожилого. Наконец, Иван впервые решился тронуть «священную корову» - монастырские вотчины. В 1580 году он вынудил церковный Собор принять постановление о запрете монастырям и архиереям покупать и брать в заклад по душе вотчины бояр и дворян. Но все старые вотчины за монастырями были сохранены.

Эксплуатация разросшихся до колоссальных размеров монастырских вотчин, безусловно, является позорной страницей в истории русской православной церкви. Из светочей православной духовности XV века, выполнявших к тому же функции социального призрения и поддержки населения в голодные годы, к концу XVI века монастыри превратились в крупнейших феодалов и ростовщиков. Извлекая огромные доходы из дармовых вотчин, имеющих значительные льготы, монастыри направляли прибыли на покупку новых вотчин, а также давали деньги в рост. После запрета скупать вотчины, монастырское ростовщичество приобрело особый размах. Высокие проценты и безжалостное преследование должников, дало повод нестяжателям назвать иосифлян, руководивших богатыми монастырями – «жидовлянами». Другой причиной развращения монашества стал обычай завещания средств на ежегодные заупокойные кормления. На них для братии организовывались торжественные трапезы с множеством блюд и вин. Вместе с праздничными трапезами и трапезами за здравие, организуемыми при приезде богатых паломников, они иногда занимали большую часть года. Так, в кормовой книге Соловецкого монастыря, относящейся ко времени царя Алексея, значится 191 кормовых заупокойных и праздничных дней. Все это приводило к тому, что на место первых подвижников-пустынников к руководству монастырей приходили беспринципные и алчные дельцы. А в самих монастырях, как отмечал Ключевский «по мере накопления земельных вкладов все больше теснилось людей, которые искали не пустынного труда и безмолвия, а монастырского покоя и довольства». Истинным подвижникам среди них уже не было места. Поэтому монастыри так и не смогли обеспечить функций, которые возлагал на них Иосиф Волоцкий, оправдывая необходимость монастырских вотчин. Они так и не стали центрами образования и врачевания населения, а также центрами развития науки и православного воспитания. Даже призрением калек и убогих многие монастыри занимались крайне неохотно, ибо все помыслы их настоятелей были заняты заботой об извлечении максимальных прибылей. Можно сказать, что монастыри внесли свой вклад в «Смуту», вызывая зависть и раздражение крестьян, тянувших тяжелую лямку в дворянских поместьях, к тем крестьянам, которые уводились на монастырские земли.

Для привлечения свободных крестьян на южные черноземы заокским дворянам было выплачено значительное денежное жалование, на которое они могли ссужать захребетников средствами на обзаведение хозяйством. Оказавшись в областях, сплошь занятых мелкими дворянскими поместьями, при отсутствии крупных боярских и монастырских вотчин, владельцы которых могли бы выкупить их у помещиков, обложенные тяжелым оброком, лишавшим их шансов расплатиться за предоставленную ссуду, крестьяне южных областей попадали практически в полную зависимость от землевладельцев. К тому же, массовый уход захребетников резко упрощал структуру и уменьшал устойчивость крестьянского двора в центральных и северных районах, усиливая его обнищание.

Радикальной мерой, которая могла бы спасти мелкие поместья от разорения, поднять обороноспособность страны и сохранить при этом свободу крестьянам, была бы полная ликвидация монастырских вотчин, занимавших по некоторым оценкам до 30 процентов всех пахотных земель. Раздача столь значительных земель в поместья решила бы все земельные проблемы государства. Но подобное решение в стране, где церковь пользовалась непререкаемым авторитетом, могло быть принято только в случае согласия церковных иерархов. И то, что в столь тяжелое для страны время они свои корыстные интересы поставили выше интересов государства, тяжким грехом легло на русскую православную церковь.

Даже значительно менее радикальная и чисто экономическая мера, связанная с ликвидацией многочисленных льгот монастырских и боярских вотчин, могла бы спасти поместную систему без существенного ограничения свободы крестьян. Но Борис, пытаясь заручиться поддержкой высшего духовенства в будущей борьбе за престол, не решился и на этот шаг. Всю тяжесть ответственности за экономический кризис он переложил на тяглую часть населения, в полтора раза повысив различные налоги. Кроме того, при нем появилась широкая сеть кабаков. Управляющие ими целовальники отвечали за установленный доход своим имуществом и имуществом земских поручителей. При таком подходе даже авторитет церкви уже не мог повлиять на ситуацию. Пьянство, бывшее до сих пор прерогативой высших слоев населения, стало широко распространяться и среди простого народа. И хотя финансовое положение страны, расстренное при Грозном, значительно укрепилось, положение мелкопоместного дворянства не улучшилось, а крестьянство ответило резким увеличением числа побегов. Массовые побеги вынудили правительство принять в 1597 году закон о возврате беглых крестьян, находившихся в бегах менее 5 лет. Многие исследователи считали, что именно этот акт вводил крепостное право. Но закон только определял ответственность за уход без расплаты и касался только тяглых крестьян. Значительно более многочисленные вольные члены крестьянского двора, по-прежнему пользовались полной свободой перехода. Одновременно с этим законом Годунов издал указ об объявлении холопами всех работников, прослуживших у хозяина более 6 месяцев. Этим указом Борис попытался заставить вольных крестьян, составлявших основную массу закладников, садиться на тягло. Однако указ этот произвел обратный эффект, так как породил многочисленные злоупотребления со стороны богатых и знатных людей, которые обманом, а часто и силой начали кабалить свободных людей. В результате количество холопов, составлявших ранее небольшую социальную прослойку, к началу XVII века резко возросло.

Только окончательно утвердившись на троне, Борис решился затронуть интересы монастырей. Сделав ставку на поместное дворянство, он указом 1601 года запретил уход и увоз крестьян из дворянских поместий в боярские и монастырские вотчины. То есть опять проблемы государства решались за счет ограничения свобод крестьянства. Одновременно были увеличены ставки выплат пожилого, что в сочетании с возросшим налоговым гнетом и связанной с ним долговой зависимостью сделало самостоятельный уход крестьян практически невозможным. Таким образом, рассмотренная выше цепь законов и указов окончательно закрепила тяглого крестьянина за землей, то есть превратило свободных людей, добровольно трудящихся на земле, в замкнутое сословие, теперь уже обязанное на ней работать. Можно сказать, что «смутное время» – это период окончательного формирования классового общества в России. И хотя закрепленный за землей крестьянин с точки зрения гражданского и уголовного права продолжал оставаться лично свободным, государству осталось сделать лишь несколько шагов, чтобы окончательно превратить его в раба землевладельца.

Русское общество оказалось не вполне готовым к стремительному росту своего государства и необходимости, в связи с этим, отвечать на многочисленные внешние угрозы. Изнурительная борьба с Крымским ханством, потребовавшая резкого увеличения служилых людей, при наличии огромных монастырских и боярских вотчин, разорявших мелких помещиков, - вот факторы, которые способствовали постепенному прикреплению крестьян к земле. Но был еще один, важнейший фактор – смена стереотипа поведения при переходе в акматическую фазу. Можно сказать, что на Святой Руси фазы подъема наблюдалась социальная гармония. Тяглые люди считали своим долгом содержать служилых людей, защищающих государство. А личная свобода, договорные отношения и конкуренция среди землевладельцев за крестьянские руки успешно сдерживали алчность боярства. К тому же стремление к роскоши и чрезмерному обогащению не было характерно для правящего класса того времени. Смена стереотипа поведения и включение крестьянства во всеобщее «брожение» акматической фазы, которое стало заметно к середине XVI века, совпало с началом тяжелой ливонской войны, разгулом опричнины и началом тяжелейшего двухвекового противостояния набегам крымцев, что было связано с постоянным усилением налогового давления на крестьян. В ответ на это земледельцы начали уклоняться от тягла всеми доступными способами. Закладничество, холопство, бегство, уменьшение «учтенной» запашки достигли небывалого размаха. А это в свою очередь приводило к дальнейшему увеличению налогового бремени на оставшихся тяглецов и ограничению свободы крестьян. То есть порочный круг замкнулся.

Правящая элита акматической фазы не нашла экономических решений, способных разорвать этот порочный круг и сохранить социальный мир, характерный для фазы подъема, и решила проблему за счет простого народа, лишив его экономической свободы. Таким образом, противоречия между различными слоями общества, вызванные формированием классов, наложились на яростную борьбу пассионариев акматической фазы, усиленную внедрением в сознание людей системы негативных мироощущений, что и вызвало глубочайший внутренний разлад в русском народе.

Наиболее ярко это проявилось в годы тяжких испытаний. В 1601-1603 годах в России наблюдались сильнейшие неурожаи, которые привели к страшному голоду. По оценкам некоторых историков от голода и эпидемий вымерло до трети всего населения. Казалось бы, эта трагедия должна была сплотить народ, но именно тогда подлость человеческая смогла заглушить в людях все другие чувства. Как отмечали летописцы, даже ближайшие родственники и друзья не помогали друг другу и давали в долг только под большие проценты. Купцы и богатые бояре искусственно ухудшали ситуацию, придерживая зерно, чтобы затем продать его по баснословным ценам. Те же бояре и дворяне, кто не имел больших запасов зерна, выгоняли своих закладников и холопов на улицу, обрекая их на голодную смерть. При этом бояре даже не давали своим холопам отпускного, надеясь впоследствии вернуть их и отсудить большие штрафы у тех хозяев, которые их приютят. Зажиточные крестьяне также выгоняли своих работников со двора. Обезумевшие от голода люди жевали траву, ветки деревьев и даже сено. Началось людоедство. На рынках продавались пирожки с человеческим мясом. Толпы голодных холопов, среди которых было немало военных людей, сбивались в разбойные шайки. Волна грабежей и разбоев захлестнула страну.

Все попытки Годунова спасти ситуацию приводили к противоположным результатам. Его опричные ставленники разрушали все начинания царя, тем более что Бориса больше заботили внешние эффекты, нежели реальная помощь людям. Еще в начале своего правления, Годунов пообещал искоренить мздоимство. Но именно при Борисе взяточничество достигло колоссального размаха. Когда голод охватил всю страну, царь распорядился из государственных запасов раздавать в Москве продовольственную и денежную помощь голодающим. Но его чиновники разворовывали помощь, большая часть которой до голодающих не доходила. Тогда Годунов приказал прекратить раздачи. Но слух о царских «милостях» уже распространился по стране и десятки и даже сотни тысяч голодных людей, тратя последние силы, устремились в Москву на верную смерть. Чтобы как-то спасти положение, Борис распорядился начать грандиозное строительство в Кремле, наняв на работы оставшихся в живых людей.

Несмотря на неурожаи, хлеб в стране все же был, так как юго-западные области все три голодных года собирали значительное количество зерна. Почувствовав, что ситуация в стране уже создает угрозу его царской власти, Борис распорядился закупать хлеб у владельцев по установленным правительством ценам и доставлять его в районы, наиболее пострадавшие от голода. Но его чиновники, за большую мзду закрывали глаза на наличие излишков зерна. А те обозы, которые все же удавалось сформировать, грабили многочисленные разбойные шайки холопов. Размах этого разбойного движения был столь велик, что оно уже начало угрожать самому существованию государства и правительство вынуждено было направить на его подавление большое войско во главе с воеводой Иваном Басмановым. В 1604 году, под Москвой, в самом сердце страны произошло кровопролитное сражение разбойного войска некоего Хлопка с правительственной армией, закончившееся разгромом бандитских шаек. О серьезности угрозы и силе разбойных войск свидетельствуют огромные потери, понесенные правительственной армией. Погиб даже ее воевода Басманов. И хотя крупные банды были уничтожены, мелкие шайки продолжали терроризировать страну.

Строя южную линию пограничных городов-крепостей, Годунов стеснил вольных казаков, попытавшись пополнить ими служилое сословие, заставляя казаков «садиться» в гарнизоны городов-крепостей, а тех, кто отказывался и продолжал «казаковать», оттеснял дальше на юг. Первую попытку привлечь казаков в служилое сословие предпринял еще Василий III, решивший поверстать верхнедонских казаков-рязанцев в стрельцы. Жители Червленного Яра ответили на это массовым бегством. В одночасье все станицы организованно снялись и водным путем по Дону, Волге, через Каспий ушли на Терек, родину их предков хазар. Там они встретились с близкими им пятигорскими черкасами (кабардинцами), поставили станицы и построили крепость Грозный. Так сформировалось Гребенское казачье войско. После того, как Иван Грозный взял в жены черкасскую княжну, многие молодые горцы стали принимать православие и записываться в казаки. И постепенно, рядом с гребенским, возникло терское казачье войско.

Естественно, что казаки не могли быть довольны действиями Годунова. Наиболее радикально было настроено волжское казачество. В 1579 году большой отряд казаков атамана Ермака ушел с Волги на север, а затем в Сибирь. А в 1585 году последний "великий атаман" Матвей Мещеряк с 700-ми казаками двинулся с Волги на Яик (Урал) и на острове Кош-Яик построил крепость. Казаки отбили все яростные атаки ногаев, стремившихся уничтожить непрошеных гостей, и сумели закрепиться на берегах Яика, создав Яицкое казачье войско. Уход казаков и разгром Астраханского ханства открыл русским крестьянам путь на среднюю и нижнюю Волгу. И под прикрытием Самары и Царицына началось интенсивное освоение этих плодородных земель. Одновременно стрельцы и служилые казаки начали постепенное продвижение на Северный Кавказ к землям Гребенского казачьего войска.

Но Донское, самое мощное войско осталось на месте. Как мы уже отмечали выше, к началу XVII века, благодаря значительному притоку пассионарной энергии, привносимой русскими удальцами, казачество сложилось в особый этнос в рамках российской суперэтнической системы. Мощь этого народа-войска возросла настолько, что он, воспользовавшись «Смутой», предпринял попытку перехватить у русского этноса первенство в суперэтнической системе и навязать ему свой стереотип поведения. Казалось бы, как может небольшой, хотя и очень активный этнос, повлиять на другой, превосходящий его по людским ресурсам на два-три порядка. Но вспомним, что 200 тысяч вестготов всего за несколько лет в щепки разнесли 30-ти миллионную Римскую империю. Правда, римляне находились в фазе обскурации, а русские в акматической, поэтому объективно, шансов на победу у казаков не было. Но их вмешательство внесло еще одну кровавую струю в общую картину великой трагедии.

И вот в 1604 году, в атмосфере всеобщего недовольства и разлада возникла фигура Лжедмитрия. Появление самозванца было классическим примером того, как спрос рождает предложение. В народе явственно ощущалась тоска по погибшей династии. С ее пресечением люди, прежде всего, связывали все беды и нестроения, постигшие русскую землю. Мечта о возрождении династии Калиты и вера в чудо вообще, весьма характерная для русской души, и в чудесное спасение наследника в частности, были тем питательным бульоном, в котором самозванцы рождались один за другим.

Первый Лжедмитрий был проектом, рожденным в недрах высшего боярства. Генеральным продюсером, по-видимому, являлся Федор Романов. Именно в доме Романовых длительное время служил выходец из бедных дворян Григорий Отрепьев. Бояре планировали использовать его в качестве знамени, которое обеспечило бы поддержку народа при готовящемся ими дворцовом перевороте. Подготовка проходила в строжайшей тайне, но слух о заговоре достиг Годунова. Высокие покровители были вынуждены прятать Отрепьева по дальним монастырям, где он был пострижен в монахи. Вскоре дом Романовых был разгромлен, но Отрепьев не остался без покровителей. Будучи человеком умным и способным, он быстро сделал монашескую карьеру и был приглашен на службу к патриарху. По-видимому, покровители Григория сумели внушить ему веру в его царственное происхождение, и, будучи человеком своего времени, он чуть не испортил все дело, решив открыться своему духовнику. Лишь благодаря могущественным «друзьям» ему чудом удалось бежать и укрыться в Польше. Там он попал под крыло иезуитов, решивших использовать его для осуществления давней мечты о подчинении православной церкви Ватикану, а также польского магната и авантюриста Мнишека, надеявшегося сделать свою дочь Марину русской царицей. Причем польское правительство поначалу не решилось сделать ставку на этот козырь в борьбе с Москвой.

В конце 1604 года с отрядом из 1500 польских авантюристов, нанятых Мнишеком и 2000 запорожских казаков, с полной уверенностью в успехе своего дела, Лжедмитрий вторгся в Северскую Украйну России. И хотя поначалу он был разбит царскими войсками, а поляки уже покидали его, но «подметные» письма делали свое дело. Северские города один за другим начали сдаваться самозванцу. Почувствовав слабость центрального правительства, на помощь Лжедмитрию пришли донские казаки. Когда же воевода Петр Басманов вместе с войском перешел на сторону самозванца, участь династии Годуновых была решена. Даже южные дворяне, в интересах которых всегда действовал Борис, в решающий момент покинули его. После смерти Годунова они отказались присягнуть его сыну. Василий Шуйский, в свое время возглавлявший комиссию по расследованию убийства царевича Дмитрия, торжественно объявил колеблющемуся народу о его чудесном спасении. Федор Годунов и его мать были убиты, и в июне 1605 года Лжедмитрий венчался на царство. Перед этим из ссылки была вызвана мать царевича, Мария Нагая. При большом стечении народа «чудесно спасенный» и «его мать» обнялись и разрыдались. Слезы Отрепьева, по-видимому, были искренни. О чем думала при этом Нагая навсегда останется тайной. Возможно, она вспоминала окровавленное лицо своего дитяти, а может быть то были слезы радости от смены положения опальной монахини на статус царицы-матери.


Воцарения первого самозванца не было связано с массовыми бедствиями для страны. Отрепьев даже казакам запрещал грабить занимаемые города. Пик кровавой вакханалии «Смутного времени» был еще впереди. Лжедмитрий выполнил свою функцию по устранению всесильных Годуновых и был больше не нужен боярам. И сразу же после его воцарения, они начали готовить почву для его устранения. Отрепьев сам способствовал их планам, неосторожно демонстрируя терпимость к латинской вере и склонность к западным обычаям. В мае 1606 года в Москву, в сопровождении кортежа из 2000 поляков прибыла невеста царя, Марина Мнишек. Торжественное шествие вооруженного войска по центральным площадям столицы произвело тягостное впечатление на ее жителей. Бесцеремонное поведение поляков, которые вели себя как хозяева, наэлектризовало массы. Реакция москвичей наглядно продемонстрировала, к каким непредсказуемым последствиям может привести любой, даже незначительный контакт на суперэтническом уровне. Василий Шуйский мгновенно воспользовался ситуацией. Был распущен слух о том, что поляки хотят насильно заставить царя принять латинскую веру. В акматической фазе и среди тяглых людей не было недостатка в горячих головах. Боярам не пришлось даже привлекать к заговору дворян. По одному призыву Шуйского столичные ремесленники и купцы бросились избивать поляков, хотя среди тех большинство составляли профессиональные воины. А основные участники заговора в это время ворвались в Кремль и убили Лжедмитрия.

Убийство самозванца не встретило одобрения в народе. Даже в Москве, где традиционно преобладали сторонники Шуйских, далеко не все поддержали заговорщиков. Поэтому бояре не решились собирать Земский Собор для выборов самодержца, и Василий Шуйский с одобрения бояр был просто выкликнут царем его сторонниками, собравшимися на площади. Но эта легкость избрания стала главной слабостью Василия. Как Годунов был в глазах народа царем дворянским, так Шуйский стал для них царем боярским. Только потомки Ивана Калиты оставались для простых людей законными самодержцами. И потому мечта русского народа о возврате угасшей династии была неистребима. Едва прах Лжедмитрия был развеян по ветру, как по стране пополз слух о его «чудесном» спасении. И хотя новый самозванец еще не появился, но его именем уже было поднято восстание в Северской Украйне и Рязани. Отсутствие реальной фигуры царевича и какой-либо программы свидетельствовало о том, что это был бунт ради бунта. «Смута» в России вступила в такую фазу, когда русскими людьми уже двигала только злоба и взаимная ненависть. Севрюки и рязанцы ненавидели москвичей, как всегда окраины начинают ненавидеть центр, в случае резкого ухудшения ситуации в стране. Холопы ненавидели бояр за их предательство в голодные годы, а бояре ненавидели холопов за ложные доносы. Дворяне ненавидели бояр и черное духовенство, которые отнимали у них крестьян, а тяглые крестьяне ненавидели дворян за свое прикрепление к земле. Наконец, и казаки решили воспользоваться всеобщей ненавистью, раздиравшей русский этнос и «показаковать» вволю, а там глядишь, и поставить своего атамана русским царем.

Возглавил войска восставших бывший холоп Иван Болотников. Кроме беглых холопов, значительную часть которых составляли люди опального семейства Романовых, и казаков, к Болотникову примкнули севрюки князя Шаховского и отряды тульских и рязанских дворян Истомы Пашкова, Григория Санбулова и братьев Прокофия и Захара Ляпуновых. Поэтому называть этот бунт крестьянским восстанием, как это было принято в советской историографии, по меньшей мере, смешно. С огромным трудом, лишь благодаря измене дворян-рязанцев, царским войскам удалось отбить Болотникова от Москвы. Но Северская Украйна оставалась в руках восставших. И лишь в конце 1607 года, когда отряды Болотникова были окончательно разгромлены под Тулой, на политической сцене появился, так долго ожидаемый восставшими Лжедмитрий II, наспех испеченный в Польше из крещеного польского еврея Богданка. Одновременно, как грибы после дождя, на Волге, Дону и особенно в Запорожье стали появляться многочисленные «дети» последнего «законного» царя Федора Иоанновича. Выпекание самозванцев стало любимой казацкой забавой.

В короткий срок вокруг Лжедмитрия II собрались значительные силы польских наемников, запорожских и донских казаков, касимовских татар, а также севрюков из разбитых войск Болотникова и многочисленных шаек беглых холопов. В 1608 году самозванец со своим войском подошел к Москве и расположился станом в Тушине, от чего и получил прозвище «тушинского вора». В стране установилось двоевластие. В Тушине появилась своя боярская дума во главе с Михаилом Салтыковым и свой «воровской» патриарх, которым стал Филарет Романов. С самой постыдной стороны показало себя столичное дворянство. Многие его представители бегали из Москвы в Тушино и обратно, выпрашивая в обоих лагерях деньги и выгодные должности.

«Смута» достигла своего кровавого апогея. Города многократно переходили из рук в руки. Тушинские отряды рыскали по стране, грабя, убивая и насилуя население. Причем особенно зверствовали «воровские» казаки, понимавшие, что в случае победы Шуйского, пощады им не будет. Поляки с ужасом смотрели на них, спрашивая: «Если русские так друг с другом поступают, то что же будет нам от них?». Вся злоба, копившаяся в людях в течение последнего десятилетия, теперь выплеснулась наружу. «Жилища человеческие превратились в логовища зверей: медведи, волки, лисицы и зайцы свободно гуляли по городским площадям, и птицы вили гнезда на трупах человеческих. Люди сменили зверей в их лесных убежищах, искали темноты, но ночи были ясны: вместо луны пожарное зарево освещало поля и леса. Охота за зверями сменилась теперь охотою за людьми, которых следы отыскивали гончие собаки», - писал современник. В результате этой кровавой вакханалии население центральной России по некоторым оценкам уменьшилось наполовину.

Победы тушинского вора свидетельствовали не столько о силе его войск, сколько о нежелании народа сражаться за непопулярного царя. За Шуйского стояла только боярская Москва и духовенство во главе с новым патриархом Гермогеном. Да еще рязанское дворянство, несмотря на нелюбовь к боярству, составило основную военную опору московского правительства, так как еще при Болотникове поняло, что представляет собой «воинство» нового самозванца. Если первый Лжедмитрий, по-видимому, искренне верил в свое предназначение ввести Россию в лоно «христианской цивилизации», то второй был простым авантюристом, задачей которого было разрушение страны. Стремясь углубить взаимное озлобление, он обещал присоединявшимся к его войску крестьянам поместья и дворянские звания своих хозяев, холопам – свободу и вотчины бояр, посадским – должности дьяков и приказных людей, мелким дворянам – боярские звания. Поэтому к самозванцу присоединялись те, кто хотел не улучшения положения своего класса, а желал покинуть его. К тому же эти озлобленные люди в самозванном воинстве получали приятную возможность безнаказанно грабить и убивать таких же, как они земских людей. Тысячи людей покинули свои сословия и объявили себя казаками. Эти новоявленные «воровские» казаки концентрировались в основном вокруг атамана Заруцкого. Этнические же донские казаки выбрали своим атаманом князя Трубецкого.

Всем землям государства самозванец обещал полное освобождение от налогов, поэтому города северной и центральной России поначалу дружно присягнули «природному» самодержцу. Но зверства самозванного воинства и установленный «государем», вопреки обещаниям, небывалый налоговый гнет быстро отрезвили провинцию. Города поднимали восстание, громя наместников Лжедмитрия. При этом они сражались не за Василия, который был всем не мил, а против самозванца. Весьма характерный эпизод произошел во Владимире. Когда восставшие захватили наместника «тушинского вора», воеводу Вельяминова, то казнили его не как «изменника государю», а как «изменника Московскому государству». То есть, земство выступило на защиту своего государства, а царь и самозванец их одинаково не устраивали. Героическим образцом и знаменем этой борьбы выступила знаменитая Троице-Сергиева лавра. Дух Сергия Радонежского помог полутора тысячному гарнизону защитников крепости почти год сдерживать натиск 30-ти тысячного войска гетмана Сапеги, который вынужден был уйти, так и не взяв этой твердыни православия.

Для координации действий восставших и сбора земского ополчения на север был отправлен молодой талантливый полководец, племянник царя, князь Скопин-Шуйский. Одновременно Василий, понимая всю шаткость своего положения, обратился за помощью к Швеции. В обмен на предоставление помощи Россия должна была уступить шведам Карелию и заключить с ними военный союз против Польши, которая была в то время в крайне враждебных отношениях со Швецией. В ответ на это польский король Сигизмунд в 1609 году осадил Смоленск. Вступление Польши в войну сильно осложнило положение самозванца. Польские наемники «природного царя», после некоторых колебаний, решили присоединиться к королю. Лжедмитрий вынужден был бежать в Калугу. Вместе с ним ушли донские казаки и касимовские татары. Но находившиеся в его лагере русские предали самозванца и решили звать на престол польского королевича Владислава на условиях принятия им православной веры. А в это время ополчение Скопина–Шуйского вместе со шведами генерала Делагарди одерживало победу за победой над польско-казацкими войсками и в марте 1610 года, очистив землю от войск Лжедмитрия и поляков, торжественно вступило в Москву.

Блестящий молодой полководец, после одержанных побед приобрел чрезвычайную популярность во всех слоях общества. Казалось, что у России появился шанс прекратить это безумие и объединиться вокруг славного имени потомка Александра Невского. Кандидатура Скопина устраивала всех, кроме самого царя и его братьев. Роковой для Скопина стала зависть к его успехам бездарного московского воеводы Петра Шуйского, проигравшего все сражения, в которых он участвовал. По слухам, жена Петра, достойная дочь своего отца, Малюты Скуратова, поднесла на пиру Скопину чашу с ядом. Смерть молодого вождя тяжело отразилась на моральном духе народа. Казалось что едва мелькнув, последний луч надежды угас. Те же войска, которые под водительством Скопина громили отряды самозванца, под руководством Петра Шуйского были разбиты небольшим войском польского короля.

Но вмешательство Польши в смуту привело к неожиданным результатам. Противоречия на суперэтническом уровне всегда значительно сильнее столкновений на уровне этническом, а тем более – внутриэтническом. Как только появилась угроза православию, составлявшему основу стереотипа поведения русского этноса и основу суперэтнического единства русских и казаков, со стороны короля латинской веры, так вчерашние непримиримые враги, дворяне и казаки объединились вокруг Лжедмитрия, так как за Шуйского уже никто стоять не хотел. В июле 1610 года Захар Ляпунов с заговорщиками свергли царя. Правительство возглавила семибоярщина во главе с князем Мстиславским. При этом сложились три партии. Первую из них можно назвать государственно-патриотической. Ее возглавил патриарх Гермоген, который выступал за избрание царем князя Голицына и изгнание поляков. Боярскую партию возглавлял князь Мстиславский, который предлагал в цари польского королевича Владислава. Наконец дворянская партия Ляпуновых выступала за Лжедмитрия. Силы самозванца вновь возросли и бояре, оказавшись в изоляции, пригласили в Москву поляков, даже не получив от короля согласия на крещение его сына в православие.

В декабре 1610 года тушинский вор был убит касимовским князем Урусовым из мести за казнь своего хана. Антипольская коалиция лишилась даже самозванного вождя. Касимовские татары покинули ее, а запорожские казаки перешли на сторону поляков. Швеция захватила Новгород и северные земли. Бояре во главе с Мстиславским пошли на прямое предательство и согласились принять на престол царя латинской веры. Растерзанная смутой земля лежала в руинах. Казалось, что гибель России неизбежна. Но русских спасла вера и патриарх Гермоген. Этот мужественный подвижник сознательно принял мученический венец ради спасения своей отчизны и православия. Фактически находясь в плену у поляков, он отказался поставить свою подпись под договором бояр с королем Сигизмундом, отдававшим страну под власть католиков. А затем патриарх стал рассылать письма во все концы страны с призывом к народу подняться на защиту истинной веры. Бояре и поляки не решились открыто убить духовного вождя народа и просто уморили его голодом. Но страстный призыв духовного отца лег на благодатную почву, и жертва его была не напрасна. Весной 1611 года дворянское ополчение Прокофия Ляпунова и Дмитрия Пожарского под Москвой соединилось с казаками Заруцкого и Трубецкого. После тяжелых боев ополченцы вошли в сгоревшую Москву, но Кремль и укрепления Китай-города остались за поляками. Во время боев Пожарский был тяжело ранен, а Ляпунов, не поделивший с Заруцким лавры вождя восстания, был убит «воровскими» казаками. После этого большинство русских ополченцев покинули лагерь. С казаками остались только те, кто поддержал идею Заруцкого о выдвижении претендентом на престол сына самозванца от Марины Мнишек, с которой сошелся «воровской» атаман.

Дело погибшего патриарха продолжил троицкий архимандрит Дионисий. Троице-Сергиева лавра после своего военного подвига была превращена им в огромный лазарет, где спасались толпы покалеченных и обездоленных людей. Там лечился от ран и знаменитый полководец Дмитрий Пожарский. Все накопленные в монастыре огромные богатства архимандрит направил на устройство приюта и оказание помощи жертвам кровавой смуты. Одновременно, во все концы русской земли из монастыря шли грамоты с призывом подниматься на борьбу с иноверными захватчиками. Можно сказать, что Гермоген и Дионисий своим подвигом искупили тяжкий грех черного духовенства перед простым народом. Грамоты патриарха и архимандрита помогли народу выйти из состояния растерянности, в котором он прибывал после всех этих жутких событий. Одновременно люди почувствовали, наконец, весь ужас содеянного ими и необходимость нравственного очищения и покаяния. Все православные земли, списавшись, приняли решение о добровольном трехдневном посте. Этим постом православные люди как бы очистили свою землю от скверны смутного времени. А вскоре за нравственным очищением народа последовало и очищение страны от иноземных захватчиков. Наиболее богатая и наименее пострадавшая от смуты нижегородская земля стала центром нового патриотического движения. На собранные купцом Козьмой Мининым деньги было организовано общеземское ополчение, которое возглавил Дмитрий Пожарский. При приближении ополчения к Москве, «казацкое воинство» разделилось на две части. «Новоиспеченные» казаки Заруцкого с Мариной и ее сыном бежали на Дон, но были изгнаны оттуда, и затем захватили Астрахань. А донские казаки Трубецкого вместе с ополчением Пожарского, несмотря на взаимное недоверие, 27 ноября 1612 года освободили столицу. Вскоре была освобождена и Астрахань, Заруцкий и сын Марины были казнены, а сама она умерла в тюрьме. Король Сигизмунд, попытавшийся вновь захватить Москву, был отбит донскими казаками, и поляки окончательно покинули Россию. Вскоре была освобождена от шведов и Новгородская земля. Наконец, 21 февраля 1613 года на общеземском Соборе новым царем был избран Михаил Романов. С его воцарением завершилась жуткая эпоха, названная современниками «Смутным временем». Период спада пассионарного напряжения завершился и начался его новый подъем.

Но последствия смуты были очень тяжелы. Население страны резко сократилось. Хозяйство находилось в упадке. Нравственные основы общества были потрясены. Жестокая борьба казацкого и русского этносов чуть не погубила государство. И только после вмешательства в межэтническую и внутриэтническую борьбу представителей другой суперэтнической системы, Польши и Швеции, когда возникла реальная угроза православию, русский народ нашел в себе силы преодолеть последствия разгула антисистемы, внутренне очиститься и спасти свое государства, выбрав династию, которая смогла примирить все слои общества.

При выборах царя основные участники московских событий выдвинули своих кандидатов. Казаки предложили Трубецкого, дворяне – Пожарского. Только бояре, полностью дискредитировавшие себя в глазах народа, не решились выдвинуть собственного кандидата. Но компромиссной фигурой, удовлетворившей всех, оказался болезненный 16-ти летний Михаил Федорович Романов, сын митрополита Филарета. Бояре надеялись, что при этом малоспособном и слабом юноше они вновь смогут заправлять делами в государстве. Дворяне согласились на кандидатуру Михаила, потому что не хотели кандидата казацкого, а казаки – потому что не хотели дворянского. Тяглые люди были за Романовых, так как они, будучи ближайшими родственниками «природный» государей, хоть как-то компенсировали народу утрату мечты о возрождении династии «помазанников божьих». При этом людей не смущало даже то, что Романовы были родственниками царей по материнской линии, и в их жилах не было ни капли крови не только династии Калиты, но даже вообще княжеского рода Рюрика. Кроме близости к погибшей династии, за Романовых было то, что они оказались единственными из знатных бояр, кто не был замешан в предательстве и приглашении поляков в Москву, а Филарет Романов даже долгое время находился в польском плену. Романовы оставались единственным старинным московским боярским родом, который сумел удержаться на вершине власти. Они не были замешаны в злодеяниях опричнины, пострадали от опричника Годунова и потому были популярны среди москвичей, составлявших основу русского этноса. Свидетельством этой популярности стал подвиг Ивана Сусанина, пожертвовавшего своей жизнью ради спасения новоизбранного самодержца, когда крупный отряд польских интервентов пытался найти и уничтожить скрывавшегося под Костромой Михаила.

Последствием смуты стали также значительные территориальные потери. Страна надолго лишилась Смоленска, Чернигова и других северских городов, которые отошли к Польше. Швеция сохранила за собой побережье Финского залива и устье Невы. Весь период правления Михаила Федоровича ушел на преодоление последствий смуты и накопление сил. Активных попыток вернуть утраченные земли, за исключением неудачного похода на Смоленск, практически не предпринималось. Но, будучи не в состоянии активно действовать на Западе, русский этнос направил свою копившуюся энергию на Восток. Началась стремительная колонизация Сибири.

Встречь солнца

Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы - мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!

А. Блок «Скифы».

После нескольких лет упорной борьбы, Москве удалось окончательно покорить народы, входившие в состав Казанского царства. А после завоевания Астрахани и многие северокавказские племена, терзаемые межусобицей, отдались под руку могущественного Московского государя. Даже кахетинский царь Александр в 1586 году перешел в подданство к России, хотя вскоре Персии удалось отвоевать Кахетию, разгромив русские отряды. Только малые ногаи, жившие на Кубани, сохранили независимость от Москвы, подчинившись Крыму. Наконец, в конце правления Ивана Грозного началась знаменитая сибирская эпопея. Московское царство из мононационального превращалось в многонациональное. И вскоре, питаемый русской пассионарностью и положительной комплиментарностью объединяемых народов, начался процесс формирования российской суперэтнической системы.

Проникновение русских в Сибирь отмечено значительно раньше. Первыми в таежную часть Западной Сибири пришли купцы, которые вели с туземцами выгодную пушную торговлю. Задолго до описываемых событий они освоили сухопутный путь через Уральские горы на среднюю Обь и морской путь в Обскую губу. Еще в 1555 году хан Сибири Едигер просился в подданство к Москве. Но занятая Ливонской войной Россия не могла оказывать ему помощь, и вскоре Сибирское ханство было завоевано Шибанским ханом Кучумом, последним чингисидом, сохранившим власть в небольшом осколке некогда могучей Монгольской Империи.



Начало активной фазы освоения Сибири связано со знаменитой фамилией купцов Строгановых, которые были богатейшими русскими людьми XVI-XVII веков. Эти выходцы с русского Поморья прославились еще в XV веке, внеся основной вклад в выкуп из татарского плена Василия Темного. В 1558 году они получили от царя грамоту на освоение бассейна верхней Камы и развернули активную земледельческую и промышленную деятельность. Для защиты своих владений от набегов сибирских татар Строгановы пригласили волжских казаков Ермака. Но пассивная оборона для людей акматической фазы была не приемлема. И в 1581 году отряд Ермака, состоявший из 500-сот казаков и 400-сот строгановских «охочих» людей, совершил легендарный поход в Сибирь, разгромил Кучума и занял его столицу. В 1583 году Ермак отправил к царю гонца «бить челом» принять завоеванное ханство. И хотя вскоре легендарный атаман погиб, а его казацкие отряды были разгромлены, но движение Р
оссии на Восток стало необратимым.

Освоение Западной Сибири

Царские воеводы, постепенно продвигаясь по рекам Туре и Тоболу к Иртышу, к концу XVI века поставили города Тюмень, Тобольск, а двигаясь по Иртышу на восток – город Тару. Создание этих городов-крепостей, расположенных в лесостепной полосе, во многом предопределило успех борьбы с Кучумом. А после его окончательного разгрома они стали центрами новых земледельческих уездов. Осваивая таежную зону Оби, в месте впадения в нее Иртыша русские и казаки в 1585 году обновили Старое городище (Ханты-Мансийск). Двигаясь из него против течения на восток и по течению на север, на землях остяков (манси), вогуличей (хантов) и самоедов (ненцев) они основали города Березов, Обдорск (Салехард), Мангазея, Сургут и Нарым, ставшие центрами пушного промысла. В 1604 году на верхней Оби был основан Томск, вокруг которого начал формироваться новый земледельческий край.

В «смутное время» освоение Сибири затормозилось, но все же в 1607 году сургутские казаки вышли на средний Енисей, на земли тунгусов (эвенков), основав новый центр пушного промысла, Туруханск. После прекращения смуты, движение на Восток продолжилось с новой силой. Казаки проникли на Алтай, основав в 1617 году Кузнецк. При освоении верховья Оби русским пришлось преодолеть длительное сопротивление Калмыкского улуса (древних ойратов). Результатом этой борьбы стало перемещение ойратов в Прикаспий и Нижнюю Волгу.

В тридцатые годы XVII века казаки и устюжане освоили верхнее течение Енисея и Ангару, поставив на землях тувинцев и братских людей (бурятов) Енисейский, Красноярский, Усть-Илимский и Братский остроги.



Освоение Восточной Сибири

В сороковые годы русские и казаки через Нижнюю Тунгуску осваивают среднее и нижнее течение Лены. На землях тунгусов они основывают Усть-Кутский и Киренский остроги, а на землях якутов – Олекменский, Якутский и Вилюйский остроги. Через устье Лены экспедиция казаков и землепроходцев Ивана Реброва выходит в Ледовитый океан и осваивает бассейны впадающих в него Восточно-Сибирских рек Яны и Индигирки, поставив Верхоянский и Зашиверский остроги.

В сороковые-пятидесятые годы Якутск становится новым центром освоения Восточной Сибири. В 1639 году из него выходит экспедиция Москвитина. Спустившись по реке Уле, она первой достигает тихоокеанского побережья. В 1643 году из Якутска начали свой путь землепроходцы Василия Пояркова, который исследовал низовья Амура и побережье Охотского моря. В 1646 году на берегу моря ими был поставлен Охотский острог. Также из Якутска в 1649 году вышла и экспедиция Тимофея Хабарова, исследовавшая среднее течение Амура и поставившая там Албазинский и Кумарский остроги.

Настойчивое стремление русских к Амуру, в земли Даурии, объяснялось уникальными природными особенностями этого края. Кроме богатых пушных промыслов, там находились обширные лесостепные земли, пригодные для товарного производства хлеба, нехватка которого в Восточной Сибири ощущалась очень остро. И хотя маньчжуры отбили все попытки проникновения русских на правый берег Амура и заставили уничтожить Абазинский острог, левобережная Даурия была быстро заселена казаками и крестьянами и очень скоро стала источником хлеба для значительной части населения Восточной Сибири. Несмотря на все опасности, на эту благодатную землю русских крестьян вела мечта о счастливой жизни, утраченной за столетие бед и нестроений, постигших их родной край.



Освоение Дальнего Востока

В 1644 году русские освоили бассейн Колымы, поставив в ее устье Нижнеколымский острог. Из этого острога в 1648 году вышла морская экспедиция Федота Попова и Семена Дежнева. Она обогнула Чукотку и вышла в Тихий океан. Здесь экспедиция разделилась. Отряд Дежнева решил возвращаться сухим путем и в 1649 году поставил на Чукотке Анадырьский острог, а Попов продолжил морскую экспедицию и исследовал побережье Камчатки. Наконец, в шестидесятые и семидесятые годы казаки освоили Байкал и Забайкалье, поставив там Иркутский, Верхнеудинский, Баргузинский, Селенгинский и Нерченский остроги, а также нижнее течение Амура, основав Косогорский острог.

Таким образом, практически за полстолетия русские землепроходцы и казаки освоили огромные пространства северной Евразии и вышли на побережье Тихого океана. Во второй половине XVII века вся Сибирь была разделена на четыре разряда, центрами которых стали Тобольск, который считался неофициальной столицей Сибири, а также Томск, Иркутск и Якутск. Разряды делились на уезды. Будучи центрами разрядов и уездов, в которых размещались воеводы и их администрация, города также являлись средоточием промышленности и торговли. Остроги являлись военно-административными центрами волостей, на которые делились уезды. Территория государства достигла небывалых в мировой истории размеров. Причем далеко не всегда инициатива в «приискании новых землиц» принадлежала правительству. Освоение Сибири пришлось на тяжелый период восстановления после смуты и борьбы с Польшей и Турцией. В этих условиях Москва не могла уделить восточному направлению серьезного внимания. Чаще отряды казаков и ватаги устюжан на свой страх и риск продвигались все дальше и дальше на Восток, а правительственные чиновники лишь шли за ними.

Конечно, та стремительность и легкость, а также, практически, бескровность, с которой осваивались огромные пространства, может быть объяснена крайней редкостью и разобщенностью населения Сибири. Но данное утверждение справедливо лишь для тундровой и отчасти таежной части. Население же лесостепной полосы, наиболее желанной для русских землепроходцев, где они встретились с сибирскими татарами, ойратами, киргизами, алтайцами, тувинцами, хакасами, бурятами и даурами, было достаточно плотным и организованным. Да и таежные якуты были весьма многочисленным и сильным народом. В Северной Америке плотность туземного населения была немногим больше, чем на юге Сибири, но характер столкновения с европейцами был принципиально другим. «Хороший индеец – мертвый индеец», вот принцип действий «цивилизованных» англосаксов, загонявших аборигенов в резервации. Казаки же и русские первопроходцы заселяли поймы сибирских рек, практически не нарушая биоценозов оленеводов, охотников и скотоводов. Взаимоотношения русских с туземцами можно назвать симбиозом, когда каждый этнос занимает свою природную нишу, не навязывая соседу свой стереотип поведения, и взаимно дополняет друг друга. Несмотря на трепетное отношение к вере, характерное для людей акматической фазы, русские не пытались насильственно обратить туземцев в православие. И хотя пришедшие с землепроходцами священники и монахи занимались, и иногда весьма успешно, крещением местных жителей, но делалось это исключительно на добровольной основе. Даже с близкими им по хозяйственному укладу и характеру расселения якутами, после первых столкновений землепроходцы довольно быстро сумели найти общий язык. Как справедливо отмечал Л.Н. Гумилев, русский человек, несмотря на все его многочисленные недостатки, обладает таким замечательным качеством, как терпимость к нравам и обычаям других народов. Именно это качество, объясняемое евразийскими корнями русских, возникших из смешения таких разных суперэтносов, как славянский, монгольский и финно-угорский, позволило русскому этносу стать стержнем столь сложного и разноплеменного российского (евразийского) суперэтноса.

Освоение громадных пространств было осуществлено поистине ничтожными силами. По данным на 1710 год в Сибири было всего 36318 военно-служилых людей и 9969 тяглых посадских и чуть более 11 тысяч крестьянских дворов. А к середине XVII века, когда русские уже дошли до Тихого океана, их было на порядок меньше. Подчинение таких колоссальных территорий столь незначительными силами может иметь только одно объяснение. По мнению Гумилев, между русскими и угорскими, самодийскими, тюркскими, монгольскими и тунгусскими народами, населявшими Сибирь, комплиментарность была, безусловно, положительной. Именно эта положительная комплиментарность, то есть уважение и понимание чужих обычаев, и позволила русскому этносу столь малыми силами и в столь короткий срок осуществить невероятную по своим масштабам колонизацию.

Та же положительная комплиментарность с алеутами и эскимосами помогла первопроходцам в дальнейшем легко освоить Аляску. А вот с североамериканскими индейцами русские, также как и протестанты, общего языка не нашли. Но, в отличие от последних, они не стали вести войну на истребление, и потому были вынуждены покинуть североамериканское побережье. Та же отрицательная комплиментарность наблюдалась и при столкновении русских с палеоазиатскими народами: чукчами, коряками, ительменами, юкагирами и нивхами. В отличие от других народов, эти племена всеми силами стремились уничтожить приходившие на их земли отряды первопроходцев. Так, большая часть экспедиции Дежнева была истреблена чукчами, а отряд Попова был уничтожен коряками. Но эти народы были столь малочисленны и находились в фазе столь глубокого гомеостаза, что не могли представлять серьезной угрозы землепроходцам. И их покорение завершилось без значительных потерь с обеих сторон.

Итак, положительная комплиментарность обусловила относительную легкость завоевания Сибири. Но что заставляло самих землепроходцев устремляться в столь трудный и опасный путь? И каков был их социальный состав? Советская историческая наука утверждала, что основную массу первых колонистов составили тяглые крестьяне, бежавшие от крепостной зависимости и ужасов смутного времени. И действительно, всю первую половину XVII века положение русского крестьянства непрерывно ухудшалось. После воцарения династии Романовых, страну еще несколько лет терзали отряды «воровских» казаков, запорожских черкасов, польских авантюристов и многочисленные шайки разбойников всех мастей. Разоренное государство долго не могла справиться с ними. Разорены были не только тяглые люди, но и дворяне, в особенности уездные. В этих тяжелых обстоятельствах правительство не смогло найти выхода из положения, который мог бы удовлетворить все слои общества. Власть при слабом царе фактически принадлежала его ближайшим родственникам-боярам, хотя все важнейшие решения рассматривались и утверждались на земском Соборе, который в то время стал практически постоянным законодательным органом. При Романовых была продолжена политика Годунова на решение проблем служилых людей за счет тяглых. Все их действия сводились к пожарным мерам по сбору чрезвычайных налогов при возникновении очередной военной угрозы. Лишь в 1619 году, после замирения с Польшей и возвращения из плена Филарета Романова, который стал патриархом и фактическим соправителем государства, были предприняты некоторые меры по улучшению положения в стране. В том же году для борьбы с произволом администрации был создан Сыскной приказ. В 1621 году был издан весьма оригинальный указ о запрете земству давать взятки воеводам. В 1627 году были восстановлены губные старосты и другие земские учреждения, которые должны были заменить администрацию воевод и уменьшить их злоупотребления. Но все эти административные меры не могли укрепить финансовое состояние государства и восстановить хозяйство, а, следовательно, и боеспособность дворянского ополчения.

И тогда в том же году была произведена перепись всех тяглых крестьян, окончательно прикрепившая их к тем земельным участкам, на которых они были записаны. Эта мера стала очередным шагом к введению крепостного права и вынудила крестьян в порядные договоры с землевладельцами включать крепостные записи об обязательствах быть «крепким» своему господину до «живота» и даже на вечные времена. В 1642 году до 10 лет был увеличен срок давности на поиск беглых крестьян. И, наконец, Соборное Уложение 1649 года отменило срок давности по поиску беглых и ввело потомственную крепость не только на самих тяглый крестьян, но и членов их семей. Помещики получали судебные права над своими крестьянами по гражданским делам. Кроме того, в некоторых случаях допускалась передача крестьян между помещиками без земли, и даже разлучение детей с родителями. Таким образом, Соборное Уложение юридически закрепило постепенно сложившееся прикрепление крестьян к земле, которое более чем на два века утвердилось на Руси. И хотя между рабом или полным холопом и крепостным крестьянином все еще оставалась существенная разница, так как последний сохранял гражданские и частично экономические права и тогда еще не подлежал продаже, но последующая законодательная практика шаг за шагом стирала различия между этими состояниями.

Одновременно, этим же уложением были строжайше запрещены все виды заклада и выход из посадского тягла. Посадские ремесленники и купцы, также как и крестьяне, были прикреплены к своим тяглым повинностям. При этом были ликвидированы многочисленные ремесленные и торговые слободы, возникшие при монастырях и боярских вотчинах. Населявшие их работники были переведены в тяглое состояние. Объяснялось это тем, что работавшие на бояр и монастыри закладники не платили государственных податей и разоряли тяглых посадских.

Как же могло случиться, что потеря экономической свободы большинством населения не встретила серьезного сопротивления простого народа. Московские бунты 1648-1649 годов, и волнения в Сольвычегодске, Устюге, Владимире, Чердыни, Соликамске и Томске были вызваны многочисленными злоупотреблениями воевод и администрации приказов, а также недовольством народа новым тяжелым налогом на соль. А восстания в Новгороде и Пскове в 1650 году прошли под знаком протеста против поставок в условиях неурожая хлеба и денег Швеции, воевавшей с Польшей. Народ обвинил в этом бояр-временщиков, «обманывавших доброго царя». Но призыв к отмене крепостной зависимости ни разу не прозвучал.

«Тишайший» Алексей Михайлович, вступивший на престол в 1645 году 16-ти летним юношей, отличался добрым нравом и старался прислушиваться к мнению народа. После народных бунтов он выдал на расправу наиболее ненавистных москвичам чиновников, отправил в ссылку своего ближайшего родственника Бориса Морозова, который в годы юности царя был фактическим правителем государства и заслужил особую неприязнь народа. По требованиям восставшего населения он неоднократно менял воевод и приказных чиновников в других городах. Но, несмотря на успех всех этих народных претензий, ни тогда, ни после мы не видим выступлений крестьян против крепостной зависимости.

Отношение русских людей того времени к свободе значительно отличалось от современных представлений. Иллюстрацией этого может служить указ 1642 года, запрещавший дворянам становиться холопами. Вдумайтесь! Разорившийся дворянин ради сытости и спокойствия готов был поменять положение в служилом сословии на статус раба! И появление специального указа говорит о массовости этого явления.

Гораздо важнее личной свободы и благосостояния для русского человека всегда была справедливость. Тяглые люди крестьянской общины сильно страдали от ухода соседей в заклад, значительно облегчавший жизнь, также как и тяглые посадские разорялись от конкуренции закладников-слобожан. И никакие полумеры не могли остановить разрастание закладничества. Парадокс ситуации состоял в том, что положение раба в России того периода материально часто было гораздо легче, чем свободного. И потому русские крестьяне предпочли, чтобы всем стало одинаково плохо, нежели чтоб кому-то было незаслуженно лучше, чем другим. «Вот тебе бабушка и Юрьев день». Эта народная поговорка свидетельствовала о том, что закрепощение воспринималось ими скорее иронически, чем трагически. Право служилого сословия, защищающего государство от внешних врагов, владеть землей и присваивать часть крестьянского труда, в основной массе народа сомнения не вызывало. К тому же поначалу крепость понималась крестьянами как прикрепление к земле, а не к помещику. Они рассматривали ее как вынужденную временную меру, ради стабильности государства и правящей династии, которая одна могла гарантировать их от повторения недавней трагедии, А после ужасов смутного времени, крестьяне готовы были пожертвовать многим. Если бы только они знали, к каким последствиям приведет их молчаливое согласие.

Решение о крепости тяглых людей было принято самым демократичным в истории России Земским Собором. Московская администрация, которая обычно доминировали на Соборах, представляла на нем явное меньшинство. Значительное большинство составили представители городового дворянства и земских тяглых людей. Фактически тяглые люди сами проголосовали за свое закрепощение. При этом они надеялись, что самодержцы выступят гарантом их защиты от произвола землевладельцев. Но власть не удосужилась ввести какие-либо нормы, регламентирующие хозяйственные взаимоотношения помещиков и их крестьян. Желая снять со своего правительства хлопотную обязанность собирать налоги с тяглых крестьян, Алексей Михайлович обязал землевладельцев самим собирать подати со своей земли. А чтобы обеспечить владельцам возможность выколачивать из крестьян необходимые средства, последние по гражданским делам естественно были отданы в их полную волю.

Но и тогда восстаний или массового ухода крепостных крестьян в Сибирь не наблюдалось. Во время Смуты крестьянские пассионарии центральных и южных областей покинули свое сословие, став казаками, главарями разбойных шаек, купцами и даже дворянами. Вместе с ними крестьянство покинули и всегда готовые поддержать бунт субпассионарии, пополнившие ряды разбойников, холопов и закладников. Оставшиеся «тянуть лямку» гармоничники, без пассионарных вождей не могли организовать сопротивление помещичьему произволу, последовавшему за утверждением крепостного права. Даже перепись 1725 года обнаружила в Сибири всего 1186 беглых крестьян, холопов и их потомков. По сравнению с миллионами крепостных в европейской части России эта цифра ничтожна. Основную массу первопроходцев составили вольные крестьяне, купцы и посадские из поморов и устюжан. То есть, представителей той части крестьянства, положение которого в сравнении с остальными было значительно лучше. Объяснялось это тем, что жители русского Севера, потомки первой волны землепроходцев, сохранили высокую пассионарность. И именно эта избыточная энергия акматической фазы, а не крепостная неволя заставляла устюжан использовать открывшиеся после походов Ермака перспективы, и гнала их вперед, навстречу опасностям. Не случайно, все наиболее яркие первооткрыватели, возглавлявшие важнейшие экспедиции, такие как Хабаров, Дежнев, Поярков, Попов были из устюжан-поморов. Но шли они в Сибирь не как крестьяне, а устремлялись туда в погоне за главным и единственно доступным тогда сибирским богатством – пушниной. Россия в то время не добывала золота и серебра, необходимых для поддержания своей денежной системы, и остро нуждалась в больших объемах пушнины, в обмен на которую и получала основную массу драгоценных металлов. Пушные промыслы на европейском Севере к тому времени сильно оскудели, и потому правительство всячески поощряло движение первопроходцев.

Ударную же силу колонистов составляли вольные и служилые казаки. После завершения смуты царское правительство начало усиленно верстать казаков в государеву службу. Строительство же все новых пограничных городов постоянно сужало поле деятельности вольных казаков. В этих условиях наиболее пассионарные из них предпочли пойти по стопам Ермака Тимофеевича и двинулись в лесостепные зоны Сибири. Но почему же они не ограничились Западной Сибирью, где им было где разгуляться. Дело в том, что вслед за вольнонародной колонизацией шла колонизация правительственная. Мы уже видели, что сразу за Ермаком в Сибири появляются царские воеводы со стрельцами. Их обязанностью было строительство городов и острогов, заведение хлебопашества для прокорма служилых людей, организация сбора и доставки в метрополию пушного ясака, собираемого с местного населения. На воевод также возлагалась важная задача по защите аборигенов от нападений соседей, а также от чрезмерной алчности русских купцов и буйства вольных казаков, так как правительство было крайне заинтересовано в увеличении численности ясачного населения.

В то время как европейская Россия все глубже погружалась в пучину крепостной неволи, правительство оберегало «покоренные» народы от произвола «завоевателей». Но воеводы, как и все правительственные чиновники, были далеко не ангелы. Не забывая свои интересы, они всячески притесняли первопроходцев и казаков. Поэтому вольные казаки часто восставали против произвола чиновников и потом были вынуждены уходить все дальше и дальше на Восток. Именно таким образом ими были освоены просторы Алтая, Прибайкалья и Забайкалья. Но конфликт казаков с воеводами был лишь внешним проявлением высокой пассионарности казачества, привнесенной русскими «удальцами», не ужившимися в своей этнической системе и покинувших ее в XV-XVI веках. Именно эта высочайшая пассионарность стала причиной столь стремительного движения вольных казаков на Восток.

Инициатива же освоения таежных и тундровых просторов Сибири в основном принадлежала поморам-устюжанам. На свои деньги, иногда получая в поддержку от правительства отряды служилых казаков, а часто на свой страх и риск, они исследовали все новые земли. Но что заставляло устюжан-первопроходцев уходить в столь опасные экспедиции? Также как и всеми первооткрывателями, ими двигала жажда славы и успеха, а также стремление послужить своей стране. Пассионарная энергия заставляла их уходить все дальше, оставляя открытые земли правительственным чиновникам. Находившаяся в акматичекской фазе этническая система стремилась максимально расширить границы своего ареала.

Но правительство не ограничивалось только пассивным следованием за движением народа. Еще в 1590 году, сразу после строительства первых сибирских городов, власти направили в Западную Сибирь 30 крестьянских семей, снабдив их инвентарем, скотом и выдав по 25 рублей подъемных каждой. И в дальнейшем правительство вывозило в Сибирь и сажало на пашню вольных крестьян из поморских областей. Кроме того, сибирскими крестьянами становились «охочие» люди других сословий, получавшие различные льготы и пособия, а также пленные, опальные и осужденные. Вместе с чиновниками, правительство направляло на службу в Сибирь стрельцов и служилых казаков. Стремясь развивать местную промышленность, власти старались также наполнять города тяглыми посадскими людьми. Усилия правительства были проанализированы М. Акишиным по «прибыльным делам», своеобразным отчетам сибирских воевод. Оказалось, что сибирские доходы были значительно меньше, чем традиционно считалось. В XVII веке поступления из Сибири не превышали 4.5 % от бюджета страны. А, несмотря на успехи в развитии земледелия, весь этот век осуществлялись значительные поставки хлеба в Сибирь из европейской части России.

Благодаря положительной комплиментарности и мудрой политике правительства, с самого начала освоения Сибири происходило интенсивное сближение первопроходцев с местным населением. Широко практиковались смешанные браки. Например, женами Попова и Хабарова были якутки. В результате интенсивных и плодотворных контактов угорские, тюркские и монгольские народы Сибири достаточно быстро влились в российскую суперэтническую систему. К концу XVII века российский суперэтнос, основу которого составлял русский этнос, значительно усложнился и включал в себя этносы казаков, башкир, казанских, астраханских и сибирских татар, вотяков (удмуртов), чувашей, марийцев, мордвы, карелов, зырян (коми), кабардинцев, а после присоединения в 1653 году Украины к России – и малороссийских казаков (украинцев). Кроме того, к российской суперэтнической системе тяготели белорусы и гуцулы, древний славянский народ Прикарпатья.

Да и структура самого русского этноса значительно усложнилась. Кроме москвичей, в него входили субэтносы северян (севрюков), крещеных касимовских татар, смолян и псковичей, а также сформировавшиеся в основном из устюжан субэтносы рыбаков-поморов и сибирских челдонов-первопроходцев. А вот новгородцы и рязанцы в силу вышеописанных трагических событий и интенсивного переселения были уже окончательно ассимилированы москвичами. Также были ассимилированы финские племена ижора, водь, чудь заволочская, весь (вепсы), сохранившиеся лишь в виде небольших конвикций в дальних деревнях Северо-запада России.

После принятия Уложения 1649 года российское общество приобрело жесткую социальную структуру. Это в свою очередь отразилось и на структуре русского этноса. На базе замкнутых сословий возникли конвикции дворян, крепостных крестьян, ремесленников и купцов, которые в XVIII веке по мере углубления различий в быте и стереотипе поведения, постепенно переросли в отдельные субэтносы.

Западники и славянофилы

О чем мы плачем? Что мы стонем?

Что, россияне мы творим?

Петра Великого хороним,

И что хороним в нем и с ним!

А. Майков «Ломоносов»

Принято считать, что именно Петр I «поднял на дыбы» неумытую спящую Россию и первым приобщил ее к «благам» западной цивилизации. И действительно, даже по сравнению с Киевской и Новгородской Русью образованность населения в Московской Руси до петровского периода была крайне низкой. Соответственно и техническое развитие, не говоря уже о научном, до XVII века практически отсутствовало. Но подобное положение вовсе не являлось исключительным следствием русской «дикости», а было свойственно всем народам, находившимся на ранних стадиях своего развития. Те же западные христиане в фазе подъема (VIII-X век) по сравнению с древними римлянами, на обломках империи которых они и возникли, выглядели такими же «дикарями», какими казались русские в глазах кичливых европейцев фазы надлома (XVII век). Но на рубеже тысячелетий безграмотным европейским крестьянам, гордившимся своей «защитной» коростой, и баронам, передававшим по наследству единственную шелковую ночную рубашку, было не до научно-технического прогресса. Многие технические достижения древнеримской цивилизации в средние века канули в лету.

Молодые этносы в фазе подъема озабочены, прежде всего, самоидентификацией, формированием своих духовных идеалов. Европейцы были готовы сражаться с неверными и схизматиками, сжигать еретиков, а в акматической фазе и резаться друг с другом. Но для развития материальных сил эти бурлящие эпохи предоставляли мало возможностей. Лишь в конце акматической фазы (XIV век), под влиянием рождавшихся капиталистических отношений начинается постепенное развитие образования, техники и науки. Тогда же начинают бурно развиваться университеты, ставшие центрами научно-технической мысли. Но понадобилась Реформация и буржуазные революции, чтобы примирить «Золотого тельца» с Новым Заветом, обеспечив в фазе надлома значительное развитие техники и науки. Действительно, только жажда наживы пассионарных предпринимателей в сочетании с жаждой знаний не менее пассионарных ученых создавали условия для научно-технического прогресса.

Русский этнос, находившийся в XVII веке в середине акматической фазы, переживал те же коллизии, что и западные европейцы аналогичного периода. Добившись национальной самоидентификации, создав самобытную духовную культуру, оригинальное искусство и мировоззрение, он растрачивал огромные запасы пассионарной энергии на внешнюю экспансию, освоение громадных сибирских просторов, а также на ожесточенную внутреннюю борьбу и борьбу за чистоту веры. Образование, материально-техническое развитие, также как и в западноевропейском средневековье, находилось в полном небрежении.

Но все же, по сравнению с европейцами, в плане развития науки и техники русские оказались в более выгодном положении. Дело в том, что западноевропейцы вынуждены были развиваться, опираясь в основном на собственные силы, хотя и освоили древнегреческую философию и римское право. Рядом с ними не было более «взрослых» цивилизаций, у которых они могли заимствовать достижения научно-технической мысли. Византия к тому времени уже умерла. Арабский мир вышел из акматической фазы с тяжелейшими потерями и, сотрясаемый антисистемами, не сумел внести значительного вклада в научную мысль, хотя достижения арабов в астрономии, математике, медицине, географии и судостроении достойны уважения и, безусловно, оказали влияние на развитие науки в Европе. Ну а юные российский и османский суперэтносы в тот период ничего европейцам в материально-техническом плане дать не могли.

У россиян же появилась уникальная возможность воспользоваться достижениями западноевропейской научно-технической мысли и облегчить переход от бурной молодости в зрелое состояние. Но вместе с техническими достижениями и людьми в Россию неизбежно должны были проникнуть и чужие идеи. А это не могло не вызывать беспокойства у ревнителей старины и чистоты православной веры. Поэтому с самого начала интенсивных контактов России с Западом в русском обществе сложились неоднозначные мнения на этот счет. В зависимости от оценки роли и места России в мировой истории и необходимости западных заимствований, в стране возникли и до сих пор продолжают существовать два полярных течения политической мысли, представители которых в последствие стали именоваться «западниками» и «славянофилами». Радикальные западники, по сути, являлись евроцентристами, так как считали и считают западноевропейскую цивилизацию вершиной и конечной целью мирового развития, вхождение в лоно которой является желанной целью всех остальных «отсталых» народов. Естественно, что достигается это путем полного экономического, политического и культурного заимствования. Радикальные славянофилы настаивали на исключительном, божественном предназначении русского народа, который должен явить гибнущему миру идеалы духовности и истинной веры. И потому русские должны хранить свою чистую душу от тлетворного влияния Запада. Существовали и существуют множество промежуточных течений. Их всесторонняя оценка требует рассмотрение ряда философских вопросов, например, вопрос о смысле бытия, о соотношении человеческих ценностей. Пока же следует отметить, что с точки зрения теории этногенеза, последовательное принятие позиции радикальных западников объективно является этническим самоубийством.

Первые культурные контакты Московского государства с Европой, как мы помним, произошли еще при Иване III. Выписанные из Италии архитекторы и мастера пушечного литья, получившие в народе прозвище Фрязины, оставили некоторый след в архитектуре Кремля и артиллерийском деле. Но широкого развития эти первые контакты не получили. Более того, захватив Новгород и Псков, Иван III прекратил взаимовыгодную торговлю с Ганзой. Отрицательная комплиментарность русского этноса и католической Европы превозмогла экономическую целесообразность. Доказательством этой отрицательной комплиментарности могут служить крестовые походы против «схизматиков», благословленные папским престолом и встречавшие широкую поддержку среди пассионарных католиков Запада. И в дальнейшем Ватикан продолжил настойчивые дипломатические попытки объединить две церкви под эгидой католицизма. Это вызывало серьезную обеспокоенность иерархов русской православной церкви, и в результате Россия на долгие годы оказалась в полной изоляции от западного мира.

Лишь после раскола этнического поля западно-христианского суперэтноса и раздела его на протестантскую и католическую части, в начале правления Ивана Грозного контакты возобновились. Первыми, как мы помним, были английские купцы и оружейные мастера. За ними последовали ливонские торговцы и ремесленники, основавшие в Москве, на Кукуе целую немецкую слободу. При Годунове первые иностранцы появляются и на военной службе, получая за нее дворянские звания и поместья. В немецкой слободе, несмотря на недовольство патриарха, появились первые кирхи. Нетрудно заметить, что все эти контакты осуществлялись только с протестантами. Отправляя за границу послов для вербовки военных и ремесленников, русские цари особо требовали, чтобы на службу ни под каким видом не принимали «папежников». Это, по-видимому, объяснялось тем, что изменение ритмов этнических полей в протестантской части Западной Европы вызвало некоторое смещение вектора комплиментарности к ним в положительную сторону.

Вместе с приходящими на службу людьми, на Русь с Запада приходят и новые идеи, под воздействием которых в России появляются и первые «западники». Самым первым, зафиксированным историей активным западником, стал сподвижник Лжедмитрия I, князь Иван Хворостинин, который не только открыто высказывал прозападные взгляды, но и изложил их в своих сочинениях. При самозванце он сблизился с поляками, изучил латынь, прочел католические книги и проникся западными идеями. Хворостинин демонстрировал враждебное отношение ко всему отечественному, презирал все московские нравы и обычаи. Он считал, что Россию может спасти только переход в католичество и введение западных порядков. Другим радикальным западником был дьяк Григорий Катошихин, который в 1664 году бежал за границу, принял протестантство, и оставил нам обширное сочинение, в котором в нелестных красках описал быт и порядки Московского государства.

Конечно, нельзя утверждать, что до начала активных контактов с протестантским Западом, Россия пребывала в полной темноте и дикости. Еще в 1564 году в Москве Иваном Федоровым было освоено книгопечатание, послужившее толчком к развитию образования. Русские мастера хорошо освоили литье пушек и колоколов. Так, в 1615 году русским умельцем была изготовлена первая нарезная пушка. К тому же времени относится создание знаменитых царь-пушки и царь-колокола. Хорошо было развито кузнечное дело. На мельницах и железоделательных мануфактурах начинает широко использоваться водяной привод. В 1634 году был издан первый букварь Бурцева, и уже к середине века было напечатано 3 тысячи его экземпляров. А к концу столетия было продано уже около 300-сот тысяч букварей! Еще в начале века издаются практические наставления по картографии, землемерным работам, извлечению соляных растворов с больших глубин, а также травники и лечебники. Работы по географии русских землепроходцев высоко ценились на Западе. Но в целом, в военном и научно-техническом развитии Россия сильно отставала от Западной Европы.

События Смутного времени продемонстрировали низкую эффективность дворянских ополчений, которые не могли противостоять хорошо вооруженным и организованным регулярным войскам иноземного строя. Следует признать, что и освобождение Москвы, и отражение наступления войск польского короля в 1618 году во многом было обеспечено действиями донских казаков. Поэтому правительство принимает решение создавать полки иноземного строя, поначалу формируя их из наемников-протестантов. А вооружение и боеприпасы для них закупает за границей. Одновременно увеличивается число стрельцов и пушкарей. Содержание наемников и закупка вооружений обходилось очень дорого. Но первый же опыт использования наемных войск оказался весьма печален. В 1632 году, при попытке вернуть Смоленск, русская армия потерпела тяжелое поражение, а наемники в полном составе перешли на службу к польскому королю.

Тогда было решено использовать иностранных офицеров для обучения русских солдат. Причем офицеры принимались на постоянную службу с раздачей поместий и дворянских званий. Таким образом были сформированы три регулярных полка иноземного строя: рейтарский (конный), уланский (пехотный) и драгунский (смешанный). В дальнейшем численность регулярных войск постоянно увеличивалась, так же как росла численность и значение стрельцов.

Одновременно с реформой армии возникла потребность в развитии собственной военной промышленности для оснащения армии современным вооружением. С этой целью голландским промышленникам была предоставлена концессия на создание оружейных заводов в Туле и на Урале. При этом одним из непременных условий выставлялось требование обучать русских мастеров секретам производства. Но все очевидней становится потребность в развитии собственной промышленности. В первой половине века широко развивалась домашнее или кустарное производство. Крестьяне в значительных количествах производили полотно, сукна, веревки, канаты, валяную и кожаную обувь. В то же время ремесленные посады вследствие смуты и тяжелейших налогов были страшно разорены. К моменту принятия Уложения 1649 года в 250-ти городах России было всего 40 тысяч дворов, из которых тяглые посадские составляли менее одной трети. Остальные были дворами духовенства, бояр, дворян и стрельцов. Причем 27 тысяч из них было сосредоточено в одной Москве. В большинстве южных пограничных городков вообще не было посадских дворов, и они являлись чисто военно-административными центрами.

Для развития мануфактур были нужны не только специалисты, но и крупный промышленный капитал, который первоначально мог быть накоплен только в торговле. Но русские купцы в основной массе были разорены недобросовестной конкуренцией со стороны английских негоциантов, которые почти столетие пользовались правом беспошлинной торговли в России. Поэтому в 1649 года правительство отменило привилегии для иностранных купцов. Значение этого шага для развития собственной промышленности трудно переоценить. Его последствия начали сказываться уже в последней трети XVII века, когда различные заводы и мануфактуры с российским капиталом стали появляться один за другим. Особенно бурно развивалась металлообрабатывающая промышленность, где к концу века на ведущие позиции вышли знаменитые Демидовы.

Другим важнейшим условием развития промышленности являлось наличие достаточного количества свободных рабочих рук. Но Соборное Уложение, образовав замкнутые сословия, практически лишило рождавшуюся промышленность наемных рабочих. Длительное время большинство работников на заводах и мануфактурах составляли приписанные к ним по «милости» правительства крепостные крестьяне, холопы владельцев, а также каторжане. То есть в России подъем промышленности сопровождался не развитием капиталистических отношений, а скорее распространением феодальных в сферу промышленного производства, что никак не могло способствовать росту эффективности последнего.

Развитие собственной промышленности неизбежно вызывало потребность в овладении современными научно-техническими знаниями и подготовки достаточного количества образованных кадров. Получить эти знания можно было только у западных учителей. Но подобная перспектива вызывала сильную обеспокоенность у большинства московского общества. Как отмечал Ключевский: «Наука и искусство ценились в древней Руси по их связи с церковью, как средства познания слова божия и душевного спасения. Знания и художественные украшения жизни, не имевшие такой связи и такого значения, рассматривались, как праздное любопытство неглубокого ума». Подавляющие большинство русских людей того времени, безусловно, относились к радикальным славянофилам. А самым радикальным из них была русская православная церковь. Опасения, что вместе с техническими знаниями на Русь проникнут чуждые идеи и ереси, угрожающие чистоте веры и спасению души, заставляли церковь категорически возражать против привлечения иноземных ученых и специалистов и создания академий и университетов. Но и среди консервативного духовенства явился свой великий реформатор. Им стал патриарх Никон.

Будущий патриарх Никита Минин родился в 1605 году в семье простого крестьянина. Благодаря своему глубокому и острому уму, он самостоятельно овладел грамотой и сумел стать приходским священником. Вследствие семейной драмы Никита рано постригся в монахи под именем Никона и благодаря своим исключительным способностям быстро достиг сана игумена Кожеозерского монастыря. В 1646 году Никон познакомился с царем, после чего его карьера развивалась стремительно. В 1648 году он становится архиепископом Новгородским, а в 1652 – патриархом всея Руси. Никон был типичным сверхпассионарием акматической фазы, обуреваемым честолюбием и жаждой славы. Он мечтал быть не просто отцом духовным, а подобно Филарету стать и верховным правителем при слабом царе. Патриарх добился, чтобы Алексей Михайлович позволил своему «собинному другу» именоваться великим государем. В отсутствие царя он вершил все дела в Москве, причем действовал по отношению к подчиненным весьма жестко, а порой и жестоко. Этим он нажил себе огромное число недоброжелателей, как среди бояр, так и среди высшего духовенства.

При Алексее Михайловиче для церковного просвещения и повышения религиозной культуры народа было решено осуществить массовое печатание книг священного писания. А для этого необходимо было произвести тщательную сверку текстов с первоисточниками, так как современные рукописные книги содержали массу неточностей, ошибок и противоречий. Никон решил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы укрепить ослабленную связь русской поместной церкви со вселенской и через её авторитет повысить значение своего сана и его независимость от великого государя. Для исправления текстов он пригласил греческих и украинских ученых монахов, которые привезли с собой древнегреческие книги. Произведенные незначительные изменения в текстах и обрядах, самым заметным из которых была замена двуперстного сложения на троеперстное, никоим образом не затрагивали догматов православия. Но, тем не менее, они вызвали ожесточенное противодействие значительной части духовенства и народа. Пассионарные люди акматической фазы относились к подобным вещам чрезвычайно серьезно, так как любая ошибка в этой сфере воспринималась как угроза спасению души. Оппозицию Никону возглавил протопоп Аввакум, личность не менее яркая и масштабная. Более десяти лет продолжалась ожесточенная дискуссия, сопровождавшаяся гонениями на противников реформы. Причем оппоненты Никона были согласны с ним в необходимости исправления современных церковных книг. Но они призывали исправлять их не по греческим, а по древним славянским текстам. После падения Византии и флорентийской унии, греческая церковь уронила себя в глазах русских православных. Существовали серьезные опасения, что «лукавые» греки внесли еретические искажения в священное писание и верить им нельзя. Никакие логические доказательства здесь помочь не могли, так как религиозные чувства находятся не в сфере сознания, а в области подсознания. Сама мысль, что Сергий Радонежский и другие святые отцы русской церкви спасались неправильно, была для многих православных россиян совершенно невыносима.

В 1658 году инициатор реформы, Никон добровольно оставил патриарший престол, почувствовав охлаждение к нему государя. Даже «тишайший» Алексей Михайлович не вынес его своеволия и претензий на власть. Этим шагом Никон надеялся вернуть расположение царя, но просчитался. Его враги сумели удержать слабовольного государя от примирения, и в 1666 году на Соборе Никон был осужден и лишен сана. Но и без него церковная реформа не погибла. В то время возникла реальная перспектива вхождения в Российское государство украинского и белорусского народов. Кроме того, всерьез рассматривалась идея объединения под скипетром русского самодержца православных балканских народов. Киевские и греческие монахи сумели объяснить царю и его приближенным, что подобное объединение невозможно без приведения русского православия в соответствие со вселенским. Как отмечал Л.Н. Гумилев, старообрядческая церковь вполне удовлетворяла русский этнос, но не могла стать цементирующей основой для российской суперэтнической системы.

Поняв тщетность попыток доказать свою правоту с помощью диспутов, царь и его сторонники в 1667 году на Священном Соборе, используя авторитет присутствовавших на нем вселенских патриархов, добились осуждения противников церковной реформы. Они были названы раскольниками, преданы проклятию и отлучены от церкви. Начались массовые гонения и расправы над староверами, которые приобрели особенно жестокие формы при новом царе, Федоре Алексеевиче. В 1682 году Аввакум и другие вожди раскола были сожжены.

Но правительство недооценило силы староверов. Высочайший уровень пассионарного напряжения акматической фазы способствовал чрезвычайному накалу религиозных страстей. Прославленная кистью Сурикова боярыня Морозова вместе с княгиней Урусовой, так же как множество других знатных людей и представителей духовенства предпочли умереть, но не изменить своим религиозным убеждениям. Десятки тысяч адептов старой веры, гонимые правительством, бежали в леса, на север, в Сибирь и на Дон. Десять лет с 1668 по 1678 год длилось восстание раскольников в Соловецком монастыре. Староверы, прятавшиеся в дальних лесных скитах, оказывали правительственным войскам ожесточенное сопротивление. Наэлектризованные проповедями пассионарных вождей, они совершали акты массового самосожжения. За последнюю треть XVII века в «гарях» погибло более двадцати тысяч человек. Никакие самые жестокие меры не могли остановить рост старообрядческих общин, которые постепенно превратились в устойчивые консорции. К концу XVIII века они образовали субэтнос с оригинальным стереотипом поведения, который, однако, оставался в рамках русского этноса.

Реформируя православие, церковь была категорически против изменений в сфере светского образования и науки. Создание университетов и привлечение западных ученых и педагогов было категорически запрещено. Лишь в бытовой сфере происходили некоторые заимствования. Уже при Алексее Михайловиче знатные люди, ориентируясь на немецкую слободу, заводили в своих домах новшества, повышавшие комфорт жизни. Многие строили вместо деревянных – каменные хоромы и палаты, заводили роскошные кареты для выезда, платье западного образца. В конце жизни «тишайшего» царя в Москве даже появился первый театр. Но, еще не восстановившись до конца после смуты, не имея достаточных финансовых и военных ресурсов, Россия неожиданно оказалась перед открывшейся реальной перспективой объединить вокруг себя все земли бывшей Киевской Руси. В 1648 году на Украине началось всенародное антипольское восстание.

Истоки народного недовольства, вызвавшего это восстание, лежат в 1596 году и вызваны решением о насильственном введении на территории Украины и Белоруссии церковной унии. При этом православная церковь объявлялась вне закона, а отказавшиеся принять унию подвергались гонениям. Особенно оскорбляло чувства верующих поведение евреев-управляющих, которым помещики католики отдавали в распоряжение православные сельские церкви. Множество православных храмов в городах было передано униатам. В ответ на это в Киеве, Львове и многих других городах возникли православные братства, имевшие школы и типографии. В них талантливые православные публицисты и просветители оттачивали свое мастерство в борьбе с иезуитами, которые развернули активную пропаганду идей унии среди жителей Украины. С самого начала активными поборниками православия выступили днепровские казаки. За годы этой борьбы православие стало индикатором, определявшим принадлежность к новой этнической системе, а сама борьба способствовала самоидентификации молодого украинского этноса. Принявшие унию становились чужими, а сохранившие верность православию воспринимались как свои, вольные казаки-украинцы. Высокая пассионарность молодого этноса способствовала тому, что идейная борьба переросла в восстание за национальную независимость, во главе которого стали запорожские казаки Богдана Хмельницкого.

В
осстание протекало с переменным успехом и отличалось чрезвычайным ожесточением с обеих сторон. Особую ненависть восставшие питали к евреям-управляющим. Казаки убивали их вместе с женами и детьми. За первые два года восстания было уничтожено около 10 тысяч евреев. Спаслись только те, кто успел бежать в Польшу или принял крещение. Запрет на пребывание евреев на Украине был одним из требований восставших на переговорах с польским королем. Другими требованиями были вывод польских войск с ее территории, предоставление ей самоуправления, восстановление православия и ликвидация церковной унии. По Зборовскому договору 1649 года, впервые определившему границы Украины, казацкое самоуправление, кроме Запорожья, распространялось на территорию Брацлавского и Киевского воеводств, а также на Черниговское воеводство, в которое была включена часть Северских земель, перешедших к Польше от России по Деулинскому перемирию 1618 года. Но, договариваясь с поляками, Хмельницкий и другие вожди восстания предали интересы простого народа. Хотя по соглашению число реестровых, то есть официально признанных и освобожденных от тягла казаков доводилось до 40 тысяч, но основная масса простых людей, также уже считавших себя казаками, возвращалась «в ярмо» к шляхте.

Здесь следует отметить значительную разницу в процессах становления украинского и российского казачеств. Донское казачество до конца XVII века не занималось земледелием, не имело никаких земельных отношений и представляло собой изолированную этническую общность. Украинские же казаки с самого своего возникновения были связаны с землей. Польское правительство раздавало магнатам и шляхте земли, на которых жили днепровские казаки, и паны стремились посадить простых казаков на пашню и заставить их работать на себя, превратив в крестьян-хлопов. Православная шляхта еще со времен Дмитрия Вишневецкого возглавила реестровое казачество, составив значительную часть земельных собственников на Украине. Кроме того, многие реестровые казаки получали земли от польского правительства в награду за пограничную службу. Только Запорожская Сечь длительное время представляла собой своеобразный лагерь подготовки «боевиков», где не было никаких земельных отношений. Туда не допускались женщины и там казаки оттачивали свое боевое мастерство. Оттуда же они совершали набеги на Крым и Турцию. Тот, кто не побывал в Сечи, не считался полноценным казаком. Поэтому между Запорожьем и остальной Украиной происходил постоянный обмен людьми, определявший этническое единство всех казаков-украинцев. Лишь во второй половине XVII века в Запорожье стали развиваться ремесла, в основном связанные с производством оружия, и появилось постоянное население, образовавшее субэтнос вольных казаков.

Верхушка реестровых казаков-землевладельцев, по своим интересам близкая к православной шляхте, была вовсе не заинтересована в переводе хлопов в не тяглое состояние. Предательство Хмельницким интересов простого народа привело к разобщению сил восставших. Успеху поляков способствовала и измена крымского хана, который покинул казаков в решительную минуту. Союз крымцев с казаками грозил Польше серьезными неприятностями, но это было лишь случайное соглашение, а не стратегический шаг. Поэтому, получив от короля значительную дань, хан легко покинул своего союзника. Новое соглашение с Польшей, заключенное после серьезных поражений восставших, было значительно тяжелее предыдущего. Реестровое казачество сокращалось в два раза. Польские магнаты и шляхта возвращали большинство своих имений. Хмельницкий и другие вожди поняли, что Украина, испытывающая внутренний разлад и зажатая между тремя мощными государствами: Турцией, Польшей и Россией, не сможет самостоятельно обеспечить свою независимость. И потому из трех зол решено было выбрать наименьшее. Конечно украинский народ, в тяжелых условиях сумевший сохранить свою веру и самобытность, не горел желанием оказаться под властью «москалей», но возврат к гонителям православия, полякам был для него абсолютно не возможен, а крымский хан своим вероломством утратил всякое доверие казаков. Поэтому Хмельницкий обратился к московскому царю с просьбой принять Украину под свою руку.

Московское правительство не питало иллюзий относительно «искренности» желания реестровых казаков присоединиться к России, и хорошо понимало, что удовлетворение их просьбы приведет к тяжелой войне с Польшей, к которой страна была не готова ни экономически, ни организационно. Не добавляли оптимизма и еще свежие воспоминания о кровавом разгуле запорожцев во времена «смуты», а также угрозы, которыми подкреплялось это предложение. Хмельницкий, видя колебания московского правительства, грозил объединиться с Крымом и «разнести в прах» российское государство. Но все же общий настрой акматической фазы пересилил все сомнения. Тем более, что внешнеполитическая обстановка для России была достаточно благоприятная. Польша была ослаблена тяжелой борьбой с украинским казачеством. На ее рубежи надвигалась могущественная Османская империя. Шведы готовы были напасть на поляков при первом же удобном случае. И в 1653 году на Земском Соборе, который был знаменит еще и тем, что стал последним в истории России, было решено удовлетворить просьбу украинского гетмана. А 8 января 1654 года Переяславская Рада «ратифицировала» договор о воссоединении Украины и России. И в том же году началась затяжная тринадцатилетняя война с Польшей.

Первые два года этой войны ознаменовались небывалыми и неожиданными даже для самих москвичей успехами. За это время была занята вся Белоруссия, Украина, Подолия, и большая часть Литвы, включая ее столицу. Таким образом, все земли бывшей Киевской Руси, кроме Галиции и Волыни, оказались в руках Москвы. Одновременно Швеция захватила все польские города, вынудив короля Яна-Казимира бежать в Силезию. Казалось, что дни Речи Посполитой сочтены, но тут опять, как и во время Ливонской войны, в дело вмешался этнический фактор. Противоречия на суперэтническом уровне вновь оказались сильнее межэтнических. Литовский гетман Радзивилл, понимая невозможность в одиночку противостоять Москве, неожиданно объявил о переходе Литвы в подданство своему недавнему заклятому врагу, шведскому королю. Под власть Швеции перешла и вся Ливония. Это вызвало сильное раздражение в Москве, которое было усилено действиями эмиссаров Австрийского императора, всеми силами стремившихся примирить Россию с Польшей и подтолкнуть ее к войне со Швецией. Войне со шведами способствовала и позиция патриарха Никона, который активно вмешивался в государственные дела и почему-то невзлюбил протестантов. Столкновение со Швецией закончилось ничем. Но при этом Россия вынуждена была заключить перемирие с Польшей, и втянулась в бессмысленные переговоры о вступлении русского царя на польский престол, что было совершенно не реально.

Воспользовавшись русско-шведским столкновением, поляки освободились от власти шведского короля и, собравшись с силами, перешли в контрнаступление. Этому способствовала и измена украинского гетмана Выговского, который получил булаву после смерти Хмельницкого в 1657 году. В 1660 году русские войска в Белоруссии и Украине потерпели тяжелые поражения от поляков и поддержавшего их крымского хана. Россия была вынуждена уйти из Литвы, Белоруссии и правобережной Украины. Но смоленские и северские земли, а также левобережная Украина с Киевом остались за Москвой. Таким образом, Украина надолго оказалась разделенной на две части. В 1663 году гетманом правобережья стал Петр Дорошенко, который освободил эту часть Украины от поляков. Пытаясь объединить обе части страны, в борьбе с Варшавой и Москвой Дорошенко решил опереться на турецкого султана. Наконец, в 1667 году при участии известного реформатора и «западника» Афанасия Ордын-Нащекина, который в шестидесятые годы приобрёл большое влияние на царя, между Польшей и Россией было подписано Андрусовское перемирие. Это соглашение, в котором одинаково нуждались обе истощенные длительной войной страны, закрепило раздел Украины.

Многие исследователи обвиняли московское правительство в том, что оно своими непоследовательными действиями упустило реальную возможность уже в конце XVII века решить проблему западных русских территорий. И действительно, казалось, что если бы Россия последовательно поддерживала протестантов в их борьбе с католиками, как она это делала во время тридцатилетней войны (1618-1648 г.г.) между ними, то успех был бы обеспечен. Но историки не учитывали особенностей этнических контактов на различных уровнях. Несмотря на наличие у шведов и русских общего врага в лице Польши, Швеция была вовсе не заинтересована в усилении Москвы, которая имела к ней территориальные претензии. И когда перспектива усиления России стала реальностью, шведы сознательно пошли на конфликт с русскими, позволив полякам восстановить свою державу. Рассчитывать на их искренний и длительный союз было бы глупо. И шведские протестанты, и польские католики, несмотря на взаимную вражду, все же оставались представителями одной суперэтнической системы, и при столкновении с чужим, российским суперэтносом, они объединили свои усилия. Также и Турция с Крымом были заинтересованы в том, чтобы Польша и Россия постоянными столкновениями взаимно ослабляли друг друга и при этом ни одна из сторон не получала решительного превосходства. При этом Крым, пользуясь слабостью обоих государств, постоянными набегами наносил им огромный ущерб.


--- граница гетманства Украинского.

Проблемой России было то, что борьбу за свои интересы она должна была вести в одиночку, при отсутствии реальных союзников. Единственным искренним союзником России был простой народ Белоруссии и Украины. Несмотря на постоянные колебания казацкой верхушки и церковных иерархов, простые люди, благодаря единству веры ощущавшие общность с русскими на уровне суперэтноса, проголосовали за этот союз «ногами». Сразу же после раздела Украины началось массовое бегство тяглых крестьян и рядовых казаков на Левобережье. Там, на пограничных территориях России, юго-западнее российских порубежных укреплений из многочисленных слобод в короткий срок сложилась так называемая, Слободская Украина с центром в Харькове.

Выход России из затяжной войны оказался весьма своевременным, так как практически совпал с социальным взрывом внутри страны. В 1670 году грянуло восстание Стеньки Разина. После принятия Соборного уложения 1649 года крестьяне-«гармоничники», потеряв в «Смутное время» большую часть пассионариев, молча тянули свою лямку. А вот субпассионарии, не желавшие мириться со своей участью, толпами бежали на Дон. Местные «домовитые» казаки не слишком жаловали пришельцев, презрительно называя их голутвой. Но, став заложниками лозунга «с Дона выдачи нет», вынуждены были терпеть непрошеных гостей. А положение последних становилось совершенно отчаянным. Правительство, посылая жалование на Дон, голутву в расчет не принимало. А само казачество, стесненное со всех сторон российскими и турецким крепостями, лишилось свободного выхода в Черное и Каспийское море, и не могло так легко, как раньше, добывать себе «зипуны». Ситуация грозила взрывом. Нужен был только вожак, и он явился в лице Степана Разина. Яркий пассионарий, Степан происходил из домовитых казаков. Проиграв на выборах атамана Войска Донского, он вместе с Василием Усом и другими казаками решил возглавить поход голутвы «за зипунами». Прорвавшись через Астрахань в Каспийское море, отряд Разина совершил овеянный легендами поход в Персию. Вернувшись в Астрахань, Разин получил прощение за самовольство и разрешение вернуться на Дон.

Вообще, для Руси того времени была характерна романтизация образа разбойника. События Смуты уже начинали подзабываться, и простой народ, хотя в целом и признававший необходимость закрепления, с симпатией смотрел на тех, кто решительно рвал связь с не слишком справедливым обществом. Разбойники, грабившие бояр и дворян, но не трогавшие простых людей, эдакие русские Робин Гуды, пользовались всеобщим сочувствием. Даже старинный народный защитник Илья Муромец в былинах постепенно стал казаком. Наиболее ярко эта симпатия проявилась в народных песнях и былинах, посвященных Стеньке Разину. Почувствовав скрытую поддержку крестьян и даже стрельцов, Разин, томимый жаждой деятельности и славы, решает поднять серьезное восстание. Политическая программа восстания выражалась одной емкой фразой – «Бей бояр». Все трудовое население объявлялось вольным казачеством. На основы самодержавия Разин, как и все последующие казацкие бунтари, не покушался. Поэтому в его отрядах естественно «присутствовали» и уже умерший к тому времени царевич Алексей Алексеевич и даже опальный патриарх Никон. Получив казацких вождей и обещание Разина уничтожить все крепостные записи, к восстанию решились, наконец, примкнуть и крестьяне. В короткий срок весь юг России и Поволжье оказались в огне крестьянской войны. Не преминули поддержать восстание и поволжские народы. Крестьяне жгли помещичьи усадьбы, убивали дворян, считая их главными нарушителями общественного «договора», обманывавшими «царя-батюшку».

Но несмотря на постепенную потерю экономической свободы, к концу правления Алексея Михайловича экономическое положение крестьянства значительно улучшилось. Поэтому основная масса крестьянства, также как и «старинные» донские казаки не поддержали Разина. После того, как дворянское ополчение разбило основную армию восставших, именно домовитые казаки пленили Степана и выдали его на казнь московскому правительству.

Едва справившись с крестьянским восстанием, московское правительство вынуждено было вступить в войну с Турцией. Та, захватив у Польши сначала Подолию, а затем и Правобережную Украину, претендовала теперь и на Левобережье. России с большим трудом удалось отбить наступления турок, и в 1681 году был заключен Бахчисарайский мирный договор, по которому Москва сохраняла за собой Левобережную Украину и Запорожскую Сечь.

Тяжелая война с Польшей вновь продемонстрировала неэффективность дворянских ополчений и в 1680 году была произведена военная реформа. Она была связана с именем умеренного западника, князя В. В. Голицына, выдвинувшегося в конце правления Федора Алексеевича. При нем были созданы военные округа, число рейтар было доведено до 40 тысяч, драгун – до 30 тысяч, улан – до 60 тысяч, а стрельцов – до 55 тысяч человек. В то же время численность постоянного дворянского ополчения была снижена с 37 до 16 тысяч. Была проведена также административная реформа, связанная с окончательной ликвидацией земского самоуправления и передачей всей исполнительной и судебной власти на местах воеводам. То есть ликвидация земского самоуправления, и создание бюрократической вертикали власти началось еще до Петра Великого. В то же время была произведена и налоговая реформа, существенно упростившая систему налогообложения. С именем Голицына было связано и еще одно знаменательное событие. В 1682 году была окончательно отменена система местничества. Это решение, позволившее самодержавию взять под контроль важнейший вопрос подбора и расстановки «кадров», не встретило серьезного сопротивления, так как родовитое боярство практически растворилось в бурных событиях опричнины и Смуты. Сошли с политической сцены некогда блистательные и могущественные Шуйские. Вместе с ними канули в лету Бельские, Мстиславские, Ростовские, Ряполовские, Курбские, Пронские и другие рюриковичи и гедеминовичи, а также старинные московские боярские роды. Лишь младшая ветвь Голицыных, в свою очередь самая младшая ветвь гедеминовичей, да многочисленные Долгорукие сохранилась у вершин власти. На смену родовитому боярству пришли многочисленные худородные родственники первых царей династии Романовых: Милославские, Апраксины, Стрешневы, Нарышкины, Матвеевы, Морозовы и другие, которые были вовсе не заинтересованы в сохранении местнических счетов.


Начало династии Романовых

Смена власти после смерти Федора Алексеевича, случившейся в 1682 году, ознаменовалась стрелецким бунтом. «Тишайший» Алексей Михайлович, кроме Федора, имел еще 12 детей от Милославской и троих – от Натальи Нарышкиной. Большинство из них умерли еще при жизни родителя, а к моменту смерти Федора из мужской линии в живых остались только Иван Милославский и Петр Нарышкин. Старший – Иван был практически недееспособен и потому царем был избран Петр. Но Милославские, возглавляемые деятельной и решительной царевной Софьей, спровоцировали стрелецкое восстание, в результате которого Нарышкины и их сторонники были низвергнуты, а Софья стала регентшей при двух царях: малолетнем Петре и слабоумном Иване.

Стрельцы больше всех пострадали от налоговой реформы, лишившей их половины жалования и права на беспошлинную торговлю. Будучи на протяжении XVII века элитой войска, избалованной вниманием Алексея Михайловича, они впитали в себя множество субпассионариев, всегда стремившихся пристроиться на «теплые» места. Из верных слуг государя, принимавших активное участие в освоении Сибири, несших тяжелую службу в пограничных гарнизонах, к концу века они превратились в придворных интриганов, не желавших покидать Москву. Поэтому малейшее ущемление их прав вызвало острейшую реакцию, умело направленную рукою мудрой Софьи. Но та прекрасно понимала, что толпа деструктивных элементов, фактически захватившая власть в столице, опасна и для нее самой. Поэтому Софья быстро собрала дворянское ополчение, вождь «хованщины», глава стрелецкого приказа князь Хованский был обезглавлен, и стрельцы, до этого лихо вздымавшие на копья неугодных бояр, безропотно разошлись.

Петр с матерью был сослан в подмосковное село Преображенское. Фактическим правителем при Софье стал Василий Голицын. Понимая необходимость ликвидации отставания в экономическом и техническом развитии России, Голицын, прежде всего, попытался реформировать систему образования. И хотя преодолеть сопротивление церкви и создать технический университет по западному образцу ему не удалось, но все же в 1687 году он сумел учредить Греко-Славянскую академию, где слушатели должны были изучать гуманитарные науки, богословие и иностранные языки. По замыслу Голицына, академия должна была стать кузницей административных кадров для всей России. При создании академии остро встал вопрос о выборе учителей, на роль которых претендовали ученые «книжники» из Греции и Украины. Победу в этом споре одержали украинцы. Вообще, ученые киевские «нехаи», закаленные в идеологических баталиях с униатством, были значительно образованнее своих московских коллег. Поэтому они не только заняли все руководящие посты в академии, но и быстро проникли в высшую иерархию русской православной церкви. Даже местоблюстителем патриаршего престола стал в 1700 году киевлянин Стефан Яворский.

При Голицыне страна оказалась перед трудным внешнеполитическим выбором. В 1683 году Австрия совместно с Польшей остановила продвижение турок, нанеся им под Веной тяжелое поражение. Польша вновь вернула себе Правобережную Украину. Одновременно вести борьбу на три фронта Россия естественно не могла. Необходимо было выбрать направление главного удара. Прорываться ли к Балтике, сохраняя мир с Турцией и перемирие с Польшей. Возобновить ли попытки воссоединения с Россией Украины и Белоруссии или, заключив прочный мир с Польшей, обрушиться на Крымское ханство. Вот вопросы, которые встали перед фаворитом Софьи. Голицын, будучи реформатором западного толка, следуя линии Ордын-Нащекина, избрал последний вариант. Причем речь шла именно о выборе направления удара. Необходимость же его у людей акматической фазы сомнений не вызывала. Несмотря на все трудности и ошибки, экономический и военный потенциал России неуклонно повышался, и она готовилась уверенно вступить на арену европейской политики.

В 1686 году был заключен «вечный» мир с Польшей, закрепивший раздел Украины. Сама Украина в тот период фактически состояла из четырех частей, резко отличавшихся по социальной и политической структуре. Слободская Украина с центром в Харькове, где преобладали свободные крестьяне и казаки-хлебопашцы. Левобережье, которое, несмотря на присутствие в городах царских воевод с войсками, сохраняло казацкое самоуправление, и где реестровое казачество, постепенно превращаясь в помещиков, ускоренными темпами закрепощало крестьян и рядовых казаков. Запорожская Сечь с вольными казаками, служившая военизированным буфером, прикрывавшим первые две части от набегов крымского хана. И Правобережье с сильно поредевшим населением, где поляки стремились ликвидировать казачество и вернуть жесткие феодальные порядки. Подолия, Галиция и Волынь в то время к Украине не относились. В них Польша жесткой рукой проводила политику унии церквей под эгидой Ватикана. В Галиции успех униатства стал пусковым механизмом процесса постепенного вовлечения населения этих земель в западно-христианскую суперэтническую систему.

Вскоре после заключения мира с Польшей, Россия присоединилась к антитурецкому священному католическому союзу, в который объединились Австрия, Польша и Венеция. Это стало прямой изменой стратегической линии, выработанной еще Александром Невским, и направленной на борьбу с католическим Западом за объединение всех православных древнерусских земель. Конечно, постоянные набеги крымцев наносили тяжелейший урон населению южных областей России, и стремление уничтожить ненавистного врага в союзе с христианскими странами казалось вполне естественным. Вот только исполнить свое намерение в одиночку, как показали последующие события, было в то время еще не возможно. А рассчитывать на серьезную военную помощь союзников было бессмысленно. Католики желали лишь отвлечения сил Турции и Крыма на затяжную войну с Россией, а вовсе не победы последней.

В исполнение союзнических обязательств, в 1687 и 1688 годах русская армия под командованием В. Голицына совершила два похода на Крым, закончившихся полным провалом. Задача нейтрализации Крыма, ради которой Москва пожертвовала интересами украинского и белорусского народов, ясно продемонстрировавших желание воссоединиться с русским в рамках Российского государства, решена не была. Союз с Польшей также не прибавил Москве симпатий среди украинцев и белорусов. Можно сказать, что эти симпатии, ярко проявившиеся в массовом исходе украинцев на Левобережье, и объясняемые суперэтническим единством русского и украинского народа, существовали скорее вопреки, нежели благодаря политике тогдашнего московского правительства.

Тяжелые поражения вызвали недовольство в московской элите, которым умело воспользовался подросший Петр. В 1689 году он сверг Софью и ее фаворита и стал полновластным царем.

Проведенный анализ событий второй половины XVII века показал, что русское общество вступило в полосу реформ и культурных контактов с Западом задолго до воцарения Петра. За это время были проведены церковная, военная, административная, судебная и налоговая реформы. Появилась собственная промышленность. Началась реформа образования. Преобразования эти далеко не всегда были удачными, проводились очень осторожно и потому медленно. Особенно это касалось сфер, которые могли повлиять на духовно-нравственные основы общества, таких как образование и культура. Известно, что при культурных заимствованиях легче всего усваиваются именно пороки «передового» общества. Так, курение табака стало широко распространяться уже при Михаиле Федоровиче, а вовсе не было привнесено в русское общество Петром. Но главное, что во второй половине XVII века жизнь в России после страшной Смуты постепенно налаживалась. Благосостояние населения, несмотря на все вышеотмеченные неурядицы и не слишком умелых правителей, неуклонно росло. Как динамично росло и само население, а вместе с ним и экономическая и военная мощь государства. Допетровская Россия отнюдь не стояла на краю пропасти и в каких-то чрезвычайных и экстраординарных мерах по ее спасению вовсе не нуждалась.

События периода царствования Петра I, благодаря многочисленным историческим и литературным произведениям, а также кино и телефильмам знакомы любому читателю настолько хорошо, что не требуют подробного изложения. Для нас же важно определить, какое влияние оказала титаническая деятельность Петра на этнические процессы в российском государстве. И, прежде всего, необходимо понять – стремился ли он ввести Россию в «дружную» семью «просвещенных» европейских народов, или же его задачей было создание мощного самобытного государства. А использование достижений передовой западноевропейской военной, научной и административной мысли было лишь средством ее достижения.

Для многочисленных ученых-западников нет сомнения, что Петр был безусловным сторонником их идей. И что он всю жизнь последовательно выполнял свой грандиозный план превращения России в «цивилизованное» европейское государство. И действительно, весь ход событий периода юности, да и молодости царя показывает, что Петр был очарован западной культурой. Не случайно его первым другом и наставником стал европейский авантюрист Лефорт. Не нужно быть большим психоаналитиком, чтобы понять, почему так произошло. В три года Петр лишился отца. До десяти лет его воспитанием занимался малообразованный дьяк Никита Зотов. А с десяти лет, после смерти царственного брата, Петр фактически находился в ссылке и был предоставлен самому себе. И потому он взошел на престол, не получив того воспитания и образования, которое обычно получали русские самодержцы. Тяжелые впечатления детства сформировали в Петре негативное мироощущение или, говоря простым языком, ненависть к русской «старине». А она у него ассоциировалась, прежде всего, со стрельцами, на копьях которых, на глазах малолетнего Петра, погибли многие его ближайшие родственники. Отсутствие же надлежащего воспитания не позволило преодолеть эту ненависть, ставшую лейтмотивом поведения царя на многие годы и повлекшую многие трагические последствия.

Пытливый ум и кипучая натура юного затворника требовали выхода, и переполнявшая его энергия в полном соответствии с решительным характером Петра выплеснулась в военных «потехах». А те требовали технических знаний, получить которые можно было только у иностранцев. Нетрудно представить, какое впечатление на 16-ти летнего юношу произвели быт, нравы и главное, технические диковины немецкой слободы. И не было рядом умудренного старшего наставника, который мог бы уберечь от ошибок. И тогда его место вполне естественно занял Лефорт, который умел угадать желания молодого друга, организовать шумное и озорное застолье. Всегда был весел, легок и приятен в общении. И, благодаря этому, сумел фактически заменить юному царю отца. Именно этим объясняется глубокая привязанность к нему Петра, хотя Лефорт не был специалистом ни в чем и не мог дать практических советов ни по какому делу. Однако он олицетворял собой обаяние чужой и такой соблазнительной этнической системы. И в первые годы самостоятельного правления подражание западным нравам и обычаям стало лейтмотивом поведения Петра.

Но посмотрим внимательнее, всегда ли Петр I оставался решительным западником. В связи с этим, прежде всего, необходимо развенчать миф о последовательном воплощении в жизнь планов «цивилизаторской» деятельности. Весь ход событий показывает, что подобных планов, вплоть до самого окончания Северной войны, то есть до 1721 года, практически не было. А в начале царствования, сразу после свержения Софьи, не было никаких планов вообще. Но зато было страстное юношеское увлечение военными «потехами» и неподдельный живой интерес к технике и науке, а также к «западной» культуре. А вот в управление государством Петр долгое время не вмешивался. Вплоть до самой смерти его матери, власть в стране фактически принадлежала клану Нарышкиных во главе с братом царицы-матери, Львом Кирилловичем.

И пока Петр в пьяных оргиях у Лефорта и утехах с Анной Монс приобщался к «благам» западной цивилизации, его бездарные родственники разворовывали державу, уничтожая даже те незначительные успехи реформ, которые были достигнуты при предшественниках юного самодержца. Особенно пострадала военная мощь страны. Дворяне очень тяготились службой в полках иноземного строя и при слабом правительстве всячески стремились уклониться от нее. И потому, во время первого азовского похода 1695 года, вместо 90 тысяч регулярных войск, имевшихся при В. В. Голицыне, Петр едва смог собрать тридцать, да и то значительную часть их составляли гвардейские полки, созданные из «потешных» им самим. А основная масса дворян вновь была сосредоточена в малодееспособном ополчении.

И сами азовские походы были лишь продолжением политики опального фаворита Софьи, направленной на поддержание союза с католическими державами против Турции, в пагубности и бесперспективности которой молодой царь вскоре убедился на собственном печальном опыте. Да и завоевание Азова не было каким-то глубоко продуманным стратегическим шагом. Просто задуманное по совету Лефорта путешествие в Европу Петр хотел совершить не безвестным юнцом, а триумфатором, увенчанным лаврами победителя магометан.

В первом азовском походе сполна проявилась порывистость и сверхэнергичность его пассионарной натуры. Едва поставив себе задачу, он тут же бросился ее выполнять, имея смутное представление о том, какие силы и средства для этого необходимы. Но неудача первого похода проявила такие его замечательные качества, свойственные всем ярким пассионариям, как умение держать удар, извлекать уроки из своих ошибок и быстро и энергично их исправлять. Поняв, что без флота Азов не взять, Петр в кратчайшие сроки развернул в Воронеже грандиозное строительство. Ни людей, ни денег царь никогда не жалел. В Воронеж были согнаны тысячи крестьян. Построены десятки судов и галер, для чего были безжалостно вырублены вековые дубовые леса. Начато рытье Волго-Донского канала. После взятия Азова значительные силы и средства были направлены на строительство новых крепостей и азовского флота. И вскоре все это было без сожаления заброшено.

В 1699 году Австрия и Польша наглядно продемонстрировали Петру, что представители другой суперэтнической системы не могут быть стратегическими союзниками и верными друзьями, а способны стать только временными попутчиками. За спиной у России они заключили сепаратный мир с Турцией. Надвигалась война за «испанское наследство» и Австрия стремилась развязать себе руки, но при этом пыталась склонить Россию к продолжению войны с Турцией в одиночку, желая таким образом ослабить обе эти державы. Но Петр к тому моменту был уже не мальчик, и он не был бы Великим, если бы не сумел разгадать замыслы своих «верных» союзников. Одному ему нечего было и думать о завоевании, а главное об удержании Керчи. А без выхода в Черное море вся эта гигантская эпопея со строительством флота и его инфраструктуры теряла всякий смысл. Сотни судов и миллионы бревен остались гнить на азовских берегах. Верховья Дона навсегда лишились великолепных лесов, превратившись в степи, а многочисленные речки обмелели и перестали быть судоходными.

Эти события стали первым звонком, за которым началось постепенное отрезвление от безудержного преклонения перед западной культурой. А оно достигло своего апогея после совершенного незадолго до этого двухлетнего путешествия по Западной Европе. Вернувшись домой, Петр со свойственной ему горячностью принялся внедрять европейские обычаи в русское общество. Но изменения касались в основном бытовых сторон жизни, да и то главным образом у горожан. Здесь и знаменитое бритье бород, и строительство дворцов, и введение иноземного платья, ассамблей, кофе, табака и других атрибутов западной светской жизни. Однако дикость и необузданность натуры Петра проявились и здесь. Ассамблеи превратились в жесточайшие попойки, в тяжкие битвы с Бахусом и Ивашкой Хмельницким, нередко со смертельным исходом. И потому эти светские мероприятия становились кошмаром для многих, особенно немолодых сановников, которые в силу своего положения обязаны были в них участвовать. И хотя все эти новшества затрагивали только внешние стороны жизни, однако они привели к радикальным изменениям в быте и манерах поведения и даже языке дворянства. Поэтому можно утверждать, что бытовые реформы Петра ускорили выделение дворянского сословия в особый субэтнос в рамках русского этноса.

Но царь вынес из поездки не одно только восхищение западной жизнью. В путешествии проявилась еще одно замечательное качество Петра – колоссальная способность к обучению. В кратчайшие сроки он овладел рядом военных и гражданских профессий и, практически не имея начального образования, сумел освоить основы необходимых в военном и гражданском строительстве прикладных наук. Вернувшись домой, в 1699 году царь попытался внедрить в городах магдебурское право. Однако попытка эта, естественно, была обречена на неудачу, так как в большинстве городов торгово-промышленное население либо отсутствовало вовсе, либо было столь малочисленно, что выбрать среди них достойных и способных к управлению не представлялось возможным. Но даже в крупных городах с развитой промышленностью, искусственное введение иноземных правил общежития, не подкрепленное местными обычаями, ни к чему хорошему не привело. Так же, как ничем закончилась попытка Петра, с целью повышения конкурентоспособности российских товаров, в приказном порядке заставить русских купцов торговать компаниями. Эти первые преобразовательные неудачи Петра еще раз наглядно подтвердили, что всякие радикальные реформы, проводимые сверху, во всех фазах этнического развития, кроме, пожалуй, момента рождения нового этноса, приводят к результатам, противоположным ожидаемым. И задачей действительно мудрого правителя является выявление и поддержка ростков нового и прогрессивного, идущего снизу, а не навязывание обществу того, к чему оно еще не готово. Действительно, европейские негоцианты и ремесленники завоевали свои права в вековой борьбе с дворянством и подкрепляли их финансовыми и организационными ресурсами. Бедные, немногочисленные и разобщенные русские мещане в условиях воеводского произвола, естественно не могли и не умели использовать «упавшие» на них в одночасье права. Та же участь постигла и торговые компании, ожидавшееся появление которых так испугало голландских купцов.

Тем не менее, ревнители старины с ужасом ожидали, что царь, под влиянием Лефорта, превратит Россию в королевство по западному образцу и допустит унию церквей. Но вскоре после возвращения Петра из-за границы Лефорт умер, а затем случилось уже упомянутое предательство союзников. К тому же следует отметить, что даже в самый пик своего увлечения Европой, Петр не допускал мысли о покушении на православие. Так, во время своего заграничного путешествия, на прямой вопрос о возможности соединения церквей, царь решительно ответил, что в дела совести монархи вмешиваться не могут. Хотя по своему мироощущению он, безусловно, был ближе к протестантам. Но, после смерти Лефорта, ни один иностранец не был допущен им к высшим должностям в государстве.

Но, едва избавившись от влияния Лефорта, царь попал под обаяние никчемного правителя, но блестящего кавалера, щеголя и франта, саксонского курфюрста и польского короля, Августа II. Первым следствие этой многолетней дружбы стало вовлечение России в новую военную авантюру. Едва успев заключить мир с Турцией, Петр бросил свою наспех созданную и совершенно неподготовленную армию под Нарву против шведов. Он торопился выполнить обещание, данное любезному другу Августу, втянувшему его в новый военный союз.

Причем, с точки зрения изучаемого нами этногенеза интересно отметить, что способом создания этой армии был набор добровольцев. И то, что в кратчайшие сроки было собрано около 30-ти тысяч «охочих робят», свидетельствовало о сохранявшемся высоком уровне пассионарного напряжения в русском этносе. Следовательно, акматическая фаза русского этногенеза была еще в самом разгаре.

Пока русские войска маялись под Нарвой, так как в спешке даже не взяли с собой нужного количества пороха и теперь ждали обозов из Пскова, «верные» союзники Август и Паткуль вели оживленную переписку. Они обсуждали, как заставить Петра не вмешиваться в прибалтийские дела и довольствоваться только Карелией и Ингерманландией (бассейном Невы), но при этом вытянуть у него на ведение войны как можно больше денег и людей. А третий союзник, Дания была разгромлена 18-ти летним шведским королем Карлом XII и вышла из войны еще до того, как русские войска успели двинуться в поход.

Печальный итог нарвской эпопеи хорошо известен. Появление под Нарвой 8-ми тысячного шведского корпуса во главе с самим Карлом было воспринято как гром среди ясного неба. Предполагалось, что доблестная Дания надолго свяжет основные силы юного забияки. Добровольцы, не прошедшие какой-либо подготовки, оказались малопригодны к боевым действиям, и 35-тысячная армия позорно бежала, потеряв треть солдат и всю артиллерию. При этом все иностранные генералы и офицеры сдались неприятелю еще до начала боя.

Но в русской армии все же оказалось два подразделения, проявившие неожиданную стойкость и боеспособность. Это были гвардейские полки преображенцев и семеновцев. Именно создание гвардии стало первым по настоящему серьезным новшеством, введенным Петром. По мысли царя гвардия должна была заменить стрельцов, прежде всего, в их функции личной охраны государ