Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
а Арендатор обязуется выплачивать арендную плату в размере и сроки, установленные в разделе 2 настоящего Договора, и возвратить имущество на условиях,...полностью>>
'Документ'
товарной продукции в планируемом году, исходя из следующих данных: ЗАДАНИЕ 3 Рассчитайте величину плановой прибыли от реализации товарной продукции, и...полностью>>
'Документ'
ДОКУМЕНТАЦИЯ ОБ ОТКРЫТОМ АУКЦИОНЕ В ЭЛЕКТРОННОЙ ФОРМЕ на право заключения договора поставки компьютерного оборудования и оргтехники для нужд ОАО «Югор...полностью>>
'Документ'
Цель контроля: выполнение программных требований, соответствия используемых программ и учебников нормативным требованиям. С третьего по шестое сентябр...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью


Книга печатается на средства, выделенные фондом

Эстонским Капиталом культуры (Eesti Kultuurkapital)

С. Г. Исаков. Путь длиною в тысячу лет. Русские в Эстонии: История культуры. Ч. I. – Таллинн: INGRI. 2008. – 312с. (Русский исследова- тельский центр в Эстонии).

В книге известного учёного, профессора Тартуского университета С. Г. Исакова впервые дан обзор истории культуры русских в Эстонии, проживавших здесь на протяжении многих веков. Первая часть труда посвящена периоду с конца Х века до 1940 года. История развития русской культуры в Эстонии, которую всегда ха- рактеризовала мультикультурность, представлена в книге не в виде строгого ака- демического исследования, а в популярной форме, рассчитанной на широкого чи- тателя. Развитие культуры русских на эстонской земле рассматривается в тесной связи с историей здешней русской общины вообще. В книге читатель найдёт био- графические портреты наиболее выдающихся русских общественных и культур- ных деятелей в Эстонии, писателей, представителей мира искусства.

С. Г. Исаков, 2008.

В основу этой книги положены прочитанные в 1994–2005 гг. её автором лекционные курсы для филологов и культурологов в Тар- туском университете, в Таллиннском педагогическом университе- те и в Нарвском колледже Тартуского университета.

Тема книги «Русские в Эстонии. История культуры» тесно связа- на с весьма актуальной проблемой мультикультурности эстонско- го общества в прошлом и настоящем. Она обычно не учитывается в общих обзорах истории культуры Эстонии. Чаше всего в подоб- ных обзорах рассматривается лишь эстонская национальная культура.

Между тем на протяжении многих веков на территории Эстонии па- раллельно с культурой титульной нации развивалась и культура дру- гих народов, прежде всего прибалтийско-немецкая (до 1939 г.) и русская. Без их рассмотрения история культуры Эстонии будет не- полной, ушербной.

К сожалению, созданию такой подлинно научной истории культу- ры Эстонии мешает неизученность некоторых её составных частей, в особенности именно развития русской культуры в нашем крае. Её серьёзное научное изучение началось лишь в последние два деся- тилетия, до известной степени исследованным, пожалуй, можно считать лишь один период – годы первой Эстонской Республики (1918–1940).

В этой книге предпринята первая попытка создать более или ме- нее целостную картину развития русской культуры в Эстонии на протяжении веков, причём автор стремился представить её не в ви- де академического труда с обязательным в таком случае научным аппаратом, а в популярной форме, доступной широкому читателю.

Однако автор надеется, что книга всё же представит интерес и для более подготовленных читателей.

Особенно она может быть полезна для тех русских в Эстонии, которые интересуются историей своей общины, её культурой. За годы советской власти искусственно была прервана местная рус- ская культурная традиция, восходяшая к предшествующим эпо-

хам, прекратились связи с ней. В последнее время в Эстонии – пусть не среди «широких масс» русского населения, а в первую очередь в кругах местной интеллигентной элиты – наблюдается живой интерес к своему родному культурному наследию, к своим культурным истокам, традициям. Но искреннее желание людей по- знакомиться с культурой прошлого, с культурой своих предков не- редко наталкивается на отсутствие каких-либо печатных пособий о ней. Наша книга может помочь этим людям.

Хотя книга носит историко-культурный характер – в ней, в пер- вую очередь, речь будет идти о культуре русских, их литературе, искусстве, – нам всё время придётся касаться и вопроса о русских в Эстонии вообще, об истории русской общины, её политической и общественной жизни, кстати, точно также почти не изученных.

Без этого трудно – если не сказать, невозможно – понять и рус- скую культуру в Эстонии. Рассказ об истории русской общины займет довольно много места в нашем труде. Это неизбежно.

Иногда мы будем касаться и русско-эстонских культурных связей.. Данная проблематика переплетается с историей культуры местных русских, с вопросом о том, нашла ли она отражение в культуре эс- тонцев, оказала ли на неё какое-то воздействие. Одновременно ука- занная проблематика может дать ответ и на другой, без сомнения, нас интересующий вопрос: есть ли следы знакомства с эстонской национальной культурой в системе воззрений русских, проживаю- щих в Эстонии. Культурные связи обычно «двусторонни», взаим- ны. Это несколько расширяет рамки нашей книги, но такое расши- рение, думается, будет полезно для читателей.

И ещё на один момент хотелось бы обратить внимание. История – это прежде всего люди. Не классы, не партии, не даже вожди и пол- ководцы, а просто люди – личности, индивиды. Это тем более от- носится к области культуры. Через отдельные личности осущест- вляется связь времён, утверждается принцип преемственности и вечного обновления культуры, в общем – возможность её развития.

Именно поэтому в книге будет уделено много внимания отдельным русским культурным деятелям, писателям, художникам – лично- стям, так или иначе связанным с Эстонией, будут изложены их краткие биографии.

Выше мы уже указали на неизученность как истории русского национального меньшинства в Эстонии вообще, так и истории его культуры. Это, конечно, не могло не оставить следов в нашей книге.

В ней читатель без труда найдёт лакуны, «белые пятна»; некоторые темы будут раскрыты недостаточно глубоко, и читателю станет яс-

4

но, что они нуждаются в дополнительном углублённом исследова- нии. Автор книги будет рад, если он привлечёт внимание читате- лей к этим нерешённым проблемам, заинтересует ими читателей и, может быть, вызовет желание самим заняться их решением.

При подготовке книги к печати выявился и еще один фактор, за- трудняющий работу над ней. Эта излишняя политизированность всей проблематики русско-эстонских взаимоотношений. Нередко современные межнациональные «компликации», споры вокруг них переносятся и на прошлое. Точки зрения эстонских исследовате- лей не всегда совпадают с позицией большинства русских учёных.

Автор книги стремился к максимальной объективности в спорных вопросах, старался излагать точку зрения обеих дискутирующих сторон. В то же время он не скрывал своей собственной позиции в этих вопросах.

Автор, естественно, широко использует в книге труды других учё- ных, но, как это принято в научно-популярной литературе, в тексте нет прямых ссылок на них, не даются точные библиографические данные об источниках с указанием страниц. Использованные рабо- ты отмечены в конце книги в особом разделе «Литература». Жела- ющие более основательно познакомиться с некоторыми темами или подтемами могут обратиться к указанным в этой рубрике работам.

Как мы знаем, в прошлом нередко наименования населенных пунктов, регионов, рек, озер Эстонии были известны в трёх вари- антах – эстонском, немецком и русском, да и сами эти наименова- ния изменялись. Мы в данной работе обращались ко всем трём ва- риантам названий географических объектов, но предпочтение всё же отдавалось русскоязычному – тому, которым пользовались рус- ские в описываемый в книге период. Поэтому, например, при опи- сании русской культурной жизни Тарту ХVII–ХIХ вв. мы предпо- читали наименование Дерпт, а применительно к самому концу ХIХ – началу ХХ вв. – Юрьев, поскольку в официальных русскоязычных документах той поры да и в повседневном обиходе русских того времени город именовался именно так. Однако при первом упо- минании в скобках всегда указывается современное эстонское на- именование географического объекта.

Данная книга – это лишь первая часть нашего труда. Она доведе- на до 1940 г., когда начался совершенно новый период в истории Эстонии и в истории её культуры. Второй том будет посвящен со- ветскому периоду и современному положению русской культуры в Эстонской Республике.

История культуры русских в Эстонии представляет собой обшир- нейший проблемно-тематический комплекс и охватывает огромный период почти в целое тысячелетие. Поэтому при её изучении и, тем более, при её описании прежде всего возникает настоятельнейшая потребность в периодизации этой истории, еще совершенно нераз- работанной. Без периодизации систематическое изложение этого очень большого по объёму материала крайне затруднительно.

Как нам представляется, в истории русской общины на террито- рии Эстонии и, соответственно, в истории её культуры можно вы- делить семь периодов, некоторые из которых нуждаются в ешё бо- лее дробной периодизации.

1. Древнейший – с конца Х до начала ХIII в. – от первых бесспор- ных свидетельств появления славян на эстонских землях до завое- вания Эстонии немецкими рыцарями-крестоносцами, которое совер- шенно изменило облик края.

2. ХIII – ХVII вв. – самый длительный период, когда власть в крае кардинально изменялась много раз. Здесь, по меньшей мере, надо выделить три подпериода: Эстония под властью рыцарей-крестоносцев. Эпоха Ливонской войны. ХVII век - Эстония под властью Швеции.

3. Остзейскйй край в составе Россййской империи с начала ХVIII в. до середины 80-х гг. ХIХ в. Здесь также необходимо выделить три подпериода: ХVIII в. - половина ХIХ в. (точнее, до конца

1850-х гг.) и конец 1850-х – начало 1880-х гг.

4. Конец ХIХ – начало ХХ в. Период начинается с русификации края. Эпоха усиления русских начал в крае и одновременно эпоха национального подъёма эстонцев.

5. Период независимой Эстонской Республики (1918-1940), когда русские осознают себя как национальное меньшинство.

6. Период Советской Эстонии (1940-1991).

7. Новейший период, начинающийся с восстановления независи- мости Эстонской Республики – с 1991 г. до наших дней.

Изложение материала в нашей книге и будет основано на этой периодизации.

Естественно, первый вопрос, который нас интересует: когда же русские вообще

установили контакты с эстонцами, вошли в соприкосновение с ни- ми и стали появляться или селиться на территории современной Эстонии?

Тут сразу же необходимо сделать одну оговорку: русские как от- дельная, особая нация сформировались только в ХIV–ХV вв., до этого был древнерусский этнос, восточные славяне, из которых поз- же сложились три национальности: русские, украинцы и белорусы.

Поэтому, когда далее пойдет речь о русских до XIVв., то на самом деле в таких случаях будут иметься в виду восточные славяне.

И еще одно замечание. Восточные славяне в ту пору обычно на- зывали эстонцев чудью (отсюда, кстати, название озера на границе Эстонии и России – Чудское). Это наименование будет часто встре- чаться при характеристике древнейшего периода. Но надо иметь в виду, что в древнерусских летописях и в других исторических до- кументах термин «чудь» мог порою употребляться и в более рас- ширительном значении – для обозначения западных угро-финских племен и народностей вообще.

Итак, когда же все-таки русские (восточные славяне) столкнулись с эстонцами и стали селиться на территории Эстонии? Как это ни странно, на этот как будто простой вопрос ответить очень трудно. Причины тут, в основном, объективные. Самый древний период в истории русско-эстонских связей мы реконструируем прежде все- го на основе данных археологии, в меньшей мере на данных языка и еще в меньшей мере – на данных фольклора, как и на данных письменных источников. Но все они с трудом поддаются датиров- ке, их хронология почти всегда спорна, сами известные нам факты

допускают разную трактовку, разную интерпретацию. Работать с этими материалами сложно и сколько-нибудь полную, абсолютно достоверную картину прошлого практически создать невозможно.

Еще сравнительно недавно считалось общепринятым, что восточ- нославянские племена, двигаясь из Приднепровья на север, во вто- рой половине первого тысячелетия пришли в соприкосновение с угро-финнами, и уже в VIII–IХ вв. представители восточнославян- ского племени кривичей стали селиться на юго-востоке Эстонии, в районе нынешней Вырумаа, где появилось смешанное угро-фин- ско-славянское население. Об этом свидетельствуют материалы ар- хеологических раскопок, в особенности древние могильники. Связи с восточными славянами способствовали подъему культуры земле- делия у чуди. Отсюда идут и многочисленные славянские заимст- вования в древнеэстонском языке.

Эта концепция до сих пор имеет сторонников среди российских исследователей. В частности, ее придерживался один из крупней- ших современных русских ученых-археологов, член-корреспондент РАН В. В. Седов.

Однако в последние годы эта традиционная точка зрения подвер- глась – главным образом, усилиями эстонских археологов и истори- ков – пересмотру. Большая часть эстонских исследователей теперь утверждает, что первые контакты эстонцев с восточными славяна- ми, как и появление славян на эстонских землях, относится к перио- ду не ранее конца Х в. Никаких поселений кривичей на юго-восто- ке Эстонии не было, могильники в виде длинных курганов принад- лежат совсем не славянам, а другим – не эстонским – угро-фин- ским племенам. Можно даже встретить утверждения, что кривичи, собственно, и не были славянским племенем, а древнерусское го- сударство было создано не славянами, а угро-финнами и варягами и лишь значительно позже «ославянилось».

Вопрос опять же оказался крайне политизированным. В нашей книге вряд ли есть необходимость подробно рассматривать эти две точки зрения и пытаться выяснить научную достоверность каждой из них. Отметим лишь, что по крайней мере к концу Х – началу ХI века относятся абсолютно бесспорные, зафиксированные в пись- менных источниках и никем из солидных исследователей не оспа- риваемые факты эстонско-славянских контактов, расселения славян на эстонских землях.

Начало эстонско-восточнославянских культурных контактов свя- зано с созданием и развитием древнерусского государства – Киев-

ской Руси. Собственно, связи эстонцев с древнерусской государст- венностью (как считают некоторые учёные, ещё не славянской) относятся к самому её началу, к периоду её зарождения. Как извест- но, согласно летописной легенде, у истоков древнерусской госу- дарственности стояли три брата – Рюрик, Синеус и Трувор, при- бывшие в 862 г. на Русь по просьбе местных племён. Из них Тру- вор осел в Изборске, на самой границе с землями эстонцев.

Чудь, без сомнения, принимала участие в формировании древне- русского государства. Представители чуди в Х–ХI вв. участвовали в военных походах древнерусских князей (в том числе, в войнах с Византией), в дипломатических переговорах с греками. В некото- рых случаях они занимали важные государственные посты в Ки- евской Руси. В частности, влиятельным киевским боярином в се- редине ХI в. был Микула Чудин. Он даже участвовал в создании первого свода законов древней Руси – «Русской Правды».

Уже в Х–ХI вв. связи эстонцев с Киевской Русью были весьма разнообразными и интенсивными, что и не удивительно при их гео- графической близости. Эти связи охватывали сферу политическую, военную, экономическую, торговую, культурную.

При всём том, нам не к чему идеализировать древние времена и искать там истоков «дружбы народов», как это делалось в совет- скую эпоху. Славяне и чудь то воевали друг с другом (походы на земли соседей были обычным явлением в ту пору), то были союз- никами, совместно выступая против общего врага, и жили вполне мирно, торгуя друг с другом . Это были нормальные для того вре- мени отношения двух народностей-соседей. С аналогичными взаи- моотношениями, где войны чередуются с мирными периодами, мы встречаемся в эпоху средневековья и в Западной Европе.

Со второй половины ХI в. начинается период феодальной раз- дробленности Киевской Руси. Важными центрами северо-западной Руси становятся Новгород и зависимый от него Псков. Они явля- ются региональными центрами, привлекающими к себе окрестные земли, в том числе и юго-восточную Эстонию. Теперь связи эстон- цев с русскими идут прежде всего через Новгород и Псков. Новго- родские и псковские князья время от времени устраивают походы на земли эстов, облагают их данью; эсты отвечают тем же – напа- дением на новгородские и псковские города и веси. Одновременно развиваются торговые отношения между Новгородом и чудью.. В Новгороде в ХII в. даже известна Чудинцева или Чудинецкая улица, где, видимо, жили либо эстонцы, либо новгородские купцы, торго- вавшие с эстонцами.

Все эти события находят отражение в русских летописях. В древ- нейшей русской летописи «Повесть временных лет» под 1071 го- дом содержатся два рассказа об эстонских волхвах-кудесниках. В одном из них излагаются языческие поверья древних эстонцев. В другом же рассказе повествуется о приходе в Новгород эстонского волхва, которому удалось привлечь на свою сторону большинство горожан. Православного епископа поддержали только князь Глеб со своей дружиной. Волхв обещает народу совершить чудеса.

«И начался мятеж великий в людях. Глеб же, с топором под плащом, подошёл к волхву и сказал ему; “Знаешь ли, что утром случится и что до вечера?“. Тот же сказал; “Знаю наперёд всё“. И сказал Глеб: “А знаешь ли, что будет с тобою сегодня“. “Чудеса великие совершу“, сказал волхв. Глеб же, вынув топор, разрубил волхва, и тот пал замертво, и люди разошлись. Он же погиб телом и душой, отдав себя дьяволу».

Позже, уже в ХIХ в., эта романтическая легенда об эстонском кудес- нике неоднократно привлекала внимание русских поэтов (Н. М. Язы- ков и др.), известны её поэтические переработки. Эти два летопис- ных рассказа – фактические первые записи эстонского фольклора, первые письменные свидетельства языческих верований древних эстонцев.

Но всё же то, о чём до сих пор шла речь, – это некий истори- ко-культурный фон. Нас, конечно, же больше интересуют связи ино- го рода: поселения русских в Эстонии. О бесспорных фактах этого можно говорить с начала ХI в.

Из русских летописей известно, что в

1030 г. великий князь киевский Ярослав

Мудрый совершил поход на земли чуди и

«постави град Юрьев», т. е. построил го- род на месте нынешнего Тарту. Это, собственно, первое упомина- ние Тарту в литературе, в письменных источниках, и поэтому

1030-й год условно считается годом рождения города, хотя здесь и ранее было древнее эстонское городище, возникновение которого не поддаётся точной датировке. Ярослав Мудрый назвал город Юрьевым в честь своего христианского имени Юрий. Юрьев с прилегающей к нему округой стал уделом великого князя.

Ярослав Мудрый, как можно предполагать, не случайно выбрал именно это место для строительства города. Его характеризовало

выгодное географическое положение. Здесь пересекались торговые пути с запада на восток и с юга на север, была переправа через ре- ку Эмайыги (у русских она обычно именовалась Омовжей), отсю- да шли сухопутные и водные пути к Новгороду и Пскову.

В центре города располагалась крепость, были выстроены хоро- мы, в которых жил княжеский наместник, находились русский военный гарнизон (дружинники), служивые люди для управления окрестными землями и сбора податей. Рядом с крепостью возник посад, где поселились русские купцы и ремесленники. Вполне ве- роятно, что была построена и православная церковь, хотя докумен- тальных свидетельств этого нет.

О весьма интенсивной торговой, экономической и культурной жиз- ни русского Юрьева говорит найденный археологами обширный культурный слой, относящийся именно к этому периоду. В нём об- наружено много предметов славянского происхождения, образцов гончарной керамики, которые по своей форме и орнаменту не ос- тавляют сомнения в их происхождении. Кстати, образцы керамики очень близки к тем, которые археологи находят в древнем Пскове.

Видимо, у Юрьева были особенно тесные связи именно с этим го- родом, и значительную часть населения составляли псковичи. Среди найденных при археологических раскопках в Тарту много и других, порою редких, даже уникальных предметов всё того же славянско- го происхождения: помимо нагрудных крестиков, ещё и амулет в форме топорика, осколки глазурованных пасхальных яиц, стеклян- ные четки и др. Обращает на себя внимание наличие вещей, так или иначе связанных с церковью, с православной религией.

Юрьев был центром округи, населённой эстонцами и платившей дань великому князю. Какую именно территорию на юго-востоке Эстонии занимала эта округа, не совсем ясно. Но не подлежит со- мнению, что на неё в первую очередь распространялось то славян- ское культурное влияние, которое уже с давних времен, с Х–ХI ве- ков, заметно в юго-восточной Эстонии. Это мы видим и по пред- метам, находимым здесь при археологических раскопках, и по дан- ным языка (древние славянские заимствования), и в какой-то мере по позднейшим фольклорным записям.

Русский Юрьев просуществовал до 1061 г., когда был разрушен при набеге эстонцев. Правда, в 1134 г. новгородский князь Всево- лод Мстиславович вновь завоевал город, но какое время он нахо- дился в руках русских, неизвестно; по крайней мере недолго. Это же можно сказать о покорении Тарту и округи русским войском,

состоявшим из новгородцев и псковичей, под начальством новго- родского князя Ярослава Владимировича в 1191/92 году.

В 1223-1224 гг. русские выступают в Юрьеве–Тарту уже в не- сколько иной роли – не в качестве завоевателей, а, наоборот, в ка- честве союзников эстонцев в неравной борьбе с немецкими рыца- рями-крестоносцами. В 1223 г. новгородцы и владимиро-суздаль- ский князь отправили по просьбе эстонцев отряд русского войска во главе с князем Вячко для защиты города от крестоносцев. Нача- лась осада города. Немцы предложили Вячко уйти из Тарту, оста- вив эстонцев одних; они обещали князю свободный выход из оса- ждённого города с правом взять с собой имущество. Но Вячко отка- зался, он вместе со своим отрядом до конца сражался с штурмовав- шими город немецкими рыцарями и пал в бою смертью храбрых.

В Эстонии в рассматриваемый нами период, вероятно, было ещё одно поселение рус- ских – на месте современного Таллинна.

К сожалению, старый Таллинн ещё недостаточно изучен в плане археологическом, в его древнейшей истории много неясного, спор- ного. Мнения исследователей о его далёком прошлом часто диамет- рально расходятся.

Всё же сейчас можно считать более или менее доказанным, что на месте современного «большого» Таллинна ещё до завоевания края датчанами в начале ХIII в. существовало городище древних эстон- цев. Оно было центром эстонского мааконда (уезда) Рявала. Отно- сительно его основания и точного местонахождения до сих пор идут споры между исследователями. Некоторые относят его основание к IХ–Х вв., другие – к ХI–ХII вв. В ХI–ХIII вв. это городище на- зывали по-разному – чаде всего Линданисса (Линданисе) у сканди- навов и, возможно, у эстонцев или Колывань (от Калеван-линн – го- род Калева) у русских.

«Предок» Таллинна находился на средоточии важных торговых путей из Западной Европы и Скандинавии на Русь и Византию (знаменитый «путь из варяг в греки») и занимал очень удобное гео- графическое положение с бухтой, где могли пришвартовываться корабли. Вследствие этого он и стал местом, где сначала на корот- кое время, а позже и на более длительные сроки могли останавли- ваться купцы-корабельщики. Здесь находилось место торговли – рынок, торжище, где приезжие купцы продавали свои товары и по-

купали товары у местных эстонцев или же у других заморских тор- говцев, другими словами – шёл активный товарообмен.

Среди этих торговцев предположительно с ХI или с ХII века были и русские купцы, прежде всего, из новгородских земель. Русские купцы в те времена редко отваживались на дальние морские похо- ды, но до Колывани они добирались сравнительно легко: летом – морем, стараясь далеко не отходить от берега, зимой – по суше – и здесь вели торговлю. В результате в ХI – начале ХIII вв. на терри- тории современного Таллинна, по гипотезе ряда исследовате- лей, могло возникнуть русское поселение, отдельное и от городи- ща эстонцев, и от поселения скандинавских купцов. Оно находи- лось между нынешней улицей Пикк и Олевимяги, на так называе- мой Сулевимяги. Существование этого поселения русских купцов признаётся рядом историков (кстати, одним из тех, кто поддержи- вал эту гипотезу, был и известный прибалтийско-немецкий исто- рик Пауль Йохансон). Сначала это было временное пристанище русских купцов. позже – полупостоянное, где, однако, состав обита- телей всё время менялся. Возможно, у них была и православная цер- ковь. Если она действительно существовала (следов её пока что не обнаружено), то, вероятнее всего, носила имя Николая Чудотворца, покровителя купцов и мореходов. Когда возникло это поселение, неизвестно. Высказывалось предположение, что Ярослав Мудрый во время похода на чудь в 1030 г. мог дойти и до Линданиссы и за- ложить здесь церковь. Указание на это есть в одной из позднейших русских летописей эпохи Ивана Грозного. Но эта гипотеза малове- роятна. Наиболее вероятно, что русское поселение возникло в ХII в.

Справедливости ради, надо всё же ещё раз заметить, что бесспорных археологических свидетельств этого пока ещё не найдено.

Вполне возможно. что славяне в ХI – на- чале ХIII в. стали появляться и на берегах реки Наровы (Нарвы) – прежде всего на правом, хотя прямых документальных сви-

детельств этому опять же нет. Здесь преимущественно проживали угро-финские племена ижорцев и води. Однако, бесспорно, что у жителей Принаровья уже в период Киевской Руси существовали связи со славянским культурным миром. О них, в частности, гово- рят распространённые ещё в ХIХ – первой трети ХХ в. в Принаро- вье легенды и предания о посещении этих мест великой княгиней Киевской Ольгой (умерла в 969 г.), с 945 года правившей страной и в середине 950-х гг. принявшей христианство. До Второй миро-

вой войны здесь была деревня-погост Ольгин Крест, название ко- торой, как были убеждены местные жители, восходит к княгине Ольге. В легендах говорилось о том, что княгиня Ольга со своей дружиной приезжала сюда, в ту пору дикий и мало населённый край, на охоту. Во время одного из её приездов при переправе через реку Нарову утонул любимый дружинник Ольги – Илья, сама княгиня едва не погибла в волнах порожистой здесь реки. Илья был похо- ронен на вершине песчаного холма у деревни Степановщина, и с тех пор холм с каменным крестом получил название Ильйной горы. У ручейка рос громадный дуб, под которым будто бы отдыхала Ольга после охоты и опасной переправы через Нарову. Этот дуб в ХIХ в. называли Ольгиным. Говорили и об Ольгинских порогах на реке.

Всё это, конечно, легенды, и особенного основания принимать их на веру нет, однако сам факт их широкого распространения симпто- матичен.

После всего выше рассмотренного, естественно, возникает вопрос: оставили ли приобретшие довольно широкий характер контакты восточных славян с эстонцами, в частности поселения русских в Эстонии, след в культуре, в памяти эстонцев? Что об этом говорят археологические, языковые (лингвистические) и фольклорные ис- точники, о которых мы упоминали в начале раздела?

При археологических раскопках в Эстонии культурного слоя, от- носящегося к ХI – началу ХIII вв., исследователи находят много образцов гончарной керамики явно восточнославянского образца.

Благодаря специфической форме глиняных изделий и характерно- го орнамента в верхней их части сравнительно легко определяется происхождение этих образцов. При этом особенно часто они встре- чаются в юго-восточной части Эстонии (как это мы уже видели на примере Юрьева–Тарту), где установились наиболее тесные связи с Русью. С ХII в. эти образцы гончарной керамики встречаются поч- ти по всей Эстонии. Славянского происхождения и довольно мно- гочисленные и разнообразные нагрудные кресты. Они связаны с первоначальным знакомством древних эстонцев с христианством православного толка (об этом у нас ещё пойдёт речь дальше), но могли выполнять и функцию украшения. Предметы гончарной ке- рамики вначале привозились в Эстонию прежде всего из Новгоро- да и Пскова, но позже было налажено их производство и на месте – приезжими русскими и местными эстонскими мастерами. Всё это

свидетельствует о влиянии славян, славянского ремесла на эстон- скую материальную культуру.

Очень интересный материал дают данные языка.

В древнем эстонском языке имеются мно- гочисленные заимствования из языка вос- точных славян, а позже и конкретно из рус-

ского. Их изучал крупнейший эстонский языковед, профессор Тартуского универ- ситета, академик Пауль Аристэ. Приводи-

мые ниже примеры, в основном, и взяты из его трудов.

Как отмечал П. Аристэ, хотя эти заимствования и встречаются в эстонских письменных текстах ХVI–ХVII вв. (надо учесть, что бо- лее ранних, собственно говоря, и не существует), но восходят они, без сомнения, к значительно более древней поре. Точная датиров- ка языковых заимствований крайне затруднена, но в ряде случаев по фонетическим особенностям заимствований всё же можно оп- ределить, что они относятся к Х – началу ХIII вв. Так, в некоторых заимствованных словах сохранились следы юсов больших и малых – носовых гласных, исчезнувших в древнерусском языке ещё в сере- дине Х в.

Поражает разнообразие заимствований: они относятся к самым разным областям жизни. Очень важно, что за словами часто стоят сами предметы, ими обозначаемые, которые пришли к эстонцам от восточных славян.

К области земледелия, например, относятся такие заимствования, как sahk соха, sirp серп. Последний пример особенно показа- телен. Дело в том, что археологи считают: именно от восточных славян к эстонцам пришёл новый тип выгнутого серпа, выгодно отличавшийся от ранее употреблявшегося более прямого орудия труда. Вместе с новым его типом пришло и соответствующее сло- во: сърпъ sirp .

Целый ряд явно весьма древних заимствований можно найти в сфере рыболовства и охоты: kaits катцы или катицы (особого типа рыболовная мерёжа, плетневой перебой через речку для удер- жания и ловли зашедшей туда рыбы, закол, забоина), und уда (удочка). Последний пример, кстати, весьма любопытен. Исходное слово в древнерусском языке произносилось через носовую глас-

ную ґ (юс большой) – жда, Особенность древнего произноше- ния данного слова сохранилась в эстонском заимствовании, но ис- чезла в более позднем его русском варианте, Этот случай (как и ряд других) заставляет усомниться в утверждении большинства совре- менных эстонских историков, что непосредственные контакты вос- точных славян с эстонцами начались никак не ранее конца Х в. Между тем, юсы исчезли в древнерусском языке уже в середине Х в. Замечу, что, к сожалению, историки вообще крайне редко об- ращаются к данным языка, к лингвистическим примерам,

Очень интересны заимствованные слова, относящиеся к разделу ремесел, также явно очень древнего происхождения: koonal кудель (волокнистая часть льна, вычесанный пучок льна, приготовленный для пряжи), веретено, piird бердо (часть ткацкого стан- ка, род гребня) и др.

Много заимствований относится к предметам торговли, к торго- вым путям: turg торг, мера (единица объема, мера сы пучих и жидких тел). Отметим заодно и более поздние, по всей ве- роятности, относяшиеся к следуюшему периоду: verst верста, jааm ям (почтовая станция или поселок с почтовой станцией, где меняли лошадей), lodi ладья. Наличие этих заимствований объяснить не трудно: торговые связи Эстонии с Русью на протяже- ние многих веков были весьма интенсивными.

Заимствовались и слова из сферы предметов быта, домашнего хозяйства: aken окно, v rаv верея (столб, на который навеши- ваются ворота), tаррет топор, lusikas ложка, ложечка, saabas сапог,

Есть заимствованные слова, отражающие обшественные отношения или обозначающие отвлеченные понятия: tusk тоска, sundima судить,

Большинство из приведенных выше заимствованных слов требует длительного языкового общения, поэтому языковые источники яв- ляются особенно убедительным свидетельством давних и продол- жительных личных контактов русских и эстонцев, начавшихся не позже Х в. и продолжавшихся в последующие периоды.

Особо хотелось бы выделить слова в старом эстонском языке, от- носящиеся к сфере христианства, церкви, религии, Академик П. Ари- стэ считал, что они тоже, главным образом, пришли к эстонцам от

крестить,_paast пост, раgan поганый. К древнерусскому язы- ку восходит и слово raamat (книга) от древнерусского грамота (грамата), что обозначало вообще книжность, письмена и письменность. Правда, недавно историк Энн Тарвель выразил сомнение в славянском и столь раннем происхождении некоторых этих эстонских слов. Но в данном случае всё же большего доверия заслуживает мнение специалиста – учёного-лингвиста П. Аристэ. Эти заимствования показывают, что первоначальное знакомство эстонцев с христианством, с письменностью происходило посредством восточных славян. Подтверждением этого являются и некоторые археологические находки – как уже упоминавшиеся выше нагрудные и прочие типы крестов, так и обнаруженное археологами распятье, относящееся к периоду до ХIII в.

Довольно богатый материал о связях рус- ских с эстонцами дает фольклор обоих на- родов. К сожалению, датировка этого ма- териала крайне затруднена и в большинст-

ве случаев является очень приблизительной, так что использовать его для характеристики культурных связей двух народов именно данного, рассматриваемого в этом разделе периода весьма риско- ванно. Поэтому здесь мы попытаемся обобщить фольклорный ма- териал, относящийся к разным периодам, чтобы уже больше не возвращаться к этому вопросу.

Фольклорные контакты важны и ещё в одном плане: в отличие от других форм культурных связей они были взаимными, обоюдны- ми. В эстонский музыкальный и словесный фольклор вошли вос- точнославянские элементы, заметны следы русского влияния, но в то же время и в русском фольклоре есть эстонские элементы, заим- ствованные из эстонского устного народно-поэтического творчества.

Начнём как раз с последних, тем более, что они очень древние.

В русском былинном фольклоре есть богатырь по имени Колыван.

Правда, это фигура второстепенная, эпизодическая, ему не посвя- щено отдельных былин. Главной особенностью, специфической чер- той Колывана является его огромная, но не находящая разумного применения физическая сила. По мнению некоторых русских фольк- лористов (Вс. Миллер), образ Колывана пришёл в русские былины от эстонцев, из преданий о Калеве. Само имя богатыря – Колыван – восходит к эстонскому Калев, Калевипоэг да и многие его харак-

терные черты и связанные с ним эпизоды напоминают героя эс- тонских эпических сказаний о Калевипоэге. Возможно, с именем Колывана как-то связано и древнерусское название Таллинна – Ко- лывань, вернее у них общий первоисточник. Любопытно, что топо- нимы, связанные с Колываном, получили широкое распространение на Руси, они известны даже в Сибири.

Встречающийся в русских былинах довольно популярный бога- тырь Святогор часто носит отчество Колыванович, что как будто то- же указывает на его эстонское происхождение. Действителъно, фольклористы С. К. Шамбинаго и Вс. Миллер, сопоставив Свято- гора и Калевипоэга, в своё время пришли к выводу, что в образах богатырей двух народов много общих черт: тут, как и в случае с Колываном, огромная физическая сила, одинаковое место дейст- вия – скалистая страна, общие сюжетные ходы и мотивы (меч, кото- рым может управлятъ только его владелец, мотив роковой судьбы и т. д.). Эти исследователи считали, что предания о Калевипоэге через Юго-восточную Эстонию пришли к псковским и новгородским сла- вянам и получили у них распространение. Они повлияли на фор- мирование у русских сказителей образа богатыря Святогора. Прав- да, надо отметитъ, что современные исследователи русского фольк- лора, не отрицая общих черт Калевипоэга и Святогора, всё же при- держиваются той точки зрения, что в данном случае мы имеем дело не с заимствованием, а с общими моментами, аналогиями в разви- тии устного народно-поэтического творчества двух разных народов.

Отметим ешё, что в русских былинах новгородского цикла о Со- ловье Будимировиче фигурирует море Вирянское и город Леденец.

Некоторые исследователи (П. Н. Милюков) считали, что Вирянское море (от Виру – название древнего северного эстонского мааконда) – это Финский залив, а название города Леденец происходит от эстонского Линданисса и указывает на старинное городише эстонцев. Следы преданий о Калевипоэге иногда находят и в былинах о Соловье Будимировиче.

Русский элемент весьма силён в эстонском фольклоре, прежде всего в эпическом, повествовательном, и особенно у этнической группы сету, проживающей на юго-востоке Эстонии и с давних пор тесно связанной с миром русской кулътуры. Сету – православные, в их языке, быте, этнографии, обычаях и обрядах многое восходит к русским культурным началам.

Главными героями эстонских преданий о богатырях являются Ка- левипоэг и Суур-Тылль. Но на юго-востоке Эстонии известен ещё и

третий герой эпических преданий, которого обычно именуют про- сто печорским богатырём. В числе его подвигов – воздвижение огромных стен Печёрского монастыря. Иногда этот богатырь вы- ступает под именем Корнилы, его прообразом явно был знамени- тый игумен Печёрского монастыря Корнилий, убитый Иваном Грозным в 1570 г. Печорский богатырь – без сомнения, русского происхождения, правда, относящийся к более поздним временам, чем изучаемый нами период. В преданиях о печорском богатыре переплетаются более древние сказания о великанах-исполинах с более поздними историческими преданиями.

В преданиях о Калевипоэге отразились старинные связи эстонцев с русскими. В некоторых сказаниях Калевипоэг оказывается и прямо связанным с Русью: он отправляется в Псковскую землю за доска- ми для строительства города и с огромным грузом досок на спине возвращается домой через Чудское озеро. Его отношения с Русью носят вполне мирный характер.

Русский элемент особенно явственно чувствуется в записанных у сету сказках – волшебных («Три похищенные королевны», «Иван- Медведь», «Поиск противника» и др.), легендарных, в сказках о животных («Зимовье зверей», «Ледяная и лубяная изба» и др.). В некоторых волшебных сказках действуют герои русских былин – популярные богатыри Илья Муромец и Алеша Попович. Среди ге- роев сетуских легендарных сказок нередки православные святые, в первую очередь, святой Николай, выступающий под эстонизирован- ным именем Микулы или Мигуля Нигуль. Вообще православие оказало заметное влияние на сетуский сказочный фольклор. В ка- честве примера можно привести сказку о Кассиане и Микуле. Свя- тые на своём пути встречают мужика, у которого опрокинулась по- возка с дровами. Одетый в белое Кассиан, не желая испачкать своё одеяние, отказывается помочь мужику. Микула же, наоборот, спе- шит ему на выручку. Согласно сказке, именно по этой причине день святого Микулы отмечается дважды в году, а Кассиана – только че- рез каждые четыре года, 29 февраля. Но здесь, конечно, обязатель- но надо заметить, что все эти сказки относятся к более позднему времени, как и возможное русское влияние в новой рифмованной эстонской народной песне. В последней оно особенно заметно в солдатских, рекрутских песнях.

Специального рассмотрения заслуживает вопрос о русском влия- нии на эстонский музыкальный фольклор. Занимавшийся изучени- ем этого вопроса эстонский фольклорист и музыковед Херберт

Тампере обратил внимание на близость, аналогии в древней эстон- ской и русской (восточнославянской) народной мелодической речи.

Особенно отчетливо эта близость выступает в мелодическом скла- де обрядовых песен календарных земледельческих праздников, са- мих по себе очень древних, и в некоторых старинных напевах дет- ских песен. Как считал Х. Тампере, сходство некоторых явлений ладового и ритмического строя этих древнейших напевов застав- ляет предполагать, что у эстонцев они появились под воздействием именно восточнославянской народно-музыкальной культуры, не слу- чайно они особенно заметны в юго-восточной Эстонии, у сету.

При этом в сетуском музыкальном фольклоре сохранились мно- гие очень архаические черты, уже забытые русскими.

Впрочем, в народной музыке сету наиболее явственно выступают более поздние стилевые особенности народной песенной мелодики русских протяжных лирических песен, в числе которых и многого- лосие. Более поздние песни сету особенно близки к русским народ- ным песням. Песенный стиль сету (повторение слов или частей слов, гармонический минор и пр.) отличен от песенного стиля других регионов Эстонии, и это явно следствие русского влияния.

Особенно важно тут многоголосие – самая своеобразная черта се- туской песенной традиции. Чередование запева и хора происходит точно так же, как и в других местах Эстонии: стих поет запевала, после чего его повторяет хор, присоединяясь к запевам уже во вре- мя двух последних слогов. Но хор всегда либо двухголосный, либо, чаше, трехголосный. Во время повторения хором напева или его продолжения один из певцов варьирует мелодию напева в более высоком регистре. В общих чертах, как отмечает Х. Тампере, это весьма схоже с русским подголосным пением.

Эстонское и русское устно-поэтическое и музыкальное народное творчество является еще одним подтверждением давних многове- ковых культурных связей двух народов-соседей.

Само собой разумеется, русский след в истории эстонской куль- туры, в исторической памяти эстонцев, о котором говорят археоло- гические, языковые и фольклорные источники, восходит не только да и не столько к русским поселенцам в Эстонии. Здесь решающую роль сыграл весьма широкий круг общений восточных славян и эс- тонцев как в древние, так и в последующие времена.

От рассматриваемого периода (конец Х – начало ХIII в.) берет свое начало история русской общины в Эстонии. Но все же говорить о постоянном русском (восточнославянском) присутствии на терри-

тории Эстонии на протяжении всего древнейшего периода, пожа- луй, нет оснований и уже поэтому говорить о культурной жизни здешних русских затруднительно. Данный временной отрезок со- ставляет лишь предысторию русской общины в Эстонии.

Новый этап в истории русских в Эстонии и в истории русско-эс- тонских культурных контактов начинается с 20-х годов ХIII в., с завоевания эстонских земель немецкими рыцарями-крестоносцами.

Этот самый длительный по времени этап продолжался до начала ХVIII в., когда Эстония вошла в состав Российской империи. За это время, охватывающее пять столетий, власть в крае неоднократ- но менялась, что, естественно, вызывало существенные изменения в здешних порядках и сказывалось на положении русских в Эсто- нии, на развитии их культуры. В связи с этим в рассматриваемом в данной главе периоде, как мы уже отмечали во введении, следует выделить по меньшей мере три подпериода:

1. Начало ХIII – первая половина ХVI в. – эпоха господства Ли- вонского ордена;

2. Вторая половина ХVI в. с Ливонской войной в центре, когда почти вся Эстония в течение четверти века находилась под властью Московской Руси;

3. ХVII в. – эпоха шведского владычества.

Обратимся к первому из них.

Мы не будем подробно останавливаться на всех запутанных пе- рипетиях военно-политической борьбы в крае в этот период, кото- рые включают частые военные столкновения рыцарей-крестоносцев с Русью, с одной стороны, и сложные конфликтные взаимоотноше- ния Ливонского ордена с датчанами, с рижским архиепископом и дерптским епископом внутри края, с другой стороны. Это увело бы нас слишком далеко от основной темы книги. Отметим лишь, что Ливонский орден чаше всего находился во враждебных отношени- ях сначала с Новгородом и Псковом, а позже с Московской Русью, нередки были войны между ними. Но при всем том разного рода контакты между Ливонией (широко принятое в средние века да и позже название балтийских стран, точнее, Эстонии и Латвии) и Ру- сью не прекращались. Это были прежде всего торговые связи, но они, как обычно в те времена, влекли за собой и связи культурные. Впрочем, последние осуществлялись и иными путями.

Теперь главными источниками, на осно- ве которых мы реконструируем эти связи, становятся письменные материалы – при- чем не только русские летописи и ливон-

ские хроники, но и документы, сохранившиеся в архивах и частично опубликованные уже в ХIХ в., а частично и не публиковавшиеся.

Археологические источники сохраняют некоторое значение, в осо- бенности при изучении ХIII в. Кое-что, как и для более раннего пе- риода, дают данные языка и фольклора, но в целом они носят уже маргинальный характер, хотя полностью их игнорировать не следует.

Так, в некоторых русских былинах нашла отражение борьба древ- них русских с немецкими рыцарями-крестоносцами. В них упоми- наются города Гурчевец ( Юрьевец Юрьев), Леденец ( Люн, Данюсса) и Крестьяновец ( Колывановец Колывань), т. е. Тарту и Таллинн. В походах против немцев участвуют популярные рус- ские богатыри Вольга и Микула. Известна былина «два Ливика», действие которой происходит в Ливонии. Братья Ливики нападают на ливонские земли и грабят их, затем они устраивают набег на Русь, но там русские разбивают их наголову. Правда, в былине братья Ли- вики именуются литовцами, но, как считают фольклористы, имеют-

ся в виду все же немецкие рыцари, ряд деталей указывает именно на это.

Еще более значим лингвистический материал – уже знакомые нам русские заимствования в эстонском языке того периода. Они вновь свидетельствуют о крайнем многообразии культурных контактов эстонцев с русскими и охватывают самые разные сферы жизни:

saan с ани, tenga деньга, рiits бич, kabak кабак, kõrts < корчма, рitsatпечать и др. – т. е., другими словами, сферу соци- альной, общественной, экономической (в том числе и торговой) жизни. Многие из этих заимствований, видимо, восходят к языку купцов, торговцев. Обращает на себя внимание большой круг за- имствований, связанных с огородом и огородничеством: kapsas капуста,porgand от боркан, буркан, как в ту пору именовалась морковь; uurits огурец (в диалектах угурец). Это находит под- тверждение в письменных источниках ХVI в., в которых говорит- ся, что в эстонских городах огородничеством занимаются именно русские. Как и в предыдущий период, ряд заимствований относит- ся к области домашнего обихода, быта: lint лента, niit нить, paklar пакля, kurst горсть (льна), (древнеэстонское верх- нее женское одеяние) холст,tatra татарка (широко распро- страненное русское диалектное обозначение гречи) и т. д. Хотелось бы обратить внимание и на народное кушанье сету soir сыр. У русских в данном случае заимствовано не только слово, но и спо- соб приготовления этого кушанья: южноэстонский, в том числе и сетуский, способ изготовления сыра, очень напоминающий старин- ный русский.

Как и ранее, в Х–ХII вв., заимствования шли, в первую очередь, через юго-восток Эстонии, где у эстонцев были наиболее тесные и, главное, непосредственные контакты с русскими. Известны факты бегства эстонцев на Русь и позднейшего возвращения их обратно домой; в пограничных областях встречалось смешанное население и т. д. Впрочем, в рассматриваемый нами период, особенно в кон- це его, заимствования могли идти и через Принаровье, где также селились русские.

В предыдущем разделе мы высказали предположение, что русские могли появиться на землях Принаровья (в первую очередь, на пра- вом берегу реки Наровы) уже в ХI – начале ХIII в. В рассматривае- мый здесь период наличие поселений русских и обрусевшей води по берегам Наровы сомнению не подлежит. Об этом говорит топо- нимика здешних мест, более поздние данные о смешанном населе-

27

нии Алутагузе (северо-восточного региона Эстонии) и ряд других фактов. На высоком берегу Наровы в уже знакомой нам деревне Ольгин Крест до 1944 г. стояла старинная Никольская церковь, ви- димо, построенная в ХVI в. на месте более древней деревянной церкви. Невдалеке отсюда находился стародавний каменный крест, позже вделанный в стену нового храма, названного именем Святой Ольги. В Никольской церкви был древний иконостас и в интерьере много старинных икон, которые так никогда и не стали предметом изучения специалистов: в годы Второй мировой войны церковь бы- ла полностью уничтожена, как и сама деревня Ольгин Крест.

Но главный путь русско-эстонских культурных контактов, веро- ятнее всего, связан с русскими купцами и русскими купеческими колониями в городах Эстонии, прежде всего в Таллинне и Тарту.

Они, собственно, были продолжением, дальнейшим развитием тех связей, которые стали налаживаться еще в ХI–ХII вв.

Особенно оживленными торговые связи Таллинна, Тарту и в мень- шей мере Нарвы с Новгородом и Псковом были в ХIV–ХV вв., при- чем Таллинн (Ревель) и Нарва преимущественно торговали с Нов- городом, а Тарту (Дерпт) – с Псковом.

Преврашению Ревеля в важный центр торговли европейского масштаба способст-

вовало его присоединение в конце ХIII в.

к Ганзе, к Ганзейскому союзу. В резуль- тате ревельские купцы стали влиятельными посредниками в тор- говле Западной Европы с Русью. Новгородские купцы приезжали сухопутным или морским путем в Ревель для продажи своих това- ров и приобретения взамен зарубежных. Через Эстонию из России вывозили пушнину, шкуры, дубленые кожи, воск, рыбу, ворвань, сало, лен и коноплю, а ввозили туда соль, сукно, полотна, металли- ческие изделия, оружие и т.д.

Русский «конец» в Ревеле, где останавливались новгородские купцы, по-видимому, в начале ХV в. из района Сулевимяги пере- местился на старинную улицу Вене (Русскую), которая до сих пор сохранила свое название.Теперь именно здесь была построена православная Никольская церковь (самое первое дошедшее до нас упоминание о ней еще на Сулевимяги в письменных источниках относится к 1371 г., но косвенные свидетельства позволяют предполагать, что она существовала там и раньше). Именно Никольская церковь становится своеобразным центром русской общины в сред-

невековом Ревеле–Таллинне, Она выполняла не только функцию пра- вославного храма, но и торгового двора, места встреч русских куп- цов, обсуждения насущных их проблем. Ревельские городские вла- сти, находившиеся в руках немецких купцов и бюргеров, видели в русских опасных конкурентов и чинили всяческие препятствия их деятельности, в том числе и расширению церкви и торгового двора при ней, В частности, длительное время городские власти запре- щали печное отопление в церкви и прямой выход из нее на улицу Вене (двери церкви выходили во двор, в узкий проход перед кре- постной стеной).

В 1478 г. Новгород был присоединен к великому княжеству Мос- ковскому. В торговой политике Ивана III ревельское подворье за- нимало важное место: Ревель оставался фактически единственным морским портом для Руси. Русский торговый двор при Никольской церкви из учреждения сезонного превращается в учреждение, дейст- вующее круглый год. Теперь сюда приезжают не только новгород- ские купцы, но и торговцы со всей Московской Руси. При торго- вом дворе возникает экстерриториальное, не подчиняющееся мест- ным властям объединение русских купцов со своим старейшиной, своим уставом, судом и другими органами самоуправления, целью которых было сплочение русских купцов, зашита их прав и инте- ресов перед немецкими городскими властями. При гостином дворе существовало нечто вроде института маклеров, Русские маклеры хо- рошо говорили по-немецки, по-эстонски, по-шведски, знали усло- вия местного рынка и занимались посреднической деятельностью,

Среди приезжаюших в Ревель русских «предпринимателей», соб- ственно, было две категории купцов. Одни осуществляли, так ска- зать, транзитную торговлю; это были оптовики, которые в Ревеле продавали – чаше всего с помощью посредников – свои товары за- рубежным ганзейским коллегам, другую же категорию составляли купцы, которые стремились торговать на месте, сбывать свои това- ры местному населению. Как отмечает И, Клейненберг, автор статьи о русском торговом дворе в Ревеле в ХV–ХVI вв., «они покупали и продавали всё, но главным образом привозили в Эстонию изделия ремесленников русских городов». Эти торговцы считались особенно опасными конкурентами местных, в основном, немецких купцов, и те вели с ними, используя помощь властей, постоянную борьбу: всячески ограничивали или даже запрещали русским розничную торговлю, продажу товаров в сельской местности и пр. Но эти мелкие торговцы, своего рода коробейники, умели обходить запреты, тем более, что покупатели в деревнях были заинтересованы в их то-

Варах. Русские «розничники», не принадлежавшие к числу приви- легированных прослоек купечества, объезжали эстонскую «глубин- ку» и легко устанавливали контакты с эстонскими крестьянами.

Впрочем, особо широкого распространения эта торговля в ХVХVI вв.

еще не получила.

Русская купеческая община в Ревеле просуществовала до начала

Ливонской войны в 1558 г.

К сожалению, вновь приходится повторить: история русской ку- печеской колонии в старом Ревеле-Таллинне изучена еще слабо и многих сторон ее жизни, особенно в ХIII-ХIV вв., мы попросту не знаем.

Пожалуй, больше данных сохранилось о русской общине в сред- невековом Дерпте-Тарту.

В Дерпте в средние века было доволь- но многочисленное русское население, причем в значительной степени посто- янное. Из эстонских городов ни в одном другом не проживало столько русских,

как в Дерпте. В нем жили русские купцы преимущественно из Пско- ва, но также и из Новгорода. Из данных летописи нам известно, что в Дерпте летом 1501 г. было заключено в тюрьму 150 русских купцов, следовательно, их численность была немалой. Кроме них в городе проживали ремесленники и огородники, выращивавшие для рынка лук, капусту, хрен и другие овощи.

В Дерпте, как и в Ревеле, был «Русский конец» – городской квар- тал, где проживали русские. Он располагался в районе нынешней улицы Лай и университетского Ботанического сада. В Дерпте име- лось две русских православных церкви. Одна – Никольская – при- надлежала псковичам и находилась на нынешней Рыцарской (Rüütli) улице, почти напротив церкви Св. Яана (Jaani kirik), другой право- славный храм – Георгиевский – принадлежал новгородцам и был построен примерно в том месте, где ныне Ботанический сад. О су- ществовании этих церквей известно по крайней мере с ХV в.: они упоминаются в описании Юрьева-Дерпта 1438 г. (о нем ниже). Это не означает, что церкви не могли быть построены раньше. Они од- новременно были и складами товаров, и своего рода общественным

«клубом» для русских. Возможно, в Русском конце был и свой ры- нок, но он мог быть и за крепостными стенами, на другой стороне

реки Эмайыги. Здесь же находились Русские ворота и Георгиевская башня.

Гостиный двор (он, правда, упоминается лишь в документах ХVI в.) и посад, населенный русскими (Русская слобода), находились на острове Холм, образованном рукавами Эмайыги (сейчас острова нет, это левый берег Эмайыги). Там было построено специальное помещение для торговли с русскими. Невдалеке от Русской слобо- ды находилось православное кладбише.

Русская дерптская община, как и ревельская, по всей вероятно- сти, пользовалась экстерриториальностью, т. е. была неподсудна ме- стным судам, освобождена от повинностей и имела свой судебный устав. В Пскове не так давно при археологических раскопках была найдена печать Русского конца («Печать Юрьевскии»).

О культурно-исторической значимости русской колонии в средне- вековом Дерпте говорит тот факт, что из нее вышло несколько круп- ных русских церковных деятелей, приобщенных к лику святых, а в древнерусской словесности известен литературный памятник, по- щенный событиям в городе, столкновению православных и ка- толиков.

Первое описание Дерпта в русской литературе мы находим в пу- тевых записках неизвестного суздальского книжника о русском по- сольстве во главе с митрополитом московским Исидором в Ита- лию на Ферраро-Флорентийский церковный собор 1437-1439 гг.

Это произведение является самым ранним русским описанием За- падной Европы. Оно известно под разными названиями – «Путеше- ствие митрополита Исидора», «Хождение во Флоренцию 1437–

1440 гг.» и др. Автор этого памятника состоял в свите суздальского епископа Авраамия, тоже входившего в состав посольства, но под- чинялся он непосредственно митрополиту Исидору. Не вполне яс- но, был ли автор мирянином или представителем духовенства.

Путь «делегации» из Москвы во Флоренцию лежал через Дерпт – Ригу – Любек. В январе 1438 г. она прибыла в Дерпт-Юрьев и бы- ла торжественно встречена местным католическим духовенством (Ферраро-Флорентийский собор должен был объявить унию – со- единение католической и православной церквей под эгидой папы римского, что и произошло). Вот как описывает неизвестный нам автор город Дерпт-Юрьев:

И приехал господин [митрополит Исидор] к Юрьеву и сретоша [встретили] его посадники тут и ратманы далече, и

священницы со кресты, и множество народа града того, и даша ему честь велию. Град же бе Юрьев велик камен, пала- ты же в нём вельми чудны, нам же не видящим дивящеся, церкви же бе многи, и монастыри велицы; и монастырь же бе женский, по праву един, вельми чуден; и не исходящим бо им никогда же из монастыря того, а стригущимся в мо- настыри том девицам сущи, и того ради зващеся святыя Девы. Ризы же черниц тех белы яко снег, ряски ж и мана- тьи [мантии], и на головах их венец черный, а поперег главы крест, а на то намётки [головное покрывало в виде особым образом повязанной ткани] белы яко снег. А от мирян никако же к ним не ходят, но токмо же нам у них бывшим со господином, и видевше житие их удивихомся. Река же бе обошла с той страны, откуда мы приехали. Горы же бяху у них, поля и садове красны [прекрасны]. Церкви же крестьянские [т. е. христианские, православные] бе у них две; святый Николай и святый Юрей; крестьян [т. е. православных] же мало.

Кстати, сам митрополит московский и всея Руси Исидор, грек по национальности, был писателем, автором ряда сочинений на грече- ском языке. На Флорентийском соборе он поддержал унию с като- ликами и подписал соответствующий документ. По возвращении с собора Исидор был за это отрешен от должности митрополита, осужден и вскоре бежал в Рим, где сделал карьеру, получил като- лическую епархию и даже номинально числился патриархом кон- стантинопольским. В свите Исидора, отправившейся на Флорен- тийский собор, было еще несколько писателей (епископ Авраамий, Симеон Суздальский).

Как мы уже отметили, со средневековым Дерптом-Юрьевым свя- заны биографии нескольких русских церковных деятелей, признан- ных святыми.

Один из них уроженец Юрьева преподобный Серапион (1390–

1480), псковский чудотворец. Он был прихожанином здешней пра- вославной церкви, притесняемой «латинянами», т. е. католиками.

Серапион, как говорится в его жизнеописании (житии святого), про- явил особую ревность к православию, обличал латинскую «схизму» (ересь, церковный раскол) и за эти обличения «зловерия латин» пре- терпевал от них «бесчестия и скорби мнози, почасту же и тяжции раны». Убедившись в невозможности дальнейшей борьбы с силь- ными противниками, которые «насилием восхотеша его привлеши ко унии своей», Серапион оставил Дерпт, ушел в псковские преде-

лы и поселился в пустынном месте на реке Толве, где подвизался тогда очень популярный псковский подвижник – преподобный Ев- фросин. Это была знаменитая Елеазарова пустынь, где Серапион принял великую схиму и пробыл иноком 55 лет. Преподобный Се- рапион дал обет молчания и так строго исполнял монашеский чин, что автор жития называет его «мертвецом непогребенным». Извест- но, что в Елеазаровой пустыни Серапион трудился над тем, «еже как бы в латывах и чюхнех возбуждати живый дух православныя веры». Для этого Серапион выучил латышский и эстонский языки.

Эстонским он, без сомнения, овладел еще в Юрьеве-Дерпте.

Вторым святым, связанным со средневековым Тарту, был препо- добный Иона, в миру Иоанн Шестник (шестник – переселенец), счи- тающийся основателем прославленного Печерского (Псково-Печер- ского) монастыря. Иоанн Шестник в 1467 г. был прислан из Москвы в Юрьев священником в здешнюю православную церковь. В его жи- тии говорится о храме святителя Николая и великомученика Георгия: возможно, две юрьевские православные церкви в это время объе- динились. Его напарником в церкви был священник Исидор. В Юрье- ве Иоанн Шестник пробыл два с половиной года, но вынужден был с семьей бежать в Псков от притеснений католиков. Узнав о муче- нической гибели Исидора, Иоанн Шестник удалился с женой в но- воявленную «Богом зданную пещеру» невдалеке от Пскова, чтобы полностью посвятить себя делу спасения души. После смерти суп- руги, принявшей перед кончиной монашеский постриг под именем Вассы, Иоанн также принял схиму под именем Ионы и стал подви- заться еще усерднее. Он собственноручно ископал пещерную цер- ковь и две кельи. 15 августа 1473 г. пещерный храм был освящен в честь Успения Пресвятой Богородицы. Этот день и считается офи- циальной датой основания Псково-Печерского монастыря. Препо- добный Иона умер в 1480 г. и похоронен в пещерах им созданного монастыря.

С дерптской русской колонией непо- средственно связан и один литератур- ный памятник – «Житие священному- ченика Исидора и с ним сопострадав-

ших 72 юрьевских мучеников» (известно и под другими названия- ми). Это первое произведение в древнерусской литературе, полно- стью посвяшенное событиям в Эстонии и русской общине в эстон- ском городе. Описываемые в нем события имели место в 1472 г. в Дерпте.

«Житие» известно в двух редакциях краткой и пространной.

Краткая редакция была обнаружена только в 1897 г. и исследована уже в ХХ в., от нее сохранилось мало списков, хотя среди них есть и весьма древние, относящиеся к ХVI в. О времени ее создания среди исследователей нет единого мнения. Одни считают, что крат- кая редакция «Жития Исидора Юрьевского» была создана вскоре после описываемых в ней событий, но не позже 1474 г. другие же придерживаются той точки зрения, что краткая редакция, как и про- странная, сочинена в середине ХVI в. Автор краткой редакции не- известен.

Время создания второй – расширенной – редакции можно определить более точно. Она была написана с благословения митрополита московского Макария между 1558 и 1563 годом. Ее автором был довольно известный псковский писатель-агиограф ХVI в. Василий (в иночестве Варлаам), которому принадлежат многочисленные жития местных святых, написанные в модном в ту пору витиеватом велеречивом украшенном стиле «плетения словес». Он значительно расширил текст «Жития», но не за счет включения каких-то новых данных об описываемом в нем событии, а прежде всего за счет «украшений», стилистических изменений и дополнений. Василий-Варлаам ввел в текст даже ряд эпизодов из других произведений житийного жанра, желая усилить эмоционально-экспрессивное воздействие произведения на читателя.

Пространная редакция «Жития» создавалась уже в условиях Ли- вонской войны. Это, без сомнения, наложило отпечаток на произве- дение. Оно в какой-то мере должно было выполнить и пропагандист- скую функцию: на историческом материале показать, что немецкие рыцари-крестоносцы и католическое духовенство в Ливонии всегда жестоко преследовало православие и православных и борьба с ними поэтому во всех отношениях оправданна. Русских авторов не сму- щало то обстоятельство, что в Ливонии на смену католичеству уже пришло лютеранство. Особой разницы между ними они не видели, поскольку те и другие были врагами православия. Именно всем этим и объясняется усиленное обличение немцев, «латинян» в расширен- ной редакции «Жития» сравнительно с краткой.Они обвиняются в самом страшном по тогдашним представлениям – в безбожии и идолослужении.

О чем же рассказывается в «Житии»?

Настоятель православной церкви в Юрьеве Исидор вел религиоз- ные споры со здешними католиками и этим очень раздражал их.

Католики, в особенности городской старейшина Юрий по прозви- щу Трясоголов (реальным прототипом его, видимо, был бюргермей- стер Юрген Векингхузен), только искали повода, чтобы расправить- ся с Исидором и местными православными. 6 января 1472 года в праздник Богоявления (Крещения) православные, как это принято, крестным ходом отправились на реку Омовжу (Эмайыги) для освя- щения воды, и тут на них напали католики. Православные во гла- ве с Исидором был схвачены и предстали перед правителем – дерпт- ским епископом. Исидор обращается к «латинянам» с пламенной речью, в которой он обличает догматы католичества и призывает их обратиться в лоно православия. Священника вместе с его при- хожанами сажают в тюрьму. Там Исидор убеждает своих подопеч- ных остаться до конца верными православию и не изменять родной религии.

Католический епископ собирает представителей окрестных горо- дов на суд, который и происходит 8 января в ратуше. Епископ убе- ждает Исидора перейти хотя бы временно в католичество, говоря при этом, что вера у них одинаковая (это намек на Флорентийскую унию). Исидор и его сподвижники отказываются. Тогда их топят в проруби в Омовже. Здесь в расширенный текст «Жития» введен тро- гательный эпизод с трехлетним младенцем, позаимствованный, правда, из другого житийного произведения. Убийцы-немцы хотят оставить в живых младенца, но тот говорит: «”О беззаконии лати-

ни! Что стоите зряще сих, понеже бо и аз христианин есмь и верую во Христа и хощу ту же смерть прияти, яко же учитель наш великий Исидор и мати моя с прочими православными”. Исия изрек ввержеся в реку под лед».

Весной, когда река освободилась от льда, тела убиенных во главе с Исидором были найдены на берегу Омовжи, невдалеке от Юрье- ва вниз по течению, целыми и невредимыми – это свидетельство их святости, чуда. Убиенных похоронили близ церкви Св. Николая в Юрьеве.

Важный вопрос об исторических основах этого литературного памятника до сих пор остается открытым. Ни в одном другом ис- торическом источнике – ни русском, ни прибалтийско-немецком – этот эпизод даже не упоминается. Между тем убийство 72 право- славных, конечно, должно было бы найти отражение в историче- ских документах. По этой причине некоторые исследователи (пре- имущественно немецкие) в свое время даже вообще отрицали историческую основу памятника. Но большинство исследователей (в том числе и автор новейшего труда о «Житии» А. Селарт) все же

считают, что в основу произведения положены какие-то реальные события, но они в «Житии» преувеличены, даны в гиперболизиро- ванном виде. Обращает на себя внимание сакральность самой циф- ры: 72 мученика – это число так называемых «малых апостолов».

Вероятнее всего, в 1472 г. в Тарту имело место какое-то уличное столкновение католиков и православных, такого рода столкновения были весьма частыми в ту пору и порою приобретали серьезный характер. В 1455 и 1461 гг. немцы нападали на русские храмы в Дерпте (в 1461 г. даже обстреляли церковь). В 1548 г. власти во- обще закрыли на некоторое время русскую православную церковь в городе. Религиозные столкновения усиливала и конкурентная борьба немецких и русских купцов: в Дерпте нередки были аресты русских купцов и захват их товаров.

Как считает А. Селарт, особую остроту религиозным конфликтам в конце ХV – начале ХVI в. в Тарту придала уже упоминавшаяся выше Флорентийская уния 1439 г. Католическое духовенство счи- тало, что все русские обязаны признать унию и верховную власть папы римского. Всякий отказ от этого – преступление, заслуживаю- щее самого сурового наказания. Дерптский епископ в этой борьбе за претворение в жизнь решений Ферраро-Флорентийского собора, как находящийся на крайнем востоке католического мира, должен был играть авангардную роль. Все это сказалось на печальной судь- бе Исидора и с ним сопострадавших мучеников.

Время канонизации Исидора точно неизвестно. Длительное вре- мя это был сравнительно мало известный святой. Интерес к нему вновь пробудился в конце ХIХ в. в связи с новой политикой импер- ских властей. В Валга сооружается церковь Св. Исидора, в Петербур- ге и Тарту возникают Святоисидоровские православные братства.

Отмеченные нами выше столкновения православных и католиков все же не привели к прекращению русско-ливонских связей в об- ласти культуры в широком смысле этого слова. В подтверждение этого можно привести немало разного рода фактов.Так, небезыз- вестный книжник-переводчик Дмитрий Герасимов (Митя Малый) в конце ХV в. учился в Ливонии (скорее всего, в Дерпте), где овла- дел немецким и латинским языками. Вероятно, в период обучения он перевел латинскую грамматикуДоната. В 1620-е гг. монах Пско- во-Печерского монастыря Артемий выезжал в Новогородок (Ней- гаузен, эст. Вастселийна) для участия в дискуссии с католиками.

Сохранились, впрочем, не очень определенные сведения о том, что некие принявшие протестантство русские перед самой Ливонской войной намеревались в Дерпте заняться переводом Библии на рус-

ский язык. Их проект, однако, был приостановлен дерптским маги- стратом.

Местные толмачи-переводчики с русского на немецкий и с немец- кого (точнее, нижненемецкого) на русский служили в торговых и дипломатических представительствах Руси, Ливонского ордена, Ганзы. Они также внесли свою лепту в прибалтийско-русские куль- турные связи. В Ливонии были созданы первые известные нам рус- ско-немецкие словари и разговорники (труд Томаса Шрове из Дер- пта, разговорник ревельского городского секретаря Лаурентиуса Шмидта 1551 г.).

Несравнимо меньше нам известно о русских в этот период в Нарве – погра-

ничном с Русью городе, который также становится немаловажным центром торговли Запада с Россией. Нарвская торговля более всего связана с Новгородом. Уже со второй половины ХIII в., когда нарв- ская округа находилась под властью Дании, датского короля, Нарва стала промежуточным пунктом для русских купцов, направлявших- ся в Ревель. Здесь они останавливались для отдыха; вне стен еще только возникающего города велась и кое-какая, пока еще не очень интенсивная торговля. С 1346 г. Нарва вместе с Эстляндией стала владением Ливонского ордена. После этого, несмотря на войны ме- жду орденом и Русью, нарвская торговля с восточным соседом воз- растает. Нарва становится местом частых переговоров ливонцев с русскими. Из-за противодействия Ревеля, видевшего в этом городе опасного конкурента в сфере торговли, Нарву упорно не принимали в состав Ганзейского союза. Но даже введенный в 1405 г. запрет на торговлю с Русью помимо Ганзы не прекратил этих торговых сде- лок, теперь уже незаконных.

Однако все же Нарва была, в первую очередь, военной крепостью на восточной окраине Ливонии. Население города было немного- численным, колебалось между 500–800 жителей. Из них, как счита- ет историк А. Сювалеп, лишь 1/5 часть составляли немцы, осталь- ные же были «undeutsch» – не немцы, по тогдавней терминологии.

Точных сведений о национальном составе жителей Нарвы не сохра- нилось. Предполагается, что это были преимущественно эстонцы, смешавшиеся с водью. Однако источники первой половины ХVI в. указывают уже и на русских, а также на обрусевшую водь, которая мало чем отличалась от русских. На этот счет сохранился целый ряд свидетельств. Впрочем, власть в городе все равно находилась в ру-

ках немцев, составлявших самую богатую и привилегированную часть здешнего населения. «Не немцы же были преимущественно простыми рабочими, мелкими ремесленниками, перевозчиками грузов, слугами и служанками, проживавшими чаше всего в предместьях города, за крепостными стенами. Среди нарвских купцов не встречается русских имен и прозвищ. Не было в городе и православных церквей (они были в построенном в 1492 г. русскими напротив Нарвы, на другом берегу реки, в городе-крепости Ивангород), как не было и особого русского конца. Однако местные немцы выделялись хорошим знанием русского языка. Многие переводчики при магистре Ливонского ордена были родом из Нарвы. Известно, что нарвский бюргермейстер Фредерик Корф (первая половина ХVI в.) свободно писал и читал по-русски. В 1415 г. в Нарве проездом побывали какие-то русские музыканты (видимо, новгородские скоморохи), и местные жители имели возможность послушать рус- скую музыку.

Обстановка в крае резко изменилась с начала Ливонской войны. Годы Ливонской войны – 1558–1583 – составляют особый подпериод в истории русской общины в Эстонии, как и в истории русско-эстонских связей.

Собственно, обстановка в регионе стала меняться еще раньше. В конце ХV – первой половине ХVI в. завершается процесс создания единого централизованного русского государства – Московской Ру- си. Если раньше Ливонский орден и Дерптский епископат имели де- ло с Новгородом и Псковом, то теперь с Великим княжеством Мо- сковским – несравнимо более мошной державой. К тому же для Руси Ливония представляла особЫй интерес: это был выход к морю, окно в Европу, в котором русское государство очень нуждалось.

Ливонский же орден, наоборот, слабеет и, чувствуя слабость, стре- мится сохранить свое положение, stаtus quо. Все это, естественно, отражается на политических, торговых и вслед за тем на культур- ных взаимоотношениях Ливонии и Руси.

В новых условиях заметны противоположные тенденции в разви- тии торговых связей. В самом конце ХV – первой половины ХVI в. усиливается роль русского купечества, оно, пользуясь покровитель- ством властей, стремится вытеснить немецких купцов с российского рынка и взять в свои руки всю торговлю с Западом. Русские купцы активизируют свою деятельность в Эстонии. Все это вызывает про- тиводействие со стороны местного немецкого купечества, ограни- чения деятельности русских торговцев еще более возрастают, не- редки случаи нападения на них и т. д. Все же Ливония продолжает играть важную роль посредника в русско-западноевропейских тор- говых связях.

Стремление русского государства до- биться выхода к Балтийскому морю при- вело в 1558 г. к войне с Ливонским ор-

деном. Эта война позже получила название Ливонской. Поводом к ней послужили препятствия, чинимые в Ливонии свободной торгов- ле русских купцов, преследования православных, а также неуплата так называемой Юрьевской дани дерптскими епископами, владев- шими, как считали московские власти, истинно русскими землями,

Война началась весьма успешно для русских. В 1558 г. были за- воеваны Нарва, Дерпт, Везенберг (Раквере), в 1560 г. – Феллин (Вильянди). В этих условиях Ливонский орден в 1559–1561 гг. рас- пался, прекратил свое существование и признал верховную власть польского короля Сигизмунда II Августа, присоединившись к поль- ско-литовскому государству, Северная Эстония с центром в Ревеле вошла в состав Швеции, а западная (в их числе эстонские острова) – Дании. К середине 1570-х гг. почти вся территория Эстонии, за ис- ключением Ревеля и западных островов, находилась в руках рус- ских. Ими было создано вассальное Ливонское королевство во гла- ве с принцем Магнусом, подчинявшееся Москве. В 1577 г. Иван IV Грозный лично возглавил осаду Ревеля, но потерпел неудачу. С этого времени русские стали терпеть одно поражение за другим в войне с поляками и шведами и в 1582 г, вынуждены были заклю- чить мир с Польшей, а в 1583 г. – с Швецией. В результате России пришлось отказаться от всех своих завоеваний.

Итак, примерно два десятилетия значительная часть Эстонии фак- тически входила в состав Московского государства, Край очень пострадал от войны: он был разорен продолжавшимися много лет военными действиями, когда земли часто переходили из рук в ру- ки. Тогдашним войнам обычно сопутствовали страшные эпидемии (в данном случае чума), уносившими тысячи жертв. Ливонская война привела к резкому сокращению населения и к упадку эконо- мики и торговли в крае, Надо еще учесть, что Русь середины ХУI в. отнюдь не представляла собой авангард европейской цивилизации – в культурном отношении она уже очень отставала от развитых стран Западной Европы и не могла выступить в Эстонии в качест- ве культуртрегера, скорее, выступала в качестве образца отстало- сти, порою даже дикости.

Однако в интересующем нас плане – русские в Эстонии – послед- ствия Ливонской войны предстают в несколько ином виде, Правда, русская купеческая колония в старом Ревеле на четверть века пре- кратила свое существование, Никольская церковь была превращена в конюшню, Но в других местах Эстонии русское население уве- личивается, причем более разнообразным становится его состав. Речь идет в данном случае не только о военных (во всех основных городах края находились русские гарнизоны), но и о ремесленни-ках, огородниках, в отдельных случаях и о чиновниках, представи- телях духовенства, в Алутагузе – и о крестьянах.

Значительно возрастает число русских в Дерпте. Даниэль Принц из Бухау, побывавший в 1576 г. в Дерпте, заметил, что основную часть городского населения составляют здесь эстонцы и русские. В исторической хронике Бальтазара Руссова отмечается, что к концу

1570-х гг. на левом берегу Эмайыги образовался большой фор- штадт (предместье), в котором было скучено множество русских домов, церквей, монастырей, усадеб, амбаров, лавок. В Дерпте, как и в других городах Эстонии, более частыми и интенсивными ста- новятся личные контакты русских и эстонцев, тем более, что в го- родах они оказываются во многом в одинаковом положении – в оппозиции к привилегированным господствующим немецким со- словиям бюргеров и торговцев.

Сохранились сведения и о русском населении в Вильянди. Значительно увеличивается число русских в Алутагузе, где во многих местах было уже смешанное население, состоявшее из русских, обрусевшей води и эстонцев. О русских в Алутагузе мы поговорим подробнее в одном из следующих разделов книги.

К ХVI в. относятся и первые, более или менее документированные сведения о русских рыбаках на западных берегах Чудского озера.

Впрочем, чаше всего речь, видимо, идет об их временном пребы- вании здесь.

В Эстонии был один город, который очень выиграл от войны.

Это Нарва.

Как мы уже отметили, Нарва пере- шла в руки русских в 1558 г., в первые же дни войны. Причем взятие Нарвы,

если верить русским летописцам, сопровождалось чудом. Псковская летопись так повествует об этом:

«Того же лета [7066 года от сотворения мира, т. е. 1558 г.] Божиим гневом загореся город немецкйй Ругодив [старинное русское наименование Нарвы] месяца мая в 11 день, а сказы- вают от того: варил чюдин пиво, да образ Чудотворца Ни- колы тот чюдин под котел подкинул,и от того пламень шибея и весь город выгорел, а образ соблюдеся цел. И наши воеводы с Иванягорода Алексей Басманов с товарищи видев ту их гибель Божиим гневом, и вскоре перешли реку Нарову и, приступив, взяли город; а немец отпустиша и чюдь из града, и туто же нашли Пречистые Богородицы образ Одигитрия Пятницу и Николин образ в пепелу целы».

То есть Бог наказал нарвских бюргеров за кошунство: они при варке пива вместе с дровами подбросили под котел икону Святого Николая, принадлежавшую русским купцам, но огненный столп вы- рвался из печи и вызвал грандиозный пожар, от которого сгорел почти весь город. Уже после взятия города русским войском в пе- пелище были найдены целыми и невредимыми две православные иконы: образы Чудотворца Николая и Божией Матери Одигитрии (зашитницы, помошницы в пути). Уцелевшие иконы после взятия Нарвы в сопровождении игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия были привезены в Новгород, а оттуда в Москву, где их при громадном стечении народа торжественно встретил сам царь с митрополитом. Признанные чудотворными иконы были возвраще- ны затем обратно в Нарву, где образ Святого Николая хранился поз- же в Преображенском соборе, а образ Божией Матери Одигитрии – в церкви ивангородской крепости. В годы Второй мировой войны последняя икона пропала, образ же Чудотворца Николая и ныне находится в Воскресенской церкви в Нарве.

Раньше ревельские купцы всячески мешали развитию Нарвы как торгового центра, не допускали ее в Ганзейский союз, видя в ней опасного конкурента. С переходом же Нарвы под власть русских с

1559 г. начинается быстрый рост города, который преврашается в крупный порт, в важнейший центр торговли между Русью и Запад- ной Европой. Русские власти активно поддерживали этот процесс, горожанам были предоставлены обширные льготы. Купцы получили право беспошлинной торговли по всей России, а также право за- ключения торговых сделок в Германии. Теперь «заморские» купцы могли беспрепятственно приезжать в Нарву, беспошлинно торговать здесь с нарвитянами и с русскими. За несколько десятилетий насе- ление Нарвы увеличилось во много раз. В первой половине ХVI в. оно насчитывало 600-800 человек, а к 1581 г. возросло до 5-7 тысяч, причем прежде всего за счет русских, но также и эстонцев. Обра- зовался большой пригород, сильно разросся и Ивангород. В Нарве строятся большие гостиные дворы, где приезжие купцы могли раз- мешать свои товары. В город прибывают из России и сел и горо- дов Эстонии строители да и ремесленники разных специальностей.

В окрестностях Нарвы даже стало развиваться судостроение. Сюда приехали корабельных дел мастера с Дона и Волги.

Своему столь мошному подъему Нарва была обязана прежде все- го транзитной торговле между Россией и Западной Европой. В го- роде обосновалось много русских купцов, привозивших лен, воск, сало, кожи, коноплю, ценную пушнину и другие товары. Одновре- менно сюда приезжали немецкие, датские, голландские, английские, французские, шотландские и даже испанские купцы, привозившие разные товары. Нарва стала широко известным торговым городом, куда каждый год прибывало немало кораблей из-за рубежа.

Вопрос о Нарве, о нарвской торговле приобрел и международный характер. Ганзейский Любек, Нидерланды, Дания, Англия поддер- живали торговлю через Нарву, против же выступали Швеция, Поль- ша, германский император. Они попытались организовать морскую блокаду Нарвы, поддерживали пиратские нападения на суда, при- возившие сюда свои товары. Русские предпринимали контрмеры.

Впрочем, местным русским жителям приходилось порою терпеть и от «своих» – от всегда подозрительного, везде видевшего Загово- ры против себя Ивана Грозного. В 1570 г., одновременно с разромом Новгорода, опричники совершили карательный налет и на Нарву, заподозрив здешних русских в измене. Много русских жителей было казнено, а их имущество конфисковано. Правда, в Нарве опричники нерусское население не тронули. Хуже было с жителями Дерпта: их дважды выселяли из города и отправляли в Россию.

Московская Русь ХУI в. считала себя основным оплотом православия в мире. В качестве официальной идеологии в ней утвердилось учение о Москве как третьем Риме, согласно которому имен-

но Московская Русь является наследником, преемником римских и византийских императоров и главным защитником православной веры, истинной христианской церкви, Поэтому русские власти в завоеванных землях старались всячески способствовать распространению православия: поддерживали миссионерскую деятельность православного духовенства, сооружали церкви и часовни и т. д.

После взятия Нарвы Иван Грозный приказал отслужить молебен, совершить крестный ход по улицам, дабы «очистить город от скверны латинской и лютеровой», и воздвигнуть в нем две право- славные церкви. В них были помещены уже называвшиеся выше две чудотворных иконы – Св. Николая и Божией Матери Одигитрии. Православные храмы были построены в Феллине, Пернове (Пярну), Сыренце (Васкнарве), восстановлена церковь в Дерпте. Здесь же воз- никает православный монастырь. Высказывалось предположение, что уже в ХVI в. могла стоять православная часовенка на Святой горе в Пюхтицах, в Алутагузе.

Большую миссионерскую работу в годы Ливонской войны про- водил Псково-Печерский монастырь во главе со своим игуменом, выдаюшимся церковным деятелем Корнилием. Он в 28 лет был по- ставлен настоятелем монастыря и возглавлял его 41 год – с 1529 по

1570 г. Обладавший неиссякаемой энергией, выдающимися органи- заторскими способностями Корнилий превратил Печерский мона- стырь в один из важнейших центров православия на северо-западе Руси. Именно при нем началось массовое паломничество в мона- стырь.

Корнилий был высоко просвещенным человеком, писателем, им была составлена первая редакция «Повести о Псково-Печерском монастыре», в которой, кстати, рассказывается и о юрьевской тра- гедии 1472 г, о Святом Ионе и основании монастыря.

Монахи Псково-Печерского монастыря приняли деятельное уча- стие в событиях Ливонской войны. Они явились проповедниками православной веры на юго-востоке Эстонии. Вместе с православи- ем в жизнь новообращенных входили и начала русской культуры. Из монастырской летописи известно, что Корнилий, в частности, крестил жителей Нового городка (т. е. Нейгаузена, Вастселийна) и его окрестностей, «постави церкви - Тройцкую в Агиреве [Хагуяр- ве] и Рождественскую - в Топине [Табина]». Известно также, что Корнилий проявлял заботу об эстонских крестьянах, разоренных в годы войны и оказавшихся на монастырских землях. Он хлопотал перед властями о льготах для них, уменьшал монастырские повин- ности и подати с новых крестьян. В 1560 г. монах Феоктист вслед за русскими войсками прибыл в Феллин с целью обратить в право- славие его жителей.

К сожалению, в 1570 г. деятельность Корнилия была прервана. Он погиб мученической смертью: его лично казнил Иван Грозный – отрубил ему голову, обвинив в измене. Корнилий был близок с про- тивниками грозного царя, возможно, он пытался обличать его зло- деяния. Впрочем, миссионерская деятельность Псково-Печерского монастыря в Эстонии продолжалась и после гибели Корнилия.

Появление немалого числа православных на территории Эстонии имело следствием и создание в конце 1560-х гг. особого, отдельного Юрьевско-Феллинского (Тартуско-Вильяндиского) православного

епископства. Юрьевско-Феллинскими епископами были Флавий (до 1570 г,), Корнилий (1570-1577) и Савва (1578-1582). После то- го как русские войска покинули в 1582 г. Ливонию, епископство прекратило свое сушествование. Заметим, что на Руси в ту пору бы- ло всего 12 епископств.

И помимо Корнилия в Эстонию иногда попадали крупные русские государственные и культурные деятели, действительно высокооб- разованные люди, которые все же оставили след в истории края.

Первым из них следует назвать Алек- сея Федоровича Адашева, выдающегося русского государственного деятеля и вое- начальника середины ХVI в. В 1550-е гг. он входил в «ближнюю думу» Ивана IV

(Избранную раду), которая фактически управляла государством, выполняла функцию правительства Московской Руси. А. Адашев в эти годы был очень близок к царю. Охлаждение наступило в конце

1550-х гг. В 1560 г. А. Адашев был отправлен в Ливонию, вскоре ему было приказано остаться во взятом русскими Феллине, вслед за тем он был сослан в Дерпт. В начале 1561 г. А. Адашев умер в Дер- пте от «огненного недуга»; только это и спасло его от насильствен- ной смерти. .Все его родственники были казнены Иваном Грозным.

А. Адашев, несомненно, был очень образованным человеком. В

1550-е гг. он принимал непосредственное участие в составлении «Ле- тописца начала царства» – официальной летописи Ивана IV, пове- ствующей о событиях 1533-1552 гг. и основанной на документаль- ном материале, По мнению ряда исследователей, именно А. Ада- шев был инициатором создания «Летописца» и ему принадлежит редакция «Летописца» 1556 г.

В Дерпте перед смертью А. Адашев занимался продолжением «Ле- тописца», видимо, желая довести его до 1559-1560 гг. Уже после его кончины в его покоях был произведен обыск и найдены свиде- тельствующие об этом рукописные материалы.

С Эстонией, с Дерптом оказалась связанной и биография князя Андрея Михайловича Курбского, военачальника, государственно- го и культурного деятеля, одного из крупнейших русских писате- лей ХVI в. Он происходил из рода князей Ярославских, в 1550-е гг. стал быстро продвигаться по служебной лестнице, при штурме Ка- зани прославился как храбрый полководец, в 1556-1557 гг. входил

в Избранную раду. В январе 1558 г., в начале Ливонской войны, А. Курбский командовал сторожевым отрядом, а в июне того же го- да вместе с А. Адашевым был во главе передового полка и участ- вовал во взятии Дерпта. В 1560 г. А. Курбский некоторое время командовал всеми русскими войсками в Ливонии, позже воевал с Литвой под Витебском и Полоцком. После успешного взятия По- лоцка А. Курбский неожиданно получил назначение воеводой в Дерпт сроком на один год, начиная с 3 апреля 1563 г. Это, без со- мнения, было свидетельством царской немилости, опалы, своего рода пока еще почетной ссылки, следствием начавшейся борьбы царя с княжеско-боярской оппозицией, к которой А. Курбский при- мыкал. Вслед за тем репрессии грозного царя против бояр усили- лись, многие знатные представители боярства – да и не только бо- ярства – были казнены. Князь Андрей Курбский никаких иллюзий относительно своего будущего не строил, прекрасно понимал, что его может ожидать, и, находясь в Дерпте, вступил в секретные пе- реговоры с властями польско-литовского государства во главе с королем Сигизмундом II Августом. В апреле 1564 г. А. Курбский тайно получил из Москвы от своих друзей известие о готовившей- ся над ним расправе и 30 апреля поспешно бежал из Дерпта за ру- беж к полякам – настолько поспешно, что оставил в Дерпте жену, сына, все свое имущество, книги и даже воинские доспехи.

Литературная деятельность А. Курбского, собственно, и началась в Дерпте. По крайней мере ничего не известно о его более ранних литературных опытах. В Дерпте А. Курбскому хотя и приходилось заниматься государственными делами, вести переговоры с ливон- скими рыцарями о сдаче различных крепостей, но все же теперь у него было больше свободного времени, которое он мог посвятить писательству.

Андрей Курбский был очень образованным человеком, книжни- ком. По пути из Москвы в Дерпт весной 1563 г. он специально заехал в Псково-Печерский монастырь, чтобы переговорить со здешними знатоками богословия, в частности с монахом Вассианом Муром- цевым, приобрел или заказал для своей библиотеки рукописные кни- ги и вообше установил связи с этим важным центром православия на Руси. Ученик игумена Корнилия старец Вассиан, по свидетель- ству А. Курбского, «муж был ученый и искусный и во свяченных

писаниях последователь». Через несколько лет он был мучениче- ски убит вместе с Корнилием по приказанию Ивана Грозного – «раз- давлен некаким орудием мучительским».

В Дерпте Андрей Курбский написал три послания, адресованные Вассиану Муромцеву. Первое послание посвящено сугубо бого- словским вопросам: Курбский оспаривал в нем подлинность апок- рифического, так называемого пятого Никодимова евангелия, при- сланного ему в числе прочих книг старцем Вассианом, Хотя спор с Вассианом о подлинности Никодимова евангелия продолжался и во втором послании, но в нем уже на первый план выдвигается иная – злободневная общественно-политическая – проблематика, Курбский сурово обличает правителей Московской Руси и прежде всего са- мого царя, которые, по его мнению, уподобились свирепым крово- жадным зверям, «неслыханные смерти и муки на доброхотных сво- их умыслиша». Автор послания имеет здесь в виду жестокую рас- праву царя над боярами, членами Боярской думы, в 1563-1564 гг. Резко обличает Курбский и православных иерархов, которые после смерти митрополита Макария не осмеливались осуждать царя за его злодеяния. Курбский явно надеялся найти поддержку у старца Вас- сиана и монахов Псково-Печерского монастыря, поскольку счита- лось, что этот монастырь – оплот «нестяжательства», противников иосифлян, которые поддерживали царя. Вероятно, Курбский наде- ялся, что старцы монастыря открыто осудят «законопреступные» ре- прессии Ивана Грозного, может быть, даже возьмут на себя ини- циативу антиправительственного выступления и возглавят оппози- цию в России. Но этого не случилось.

Второе послание Андрея Курбского в Псково-Печерский мона- стырь, как отмечает исследователь Р. Скрынников, интересно как едва ли не единственный документ, открыто излагавший политиче- скую программу княжеско-боярской оппозиции на Руси накануне опричнины. Оно исполнено резких нападок на действия царя и его правительства, обвинявшихся во всех бедах, постигших русское цар- ство: произвол и беззаконие в судах, оскудение дворянства, при- теснение купцов и крестьян.

Третье послание Андрея Курбского Вассиану Муромцеву, по мне- нию одних ученых (Н. Андреев), также написано в Дерпте, по мне- нию же других (Р. Скрынников) – уже за рубежом, после бегства из Дерпта. В нем Курбский горько жалуется на то, что не нашел по- мощи и заступничества у архиереев и у монахов Псково-Печерско- го монастыря, и упрекает их за это.

В этом послании много общего со знаменитым первым послани- ем А. Курбского Ивану Грозному, написанному в мае-июне 1564 г. в Вольмаре (ныне город Валмиера в Латвии), где он остановился после бегства из Дерпта. В послании царю, которое он явно обду-

47

мывал еще в Дерпте. Курбский обращается к Ивану Грозному с гневной речью, обвиняя его еще более смело и открыто в много- численных преступлениях, в расправе над лучшими людьми своей страны:

«Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, да- рованных тебе Богом для борьбы с врагами, различным каз- ням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божиих пролил, и пороги церковные их кровью мученическую обагрил, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя полагающих, неслыханные мучения, и гонения, и смерти усмыслил?» – вопрошал царя Андрей Курбский.

Как считает большинство исследователей, к дерптскому периоду жизни А. Курбского относится и еще одно его произведение – «Ива- ну многоученому ответ о правой вере». Это спор с неназванным в тексте памятника лютеранским богословом об одной из ипостасей Бога – о Святом духе, его происхождении и взаимоотношениях с Богом-отцом и Богом-сыном. Это один из самых сложных и запу- танных вопросов христианской догматики вообще, давно вызываю- щий горячие споры среди христианских теологов и ставший одной из причин раскола в христианстве. В произведении, полемизируя с неким лютеранским пастором, Андрей Курбский приводит доказа- тельства правильности православного учения о Святом духе, при этом он дает подробный исторический обзор самой проблемы – ее разрешения на церковных соборах; ссылается на Священное Писа- ние и многочисленные труды отцов церкви, крупнейших право- славных богословов, демонстрируя хорошее знание догматической литературы. Заодно Курбский касается и других различий между православной и западными церквами, в частности осуждает и ка- толиков и лютеран за то, что их священнослужители бреют бороду и усы. Лютеранам особенно достается за отрицание икон, за то, что они объявляют святые образы – идолами, а правоверных – «болва- нопоклонниками»: «Крестьяне ся прозывающее, а все жидовская мудрствующее». Все это признаки непрочности, «растленности», соблазнов и смятения лютеранства, которому противопоставляется истинная вера – православие. За все это лютеран ждет наказание от Бога уже тут на земле и муки за гробом. В подтверждение этого Курбский ссылается на события Ливонской войны, завоевание Ли- вонии русскими:

«Сего ради дерзнутого от вас нечестия крепкия царствы ваша смятошася, и претвердые грады ваша разбиенны бысть, и земля смятошася, людие воинством разхищени быша, и без- численая народы мечю предашася, и мужских сердца жен- ских сердец слабеиши явишася, и советы вашими ко глупому концу приведенны естя».

Исследователи считают, что «Ивану многоученому ответ о правой вере» адресован дерптскому пастору Йохану Веттерману, именно с ним спорит Андрей Курбский. Й. Веттерман, уроженец Дерпта, учился как стипендиат Дерптского магистрата в знаменитом Вит- тенбергском университете в Германии, одном из центров лютеран- ства, получил там степень магистра теологии. В 1553-1565 гг. он служил в лютеранском приходе Св. Марии в Дерпте сначала ка- пелланом (вспомогательным проповедником), а позже вторым пас- тором. В 1565 г. Й. Веттерман вместе со всеми другими жителями Дерпта был депортирован в Россию. В Москве Иван Грозный по- ручил ему привести в порядок знаменитую царскую библиотеку, судьба которой, как известна, крайне загадочна. При этом люте- ранскому пастору было оказано немалое доверие – даны для про- смотра книги, державшиеся в секрете. В 1570 г. Й. Веттерман вер- нулся в Дерпт и в следуюшем году умер.

В написанном позже, в 1570-е гг., уже в Польше «Истории о ве- ликом князе Московском», считающейся наиболее значительным и интересным сочинением А. Курбского, в числе прочего довольно подробно описываются и события Ливонской войны на террито- рии Эстонии, свидетелем и непосредственным участником кото- рых был ее автор. Это важный памятник русской публицистики и историографии ХVI в.

Любопытно, что в годы Ливонской войны некоторые русские ли- тераторы оказались в составе польско-литовского войска, сражав- шегося с «московитами» и со шведами в Ливонии. Это были жители западной Руси, входившей в польско-литовское государство. Сре- ди них – князь Александр Иванович Полубенский, автор посланий и дневника-отчета, хороший знакомый А. Курбского, адресат од- ного из наиболее язвительных посланий Ивана Грозного. С 1560 г. А. Полубенский активно участвовал в военных действиях на тер- ритории Ливонии, на короткое время обманом захватил крепость Изборск. Он был назначен старостой (нечто вроде губернатора) Вольмарским и Зегевальдским (Валмиера и Сигулда).

Князь А. Полубенский был человеком бурной авантюрной судьбы.

Позже он был схвачен жителями Вольмара, выдан королю Магну- су, а тот, в свою очередь, передал его царю, но «непотопляемый» А. Полубенский рассказал Ивану Грозному о готовящейся измене

Магнуса и стал помогать царю, призывая в своих посланиях ливонцам покориться Москве. Потом он вернулся на родину, в Польшу (точнее, в современную Белоруссию), и даже стал новогрудским старостой. Впрочем, в его сочинениях никаких описаний Эстонии нет.

После завершения Ливонской войны южная Эстония оказалась под властью поляков, а северная – шведов. Вслед за этим начались войны уже между Польшей (Речью Посполитой) и Швецией.

К началу второй четверти ХVII в- вся

Эстония оказалась под властью Швед- ского королевства, значительно расширившего свои владения- В це- лом отношения между Россией и Швецией нельзя назвать друже- ственными. 1656–1661 гг. ознаменованы войной между ними. Это, конечно, сказывалось на экономических (торговых) и культурных связях края с Россией, на положении русского населения в Эстонии.

Но русские, как и ранее, проживали в городах Эстонии, продолжа- лись торговые связи с Россией. В ХVII в. вновь в сельских местно- стях и мелких поселках появляются русские странствующие купцы и ремесленники. Купцы продавали свои товары прямо крестьянам и помещикам, причем товары у них были дешевле, чем у местных негоциантов. Ремесленники предлагали свои услуги, в частности, известно, что в юго-восточной Эстонии владельцы имений счита- ли выгодным нанимать русских плотников, хороших мастеров, ра- ботавших за небольшую плату. Кстати, русские плотники и позже ценились в эстонских краях. Местные немецкие купцы и бюргеры, цеховые ремесленники, как и раньше (можно добавить: как и поз- же), видели в русских опасных конкурентов и вели с ними борьбу.

Под их нажимом и шведские власти пытались ограничить деятель- ность русских торговцев и ремесленников. В шведских «публика- тах» часто упоминались «зловредные московиты».

Политика шведских властей в отношении русской торговли, торго- вых связей с Россией была двойственной. С одной стороны, швед- ская администрация стремилась ограничить деятельность русских купцов, на них налагалось множество запретов, ограничений, они облагались большими налогами и, наоборот, создавались всяческие привилегии для местных немецких и шведских купцов. Но, с дру-

гой стороны, шведы не были заинтересованы в полном прекраще- нии торговли с русскими и до известной степени все же поощряли ее, охраняли русских купцов, старались ввести законы, точно оп- ределяющие, что могут делать русские в Эстонии, а чего нет.

В годы Ливонской войны торговля Ревеля с Россией прекратилась; русские купцы перестали бывать в главном городе Эстляндии. Как мы уже отмечали, Никольская церковь была превращена в конюш- ню. Но после заключения мирного договора между Швецией и Рос- сией, с самого конца ХVI в., торговля возобновилась, русские куп- цы вновь начали приезжать в Ревель. Правда, объем торговли с Ру- сью – это была прежде всего транзитная торговля с Западом – не- велик: по крайней мере меньше, чем у Нарвы с Ивангородом. По- стоянное русское население в Ревеле, по-видимому, незначительно. О культурной жизни русских говорить почти не приходится.

Но все же один момент заслуживает быть отмеченным: восстанав- ливается и ремонтируется православная Никольская церковь. В этом храме в 1686-1688 гг. по повелению тогдашних российских царей Иоанна и Петра Алексеевичей был воздвигнут новый иконостас, который, по мнению Н. И. Кормашова, проводившего недавно рес- таврацию икон церкви, относится к числу «последних замечатель- ных древнерусских ансамблей добарочного периода». В честь ца- рей он получил название Иоанна-Петровского. Икона в нем не стала еще прикладной частью, как бы придатком к пышно разработанно- му, сплошь золоченному иконостасу, как будет в эпоху барокко.

Авторами иконостаса были костромич Сергей Васильевич Рожков и столярных дел мастер Аввакум Сергеев. Кстати, С. Рожков неза- долго до того занимался реставрацией Большого Успенского собо- ра в Москве. Сам пятиярусный иконостас изготовляется в Пскове.

После постройки нового Никольского храма в 1822-1827 гг. (к это- му времени старый пришел в ветхость) части старого иконостаса были перенесены в южный и северный пределы. Недавно отрестав- рированные, они и ныне украшают храм. В церкви сохраняется и часть большого серебряного подсвечника, подаренного Никольской церкви царем Борисом Годуновым в самом конце ХVI в. (сейчас он превращен в лампаду). Это все выдающиеся памятники русско- го искусства.

Дерпт-Тарту в ХVII в. оказывается вне основных торговых путей между Россией и Западом, что отрицательно сказывается на эконо- мическом положении города. Но все же русские купцы бывают в городе со своими товарами, в Дерпте есть и постоянное русское население, по-прежнему обитаюшее, главным образом, в восточной

заречной его части. Как и в других городах Эстонии, магистрат пы- тался всячески ограничивать русскую торговлю: с 1637 г. русским купцам запрешалось держать в Дерпте лавки, им было разрешено продавать свои товары только во время двух ярмарок, в остальное же время допускалась только оптовая торговля через посредников – местных немецких купцов. Все это вызывало порой острые кон- фликты.

Самым известным из них был так называемый луковый скандал

1638 года. 11 ноября шведский наместник Фабиан Врангель сообщил дерптскому бургомистру, что он разрешил русским купцам продавать на рынке лук. Бургомистр возражал, ссылаясь на запрет розничной торговли для русских купцов, принятый магистратом.

На следующий день русские стали продавать лук на базаре, но магистратский чиновник конфисковал их товар. Теперь, в свою очередь, шведский наместник потребовал вернуть конфискованное да еще приказал бить в барабаны, дабы поднять по боевой тревоге солдат. Как говорится, запахло жареным. Шведские офицеры заявили все еще возражавшему им магистрату, что они будут охранять русских купцов на базаре с помощью солдат. После длительных споров, где главным «аргументом» шведов была угроза применения вооруженной силы, магистрату пришлось уступить.

Надо еще иметь в виду, что во время Русско-шведской войны в

1656 г. Дерпт был взят русскими и находился под их властью до 1661 г. В Дерпте все эти годы находился пятитысячный русский гарнизон. Жители города добились от русских властей права на беспошлинную торговлю с Россией.

Самым «русским» городом в Эстонии в ХVII в. оставалась Нарва, где в середине столетия русские вообще составляли самую многочисленную этническую группу.

В ХVII в. Нарва становится основным центром торговли с Россией, оттесняя

Ревель на второй план. Нарва преврашается в транзитную гавань для русских товаров, чему способствуют удобные водные пути и географическая близость к русской границе. В конце ХVII в. через Нарву вывозились шедшие в основном из России лен, конопля, пушнина, кожи, восточные товары, лес. Транзитная торговля с Рос- сией способствовала экономическому, промышленному развитию города. Она обеспечивала местные предприятия сырьем для различ- ных промыслов. В Нарве, даже раньше, чем в других городах Эс-

тонии, возникали крупные мастерские, занятые обработкой льна, конопли, дерева. В них работали большей частью русские. Среди местных купцов также было много русских. У них даже был свой староста.

В результате Нарва стала единственным городом в Эстонии с до- вольно большим постоянным русским населением. Этому способст- вовало и то, что во второй половине 1640-х гг. к Нарве админист- ративно был присоединен Ивангород, населенный преимущественно русскими. В Нарве теперь обитали русские купцы, ремесленники, посадские. Заметим еще, что Нарва была административным цен- тром шведской провинции Ингерманландия, занимавшей террито- рию завоеванной шведами Северо-Западной Руси.

В Нарве сформировалась очень своеобразная местная русская об- щина, которую характеризуют свои особые специфические черты, отличаюшие ее представителей от русских, проживавших невдале- ке отсюда, в Московской Руси.

Местные русские остались верны своей вере – православию, хотя местным лютеранским духовенством во главе с суперинтендентом Хейнрихом Шталем предпринимались энергичные меры по насаж- дению среди русских протестантства. Русские нарвитяне стремились сохранить свой язык и свою культуру, но при этом они прекрасно понимали пользу широких культурных контактов.

Московская Русь в ХVII в. жила в значительной мере изолирован- но от остальной Европы. Русские редко обшались с иноземцами с Запада и тем более редко могли приобшаться к их культуре. Между тем состав нарвского населения в шведскую эпоху был очень ин- тернациональным. В Нарве проживали немцы (это были прежде всего купцы и ремесленники), шведы, финны (шведский гарнизон состоял в основном из финнов), русские, эстонцы, ижорцы. Среди нарвских купцов встречались также голландцы и англичане. Извест- ный прибалтийско-немецкий хронист Христиан Кельх с полным основанием писал в своей «Лифляндской истории» (1695), что ни в одном городе Шведского королевства нет столько национальностей, как в Нарве:

Нигде не услышишь столько языков, как здесь, и, в част- ности, здесь можно услышать шведскую, немецкую, эстон-скую, польскую, русскую и английскую речь.

Русские нарвитяне, естественно, не могли не общаться с предста- вителями других народов, многие владели несколькими языками;

этого требовала конкурентная борьба в сфере торговли и ремесла да и просто сама жизнь, повседневный быт в многонациональном городе. Вместе с тем русские нарвитяне приобшались и к культуре других народов. Все это расширяло их культурный да и мировоз- зренческий кругозор. Не случайно среди русских в Нарве встреча- лись незаурядные, широко образованные люди, вызывавшие изум- ление иностранцев. Знаменитый немецкий путешественник и ди- пломат Адам Олеарий, неоднократно посещавший Нарву во время своих поездок с дипломатическими целями на Восток, в широко известной книге «Описание путешествия в Московию и через Мос- ковию в Персию и обратно» (1643) вспоминал русского нарвитяни- на по имени Филипп, который поразил его своим вольнодумством.

Он в беседе с Олеарием высказывал очень свободные взгляды на иконы, посты и вообше обрядовую сторону богослужения у право- славных и в то же время демонстрировал свою начитанность в ре- лигиозных вопросах. Русские нарвитяне охотно принимали и даже укрывали у себя инакомысляших, вынужденных бежать из Москов- ской Руси, правда, среди них оказывалось немало откровенных авантюристов.

В Нарве еще с ХVI в. сушествовала городская школа. Сохрани- лись сведения, что в ней в ХVII в. преподавался русский язык. По крайней мере в 1637 г. шведские власти содержали на казенный счет в Нарвской городской школе 12 учеников для обучения их русскому языку. В 1642 г. в Нарве была создана так называемая тривиальная школа. Тривиальными в Западной Европе в этот период называли начальные школы высшего типа, где учеников уже обучали латин- скому языку и таким наукам, как грамматика, риторика. В Нарвской тривиальной школе было два отделения – немецкое и шведское. В них преподавали и русский язык, для чего был нанят специальный учитель дементий Архипов. В конце 1640-х – начале 1650-х гг. из- вестно уже о нескольких учителях русского языка, которые, по-ви- димому, обучали ему всех учащихся. Одним их них был толмач магистрата Матвей Винницкий. Это уникальное явление для того времени. В тривиальной школе учились и отдельные русские. Сохранились сведения и о том, что в 1640-е гг. в Ивангороде сушествовала специально содержавшаяся местными русскими жителями двухклассная русская школа, в которой обучали чтению, письму, счету, закону Божиему. Когда она была основана и когда прекратила свое сушествование, нам, к сожалению, неизвестно. Заметим, что в Московской Руси подобных школ еще практически не было.

Нет ничего удивительного, что уровень образования русских нарвитян был достаточно высок.

Однако положение русских в Нарве под властью шведов далеко не было безоблачным. Они постоянно подвергались притеснениям со стороны местных властей и со стороны нарвских немецких куп- цов и бюргеров, видевших в русских опасных конкурентов. Мест- ные власти, фактически находившиеся в руках этих бюргеров, вся- чески ограничивали права русских, особенно по части торговли, ставили их в заведомо неравное положение с немецкими купцами, порою прибегали к выселению русских из города. Особенно ухуд- шилось положение здешних русских в преддверии и во время Рус- ско-шведской войны, в 1656-1658 гг. Но и после войны положение мало изменилось. В 1664 г. последовало постановление властей о выселении русских жителей Ивангорода на пристань, на «место пусто возле воды», непригодное для жилья. Русским было запре- шено ставить новые церкви и приглашать из России свяшенников и дьяконов.

Русские нарвитяне энергично и умело боролись за свои права. Они обрашались к шведскому наместнику, ингерманландскому генерал- губернатору, писали жалобы-челобитные шведскому королю и от- правляли в Стокгольм депутации с целью добиваться справедливости у высших шведских властей. Нужно сказать, что нередко генерал-гу- бернатор и шведские короли шли навстречу русским и отменяли или смягчали несправедливые постановления местных властей.

В этой атмосфере постоянных при- теснений русских, попыток их выселе- ния из города и появилось первое из- вестное нам поэтическое произведение местного автора Леонтия Белоуса (как

мы увидим далее, активного участника борьбы русских за свои пра- ва) «Плач о реке Нарове».

Это произведение дошло до нас в составе рукописного сборника, составленного в Стокгольме в 1665 г. жителем Ругодива (Нарвы) Леонтием Белоусом для своего друга и свойственника Федора Ер- гина (Яргина). Сборник, в основном, включает переводы указов шведского короля, касавшихся положения русских жителей Нарвы и Ивангорода, – чаше всего это были ответы на их челобитные. «Плач о реке Нарове» впервые был опубликован будушим академиком, крупнейшим русским литературоведом Д.С. Лихачевым в 1948 г.

Об авторе «Плача» Леонтии Петровиче Белоусе мы знаем мало. Он принадлежал к роду нарвских купцов Белоусов (из документов

известны представители по крайней мере трех поколений этой фа- милии – Белоус или Белоусов – в ХУII в. в Нарве). По-видимому, Белоусы были родом из Белоруссии. В языке рукописного сборни- ка, составленного Леонтием Белоусом, Д.С. Лихачев находил мно- го белорусизмов, и сам почерк рукописи напоминает белорусскую скоропись ХVII в. Судя по всему, Леонтий Белоус был образован- ным человеком, который в Стокгольме работал в королевском ар- хиве, переводил на русский королевские указы, сам переписывал и иллюстрировал их: рукопись сборника украшена заставками, ини- циалами, воспроизведениями королевских печатей – все это выпол- нено цветными красками с применением золота. При этом текст сборника указывает, с одной стороны, на хорошее знание состави- телем и переписчиком древнерусской книжной культуры, следова- ние ее канонам, с другой же стороны, на то, что Леонтию Белоусу не была чужда и западная культурная традиция. Обратим внимание на такую, на первый взгляд, казалось бы, мелкую деталь: использо- вание в тексте сборника наряду с церковнославянским буквенным обозначением цифр и летосчислением «от сотворения мира» также арабских цифр и летосчисления «от Рождества Христова». Это, без сомнения, результат западноевропейского культурного влияния. Де- ло в том, что в древнерусских памятниках использовались только буквенные обозначения цифр и только летосчисление «от сотворе- ния мира», в Западной же Европе наоборот – римские и арабские цифры и летосчисление от «Рождества Христова».

Леонтий Белоус вместе с отцом входил в группу активных нарв- ских обшественников (если пользоваться современной терминоло- гией), которые боролись за права русских в Нарве и Ивангороде, защищали их интересы перед шведскими властями. Именно Леонтий Белоус вместе с неким Ждановым был автором челобитной иван- городских русских шведскому королю Карлу ХI в 1664 г. с прось- бой не выселять их из Ивангорода. Вместе с отцом Леонтий Белоус отправился в Стокгольм, видимо, для того, чтобы передать чело- битную королю и вообше добиться у высших шведских властей отмены несправедливых постановлений, направленных против рус- ских обитателей Нарвы и Ивангорода. Из записи в конце рукописи сборника мы узнаем, что отец автора «Плача» Петр Павлович Бе- лоус скончался в Стокгольме 19 января 1666 г. Миссия Белоусов не была безрезультатной. Они добились смягчения дискриминаци- онных постановлений и ряда льгот для русских нарвитян.

Имена двух сыновей Петра Белоуса – Леонтия и Павла – встре- чаются и в более поздних документах, в списках русских купцов в Нарве 1675–1677 гг. Затем следы их теряются.

Что же собою представляет «Плач о реке Нарове»?

«Плач» – образец русского стихотворства ХVII в., хотя современ- ный читателъ с трудом воспринимает его стихотворный «субстрат», тем более, что в нем рифма отсутствует. Это написанное в витий- ственной манере, патетическое по тону обращение к реке Нарове, посвященное тяжкой доле местных русских, выселяемых с родных мест. Обращение к реке («О преславная Нарова!»), на берегах ко- торой они выросли и жили, которая кормила и поила их, а сейчас полна слез русских жен, повторяется в тексте девятъ раз. Это обра- щение к любимой реке как бы составляет композиционный стерженъ произведения. Русские, вынужденные покинутъ берега Наровы, обещают никогда не забыватъ этой порожистой своенравной реки:

«О преславная Нарова, аще забудем тебя, егда изведени с

плачем и воплем многим, иж срамляются суседи наши зрети

ны в толиком смирении иi бесъчестьи и срамоте».

Завершается же «Плач» типичным для средневекового мировос- приятия признанием: как ни печалъна судъба наровских «населни- ков», но тут ничего не поделаешъ – такова воля Божъя, и с этим на- до смиритъся; нам же остается толъко восхвалитъ Бога, ибо он

«...содетел наш и крепост и сила и слава наша и величест- во и избавление и наставник и похвала и содержател, слава Тебе!».

Как заметил еше Д.С. Лихачев, «Плач о реке Нарове» по форме напоминает акафист – христианское хвалебное церковное песнопе- ние во славу Спасителя, Богородицы или святых. Исполъзование церковно-богослужебной формы для выражения светского, мирно- го содержания – вообше характерная черта русской литературы ХVII в., переходной эпохи от древней словесности к новой.

Главный интерес «Плача о реке Нарове», по мнению Д.С. Лиха- чева, в том, что он «отражает психологию русского человека, образавшегося в обстановке непрерывной борьбы с давленеим иностранного государства, но сохраняющего живое чувство любви к родине, тоскующего по оставленным местам, жалость к своим страдающим соотечественникам, стремление поим помочь». Таких произведений в русской литературе немного.

«Плач о реке Нарове» – первое произведение местного русского автора, дошедшее до нас, первый образец русской литературы Эс- тонии, ставшей самостоятельным художественным феноменом лишь в ХХ в.

Леонтий Белоус важен и ценен для нас как первый местный русский автор, но в обшерусском масштабе это, конеч- но, фигура не перворазрядная, «пери-

Ферийная». Однако в Нарве, Дерпте и Ревеле в ХVII в. побывали писатели, оставившие более заметный след в истории древнерусской литературы. Правда, их биографические связи с Эстонией носили эпизодический характер: никто из них не был постоянным жителем эстонских городов, да и произведений, так или иначе отражающих местную жизнь, мы у них не найдём. Но все же рассказать о них следует.

Одним из них был Григорий Карпович Котошихин (ок, 1630–

1667), автор замечательного сочинения «О России в царствование Алексея Михайловича», по обилию и многообразию сообщённых в нём сведений являюшегося ценнейшим источником по истории России ХVII в.

На основе биографии Г. Котошихина можно было бы написать за- хватываюший приключенческий роман. Сын мелкого неродовитого служивого из Москвы, Котошихин совсем юным стал писцом По- сольского приказа, выполнявшего в ту пору функцию Министерст- ва иностранных дел. Хотя и не получивший специального образо- вания, но от природы умный, ловкий, наблюдательный подъячий быстро делает карьеру и уже в 1658 г. входит в состав русской ди- пломатической миссии, которая вела в Валиесари близ Нарвы пе- реговоры о перемирии со Швецией- В 1659-1660 гг. Котошихин находился при русском посольстве, возглавляемом А. Л. Ордин-На- щокиным, в Дерпте, в это время занятом русскими войсками. Он участвовал в очередных переговорах со шведами, составлял отчё- ты о них для царя. Однажды Котошихин допустил в одном из отчё- тов прискорбную промашку – пропустил в нём слово «государь», за что был сурово наказан – бит батогами, но на его карьере это осо- бенно не сказалось. В октябре и в декабре 1660 г. Котошихин два- жды из Дерпта отправляется с дипломатическим заданием в Ревель, где находилось шведское посольство. Он заводит знакомство со шведскими дипломатами.

Возвратившись после заключения летом 1661 г. Кардисского ми- ра со Швецией в Москву, Г. Котошихин продолжает службу в По- сольском приказе в столице. Шведский агент в Москве Эберс без особого труда сумел в 1663 г. подкупить Котошихина, который фак- тически стал шведским шпионом и начал снабжать своих новых хозяев очень важной для них информацией о дипломатических ша- гах Посольского приказа. В январе 1664 г. Котошихина посылают в составе русского посольства в Смоленск на переговоры с поляка- ми. Там он летом сбежал к поляком, видимо, опасаясь, что его свя- зи с Эберсом могут быть раскрыты.

Поляки приняли Котошихина вполне благосклонно, он стал совет- ником при королевской канцелярии с солидным жалованьем. Но Котошихину показалось, что его в Польше всё же недооценили, и он решается сбежать вновь – теперь уже в Швецию. Осенью 1665 г. на корабле из Любека Котошихин отправляется в шведские владе- ния и в октябре прибывает в Нарву, как он сам признается, нишим, чуть ли не нагим и больным: у него от холода опухли ноги и его бил озноб. В Нарве Котошихин с помошью местного русского куп- ца Кузьмы Овчинникова явился к ингерманландскому генерал-гу- бернатору Я. Таубе, сообщил ему ряд секретных сведений о Рос- сии и о своём намерении служить Шведскому королевству. Здесь Котошихин написал автобиографическую записку королю. Между тем над ним в Нарве нависла опасность: русские власти узнали о пребывании здесь беглеца и стали требовать его выдачи. Я. Таубе умело скрывал Котошихина, обманывая русских представителей, и в январе 1666 г. переправил важного информатора в Стокгольм. Видимо, Котошихин пользовался в Нарве поддержкой своих рус- ских соотечественников,

В Стокгольме он был вознаграждён и принят на королевскую службу. Котошихину было поручено написать для шведских вла- стей обширную записку о Московской Руси, о всех сторонах жиз- ни российского государства и русских, что он вполне успешно и сделал. Проживал Котошихин у толмача с русского Даниила Ана- стасиуса. В августе 1667 г. Котошихин спьяна убил своего хозяина, за что был приговорён к смерти и казнён. Такова биография этого по-своему талантливого авантюриста, но человека алчного, коры- столюбивого, совершенно беспринципного и аморального. Книга же его, названная издателями «О России в царствование Алексея Михайловича» и впервые напечатанная в 1840 г, до сих пор не по- теряла своего значения.

ХVII век вообше был столетием авантюристов, которые играли важную роль в государственной, политической и культурной жиз- ни почти всех стран Европы. Г. Котошихин был не единственным русским авантюристом и одновременно писателем, биографически связанным с Эстонией.

Вторым можно назвать Тимофея Демидовича Акундинова (1617

1654). Впрочем, его фамилия в разных источниках представлена в различных вариантах – Акиндинов, Анкидинов, Анкудинов. Это был человек, пожалуй, даже еше более авантюрной судьбы, чем Г. Ко- тошихин. Он был писателем и одновременно самозванцем, вы- дававшим себя то за сына, то за внука царя Василия Шуйского и претендовавшего на российский престол. Кстати, он был послед- ним из 19-ти самозванцев первой половины ХVII в., объявивших себя потомками царя Василия Шуйского.

Т. Акундинов родился в семье стрельца в Вологде, там же полу- чил некоторое образование и в девятнадцать лет стал писцом в съезжей избе, т. е. в полицейском участке. Потом он перебрался в Москву, стал служить в одном из столичных приказов, а около 1643 г. вместе с другом Константином Конюховым бежал в Польшу, при- чем перед побегом сжег свой дом вместе с нелюбимой женой. В Польше Т. Акундинов объявил себя гонимым царевичем, был пред- ставлен польскому королю и взят на дворцовое содержание. Однако вмешательство русских дипломатов вынудило Т. Акундинова уехать в Турцию, где он надеялся заручиться поддержкой султана, и даже принял ислам. Султан особенно ему не помог, и самозванец с помо- шью сербов в 1648 г. перебрался в Рим, перешел из ислама в като- личество и просил папу римского о помоши, обешая ему обратить русских в католическую веру. Когда и тут его планы не увенчались успехом, Т. Акундинов отправляется на Украину к Богдану Хмель- ницкому. Представители Москвы и здесь требовали выдачи само- званца; Богдан Хмельницкий, правда, отказывает им, но Т. Анку- динов, памятуя о непостоянстве гетмана, счел за лучшее уехать с Украины.

Узнав о противоправительственном мятеже в Пскове и Новгороде, Т. Акундинов добрался до Ревеля, откуда собирался пересылать на Псковшину «грамотки» (мы бы сказали – прокламации) с обосно- ванием своих прав на престол. В 1651 г. из Ревеля Т. Акундинов переехал в Швецию, где в очередной раз сменил веру – перешел в лютеранство. Затем мы видим его в Нарве и в Кенигсберге. В 1652 г. шведские власти позволили приближенным русского посланника схватить в Ревеле дружка Акундинова, Конюхова. Самого его в это

время в Ревеле уже не было. Он перебрался в Гольлтинию, где и был выдан московским властям. По пути в Москву Т. Акундинов тшетно пытался покончить с собой; в Москве он был допрошен и четвертован.

Т. Акундинов был одарённым и начитанным человеком. Его ли- тературное наследие довольно обширно, но ещё очень слабо изуче- но. Основное в нём – это эпистолярная проза, письма и послания, образцы тогдашней публицистики, в которых он доказывал свои пра- ва на царский престол. Они и стилизованы под «царские письма», как Т. Акундинов их понимал. В историю русской поэзии самозва- нец вошёл как автор «виршей». Читатель может их найти в сбор- нике «Русская силлабическая поэзия ХVII–ХVIII вв.» в большой серии «Библиотеки поэта» (1970).

Впрочем, не нужно думать, что Эстонию посешали только такого типа писатели-авантюристы. Здесь бывали все же и литераторы ино- го рода. Выше уже упоминался Афанасий Лаврентьевич Ордин-На- шокин (1605/1606–1680). Он, конечно, прежде всего крупный госу- дарственный деятель и дипломат, но был известен и как писатель.

А. Ордин-Нашокин происходил из неродовитых псковских дворян.

Очень образованный человек, он владел многими иностранными языками и с 1642 г. выступал на дипломатическом поприше, в част- ности, участвовал в переговорах со шведами и поляками. В 1658 г.

А. Ордин-Нашокин сумел заключить в деревне Валиесари близ Нар- вы очень выгодное русским трёхлетнее перемирие со шведами, ос- тавлявшее в руках русских все завоеванные ими земли. В 1659–

1560 гг. А.Ордин-Нашокин был главой русской дипломатической миссии в Дерпте. Будучи последовательным сторонником выхода России к Балтийскому морю, добивался возврашения земель, захва- ченных шведами в начале ХVII в. С 1667 по 1671 год А. Ордин-На- шокин возглавлял Посольский приказ. Он подготовил новый тор- говый устав, покровительствовавлий отечественной торговле. По инициативе А. Ордин-Нашокина была налажена почтовая связь Мо- сквы с Ригой и Вильнюсом, регулярное издание газеты «Куранты».

А. Ордин-Нашокин был автором автобиографической записки «Ве- домство желательным лицам» и одного исторического сочинения, посвяшённого войнам Руси с Польшей.

Мы в данном подразделе остановились лишь на русских в Горо- дах Эстонии, но в ХVII в. значительно увеличилось и сельское русское население – в первую очередь, в Алутагузе и в Причудье.

Но об этом мы подробнее поговорим в следуюшем подразделе, по- свяшённом ХVIII столетию. Там будет рассмотрен и материал, от- носяшийся к более ранним периодам.

Итак, можно утверждать, что в ХIV–ХVII вв. произошло станов- ление более или менее постоянной русской обшины в Эстонии со своей культурой. Вначале сушествование этой обшины еше могло иногда прерываться в силу неблагоприятных исторических условий, впрочем, на сравнительно короткие промежутки времени, но с ХVII в. таких «перерывов» больше не наблюдается. В рассмотрен- ный нами период, занявший пять столетий, в местной культурной жизни уже отмечены отдельные феномены, имеюшие не только местное, но и обшерусское значение, хотя их немного.

В результате Северной войны в начале ХVIII в. Эстония вошла в состав Российской империи. Территория Эстонии оказалась под вла- стью русских уже в 1710 г., формально же её присоединение к рос- сийскому государству было закреплено Ништадтским миром со Швецией 1721 г., ознаменовавшим конец Северной войны. Однако в присоединённых к России балтийских губерниях, в сушности, со- хранились прежние порядки: реально вся власть на местах осталась в руках местных немецких привилегированных сословий, сумевших подтвердить свои особые права, а немецкий язык, по существу, стал государственным в крае. Характерный эпизод: русский военный ко- мендант Ревеля В. Зотов в 1711 г. попытался обрашаться к магист- рату с письмами на русском языке, но магистрат отвечал на них с большим запозданием или даже отсылал письма обратно нераспеча- танными, мотивируя это тем, что они не понимают русского языка.

Не случайно в ХVIII в. (да и в первые две трети ХIХ в.) Прибалти- ку русские обычно называли «немецким краем» в Российской им- пери. Лишь в конце ХVIII в., при Екатерине II, предпринимаются кое-какие – весьма робкие – меры по ограничению власти приви- легированных остзейских сословий.

Но всё же теперь, поскольку земли Эстонии входили в состав им- перии, связи с Россией во всех областях жизни усиливаются, и в крае увеличивается постоянное русское население. Впрочем, даже в кон- це века русские в Эстонии составляли, по утверждению крупного эстонского специалиста по проблемам исторической демографии Хельдура Палли, не более 2 % населения. Правда, русская обшина Эстонии становится более разнообразной, «разнопрофильной».

Можно выделить несколько групп ме- стных русских. Прежде всего, это воен- ные и лица, так или иначе связанные с армией и флотом. Ревель становится в

1710–1720-х гг. важной русской военно-морской крепостью, базой военно-морского флота России. Здесь строится большой морской порт, создаются Адмиралтейские мастерские, в которых работало

250 русских плотников, пильщиков, кузнецов и других мастеров.

Строителями тоже были в основном русские – солдаты или специ- ально прикреплённые к Ревелю казённые крестьяне из внутренних губерний России.

С 1715/16 года начинается строительство второй базы русского флота – города Рогервик (с 1762 г. – Балтийский Порт, ныне Пал- диски). Это был чисто русский город, в котором проживали воен- ные и позже ешё каторжники, ссылаемые сюда для сооружения мо- ла и порта (строительство это затянулось на много лет и так и не было завершено). Среди каторжан встречались любопытные фигу- ры, как, например, знаменитый придворный шут И. А. Балакирев, широко известный своими остротами, порою весьма смелыми.

Русские военные гарнизоны, помимо Ревеля–Таллинна, находи- лись в Нарве, Пярну, Тарту и Курессааре (в ту пору Аренсбурге).

В 1760-е гг. в них насчитывалось 12 тысяч солдат.

Когда мы говорим о военных, обязательно надо учитывать, что в

ХVIII в. в России служба в армии и во флоте была очень престижна.

Она ценилась несравнимо выше гражданской службы, выше, чем работа в сфере образования и науки, которая оставалась уделом представителей духовенства и мешан. Образованные дворяне пре- жде всего шли в армию и во флот, делали там карьеру, что позво- ляло им позже занимать любые посты в государственном аппарате.

Среди русских офицеров, служивших в Эстонии, также были очень образованные люди, оставившие след в истории русской культуры.

Укажем хотя бы на прадеда А. С. Пушкина по материнской линии Абрама Петровича Ганнибала, любимца Петра I, крупного военного инженера. В 1730–1733 гг. он служил в Пернове (Пярну) по «инже- нерным и фортификационным делам», преподавал в здешней гар- низонной школе математику, фортификацию и черчение. В 1730–

1740-е гг. Ганнибал проживал под Ревелем в своём маленьком име- нии Карьякюла, вслед за тем был начальником артиллерии и обер- комендантом Ревеля. С Эстонией связаны и его весьма «комплици- рованные» семейные матримониальные дела (громкий скандал с

его первой женой Евдокией Диопер, обвиненной в измене мужу, женитьба на местной дворянке – девице Христине Регине Шеберг), которые даже нашли отражение в русской литературе – см. поэму Давида Самойлова «Сон о Ганнибале» (1977).

Вместе с армией прибывали в Эстонию торговцы (маркитанты) и кое-какие ремесленники, которые должны были обслуживать воен- ных. Ремесленники и купцы составляют две следующих группы русского населения в Эстонии. Их положение в городах Эстонии было нелегким. Здесь сохранялись старые привилегии местных не- мецких гильдий и цехов, здешних немецких купцов и ремесленни- ков, подтвержденные актом о капитуляции Ревеля 1710 г. Русским, как и эстонцам, было чрезвычайно трудно попасть в состав гиль- дий и цехов, стать полноправными бюргерами, фактически управ- лявшими городами в Остзейском крае. В качестве примера можно привести историю 1724 г., когда граф Дуглас по приказу Петра I привез в Ревель группу русских юношей с тем, чтобы обучить их у здешних мастеров ремеслам. Ревельские бюргеры отказались при- нять их к себе учениками. Не повлияла и жалоба, поданная Дугла- сом в Ревельский магистрат, где он обращал внимание на ненормаль- ность такого положения. Однако магистрат, ссылаясь на старинные привилегии цехов, также отказался выполнять требование Дугласа.

Русским ремесленникам путь в наиболее престижные цеха был за- крыт, их принимали – да и то не в качестве полноправных членов – только в низшие цеха, в частности, связанные со строительством.

Тут надо еще учесть, что в 1710–1720-е гг. в Ревеле имел место строительный бум – сооружались морской порт, казармы для воен- ных, дома для офицеров и т. д. В ряде случаев армейское и флот- ское начальство прибегало к помощи русских строителей, не вхо- дивших в цеха. На долю русских выпадало и изготовление одежды и сапог для военных, шитье шапок и шуб – то, чем не занимались немецкие мастера.

Еще больший размах – особенно в конце ХVIII в. – приобрела деятельность в Ревеле русских огородников, которые приезжали сюда из северных губерний и использовали для своих огородов лю- бые свободные участки в городе, даже среди крепостных укреплений.

Русские ремесленники селились не только в Ревеле, но и в дру- гих городах и поселках, даже в сельской местности. В 1730-е гг. в Ряпина создадтся бумажная фабрика, на которой трудились пересе- лднные сюда из России казднные рабочие русской национальности.

Много русских работало на обжиге кирпичей; кроме того, русские славились своим умением варить мыло, изготовлять свечи и т. д.

Уже в годы Северной войны в Эстонии появились в большом ко- личестве русские купцы. Они были очень активны и мобильны, шли вслед за армией, которая нуждалась в разного рода товарах, позже разъезжали по эстонским деревням и сбывали там свои так назы- ваемые русские товары. К их числу относились русское полотно, грубые шерстяные ткани, меха, пух, конская сбруя, различные тек- стильные изделия, свечи, мыло, точила, соленая и копедная рыба, икра и пр. Как и раньше, немецкие купцы видели в русских тор- говцах опасных конкурентов и вели с ними многолетнюю ожесто- ченную борьбу, прибегая к помощи властей, полиции, суда. Фор- мально эта борьба чаще всего завершалась победой немецких куп- цов (указы Сената 1730 г., предписание специальной комиссии

1731 г., длительная тяжба в Сенате в 1751–1783 гг. и др.). Прини- мались решения, запрещавшие русским купцам вести торговлю в деревнях, ограничиваюшие ассортимент их товаров в городах и т. д.

Но голь на выдумку хитра. Русские торговцы, обычно небогатые, всяческими правдами и неправдами обходили новые предписания и запреты и продолжали торговать в деревнях и в городах, тем бо- лее, что они продавали свои товары дешевле, чем немецкие купцы, да и военные интенданты отдавали им предпочтение.

Самая значительная прослойка русского купечества находилась в

Ревеле, Дерпте и Нарве. В Ревеле вообще проживало много русских.

В последней четверти ХVIII в. в Ревеле насчитывалось 8192 жите- ля, их них русских – 1742, что составляло 21,2 % от обшего числа населения. Среди русских было всего четыре литерата (так в при- балтийских губерниях именовались представители «интеллигент- ных» профессий), 283 купца и 354 ремесленника. Русские жили преимушественно в предместьях, пригородах Ревеля, расположенных в ту пору в районе нынешнего Балтийского вокзала, Нарвского и Тартуского шоссе, на Ласнамяги и др. В Дерпте, очень пострадав- шем от Северной войны, размах торгового дела был значительно меньше. Там в последней трети ХVIII в. на 50 немецких лавок при- ходилось примерно 20 русских. В Нарве число русских торговцев даже превышало число немецких, но они чаше всего были вла- дельцами небольших лавок.

Русских чиновников в крае было очень мало – в основном служа- щие таможен.

Поскольку русское население в городах Эстонии в ХVIII в. воз- росло, то возникла потребность в православных храмах и в учеб- ных заведениях с русским языком преподавания.

К 1769 г. православные приходы были в Ревеле, Нарве, Дерпте, Аренсбурге и Ряпина (единственная православная церковь в сель- ской местности). В городах, где находились военные гарнизоны, дей- ствовали ешд полковые церкви. Вначале местные приходы были включены в состав Псковской епархии; в 1764 г. приходы Эстлян- дии отошли к Петербургской, а лифляндские остались в подчине- нии Псковской епархии. В 1725 г. в Пскове была открыта духовная семинария, которая и стала основным «поставшиком» свяшенников для Остзейского края, как теперь обычно именуют старую Ливонию.

Но в целом представителей православного духовенства в крае бы- ло мало, их положение незавидным и их престиж невысок.

В городах Эстонии, как и раньше, преобладали учебные заведения с немецким языком преподавания. Немецкоязычной была и един- ственная в крае гимназия в Ревеле. Кстати, в 1713 г. Петр I напра- вил в гимназию 30 русских молодых людей для обучения немецко- му и другим языкам. Но все же довольно скоро, уже в 1710-е гг., на территории Эстонии стали возникать и школы с русским языком преподавания.

По плану Петра I в середине 1710-х гг. в России начинает фор- мироваться сеть так называемых цифирных школ. Это были госу- дарственные начальные школы для мальчиков всех сословий (кро- ме крестьян), где обучали грамоте, письму, арифметике и началам геометрии. Кроме того, создавались навигационные школы. Это бы- ли школы с морским уклоном, что находило отражение в их учеб- ных программах, и подчинялись они Адмиралтейству, отсюда и их другое название – адмиралтейские. В 1715 г. в Ревеле была открыта цифирная школа, просушествовавшая до 1740 г. В ней принимали мальчиков 10–15 лет. Ревельскую цифирную школу в повседневной жизни именовали просто Русской школой. Известно, что в ней в

1719 г. обучалось 66 учеников, главным образом из семей военных.

В 1719 г. в Ревеле создается и навигационная (адмиралтейская) школа. Еше раньше такая же школа была основана и в Нарве, где она, однако, просушествовала недолго. Отметим, что в Нарвской навигационной школе учился видный русский военно-морской и государственный деятель И. И. Неплюев.

Несколько позже специально для детей военных в местах дисло- кации войск создаются гарнизонные школы, подчинявшиеся воен-

ному ведомству. Считалось, что они должны готовить ротных пи- сарей и унтер-офицеров. Известны гарнизонные школы в Ревеле, Пернове и Дерпте.

В конце ХVIII в., в царствование Екатерины II, в России форми- руется новая система учебных заведений для всех сословий, за ис- ключением крестьянства. В рамках её в 1785 г. в Нарве открывается русское народное училише, а в 1789 г. в губернском городе Ревеле – Русское главное народное училище. В нем преподавались уже рус- ская грамматика, русская история и география, было увеличено ко- личество часов на математику. С конца ХVIII в. известно о русской школе в Балтийском Порту.

До сих пор у нас шла речь о русских в городах Эстонии. Но в Эс- тонии уже по крайней мере с ХVI в. было и русское сельское насе- ление со своей народной культурой. Оно заслуживает специально- го рассмотрения.

У нас уже неоднократно заходила речь о Принаровье и Алутагузе, куда очень

рано стали проникать и где давно начали селиться русские, а также в значительной мере уже обрусевшая водь. Как мы отмечали выше, русские поселения на берегах реки Наровы могли появиться уже в период Киевской Руси, в домонгольскую эпоху. Водь стала селиться в Алутагузе в ХII–ХIII вв. В письменных источниках ХIV–ХV вв. уже упоминается большая часть и ныне сушествующих деревень; топонимика чаше всего водско-ижорского и эстонского происхож- дения, но встречаются и русские топонимы (Порсково, Сыренец).

В период Ливонской войны и почти четвертьвекового владычества Московской Руси в ХVI в. приток русских крестьян в Алутагузе увеличивается. Тогда же тут строятся русские православные храмы (церковь в Сыренце, по-видимому, часовня в Пюхтицах на так на- зываемой Богородицкой горе).

После Ливонской войны, в ХVII в., когда Эстония находилась под властью Швеции, приток русских крестьян в Алутагузе, а в от- дельных случаях и в западное Причудье не прекратился. Русские проникают даже в район Иисаку. Как отмечал крупнейший иссле- дователь этнической истории Причудья этнограф Алийсе Моора, сохранившиеся списки личных имен обитателей здешних мест и другие документы ХVII в. заставляют предположить, что на юге и в центре Алутагузе господствовал русский язык, хотя население бы- ло смешанное: русские, водь, эстонцы. Севернее пролегала зона рус-

ско-эстонского двуязычия. На крайнем же юго-востоке Алутагузе, в верхнем Принаровъе, русские преобладали и численно, они посто- янно обшалисъ с русскими за Наровой, и русское культурное нача- ло тут было особенно силъным. Правда, далее к западу от Наровы число русских уменьшалосъ и усиливалосъ влияние эстонцев. Но даже в районе Лохусуу – Омеду (северо-западное прибрежъе Чуд- ского озера) в ХVI в., по подсчдтам А. Моора, русские составляли

1/5 частъ населения, а в ХVII в. даже 2/5. Впрочем, уже с ХVII в. начинается процесс их ассимиляции эстонцами, так что уже в ХVIII в. число русских деревенъ было невелико. Все же и в первые десяти- летия ХVIII в. приток русских в Алутагузе не прекратился. Сюда бежали из близлежащих русских губерний крепостные крестъяне в поисках лучшей доли, бежали рекруты, пытающиеся уклонитъся от службы в армии. Это был, с точки зрения властей, нелегалъный эле- мент. Их преследовали, ловили, отправляли обратно домой, но мест- ные помещики, заинтересованные в новых рабочих руках, не стре- милисъ выдаватъ беглецов. И это их часто спасало.

Русские крестъяне в Алутагузе занималисъ привычным для них земледелием, а на берегах Чудского озера и Наровы также рыболов- ством – в отличие от эстонцев, которые почти не занималисъ лов- лей рыбы. Жизнъ рыбаков была легче жизни крепостных крестъян, и они были более зажиточными. Дополнителъный заработок им да- вала перевозка товаров на ладъях по Чудскому озеру и Нарове, по- рою подрабатывали они и торговлей солью, рыбой.

Русские крестъяне в Алутагузе были в основном православными; с конца ХVII в. стали появлятъся и неболъшие группы староверов (о них у нас пойддт отделъный разговор). В период шведского вла- дычества православные церкви были закрыты, но православные продолжали собираться у часовни в Пюхтицах, особенно в пре- столтьный праздник Успения Божией Матери. В этот день здесь про- исходило нечто вроде народного празднества.

История пюхтицкого очага православия, по-видимому, восходит к ХVI в. Когда-то в древности здесъ было свяшенное место языч- ников-эстов. Позже оно было «освоено» православными. Если веритъ легендам, записанным в здешних местах в первой половине ХIХ в, однажды пастух-эстонец увидел на горе благообразную женшину в красивом одеянии. Но как толъко он пытался приблизитъся к ней, видение исчезало, а когда он удалялся на прежнее расстояние, ви- дение вновъ представало его взорам. Это повторялосъ несколько раз. Пастух побежал в близлежашую деревню, рассказал крестья-

нам о виденном. Некоторые крестьяне пришли посмотреть на это чудо и удостоверилисъ в правдивости рассказа пастуха. На месте, где появлялосъ видение прекрасной женшины, крестьяне-эстонцы нашли образ Успения Божией Матери старинного письма. Образ был передан православным крестьянам деревни Ям (Ямы), позже эта чудотворная икона храниласъ в Сыренецкой церкви (Васкнарва).

Однако надо заметитъ, что православие не слишком укоренилось в Алутагузе, если не считатъ чисто русских деревень по берегам На- ровы и Чудского озера. Параллельно с процессом постепенной эс- тонизации разбросанного по Алутагузе русско-водского населения шел и процесс утверждения в их среде лютеранства. Этот процесс завершился уже в ХIХ в. Но тут мы забежали несколько вперед.

В ХVII–ХVIII вв. на юго-западе и в центре Алутагузе сформирова- ласъ особая этническая группа здешнего населения, которую обычно называют полуверцами или полуверниками. Это были полурусские- полуэстонцы, полуправославные-полулютеране, причем в Алутагу- зе к христианским элементам в их своеобразной народной культуре добавлялисъ ешд пережиточные языческие. Эти черты смешения сказывалисъ во всем: в языке, в религиозных представлениях полу- верцев, в этнографических особенностях их жизни, в обрядах, обы- чаях, празднествах, в фольклоре. Одним из первых на них обратил внимание эстонский писателъ-просветитель, издатель старейшей эстонской газеты «Mа-гаhwа Nаddаli-leht» О. В. Мазинг. В 1821 г. он писал о полуверниках:

«Они, правда, лютеранской веры, но носят русскую одеж- ду, плохо говорят по-эстонски илучше по-русски; носят на шее крестики, крестятся, как и русские и, если окажутся в русской церкви, то и там ставят перед образами свечи. От- того, что они как бы находятся между двумя вероисповеда- ниями, их и называют полуверниками полуверческим наро- дом. Вообще же это народ очень хороший и смирные».

К сожалению. в свое время серьезного научного исследования ииса- куских полуверцев произведено не было, и наши представления о них не отличаются полнотой.

Особенно причудливо перемешиваются русские и эстонские чер- ты в фольклоре здешних мест. В Пюхтицах еще в конце ХIХ в. рассказывали о встречах Калевипоэга, героя эстонского народного эпоса, с добрыней Никитичем, героем былин о древнерусских бо- гатырях. Здесъ были записаны легенды об Андрее Курбском, кото- рый будто бы отсюда бежал в Литву, оставив на некоторое время своего сына у одного крестъянина.

По всей вероятности, вначале в народной культуре и в языке полу- верцев преобладал русский элемент, но постепенно в ХIХ в. уси- ливается эстонский, и к концу столетия полуверцы обэстонились, тем более, что приток русских в здешний регион прекратился и, наоборот, возрос приток эстонцев-лютеран. Самое пикантное заклю- чалось в том, что завершение процесса эстонизации полуверцев сов- пало с периодом русификации в Эстонии.

Русское сельское население, состоявшее из крестьян и рыбаков, уцелело на северном берегу Чудского озера и в особенности в вер- ховьях реки Наровы, где, наоборот, местные эстонцы через два-три поколения обрусевали, но это не были полуверники.

В западном Причудье положение было несколько иным. Точные данные о времени основания там первых русских поселений отсут- ствуют. В ХIII-ХIV вв., по-видимому, здесь ешё не было постоян- ного русского населения. Русские рыбаки приезжали сюда на не- которое время на сезонный лов рыбы. Известен, например, такой факт: в 1367 г. служивые дерптского епископа и Ливонского ордена уничтожили лёгкие постройки русских рыбаков, стоявшие на бере- гу Чудского озера. Постоянное русское население, в основном за- нимавшееся рыболовством, начинает здесь селиться во второй по- ловине ХVI – начале ХVII в. К этому времени относятся первые упоминания о ряде русских деревень. На западном побережье Чуд- ского озера тоже возникает смешанное – русско-эстонское – насе- ление, причём и здесь происходит своеобразная «специализация» по национальностям: эстонцы занимаются прежде всего земледелием, русские же – рыболовством.

С конца ХVII в. на территории Эстонии появляются первые рус- ские старообрядцы. В первую очередь именно с ними связана даль- нейшая история старожильческого русского населения Эстонии, доходяшая до наших дней. Другие группы русских, начавшие се- литься здесь с ХVI–ХVII вв., как правило, не сохранились: были ассимилированы или покинули край, исчезли. Сохранились только старообрядцы, чему, конечно, способствовал их специфический образ жизни – изоляция на религиозной почве от других слоёв ме- стного населения, как эстонского, так и русского.

К сожалению, ранняя история старо- обрядчества в Эстонии, по сушеству, ешё не изучена, нет обобщающих работ

на эту тему, и тут много неясного. Плохо обстоит дело и с источни- ками по истории создания старообрядческих общин. Собственные предания причудских староверов о своем прошлом не сохранились; круг исторических документов, хранящихся в архивах, крайне огра- ничен и предоставляет мало данных о здешних старообрядцах до начала ХIХ в. В результате спорным является даже вопрос о време- ни создания первых старообрядческих поселений в Эстонии. Неко- торые исследователи считают, что старообрядцы стали в массовом порядке селиться в Западном Причудые уже в первой половине ХVIII в., другие же (в частности А. Моора) относят этот процесс к концу ХVIII в. Любопiтную гипотезу предложили Ф. Савихин и А. Касиков (физики по специалыности). Они считают, что основу старообрядческих общин в Эстонии составили ранее, еще в ХVI – первой половине ХVII в., поселившиеся здесь русские. Но все-таки чаше всего речь идет о ХVIII столетии.

Как известно, религиозно-обшественное движение старообрядче- ства возникло на Руси в середине ХVII в. Оно явилось реакцией на преобразования в русской православной церкви, предпринятые пат- риархом Никоном. Реформы Никона ставили целью унифицировать церковные обряды, привести их в соответствие с греческими, так сказать, с первоисточником, откуда на Русь пришло православие. Часть православных не согласилась с этими нововведениями, сочла их ошибочными, греховными. Приверженцы древнеправославной веры настаивали на сохранении старых богослужебных книг, ста- рой иконописи, старых обрядов вроде двоеперстия при совершении крестного знамения (никониане настаивали на троеперстии) и т. д. В результате в русской церкви произошел раскол. Сторонники ста- рообрядчества на церковном соборе 1666/67 года были прокляты, преданы анафеме. Начались массовые преследования раскольников со стороны властей. Спасаясь от расправы, старообрядцы бежали на русский Север и в Поволжье, где возникли их обшины; бежали они и за границу – в Польшу, в Ливонию. Нередко старообрядчест- во соединялось с антифеодальными выступлениями народных масс, и это особенно пугало власти, вызывало жестокие репрессии про- тив «расколыников».

Однако и в стане старообрядцев единства не было. Уже в 1690-е годы в старообрядчестве произошло разделение на два основных направления – на поповцев и беспоповце. Поповцы признавали не- обходимость духовенства и всех церковных таинств. Беспоповцы же считали, что институты церкви и духовенства не нужны, ибо «ка- ждый христианин есть священник». Из всех таинств они призна-

вали только крещение, покаяние (исповедь) и иногда причащение, но отрицали таинство брака. Управление общиной и богослужение у беспоповцев осуществлялось выборными наставниками и начет- чиками.

Но этим раскол в старообрядчестве не ограничился. Почти сразу же беспоповцы (как, впрочем, и поповцы) распались на множество течений – толков или согласий. Самыми крупными и значительны- ми ответвлениями беспоповцев стали на стыке ХVII и ХVIII вв. поморский толк и федосеевцы (феодосиевцы). Пожалуй, наиболее широкое распространение поначалу имел поморский толк (помор- ское согласие), получивший свое название от поморов, обитателей Северной Руси, где было много его сторонников и где находилась их главная Выговская община во главе с братьями Андреем и Се- меном Денисовыми. Андрею Денисову принадлежал очень важный труд – «Поморские ответы» (1722) – обоснование идеологии бес- поповского старообрядчества.

Основателем федосеевского толка был Феодосий Васильев, чья биография оказалась связанной с Эстонией (об этом ниже). Это бы- ло более радикальное течение, чем поморское согласие: его сторон- ники были поначалу непримиримыми врагами самодержавия и его порядков, требовали крайнего аскетизма, полного отказа от брака.

Отношение к браку и к царской власти вскоре и стало предметом жарких споров у беспоповцев. Сначала поморцы и позже федосе- евцы все же согласились молиться за царя. С браком было слож- нее. Полный отказ от брака, как вынуждены были признать идео- логи беспоповщины, привел лишь к массовому «разврату» и «блу- ду». Им пришлось согласиться на «брачное сожительство», но без венчания в церкви.

Первые известные нам старообрядцы в Эстонии появились в

1680-е гг. Первопроходцем, по-видимому, был некий Тимолка с пятьюдесятью или более крестьянами, которых он увлек с собой за рубеж. За этим последовали новые группы старообрядцев, бежав- ших сюда с новгородских земель. Они поселились в Алутагузе в деревне Мустайыэ (русское название – Черная мыза или просто Черная), невдалеке от Нарвы. Мустайыэские старообрядцы под- держивали постоянные связи со своими новгородскими единоверца- ми. В 1692 г. до Новгорода дошли вести, что некто Иван Коломен- ский уговаривает здешних староверов вернуться на родину и при- соединиться к православной церкви. Новгородские старообрядцы на своем сходе решили послать в Черную мызу одного из своих наи-

более влиятельных деятелей – Феодосия Васильева, который и по- старался направить здешних старообрядцев на путь истины. В Нов- город Феодосий Васильев вернулся в 1694 г.

Чтобы больше уже не возвращаться к этому вопросу, несколько слов о дальнейшей судьбе мустайыэской обшины. В годы Северной войны, по приказу генерала Б. Шереметева, деревня Черная была сожжена русскими солдатами, а старообрядцы разогнаны. Но со временем многие из них вернулись на прежнее место, и в докумен- тах ревизии 1726 г. отмечается, что в Мустайыэ живут только «рас- кольники». По всей вероятности, это был единственный очаг ста- рообрядчества в Алутагузе; до какого времени он просуществовал, неизвестно.

Однако вернемся к Феодосию Васильеву (1656 или 1561–1711), выдающемуся деятелю старообрядчества. Он происходил из рода

«благородных дворян Урусовых». Отец его был свяшенником в Крестецком Яму в псковских пределах. Сам Феодосий начинал как православный свяшеннослужитель – диакон, но затем стал старо- вером, приняв имя Дионисия. Очень скоро он выдвигается в число выдаюшихся адептов старообрядчества, по сути, становится странст- вуюшим проповедником древнеправославной веры. Поездка в Эст- ляндию, на мызу Черная была немаловажным эпизодом в биогра- фии Феодосия Васильева. Сначала он действовал вместе с помор- цами, но затем разорвал с ними и создал свой «толк».

В 1699 г. из-за преследований старообрядцев на Руси Феодосий Васильев вынужден был бежать в Польшу, где создал две старовер- ческие обители – мужскую и женскую, объединявших свыше 1300 человек. В 1707 г. польские солдаты разрушили их. Между тем в России гонения на староверов несколько стихли. Феодосий решил вернуться на родину и при содействии А. Д. Меншикова получил разрешение создать старообрядческую общину в Великолукском уез- де и позже также на только что отвоеванных от Швеции эстонских землях – в Ряпина. Судьба великолукской общины оказалась печаль- ной: в 1711 г. в ней случилась страшная «моровая язва», и почти все ее обитатели скончались. Судьба ряпинаской общины была бо- лее удачной, правда, Феодосию Васильеву не пришлось быть свиде- телем ее успехов: в 1711 г. он был схвачен в Новгороде, помещен по приказу новгородского архиерея в тюрьму, где через четыре недели скончался явно от истязаний.

Еще до своего ареста, в 1710 г., Феодосий Васильев отправил в

Ряпина для организации там старообрядческого поселения своего

сына Евстратия и несколько братий. В «Житии Феодосия Василье- ва» Ряпина обрисована как во всех отношениях прекрасное место, где была плодородная земля, обширные лесные угодья и река, в которой много рыбы. После гибели Феодосия ряпинаские старове- ры, испытав немалые затруднения, смогли перевести тело покойно- го в новую обитель, и на его могиле на берегу речки Выбовки (Вы- ханду) была посажена берёзка.

Между тем ряпинаская обитель поначалу развивалась вполне ус- пешно. Для нужд многочисленной обшины были устроены мель- ница, кузница, сооружён ряд других хозяйственных построек. Обита- тели здешней обшины занимались хлебопашеством и рыболовством.

В конце концов хозяйство обители до такой степени разрослось, что пришлось прибегнуть к наёмному труду – к помощи батраков-эс- тонцев.

Однако с 1718 г. начались «компликации». Последовал донос вла- стям о том, что в обители скрываются беглые солдаты. Донос, как позже выяснилось, был ложным. Тем не менее в 1719 г. воинская команда разорила старообрядческое поселение в Ряпина. Обитатели её, предупреждённые в последний момент о готовящейся расправе, разбежались; некоторые были всё же схвачены, заключены в тюрь- му и подвергнуты пыткам. В 1722 г. ряпинаские скиты были унич- тожены окончательно. Имение Ряпина перешло во владение графа Лёвенвольде.

Сохранился любопытный рассказ о могиле Феодосия Васильева.

Около неё новые владельцы имения построили баню. И вот однаж- ды некий немец из числа служащих в имении, отправляясь мыться в баню, наломал веник из ветвей берёзы, росшей на могиле Феодо- сия. За это «кошунство» он был наказан Богом. После того, как не- мец попарился в бане этим веником, «в той абие час нача на нем быть великая свербота с гнойнымй струпы, яже разыдошася по всему телу его. Лекари же, врачеваше его ту с пол года, ничто же успеша, и во град Ригу отвезен бе, и тамо всячески врачеван, обаче ни малыя пользы обрете, но паче в горшая прииде, и тако два лета люто страдав, умре, дерзости своей горький суд восприем».

Дальнейшую историю старообрядческих общин в Причудье мы излагаем в основном по исследованию Елизаветы Владимировны Рихтер «Русское население западного Причудья» (1976).

Можно предполагать, что часть убежавших из Ряпина при раз- громе обители в 1719–1722 гг. старообрядцев осела в близлежа- ших местах Причудья. Сохранились сведения, что первые старове-

77

ры на западном побережье Чудского озера появились близ Посада Черного (Муствеэ) еще в конце ХVII в. Но поселения старообряд- цев в здешнем крае все же создаются именно после разгрома ряпи- наской обители. Более или менее достоверные сведения об этом относятся уже к 1730–1740-м гг., с этого времени известно о старо- обрядческих общинах в ряде деревень Причудья, в частности, в Ки- кита, где в 1740 г. прибывшим из Новгорода купцом Никитиным была построена староверческая моленная.

Пополнение старообрядческих общин в Причудье шло постоян- но на протяжении всего ХVIII и начала ХIХ вв. Это были в основ- ном федосеевцы. Они приходили сюда, в Эстонию, разными путя- ми и из разных регионов и даже разных стран. С юга сухопутным путем прибывали староверы из Польши и Латгалии. С востока, че- рез Чудское озеро, летом в ладьях, зимой по льду, – старообрядцы из России, главным образом из Новгородской и Псковской губер- ний. Перевалочным пунктом для них служил остров Межа (Пийри- саар) на Чудском озере, где также рано стали селиться старообряд- цы. Был еще и третий – северный – путь: через Нарову и Алутагу- зе. Этим путем шли не только старообрядцы, но и иные категории беглецов из России – крепостные крестьяне, беглые солдаты и т. д. Причем порою здесь сталкивались два идущих в разных направле- ниях потока: один, состоявший главным образом из русских, шел с востока на запад, второй, состоявший преимущественно из эстон- ских крестьян, – с запада на восток. И те, и другие искали в чужих краях лучшей доли. Власти устраивали облавы на них, выставля- лись воинские кардоны на берегах Наровы, но без особого успеха. В Раннапунгерья держал корчму русский по фамилии Перфильев, он всячески помогал беглецам.

Впрочем, при рассмотрении истории старообрядцев в Эстонии нельзя сбрасывать со счета и гипотезу Федора Савихина и Аарне Касикова. Старообрядцами могли становиться и поселившиеся здесь уже ранее, еще до раскола, русские. Оторванные от своей этниче- ской родины, они проживали мелкими группами преимущественно в восточной части края и вследствие отсутствия здесь православ- ных церквей вынуждены были жить по принципам, которые были положены в основу беспоповского старообрядчества. Они также могли пополнять ряды староверов в Причудье.

Что же привлекало сюда, в Причудье, староверов? Что способст- вовало появлению здесь в ХVIII в. старообрядческих деревень и общин?

Причудские деревни находились на окраинных неплодородных землях. На них никто особенно не претендовал. Здесь почти не бы- ло больших богатых имений. Владельцы же малых усадеб и управ- ляющие казенными мызами в этом малолюдном крае были рады любому, кто готов был платить денежный оброк за землю, за право рыбной ловли в озере. Они поэтому не склонны были принимать какие-то репрессивные меры против староверов, исправно платив- ших подати.

Для старообрядцев вообще очень характерна взаимоподдержка, взаимопомощь. Поселившиеся здесь ранее старообрядцы всегда го- товы были принять новых своих единоверцев, помочь им обустро- иться, ни при каких обстоятельствах не выдавали их властям. Остзейский генерал-губернатор Ф. О. Паулуччи еще в 1827 г. жало- вался, что все розыски беглецов и дезертиров в старообрядческом крае обречены на неудачу.

Третьим, не менее важным обстоятельством, привлекавшим в Причудье сторонников древнеправославия, была имевшаяся здесь возможность для них уберечь свои религиозные устои. Здесь их никто особенно не преследовал. Немецкие помещики и местные эстонские крестьяне были лютеранами, их мало интересовали про- блемы «русской веры». Надзор же властей и православного духо- венства из Дерпта и Пскова был нерегулярен и слаб.

Как следствие, на период 1740–1790-х гг. приходится строительст- во моленных в деревнях Воронья (Варнья), Кольки (Колкья), Казе- пель (Казепя), Красные Горы (Калласте), в Посаде Черном (Муст- веэ). К началу ХIХ в. здесь мы уже имеем дело с вполне сложив- шейся структурой старообрядческих общин. В 1782 г., если верить официальным данным, в деревнях Причудья проживало 811 русских; реально число их было, вероятнее всего, больше.

Поскольку мы решили сконцентрировать весь материал о старо- обрядцах в Эстонии в одном подразделе, то остановимся хотя бы вкратце и на позднейшей судьбе их общин в Причудье.

С начала ХIХ в, важным центром старообрядчества становится Дерпт. Здесь в 1803 г. была открыта моленная и вскоре при ней ста- роверческая школа. Старообрядцы регулярно и вполне успешно под- купали полицию, без труда приписывались к местным городским (мещанским) общинам и, несмотря на все официальные запреты, совершали свои обряды и богослужение. Дерптские староверы (как, впрочем, и причудские) поддерживали связи с рижской старооб- рядческой общиной, которая стала считаться главной в Остзейском

79

крае. Сохранялись и старые контакты с псковскими федосеевцами. Отметим, что в ХIХ столетии небольшая старообрядческая община была и в Ревеле, там существовала и староверческая моленная.

В ХIХ в. миграция староверов постепенно сокращается. Причуд- ское русское население в основном увеличивается за счет естест- венного прироста, но так или иначе оно растет: в 1820 г. в дерев- нях Причудья проживало 2700 русских, в 1846 г. – 4600.

Активная деятельность старообрядцев в крае с 1820-х гг. стала вызывать беспокойство властей, и они предпринимают контрмеры. Преследования староверов особенно усиливаются в царствование Николая I. В 1820-е гг. в деревне Нос на казенные средства строится православный храм. Здешний священник А. Орлов начинает весь- ма энергично бороться со старообрядцами, пишет доносы властям. Со старообрядческих моленных снимают колокола, конфискуют иконы, с 1834 г. отбирают у наставников метрические книги и т. д. К середине 1840-х гг. почти все старообрядческие моленные были закрыты; в Причудье осталась одна моленная – в Казепели.

Впрочем, во второй половине ХIХ в., в более либеральных усло- виях, установившихся в России, репрессивные меры властей про- тив раскольников ослабевают.

Надо еще отметить, что с середины ХIХ в. в среде староверов на- чинается отход от федосеевцев и распространение поморского со- гласия. Небольшое число поморян и раньше проживало в Причудье, но все же абсолютное большинство местных старообрядцев состав- ляли федосеевцы. Теперь положение меняется. В конце ХIХ в. толь- ко в двух деревнях, частично и в Посаде Черном сохранились фе- досеевские общины со своими моленными.

До сих пор у нас шла речь только о старообрядцах Причудья. Но в крае, помимо староверов, все же проживали и русские православ- ные крестьяне и рыбаки. Были даже деревни – Логозы (Лохусуу), Ротчина (Роотсикюла), Нос (Нина), – где православные составляли подавляющее большинство, в других же преобладали староверы. Они, как правило, старались не поддерживать каких-либо близких отношений с православными, браки между ними были редчайшим исключением. С середины ХIХ в. усиливается приток эстонцев в Причудье, которых привлекали сравнительно низкие цены на зем- лю в крае. В результате создается довольно пестрая картина здеш- него народонаселения.

У причудских русских, как старове- ров, так и православных, пахотной зем- ли было мало, к тому же она здесь не- плодородная, поэтому главным их заня- тием стало рыболовство, тем более, что поначалу в Чудском озере было много

рыбы. Мужчины занимались и отходничеством, т. е. отправлялись на работу в другие местности, чаще всего как мастера строитель- ного дела – в качестве каменщиков, плотников. Уже в 1830-е гг. почти половину жителей деревни Колкья составляли каменщики, штукатуры, плотники, маляры, печники, уходившие из деревни на всё лето. Отправлялись они обычно артелями, реже – небольшими компаниями. Причудские мужчины зарабатывали также на извозе – на перевозке грузов по озеру и впадающим в него рекам. Причуд- ские же женщины занимались прежде всего огородничеством, в особенности разведением лука, чем они успешно занимаются и в наши дни – за этим стоит прочная многолетняя традиция. Выращи- вались также цикорий, капуста, морковь, другие овощи. В зем- лепашестве примерно половину всех посевных площадей зани- мал картофель.

Причудские русские деревни очень отличались уже по своему внешнему виду от эстонских. В эстонских деревнях господствует хуторская система, в Причудье дома и приусадебные участки за ни- ми располагались один возле другого по обеим сторонам длинной улицы. Такой облик русские деревни Причудья сохранили вплоть до наших дней, причём часто одна деревня сразу же переходит в другую. В старообрядческих поселениях царил особый быт, господ- ствовали своеобразные нравы, обычаи, обряды. Причудье состав- ляло уже в ХVIII–ХIХ вв. отдельный этнографический регион в Эстонии.

Старообрядцы каждой деревни образовывали религиозную общи- ну, которая выбирала себе наставника и старшину. Наставниками были обычно наиболее грамотные люди не моложе 40 лет. Избран- ный обществом наставник утверждался в своей должности после благословения его старшим наставником. Деятельность наставни- ков заключалась в устройстве моленной, ведении «шнуровых» (мет- рических) книг, в исполнении крестин, похорон.

В моленную полагалось ходить в особой одежде. У мужчин это был азям – длинная распашная верхняя одежда из тёмной ткани, подпоясанная кушаком. Женщины носили сарафан-подрясник и обя- зательно покрывали голову большим платком, заколотым булавкой

на шее. При богослужении использовались лестовки и подручник.

Лестовки – старинная разновидность четок, плетеная кожаная лента с нашитыми на нее поперечными валиками и бусинами. По лестов- ке отчитывали молитвы и поклоны перед иконой. Подручник (под- рушник) – небольшой прямоугольный коврик, который в моленной кладут перед собой. На него при земных поклонах опираются ру- ками. В моленной обычно при богослужении дети располагались впереди, мужчины стоят по правую сторону, а женшины – по ле- вую. Основные церковные праздники у старообрядцев были те же, что и у православных вообще: Пасха, Троица, Рождество Христо- во, – да и обычаи, связанные с этими праздниками, в целом, одина- ковы. Отмечались и престольные праздники, дни святых, в особен- ности высоко почитаемого Николая Чудотворца.

Были и семейные праздники. Хотя беспоповцы и не признавали церковного брака, но все же сторонники поморского толка к началу ХIХ в., а федосеевцы – к середине столетия уже не отрицали брач- ной жизни и не отказывались от свадебных празднеств. Главным считалось согласие жениха и невесты и родительское благослове- ние. Браки заключались главным образом среди жителей своей де- ревни. Свадьбы обычно играли зимой. Свататься шли мать жениха и братья. Свадьбы происходили вскоре после сватанья, имелся и свой церемониал, включавший девичник, привоз сундука с при- даным невесты в дом жениха, разнообразный ритуал самого сва- дебного дня с опеванием молодой пары и затем послесвадебные празднества.

Главой семьи (кстати, весьма прочной – разводы были крайне редки) признавались отец, свекор и свекровь. Семьи староверов бы- ли многодетными. Детям часто давались еще и в ХХ в. редкие ар- хаические имена вроде Ферапонта, Мастридия, Еликаниды, Хионии.

У обряда крещения были свои правила.

Очень значимым был обряд похорон. В доме, где лежал покойник, над ним беспрерывно трое суток читали молитвы. На похороны съезжались не только родственники, но приходили отдать умерше- му долг все жители деревни и знавшие его люди из соседних дере- вень. После похорон устраивался поминальный обед для наставни- ка с певчими, для родственников и соседей. На третий, девятый и сороковой день после похорон происходили панихиды.

У причудских старообрядцев считалось грехом есть из одной по- суды с «иноверцами», поэтому в их домах имелась посуда «для своих» и «для чужих». Под запретом были табак, курение. Перво-

начально не допускали и чай – основным напитком был квас. Но в ХIХ в. причудские староверы стали заядлыми «чаехлебами», пили горячий чай из самовара по нескольку раз в день, причем воду для него старались брать чистую – из озера. Пристрастие к чаю оправ- дывали тем, что здешние жители едят много рыбы, а рыбная пища вызывает жажду. Соблюдение постов было обязательным.

Для тех, кто желает подробнее познакомиться с обычаями и об- разом жизни старообрядцев Причудья в прежние времена, реко- мендуем обратиться к указанным в библиографии в конце книги трудам Е. В. Рихтер и Г. М. Пономаревой. Эти работы широко ис- пользованы и при написании данного раздела.

Уровень грамотности старообрядческого населения был выше, чем у русских православных крестьян. Обычно староверы сами обу- чали своих детей грамоте, умению читать тексты на церковносла- вянском языке. В начале ХIХ в. кое-где (например, в Дерпте) воз- никают старообрядческие школы, но в 1832 г. они были запрещены и закрыты. Вместо них власти стали создавать в причудских селах православные церковно-приходские школы. Однако староверы от- казывались отдавать своих детей в эти школы по религиозным со- ображениям. В защиту староверов и их школ, между прочим, в

1860-е гг. выступил Н. С. Лесков, вообше интересовавшийся при- балтийскими староверами.

Как следствие создавшегося положения, в причудских деревнях, где проживали старообрядцы, стали возникать тайные «тётенькины школы». В каждой деревне одновременно действовало по нескольку таких домашних школ. Учителем в них мог быть любой житель де- ревни, хорошо знавший богослужебные книги и располагавший вре- менем; большей частью это были грамотные женшины – тётеньки.

Обучавшиеся собирались у них на дому.

Старообрядцы Причудья высоко ценили старинные книги и не жалели средств на приобретение в Москве и Петербурге дорогих книг «старого письма», переписывали их. Искусство переписки книг у причудских староверов дожило до ХХ века.

В 1958 и 1960–1961 гг. сектором древнерусской литературы Пуш- кинского Дома (Института русской литературы АН СССР в Ленин- граде) проводились археографические экспедиции в Причудье для розыска и приобретения старинных, в первую очередь, рукописных книг. В экспедициях, возглавляемых Ю. К. Бегуновым, принимали участие замечательный знаток старообрядческой культуры из Риги И. Н. Заволоко и, в ту пору аспирант, будуший академик А. М. Пан-

ченко. Участники экспедиции обошли почти все старообрядческие деревни и поселки и приобрели в Причудье свыше 120 рукописных книг ХV–ХХ вв., составивших Причудское собрание древнехрани- лища Пушкинского Дома. В частности, были найдены Минея (бо- гослужебная книга) и служебники конца ХV – начала ХVI в., пи- санные архаическим полууставным письмом, лицевые (с красочны- ми миниатюрами) древнерусские сочинения, сборники древнерус- ской духовной поэзии, переложенной на музыку, а также сборник повестей ХVII в., список «Поморских ответов» и другие рукопис- ные книги. Участники экспедиций 1958–1961 гг. выявили и целый ряд интереснейших частных собраний рукописных и старопечатных книг, а также произведений древнерусского искусства. Ценные ру- кописи хранились и в старообрядческих обшинах Рая, Микитамяэ, Тарту, Калласте, Колкья, Березья, Желачка (Пийрисаар).

Найденные в этих экспедициях рукописные книги, в числе проче- го, указывали и на существование своеобразной причудской школы письма и орнамента ХVIII–ХХ вв., выросшей на основе поморского письма и орнамента. Археографам удалось приобрести в Причудье картонные дошечки с металлическими нитями (так называемые ти- раксы), а также гусиные перья, которые использовались в Причу- дье для переписки книг еще в начале ХХ в. К числу наиболее инте- ресных находок экспедиций относятся сборники конца ХIХ – нача- ла ХХ в., писанные красногорским (калластеским) головщиком (руководителем церковного хора, регентом) Андреем Яковлевичем Баранцевым.

В Причудье вплоть до середины ХХ в. сохранялись традиции ста- ринного иконописания, работали знаменитые иконописцы (Г. Е. Фро- лов и др.). но о них мы подробнее расскажем, когда будем рас- сматривать народную культуру русских в Эстонии в ХХ в.

Северная война стала важнейшим со- бытием в истории России начала ХVIII в., событием. судьбоносным для всей стра- ны.

Фактически решался вопрос о буду- щем российского государства, Россий-

ской империи, созданной Петром I. Без выхода к Балтийскому морю, без тесных и постоянных связей с Западом она не могла нормально функционировать и развиваться. События же Северной войны ока-

зались неразрывно связанными с Прибалтикой и, в частности, с

Эстонией.

О значении этих событий для россиян свидетельствует тот факт, что они нашли отражение и в русском фольклоре, и в русской пе- риодической печати, в публицистике, в церковных проповедях, в

«похвальных словах» (образцах ораторского искусства ХVIII в.), и в собственно художественных произведениях.

В фольклоре события Северной войны прежде всего нашли отклик в исторических песнях. В основу песни о битве под Красной Мы- зой и допросе Шереметевым пленного шведского майора, извест- ной в нескольких редакциях, положено сражение русского войска под командованием Б. П. Шереметева под Эраствере (Эрестфер) в южной Эстонии в 1702 г. Это фактически была первая победа рус- ских над шведами в Северной войне. В песне рассказывается о пле- нении русскими шведского майора, который на допросе всячески преувеличивает силы шведов, но ему не удается обмануть Шере- метева и Петра I. Начинается битва, где шведы терпят полное по- ражение, русские преследуют убегающих шведов «до самого горо- да до Дерпта».

Исторической основой песни о взятии Колывани–Ревеля было взятие русскими войсками в 1710 г. Ревеля, но сюжет ее и цен- тральный персонаж – шведская королевна – вымышленные. Завер- шаюший и главный эпизод песни – штурм Ревеля и покорение го- рода русскими (хотя на самом деле никакого штурма не было):

Уж как белый царь к городу тодстутает, И он шанцы-батарей отбивает,

В белокаменну стену стреляет, А в город армию свою впускает,

И он шведские караулы все снимает,

Он российские караулы расставляет.

Ученые-фольклористы отмечают, что эти песни отличаются от тра- диционных образцов данного жанра русского устного народно-поэти- ческого творчества, в них появляются новые для исторической пес- ни черты: лиризм, попытка раскрыть внутреннее состояние героя.

В эстонском фольклоре есть особый жанр исторических преданий, которых, правда, немного. Любопытно, что наиболее часто героя- ми исторических преданий эстонцев являются Петр I и Карл ХII.

Первая русская печатная газета «Ведомости» начала выходить по указу Петра I с января 1703 г. в Петербурге, Она мало напоминала современные газеты: ее характеризовал маленький формат (поло- вина тетрадного листа) и тираж (100–200 экземпляров), выходила она нерегулярно. На страницах газеты в основном печаталась ин- формация о текуших событиях. В 1703–1719 гг. в «Ведомостях» поя- вилось 60 сообщений из Эстонии; больше половины из них касались событий Северной войны, прежде всего взятия ливонских городов. Целый номер (№ 19) за 1710 г. был посвящен покорению Ревеля. Часть этого номера лично написал Петр I. Но есть сообщения и из области торговли.

Официальной российской историей Северной войны была «Книга Марсова, или воинских дел от войск царского величества россий- ских во взятии преславных фортификаций и на разных местах храб- рых баталий, учиненных над воиски его королевского величества швейского» (С,-Петербург, 1713). В ней приведены «журналы» или

«поденные записи» о боевых действиях со схемами сражений, кар- тами, рисунками, с подробным перечислением военных трофеев. Видное место в «Книге Марсовой» занимают реляции о взятии Юрьева, Нарвы, Пернова (Пярну), Аренсбурга (Курессааре) и Ре- веля. Это фактически образцы тогдашней публицистики.

Собственно, той же публицистикой в петровскую пору зачастую были и церковные проповеди – образцы тогдашнего ораторского искусства. Авторы проповедей первой четверти ХVIII в. в своих произведениях нередко обращались к животрепещущим вопросам современной политической, государственной, военной жизни стра- ны. В частности, в проповедях и похвальных словах Феофана Про- коповича, наиболее крупного писателя той поры, часто встречает- ся обращение к событиям Северной войны.

Феофан Прокопович (1681–1736) был не только писателем, он был и крупным церковным, политическим и государственным деятелем, сподвижником Петра I, автором трудов по богословию, филосо- фии, истории, теории поэтики и красноречия. В 1718 г. он назнача- ется епископом псковским и нарвским (с 1720 г. – архиепископ), хотя проживает в Петербурге, претворяя в жизнь реформу право- славной церкви в Российской империи. В 1719 г. Ф. Прокопович совершил большую поездку по своей епархии, в которую входила и только что завоеванная Эстония. Он посетил Ревель, Дерпт, Нар- ву, побывал в Альбу, где находилось учебное заведение для дворян- ских сирот, привлекшее внимание епископа. Побывал он и на мызе Ряпина, и в поселении старообрядцев, которых епископ, впрочем,

не обнаружил – они уже разбежались, спасаясь от репрессий. Во время этой поездки Ф. Прокопович, страстный книголюб, купил в Нарве и Ревеле около трёхсот книг по разным областям знания. Он сумел добиться распоряжения Петра I о выдаче ему конфискован- ных военными при взятии Дерпта книг, хранившихся в это время в Пскове. Их было около двух с половиной тысяч, и они значитель- но обогатили библиотеку Феофана Прокоповича.

В 1725 г. Ф. Прокопович написал «Повесть о смерти Петра Вели- кого» – своего рода некролог царя-реформатора. Он сам перевёл его на латинский язык и напечатал в Ревеле в 1726 г. вместе с над- гробным словом на смерть императора. Это была первая известная нам книга русского автора, вышедшая в свет в Эстонии.

С Эстонией биографически были связаны и другие духовные пи- сатели и проповедники начала ХVIII в. Так, весьма известный ли- тератор и проповедник Гавриил Бужинский с 1718 г. был иеромо- нахом российского флота и 27 июля этого года произнёс в Ревеле

«Слово в воспоминание морской победы у Ангута» (имеется в ви- ду знаменитое морское сражение летом 1714 г. у полуострова Ган- гут во время Северной войны, где русский флот одержал первую крупную победу над шведами). Другой не менее известный духов- ный писатель Симон Кохановский в 1720–1721 гг. служил в Ревеле и вслед за тем в Нарве, как и Г. Бужинский, иеромонахом. Известно его «Слово, произнесенное в день Благовещения в Ревеле 1720 г.».

Оно по-своему примечательно как обличение раскольников, посе- лившихся в крае. Впрочем, это не только памятник антираскольни- ческой литературы. Проповедь С. Кохановского одновременно – оправдание и прославление преобразований Петра I, утверждение того, что служение царю и отечеству – высший долг каждого и что раскольники, отказываюшиеся служить государству, совершают ве- личайший грех.

Обращение к событиям Северной войны в Эстонии мы находим и в произведениях, которые, с нашей современной точки зрения, уже, без всякого сомнения, относятся к области художественной литера- туры – к поэзии или драматургии (напомним, что в начале ХVIII в. границы между собственно художественной литературой и «деловой письменностью» ешё оставались весьма расплывчатыми). Из поэти- ческих жанров тут в первую очередь надо назвать канты. Канты (от латинского слова nto – песня) – это вид словесно-музыкального непрофессионального искусства в России первой половины ХVIII в., объединяющий многочисленные разновидности «книжных» (не на- родных) песен: духовных, панегирических, любовных, застольных,

87

сатирических и др. Канты как бы объединяют поэзию с музыкой.

Поэтика и стиль кантов идут не от народной песни, а от литератур- ных текстов. Однако в отличие от новой книжной поэзии канты бытовали во многих вариантах, записывались в рукописные песен- ники. Это чаще всего произведения безымянных авторов из сред- них слоев городского населения.

Известны «Канты на взятие Нарвы» (или попросту «Нарва», 1704) неизвестного автора, воспеваюшие взятие штурмом города русски- ми войсками:

Крепкие стены Нарвы, аки Трои, Суть сокрушенны от Роской зброи;

Стенет ныне При кончине, Швед проклятый Паде спятый.

Днесь, днесь, днесь

Днесь виват!

Некоторые разъяснения к тексту: зброи броня, оружие; спятый

отбитый, потоптанный; днесь – ныне, теперь, сегодня.

Известны и драматургические произведения, посвящённые собы- тиям Северной войны. В честь взятия Нарвы школьным театром Сла- вяно-греко-латинской академии в Москве в феврале 1705 г. была поставлена драма «Свобождение (т. е. Освобождение – С. И.) Ли- вонии и Ингерманландии». Полное название пьесы в духе того вре- мени несравнимо более длинное. Она относится к особому жанру барочной школьной драмы, пришедшему на Русь в ХVII в/ с Запада/

Напрасно мы стали бы искать в тогдашних драматических произве- дениях точных «реалистических» картин войны, завоевания Ливо- нии. В школьной драме действующими лицами являются аллегори- ческие персонажи, взятые из античной мифологии или христианской символики. При их изображении на сцене авторы драм обычно прибегают к эмблемам. Так, Лев обозначает Шведское королевство (на гербе Швеции львы), Орёл – Российское государство Петра I, поскольку гербом России был двуглавый орёл, и т. д. Но всё же в школьной драме петровской эпохи большинство действующих лиц – аллегории политические. Это сами страны – Ливония и Ингерман- ландия, похищенные Львом и освобождающиеся от «хишения не- праведного» Орлом, «ревностью росской». Действие осложняется

множеством других аллегорий и символов, при этом античные ми- фологические образы (Зевс, Феб, Марс) соседствуют с библейским Моисеем, освободившим израильтян от фараона. Проводится парал- лель между подвигом Моисея и подвигами Петра I.

Текст пьесы не сохранился. Содержание её известно по програм- ме-либретто, отпечатанной в Москве в 1705 г. небольшим тиражом.

Собственно, эта пьеса подводит нас к ещё одному синтетическому виду искусства – к триумфальным воротам или аркам, которые в на- чале ХVIII в. принято было сооружать в городах России в честь во- енных побед. В этих в высшей степени своеобразных памятниках искусства, до нас не дошедших, но хорошо известных по описаниям и старинным рисункам, соединялись архитектура и живопись, скульп- тура и литература. Дело в том, что арки украшались статуями, кар- тинами аллегорическо-мифологического содержания и поэтически- ми надписями в том же стиле. Поскольку аллегорический смысл этих нарисованных или выставленных в виде скульптур образов, как и надписей, чаще всего был непонятен широкой публике, то в отдельных случаях выпускались брошюры с их объяснением. Мно- гие победы над шведами в Прибалтике, одержанные русским вой- ском, были отмечены в Петербурге и в Москве такими «торжест- венными вратами». Известно, что триумфальная арка (или ворота) была и в Нарве.

Здесь мы подошли к вопросу о русском элементе в архитектуре и изобразительном искусстве Эстонии ХVIII в. вообще. В этой связи, в пер- вую очередь, надо назвать Екатери- нентальский дворец в Ревеле (дворец Кадриорг с парком).

Конечно, было бы недопустимым преувеличением считать Кад- риорг образцом только русского искусства – это пример «мульти- культурного», интернационального искусства, но в нём есть и рус- ский элемент.

Строительство Екатеринентальского дворца началось в 1718 г. по распоряжению Петра I и по проекту приглашённого им из Италии архитектора Николо Микетти. Царь лично следил и за созданием проекта дворца, и за его сооружением, которое осушествлялось, глав- ным образом, русскими строителями, как специально привезённы-

ми для этого из псковских и новгородских краёв, так и солдатами ревельского гарнизона. Посколъку Н. Микетти был занят на много- численных стройках в Петербурге и в его окрестностях, то он редко бывал в Ревеле. Реалъно строителъством руководил с июня 1720 г. его помощник – Михаил Григоръевич Земцов (1686–1743), впо- следствии один из выдаюшихся русских зодчих ХVIII в., главный архитектор Петербурга. М. Земцову, в свою очередъ, помогал Гри- горий Небольсин, сменивший его на посту руководителя строителъ- ством дворца в 1724 г. В сооружении дворца и в отделке его поме- шений, в частности, прекрасного парадного зала, участвовали ме- стные, а также итальянские, русские, скандинавские мастера. Из русских мастеров можно отметитъ лепных дел подмастерья Степа- на Иванова (хотя главным был ревельский лепных дел мастер Ма- тиас Зейдтингер) и двух петербургских квадраторов (так называли живописцев, расписывавших стены и потолки алъфреско) Исаака Фокина и Архипа Кириллова. Душой создания великолепного пар- ка Кадриорг был садовник Илья Сурмин. Кстати, и позже при мно- гочисленных ремонтах и переделках дворца в них участвовали русские мастера, в частности, в 1790-е гг. мастер-скулъптор Иван Иванов. Дворец и большая частъ парка составляют единый дворцо- во-парковый ансамблъ Кадриорга, который, в основном, был завер- шён к середине 1730-х гг., хотя доделки продолжалисъ и позже.

Дворец в Кадриорге, построенный в стиле позднего италъян- ско-французского барокко, является одним из интереснейших памят- ников архитектуры не толъко Эстонии, но и всей Северной Европы.

Это один из первых барочных интерьеров в России, синтез скульп- туры и живописи. Дворцово-парковый ансамблъ Кадриорга явился в значителъной мере образцом для других того же рода ансамблей в Эстонии.

Великолепный архитектурный ансамблъ старой Нарвы в стиле среднеевропейского барокко, относящийся в основном к ХVII в. и почти полностъю уничтоженный в годы Второй мировой войны, также включает некоторые русские элементы. Этому Нарва обязана крупному русскому архитектору, родом италъянцу из Швейцарии Доменико Трезини, строителю Петропавловского собора и крепости в Петербурге и ряда других зданий в столице. Д. Трезини находился в Нарве в 1704 г., участвовал в сооружении деревянных триумфалъ- ных ворот в честъ победы русской армии, о которых мы уже упо- минали. Исследователъ истории архитектуры Нарвы Олег Коченов- ский связывает с деятельностъю Д. Трезини в Нарве перестройку средневековой церкви Иоанна Иерусалимского в православный храм,

а также строительство дворца Петра I (оба здания погибли в 1944 г,). Переделка старинной церкви в православный Спасо-Преображен- ский собор привела к созданию нового интересного интерьера с уни- кальным иконостасом, выполненным в стиле высокого барокко. О. Коченовский допускает, что в создании этого иконостаса мог уча- ствовать выдаюшийся русский зодчий и живописец И. Зарудный (о нём подробнее ниже). В интерьере Преображенского собора, в его трёхчастном иконостасе были объединены работы русских, италь- янских и местных, главным образом немецких, мастеров. Это ред- чайший для православных храмов России феномен. К сожалению, иконостас Преображенского собора, уничтоженный в последнюю войну, по существу, никогда не был объектом специального иссле- дования.

О. Коченовский обратил внимание и на то, что в ансамбле Петро- павловской крепости в Петербурге чувствуется влияние нарвского оборонительного зодчества, а в архитектуре первых строений новой российской столицы можно увидеть сходные черты с архитектурой старой Нарвы, что особенно заметно в порталах главных входов, Отметим, что основной период работы Д. Трезини в Петербурге следует за нарвским.

Возможно, что Д. Трезини принимал участие и в строительстве дворца Петра I в Нарве, начатом в 1708 г. Это было интересное в архитектурном отношении здание с характерными чертами рус- ского барокко начала ХVIII в., с подъёмным на цепях мостом, по- средством которого можно было попасть прямо из дворца через Тёмные ворота на пристань. Плафоны дворца расписывал русский живописец Федор Васильев, который был одним из первых худож- ников Петербурга.

Заметим, что стиль барокко сравнительно слабо представлен в цер- ковной архитектуре Эстонии ХVIII в., и, пожалуй, наиболее при- мечательные образцы этого стиля у нас – это православные храмы, в частности, Екатерининская церковь в Пярну, построенная в 1764–

1768 гг, по проекту П, Егорова.

С упоминавшимся выше И. Зарудным связан наиболее выдаю- шийся памятник русского искусства ХVIII в. на территории Эсто- нии – иконостас Преображенского собора в Ревеле. Первоначально это была церковь католического цистерцианского женского мона- стыря Св. Михаила. После Реформации и установления шведской власти она стала шведской гарнизонной церковью. После сдачи Ревеля русским, по распоряжению А. Меншикова, храм был пре-

образован в 1716 г. в русскую православную гарнизонную церковь, а с 1732 г. – в Преображенскую, уже не являвшуюся храмом толь- ко для военных, для православной церкви необходим иконостас. В

1717 г. он был заказан известному русскому зодчему, живописцу и скульптору И. Зарудному.

Иван Петрович Зарудный был родом с Украины, с конца 1690-х гг. поселился в Москве и с 1701 г. находился на царской службе, поз- же руководил Палатой изуграфств исправления с весьма широки- ми функциями, в число которых был и надзор за иконописанием.

Уже в Москве И. Зарудный руководил сооружением ряда зданий, в которых воплощены сушественные особенности нового переход- ного периода в русской архитектуре, сочетающие традиционные приёмы конца ХVII в. с новыми. Позже по его проектам были соз- даны выдаюшиеся храмовые сооружения в Петербурге и его окре- стностях, среди которых особенно выделяется иконостас Петро- павловского собора, усыпальницы российских императоров.

«Подобно большим древнерусским зодчим и великим масте- рам Возрождения, Зарудный работал во всех областях изобразительного искусства, будучи одновременно архитектором, скульптуром, декоратором и прикладником... Иконостасы Зарудного представляют собой образцы одновременно архитектуры и скульптуры, – писал академик Игорь Грабарь, специально занимавшийся изучением творчества И. П. Зарудного. – Подводя итог трудам и дням И. П. Зарудного, приходишь к выводу, что по яркости и многогранности дарования, по силе воображения, по чувству современности и новизны, а также по великой образности своих созданий он напоминал мастеров эпохи Возрождения».

И. П. Зарудный создал проект иконостаса Преображенской собор- ной церкви в Ревеле. Над претворением в жизнь этого проекта в Москве работал большой коллектив мастеров, включавший 29 ико- нописцев, 8 живописцев, 9 золотарей, золотых дел мастеров, 7 рез- чиков по дереву и 2 плотников. Работой по созданию иконостаса руководил известный мастер Иван Чернавский, ему же принадле- жит ряд икон в иконостасе. Известны авторы и некоторых других икон (Андрей Нестеров, Андрей Меркурьев, Филипп Артемьев). К

1720 г. иконостас был готов, но перевезён в Ревель лишь в середи- не 1720-х гг. Торжественное же освещение Преображенской церк- ви состоялось 12 ноября 1732 г.

Иконостас Преображенской церкви в Ревеле, наряду с иконоста- сом Петропавловского собора в Петербурге, принадлежит к числу лучших, вершинных, наиболее выдаюшихся творений И. П. Заруд- ного. Одновременно это один из шедевров русской скульптуры эпо- хи барокко начала ХVIII в. В нём изящно сочетаются черты тради- ционного русского церковного искусства с новыми, пришедшими с Запада. К счастью, этот памятник русского искусства сохранил- ся, дошёл со сравнительно небольшими позднейшими «исправле- ниями» до наших дней. Сейчас в нём храм Эстонской Апостольской православной церкви Константинопольского патриархата.

Одним из первых памятников скульптуры классицизма в Эстонии является мраморное надгробие русского адмирала Самуила Грейга в Домском соборе в Таллинне. Адмирал С. Грейг (шотландского про- исхождения) был героем войн с Турцией и Швецией, в частности, под его командованием российский флот разгромил в 1788 г. швед- ский в Финском заливе у острова Гогланд (Суурсаар). Между про- чим, в этом же году, по инициативе адмирала, в Ревеле создаётся Морской интимный кружок, который должен был на дружеской основе объединить русских офицеров и служащих морских ведомств, находившихся в главном городе Эстляндии. Это было единственное русское культурное объединение в городе. Всё в том же 1788 году С. Грейг скончался. Памятник ему был заказан императрицей Ека- териной II. Проект надгробия был сделан знаменитым петербург- ским архитектором Джакомо Кваренги, автором проекта Смольного института в столице. Надгробие представляет собой копию антич- ного храма с фигурами двух крылатых ангелов с опущенным факе- лом и лавровым венком в руках. Боковые стороны саркофага укра- шены фигурами плачущих женшин. Имя скульптора, изваявшего монумент, неизвестно. Эстонский искусствовед В. Вага высказал предположение, что он мог принадлежать известному русскому скульптору тех лет Ивану Петровичу Мартосу. По своему стилю памятник близок к скульптурным работам И. П. Мартоса и его школы. Но вопрос об авторе скульптур памятника всё же остается открытым.

Была ешё одна область, где уже в первой половине и в середине ХVIII в. наметились российско-эстонские связи, которые можно охарактеризовать как творческие. Они относятся к области науки.

В ХVIII в. очень актуальным для рус- ских учёных-историков стал вопрос о генезисе русских, о происхождении рус- ского государства. Господствовала тео-

рия о том, что русские произошли от смешения обитателей терри- тории древней Руси – сарматов и скифов. Правда, в вопросе о том, кого надо понимать под сарматами и скифами, ясности не было и вокруг этого вопроса шли споры. Один из первых русских истори- ков новейшего времени В. Н. Татищев считал, что сарматы – это угро-финские племена, и он даже начал изучать финский и эстон- ский языки. В своей «Истории Российской» В. Н. Татищев писал: «Сарматского лексикона достать не мог, но... из вокабул финских и естляндских выбрав, лексикон сам сочинил».

Великий русский ученый М. В. Ломоносов, как известно, прояв- лявший живой интерес и к историографии, в своих трудах по исто- рии России, говоря о происхождении русских, придерживался дру- гой точки зрения: «Славяне и чудь по нашим, сарматы и скифы по внешним писателям были древние обитатели в Россий. Единородство славян с сарматами, чуди со скифами для многих ясных доказательств неоспоримо». М. В. Ломоносов утверждал, что в результате переселений произошло смешение народов и в процессе эволюции путём слияния скифов-чуди и славян образовался русский народ. Эта гипотеза в числе прочего направлена против так называемой норманнской теории происхождения русского государстваю

В связи со своими историческими и филологическими разысканиями М. В. Ломоносов, как и В. Н. Татищев, заинтересовался эстонским языком. Сохранился обширный список языков, к которым обращался Ломоносов; в этом списке фигурирует и эстонский. Отметим ещё, что небольшая часть библиотеки Ломоносова, переходя из рук в руки, в конце концов, в 1832 г. оказалась в книгохранилище Дерптского (Тартуского) университета.

Российские учёные внесли немаловажный вклад в изучение гео- графии и гидрографии Эстонии, в первую очередь, в картографи- рование её земель и моря. Кстати, М. В. Ломоносов участвовал и в этих исследованиях учёных Петербургской Академии наук, в ка- кой-то мере выступал в роли их научного руководителя.

В 1740–1750-е гг. Петербургская Академия наук направила в Эс- тонию целый ряд научных экспедиций с целью более точного оп- ределения местонахождения отдельных географических пунктов и берегов края для составления карты Эстонии и её островов. В этих экспедициях участвовали русские учёные Н. Г. Курганов и А. Д. Кра-

сильников. Конечным их результатом было издание географиче- ских карт Эстляндии и Лифляндии, несравнимо более точных, чем предшествовавшие.

Одним из участников экспедиций 1746, 1750–1751 и 1752–1753 го- дов был Николай Гаврилович Курганов, оставивший след не толь- ко в истории науки, но и в истории русской литературы. Он был автором знаменитого «Письмовника» (1769), выдержавшего множе- ство переизданий. Эта энциклопедическая по своему характеру кни- га пользовалась огромной популярностью у широкого читателя. В ней, помимо грамматики, содержался ешё целый ряд «учебных и полезно забавных вещей», свыше трёхсот переводов и переделок анекдотов и коротких занимательных рассказов, был отдел «Сбор стиходейств» – в сущности, первая антология русской поэзии, вклю- чавшая народные песни, а также отдел «Словарь разноязычный» – объяснение непонятных слов чужеземного происхождения.

Параллельно с географо-картографическим изучением Эстонии, проводившимся учёными Петербургской Академии наук, исследо- ванием Балтийского моря и прежде всего Финского залива зани- мались русские военные гидрографы, которые составляли карты моря с лоциями, что было очень важно для молодого русского во- енно-морского флота на Балтике. С этой целью была организована специальная гидрографическая служба Российского флота. Особен- но энергично такого рода исследованиями в этом регионе в 1740–

1750-е гг. занимался один из первых русских гидрографов адми- рал Алексей Иванович Нагаев (1704–1781). Как отмечали современ- ники, он «привел морские карты Балтийского моря в самую акку- ратность». В 1752 г. вышел основополагаюший труд А. И. Нагаева

«Лоция, или морской путеводитель, содержащий в себе описание фарватеров и входов в порты в Финском заливе, Балтийском море, Зунде и Скагерраке находяшихся». А. И. Нагаев и позже неодно- кратно бывал в Эстонии, в частности, в Ревеле.

С конца ХVIII – начала ХIХ в. русские учёные занимались так- же исследованием эстонских горючих сланцев, продолжавшемся и в последуюшие периоды.

Когда речь идёт об истории культу- ры, памятниках искусства, в центре не- изменно оказывается личность худож-

ника. Культурные связи также претворяются в жизнь через конкрет- ные личности.

До ХVIII в. в Эстонии всё же оказывалось очень мало деятелей русской культуры и вообще представителей образованного русско- го общества, что вполне объяснимо историческими условиями тех времен. С начала ХVIII столетия, с того времени, когда Эстония во- шла в состав Российской империи, их число, естественно, возраста- ет, чему способствовало, конечно, и то обстоятельство, что, начиная с эпохи Петра I, в России увеличивается прослойка на европейский лад образованных людей, тех, кого позже будут называть интелли- генцией. Это способствует некоторой интенсификации культурных контактов между Россией и Прибалтикой, хотя в целом они и в ХVIII столетии остаются весьма слабыми, малоразвитыми. Это опять же объясняется многими факторами. Прибалтика в культурном от- ношении оставалась в значительной мере изолированным от осталь- ной Российской империи регионом, где господствовали привиле- гированные немецкие сословия, немецкий язык, особые порядки.

Культурный уровень Прибалтики был выше российского. В таких случаях обычно обшее направление культурных связей идёт от бо- лее развитого к менее развитому, т. е. прежде всего прибалтийские немцы (остзейцы) направлялись в Россию и оказывали влияние на русскую культуру, нежели имело место движение в обратном на- правлении.

Не случайно и контакты русских деятелей литературы и искусства ХVIII в. с Эстонией – за малым исключением – носили лишь био- графический. а не творческий характер: русские писатели ХVIII сто- летия, например, нередко бывали в Эстонии, но в их творчестве это редко находило отражение, и само это пребывание – прежде всего факт их биографии и только. Некоторые исключения представля- ют, как мы видели, архитекторы и скульпторы, хотя и в данной об- ласти фактов творческих связей немного.

Из русских мастеров изобразительного искусства с Эстонией свя- зана биография гравёра и переводчика Степана Михайловича Ко- ровина (ум. 1741). В 1725–1730 гг. он служил в Нарвской портовой таможне. Среди его работ – гравюра с изображением дворца в Ека- теринентале (Кадриорге).

Вообще же в русском изобразительном искусстве первой полови- ны ХVIII в. преобладали художники-иностранцы, прежде всего нем- цы. Биографии некоторых из них также оказались связанными с Эстонией. Живописец Иоганн Генрих Ведекинд (Вейдекинд; 1674–

1736) в начале ХVIII в. работал в Ревеле и Нарве (с 1715 г.). В Нар- ве он встречался с Петром I, который дал ему ряд «живописных поручений». С 1720 г. И. Г. Ведекинд жил и трудился в Петербур- ге, стал придворным живописцем, рисовал портреты русских са- модержцев и их супруг, знатных вельмож. В Нарвской картинной галерее имеется портрет Екатерины I его работы. В 1739 (или в 1741) году из Германии в Ревель приехал другой немецкий худож- ник – Лукас Конрад Пфандцельт (1716–1786). Уже отсюда в 1743 г. он отправился в столицу империи С.-Петербург, где стал работать при дворе и где провёл оставшуюся часть жизни. С 1740 г. некоторое время в Ревеле проживал художник Георг Христофор Гроот (1716–1749), который вскоре также перебрался в Петербург и стал придворным живописцем. Ему принадлежат парадные портреты членов императорской фамилии, придворных, вельмож. Г. Х. Гроот считается одним из наиболее значительных русских живописцев ХVIII в.

Особо следует отметить художника из прибалтийских немцев, уроженца Нарвы, ученика Л. К. Пфандцельта, Генриха Бухгольца (1735–1781), который с начала 1760-х гг. жил и работал в Петер- бурге. Он был автором картины «Водопад около острова Кренгольм близ Нарвы» (хранится в Русском музее в Петербурге). Эта работа Г. Бухгольца является одной из первых пейзажных картин в исто- рии русского изобразительного искусства, отображаюшей виды Эстонии. На ней изображён знаменитый и, к сожалению, ныне уже не существующий Нарвский водопад, в течение многих лет привле- кавший внимание и поэтов, и живописцев.

Связи русских литераторов ХVIII в. с Эстонией также носят, в первую очередь, биографический, а не творческий характер, но всё-таки в их произведениях иногда можно обнаружить кое-какое отражение эстонской жизни.

Михаил Никитич Муравьев (1757–1807) вошел в историю русской литературы как один из первых поэтов-сентименталистов. Это был высокообразованный человек, преподававший русский язык и историю будущему императору Александру I. В конце жизни М. Н. Муравьев был товарищем (заместителем) министра народного просвещения и одновременно попечителем Московского университета. Он много сделал для улучшения преподавания и для развития науки в университете. В пору своей молодости М. Н. Муравьев побывал в Эстонии и тогда же, в 1778 или 1779 г., написал стихотворение «К Феоне». По своему жанру это дружеское послание, обращённое к любимой сестре автора – Феодосии Никитишне Муравьевой (она и выступает под античным именем Феоны). В поэтическом послании к сестре поэт описывает своё пребывание в Эстонии, где-то между Нарвой и Ревелем, на мызе на берегу Финского залива, вблизи развалин древнего рыцарского замка (по-видимому, это замок Тоолсе). Поэт восхишается природой здешних мест, видом на море, описывает повседневную жизнь на мызе. В конце довольно боль- шого стихотворения М. Н. Муравьев повествует о своём путешест- вии сюда – об Ивангороде, Нарве, Нарвском водопаде, ему вспо- минается Петр I, упоминаются и «хижины эстонцев».

В Нарве же, в 1784 г., уставший от суеты столичной жизни Гав- риил Романович Державин нанял покой у одной старушки и, за- першись в нём, за несколько дней завершил свою знаменитую оду

«Бог», переведённую впоследствии на многие языки мира. Позже, уже в начале ХIХ в., в 1806–1807 гг., Г. Р. Державин бывал в Реве- ле, Гапсале (Хаапсалу) и в имении Линден (Унгру) около Гапсаля у своего хорошего знакомого и родственника графа Я. П. Стейнбока.

Род Фонвизиных происходил из Ливонии. Во время своих поез- док за границу и обратно Денис Иванович Фонвизин неоднократно проезжал по Эстонии. В 1784 г., в очередной раз отправляясь за гра- ницу, Д.И. Фонвизин стал свидетелем волнений эстонских кресть- ян, перешедших в бунт. В письме к родным он рассказал о мужестве восставших, предпочитавших смерть рабству. Письма Д.И. Фонви- зина были, по существу, образцами эпистолярной литературы, рас- считанными на более широкий круг читателей. Правда, из-за цензур- ных затруднений они при жизни писателя в печать не попали.

В мае 1789 г. по пути за рубеж проезжал по Эстонии и Николай Михайлович Карамзин. В своих знаменитых «Письмах русского путешественника» он довольно подробно описал путь из Нарвы в Дерпт, а оттуда в Ригу, остановившись и на местной природе, и на языке, одежде, даже характере эстонцев. Конечно, при езде на пе- рекладных, наблюдая за жизнью края из окна кареты, трудно полу- чить сколько-нибудь полное и, тем более, глубокое представление о ней. Н. М. Карамзин в общем-то понимает это и порою как бы сам останавливается в недоумении пред неожиданно возникаюши- ми противоречиями в своём рассказе. С одной стороны, господа, с которыми удалось побеседовать путешественнику, жаловались на глуповатость и леность «туземцев», утверждая, что они «по воле ничего не сделают, и так надобно, чтобы их очень неволили». С другой же стороны, автор «Писем» замечает нежный слух абориге- нов, «они очень много работают, и мужик в Лифляндии или в Эст-

ляндии приносит господину вчетверо более нашего казанского или симбирского». Разрешить эти противоречия Карамзин не берётся.

Более определёнен в своих оценках идейный антагонист Н. М. Ка- рамзина, радикально настроенный просветитель Александр Нико- лаевич Радищев, который довольно хорошо был знаком с прибал- тийскими порядками. Он считал, что остзейские помещики в обра- щении с крепостными крестьянами даже хуже русских. В своём произведении, носяшем несколько странное название «Памятник дактилохореическому витязю» (1801), А. Н. Радищев с иронией за- ставляет русских крепостников Простаковых возмущаться: за что их обвиняют в жестокости по отношению к крестьянам, когда «куль- турные» остзейцы (балты) далеко превосходят их в этом?

Более тесно с Эстонией оказалась связана биография Андрея Ти- мофеевича Болотова (1738–1833), удивительно разностороннего человека – учёного-агронома, отца российской помологии (науки о сортах плодовых и ягодных растений), писателя, автора трудов по философии, обшественного деятеля. Сын офицера, А. Т. Болотов детские и юношеские годы провел в Балтийском крае, вместе с полком, которым командовал отец, жил в Эстонии – близ Нарвы, в Гапсале, Дерпте, в здешних имениях. Свою военную службу А. Т. Бо- лотов также начал в 1755 г. семнадцатилетним юношей в Лифлян- дии, затем некоторое время служил в Рогервике (Палдиски). В ис- торию русской культуры А. Т. Болотов всё же, пожалуй, в первую очередь, вошёл как мемуарист, автор книги «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков», работу над которой он начал в 1789 г. В непритязательных по форме вос- поминаниях Болотов с редкой для мемуаристов искренностью и правдивостью рассказывает обо всём, что он видел и пережил за свою долгую жизнь. В них он подробно описывает и годы, прове- дённые им в Эстонии.

Ныне забытый Александр Иванович Клушин (1763–1804), человек весьма неординарной судьбы, был в своё время довольно известным писателем, в 1790-е гг. одним из самых близких друзей И. А. Кры- лова (они вместе издавали журналы «Зритель» и «Санкт-Петер- бургский Меркурий»). В его творческом наследии – стихи, сатири- ческие очерки нравов, пьесы, некоторые из которых успешно ста- вились на сцене. В 1793 г. А. И. Клушин должен был отправиться заграницу для занятий в Гейдельбергском университете, но поче- му-то доехал только до Ревеля, где проживал до 1797 г., женился на баронессе М. Е. Л. Розен. В 1804 г. А. И. Клушин «для поправле-

ния соверiенно расстроенного здоровья» вновь приехал в Ревель, где и скончался.

Друг А. И. Клушина, Иван Андреевич Крылов тоже бывал в Эс- тонии, правда, уже в начале ХIХ в. С октября 1801 по сентябрь 1803 г.

И. А. Крылов служил в Риге правителем дел канцелярии прибалтий- ского генерал-губернатора С. Ф. Голицына, своего покровителя.

Крылов по делам службы побывал в Валга, Ревеле и других городах

Эстонии, даже совершил поездку на некоторые острова Балтики.

Из Эстонии были родом некоторые литераторы начала ХIХ в.

Уроженцем Аренсбурга (Курессааре) был крупный русский уче- ный-языковед, поэт и теоретик литературы А. Х. Востоков, а уро- женцем Везенберга (Раквере) – И.М. Борн, поэт, президент Вольного общества любителей словесности, наук и художеств в Петербурге, автор «Краткого руководства к российской словесности».

С Эстонией оказалась связанной и жизнь нескольких русских дея- телей музыки. В 1797–1801 гг. в Ревеле служил таможенным ин- спектором Эстляндской губернии Федор Петрович Львов (1766–

1836), в последующие годы управляющий Придворной певческой капеллой, автор работ по истории церковного пения и народной музыки в России. В 1798 г. у него в Ревеле родился сын – Алексей, позже сменивший отца на посту директора Придворной певческой капеллы, талантливый скрипач, известный и как композитор. В ис- торию России Алексей Федорович Львов (1798–1870) вошел преж- де всего как автор музыки гимна Российской империи «Боже, царя храни». Он и позже бывал в Эстонии.

В ХVIII в. еще нет оснований говорить о русских культурных центрах в Эстонии, о русских деятелях культуры, искусства и ли- тературы, постоянно проживающих и работающих в крае. Русские в целом играют не очень значительную роль в культурной и обще- ственной жизни Эстонии. Но все же в ХVIII столетии начал закла- дываться фундамент более тесных и интенсивных русско-эстон- ских культурных взаимоотношений.

Хотя Эстония волла в состав Россий- ской империи ешё в первые десятиле- тия ХVIII в,, но, тем не менее, к началу нового, ХIХ, столетия русских в Эсто-

нии по-прежнему было мало и, как мы только что отметили, они не играли сколько-нибудь значительной роли в обшественной и куль- турной жизни края. Это обусловлено не только немногочисленно- стью русских, но и специфическим составом русской общины на тер- ритории Эстонии: прежде всего военные (военные гарнизоны в ряде городов, Ревель как военно-морская база и т. д.). Они составляли свой круг, своё особое обшество, мало связанное с местным. Ещё более изолированно жили русские старообрядцы в Причудье – ос- новной контингент «исконного», «коренного» русского населения в Эстонии. Их преследовали, и они старались не общаться даже со своими собратьями – православными русскими. Были ешё русские купцы в Таллинне, Тарту, Нарве и очень небольшое число русских ремесленников, кустарей, обслуги, прежде всего тех, кто обслужи- вал военные гарнизоны. Эта прослойка русских горожан была неве- лика количественно, да и культурный уровень её в целом был невы- сок, так что особого влияния на обшественную и культурную жизнь края она оказать не могла. Русских чиновников в Эстляндии и Лиф- ляндии также было мало, в здешних государственных учреждени- ях преобладали немцы. В Эстонии к началу ХIХ в., по сушеству, отсутствовала русская интеллигентная элита, её слой был доста- точно узок и во всей Российской империи, если не считать столиц.

В ХIХ столетии положение постепенно начинает меняться. Мед- ленно, но возрастает число русских в городах Эстонии и – что осо- бенно важно – в крае появляется всё больше образованных русских, тех, кого можно назвать представителями русской интеллигенции, в том числе и элитарной. Они уже могли оставить след в культур- ной жизни Эстонии. Более того – в Эстонии формируются интерес- ные русские культурные очаги или центры, сыгравшие немаловаж- ную роль не только в истории местной культуры и общественной жизни, но и в истории всей русской культуры, науки, литературы. Это прежде всего дерптский (тартуский) русский культурный очаг, возникший во втором десятилетии ХIХ в., и затем ревельский (тал- линнский) культурный центр – русский очаг «на ревельских водах». Они создавались преимушественно приезжими русскими, теми, кто

временно проживал в Эстонии, приезжал сюда по делам службы, учиться или для отдыха и лечения. Но это все же не снижает зна- чения дерптского и ревельского центров русской культуры в пер- вой половине ХIХ в., тем более, что не всегда легко провести гра- ницу между «коренными» русскими и «приезжими». Последние, быть может, даже более энергично ратовали за сохранение и раз- витие здесь русской культуры, ощушали себя носителями, провод- никами ее. Как раз это чувство, это ощушение часто отсутствовало у «коренных» местных русских, придавленных немецким засильем в крае и своим нелегким положением. Напомним еще раз, что При- балтика (или Остзейский край) в первой половине и середине ХIХ в. оставалась немецким регионом в империи, где власть на местах по-прежнему была в руках остзейцев, прибалтийских немцев, со- ставлявлих привилегированные сословия края, и где доминировал немецкий язык.

Создание этого русского культурного очага теснейшим образом связано с вос- становлением в 1802 г. Дерптского (Тар- туского) университета, при котором бы- ла открыта кафедра русского языка и

словесности и в котором появились русские студенты. Именно те- перь в Дерпте начинают «оседать» представители русской интел- лигенции, более того – представители русской духовной элиты, ученые, писатели, деятели культуры.

Другим фактором, способствовавшим созданию и развитию рус- ского культурного центра в Дерпте, было географическое положе- ние города. Дело в том, что в ХVIII – первой трети ХIХ в. (в из- вестной мере и позже) основной путь из столицы Петербурга за границу и в западные губернии империи проходил через Дерпт.

Это хорошо знакомый многим эстоноземельцам сухопутный тракт Петербург – Ямбург (ныне Кингисепп) – Нарва – Иеве (Йыхви) – Дерпт – Валк (Валга) – Рига – Мемель (Клайпеда) – Кинигсберг (ныне Калининград). Благодаря этому через Дерпт проезжали или даже здесь останавливались по пути заграницу или из-за границы мно- гие русские писатели и вообше представители русской интелли- гентной элиты. Это, как мы видели, имело место уже и в ХVIII в., но особенно участилось в первые три десятилетия ХIХ в., когда Дерпт посещют поэт К. Н. Батюшков, будущие писатели-декабри- сты Ф. Н. Глинка, А. А. Бестужев-Марлинский, автор исторических романов И. И. Лажечников, поэт П. А. Вяземский и многие другие.

Когда заходит речь о посещении Дерпта тем или иным русским литератором или деятелем культуры, мы имеем в виду не просто факт его пребывания здесь, не только факт личной биографии пи- сателя. Применительно к ХVIII – первой половине ХIХ в. всегда на- до помнить об особой важности в ту эпоху устных источников ин- формации, знакомства как с культурой, так и с политической и об- шественной жизнью. Устные источники зачастую играли не мень- лую роль, чем письменные, да и среди письменных источников, наряду с печатными, немаловажное значение имели рукописные.

Многие сочинения не попадали в печать и распространялись в спи- сках. Отсюда важность личных обшений людей, пересылка руко- писей «с оказией». Между Дерптом и Петербургом, который был не только административной, но и культурной и литературной сто- лицей огромной империи, сушествовали постоянные связи. В Дерпт быстро приходили известия о литературных новостях столицы, спи- ски запрещённых произведений. Это было возможно именно бла- годаря «приезжим» да и благодаря широкому кругу знакомств ме- стной русской интеллигенции с петербургской.

Аналогичные связи существовали между местными немцами и Гер- манией, а через неё – с культурным и литературным миром Запад- ной Европы. В свою очередь, дерптская русская интеллигенция – по крайней мере в первые три-четыре десятилетия ХIХ столетия – сравнительно интенсивно общалась с местным немецким образован- ным обществом, поэтому она была хорошо информирована о куль- турной жизни Германии и Западной Европы. В то же время через дерптских русских сведения о русской культурной и литературной жизни могли разными путями проникать на Запад. В этом особое значение дерптского русского культурного центра, который стал в известной мере посредником в литературных, культурных и науч- ных связях с западным миром.

Напомним в этой связи, что именно в Дерпте была подготовлена и вышла в свет первая антология русской поэзии на немецком языке

«Роetische Erzeugnisse der Russen» («Поэтичские произведения рус- ских», т. I–II, 1820–1823). Её составил Карл фон дер Борг, связан- ный с русским культурным очагом в Дерпте. Антология включала произведения более чем тридцати русских поэтов и народные песни.

У истоков создания русского культурного очага в Дерпте стояли профессора кафедры русского языка и словесности Дерптского уни- верситета, русские по национальности. Кстати, при создании кафед- ры в 1802 г. пост её профессора был предложен Н. М. Карамзину, но тот отказался. Н. М. Карамзин, работая над историей государст-

ва Российского, позже поддерживал научные контакты с дерптски- ми профессорами.

Первым профессором русского языка и словесности Дерптского университета стал Григорий Андреевич Глинка (1774 или 1776 –

1818), личность весьма любопытная. Он происходил из старинного дворянского рода, известные писатели Фёдор и Сергей Глинки бы- ли его двоюродными братьями, сам проявлял живой интерес к ли- тературе, занимался переводами. В 1802 г. Г. А. Глинка был избран профессором Дерптского университета и реально преподавал с января 1803 по июнь 1810 г. Он был первым дворянином на про- фессорской кафедре в России: ныне столь престижная должность профессора в ту пору считалась малопрестижной и была уделом разночинцев. Появление дворянина на профессорской кафедре бы- ло в то время явлением столь необычным, что Н. М. Карамзин да- же посвятил этому специальную заметку в своём журнале «Вест- ник Европы».

Г. А. Глинка читал в университете курсы по русскому языку и ли- тературе, спецкурс «О похвальных речах Ломоносова», вёл прак- тические занятия со студентами по русскому языку. В обязанности профессора входил и надзор за учебными заведениями края, где особенно печально обстояло дело как раз с преподаванием русско- го языка. Г. А. Глинка составил «Учебную книгу российского язы- ка для употребления в уездных училишах Лифляндии, Эстляндии, Курляндии и Финляндии» (1805). Это, так сказать, «комбинирован- ный» учебник, включавлий и азбуку, и книгу для чтения, и грам- матику, и небольлой русско-немецкий словарь. В хрестоматийной части учебника лироко представлены произведения тогдашних клас- сиков русской литературы.

Главный труд Г. А. Глинки – книга «Древняя религия славян» (1804). Это довольно подробное описание «славянского языческо- го Олимпа», как он представлялся русским писателям ХVIII в. Оно имело мало точек соприкосновения с подлинной славянской мифо- логией. Особой научной ценности этот труд Глинки не имеет. Прав- да, он интересен в другом плане: как отражение всё возраставшего и в обществе, и в литературе интереса к проблеме национальности и народности в культуре и искусстве.

В 1810 г. Г. А. Глинка покинул университет, мотивируя это со- стоянием своего здоровья и убеждением, что при данных условиях он не может принести достаточной пользы. Последнее, видимо, бы-

ло решающим и даёт основание предполагать, что у профессора возникли трения с немецкой профессурой в университете.

После небольшого перерыва профессором русского языка и сло- весности был избран А. С. Кайсаров, выдающаяся личность, про- тивник крепостного права.

Андрей Сергеевич Кайсаров (1782

1813) также происходил из старинного дворянского рода, учился в Московском университете и вошёл в кружок молодых московских литераторов, членами которого были поэты В. А. Жуковский и А. Ф. Воейков. В 1801 г. на основе этого кружка было создано дружеское литературное обшество, оставив- шее свой след в истории русской литературы. Кайсаров в эти годы небезуспешно выступал и как писатель, он был известен и своими радикальными воззрениями.

В 1802 г. А. С. Кайсаров отправился в Германию, где в знамени- том Гейдельбергском университете стал изучать широкий круг на- учных дисциплин, прежде всего историю и эстетику. В 1806 г. он опубликовал и защитил в Гёттингене «философско-политическую» докторскую диссертацию «Об освобождении крепостных в России».

Между прочим, поводом к написанию диссертации послужила бро- шюра прибалтийского барона В. Унгерн-Штернберга, в которой тот возмущался противниками крепостного права и предлагал вздёрнуть их на виселице. В диссертации Кайсарова рассматривались отрица- тельные последствия крепостного состояния крестьян как в эконо- мическом, так и в этическом аспекте и предлагался план освобож- дения крестьян свыше.

Кайсаров изучал русскую историю у известного исследователя профессора А. Л. Шлёцера, занимался языками и фольклором сла- вянских народов, даже совершил большое путешествие по славян- ским странам, собирая материалы по истории и культуре славян. В

1804 г. Кайсаров выпускает в Гёттингене работу на немецком язы- ке «Versuch einer slavischen Mythologie» («Опыт славянской мифо- логии»), которая в 1807 г. вышла и на русском языке под названием

«Мифология славянская и российская». Этот труд Кайсарова был шагом вперёд в изучении славянской мифологии, он пользовался успехом у читателей и вызвал много откликов в учёном мире. Ре- зультатом же поездки по славянским странам явилась идея созда- ния «Сравнительного словаря славянских наречий», от которого

дошло только предисловие к словарю. Это был грандиозный замы- сел, который вряд ли мог быть осушествлён в то время.

Побывав ешё и в Англии, где Кайсаров, по некоторым сведениям, защитил докторскую диссертацию по медицине, он возвращается на родину. В августе 1810 г. Кайсаров был избран профессором русского языка и словесности Дерптского университета. К занятиям в университете он приступил в весеннем семестре 1811 г. В Дерпт Кайсаров приехал прекрасно подготовленным учёным, доктором двух наук, свободно владеющим основными европейскими и мно- гими славянскими языками, к тому же учёным с широким кругозо- ром, прошедшим хорошую германскую школу исторических иссле- дований и стремяшимся к активной обшественной деятельности, противником крепостного права, человеком прогрессивных убеж- дений. В Дерптском университете Кайсаров читал совершенно но- вый лекционный курс «Древняя русская история в памятниках язы- ка», который, вероятно, связан с его занятиями по составлению словаря древнерусского языка. Сохранилась рукопись вступитель- ной лекции Кайсарова, где опять же нашли выражение свободолю- бивые воззрения профессора. Кайсаров также вёл практические за- нятия со студентами по русскому языку и стилистике.

В центре внимания А. С. Кайсарова в эти годы – проблема само- бытности русской культуры. Немец, профессор-медик К. Ф. Бурдах, который стал близким другом Кайсарова, писал о нём:

«Это был благородный человек, принадлежавший к той час- ти русской молодёжи, которая, воодушевлённая любовью к отечеству, поставила себе целью вознестй ввысь славянскую национальность в её свободном самобытном развитии. Россия не должна больше подражать ни германским, ни романским народам, не должна украшать себя формами какой-либо из чуждых культур, но через себя самоё, через свою самобытность приближаться к идеалу общечеловеческого просвещения».

Это многое объясняет в деятельности А. С. Кайсарова в Дерпте и Дерптском университете, в ту пору чисто немецком. Кайсаров вся- чески стремился поднять авторитет русского языка и культуры в университете. Об этом свидетельствует его речь «О любви к отече- ству», произнесённая на торжественном собрании в актовом зале университета 12 ноября 1811 г. и тогда же изданная в виде отдель- ной брошюры на русском и немецком языках. Это первая речь на русском языке в стенах Дерптского университета, произнесённая на

торжественном собрании в ауле, – до тех пор подобные речи были только на немецком или латинском языке. Речь Кайсарова испол- нена русского патриотизма. Но патриотизм Кайсарова и его пыл- кая любовь к родине, нашедшая выражение в речи, были лишены какого-либо шовинизма. Не случайно Кайсаров сумел установить дружеские отношения со многими немецкими профессорами и в

1812 г. был избран деканом историко-филологического отделения философского факультета Дерптского университета.

Об этом же свидетельствует и любопытная попытка Кайсарова ор- ганизовать в Дерпте Общество переводчиков с очень широкими функциями. Оно должно было не только заниматься проблемами пе- ревода, но и развитием языка, созданием русской научной терми- ноологии. Общество должно было быть независимым от властей, строиться на демократических основах. В нём предусматривалось три отделения: переводов с древних, восточных и западных языков.

В состав общества могли входить и студенты. Посредством Обще- ства переводчиков Кайсаров явно хотел объединить представителей русской и местной немецкой интеллигенции (эстонской интеллиген- ции в ту пору ешё практически не было). Общество, видимо, не бы- ло разрешено властями.

С началом Отечественной войны 1812 г. А. С. Кайсаров добро- вольцем вступил в армию. Он организовал при штабе М. И. Куту- зова типографию, которая выпускала газету «Россиянин», листовки и воззвания, обращённые как к местному населению, так и к солда- там армии Наполеона. Собственно, типография выполняла функ- цию своеобразного ведомства пропаганды при штабе Русской ар- мии. В ней было напечатано знаменитое стихотворение В. А. Жу- ковского «Певец во стане русских воинов». Кайсаров принимал участие в создании значительной части публицистических произведе- ний, выпускавшихся типографией. Он выведен и в романе Л. Н. Тол- стого «Война и мир».

После смерти М. И. Кутузова Кайсаров ушёл из штаба, возглавил один из партизанских отрядов, действовавших в тылу врага. Он ге- роически погиб в бою под Гайнау в Германии. По одной из версий, Кайсаров, окружённый врагами, сам взорвал себя, не желая быть взятым в плен.

Симпатичная личность А.С. Кайсарова запечатлена в ряде вос- поминаний современников, неизменно отзывавлихся о нём с ува- жением и любовью. Кайсаров был типичным представителем той передовой дворянской молодёжи, из среды которой вскоре после

Отечественной войны вышли декабристы. Непродолжительная дея- тельность Кайсарова подготовила почву для создания русского куль- турного центра в Дерпте.

Завершение формирования русского культурного центра в Дерпте относится к 1815–1820 гг. и связано с именем но- вого профессора русского языка и сло- весности в университете, известного в ту пору поэта и журналиста А. Ф. Во-

ейкова.

Александр Фёдорович Воейков (1778 или 1779 – 1839) происхо- дил из старинного дворянского рода, учился в Московском универ- ситетском благородном пансионе, где познакомился с В. А. Жуков- ским, вошёл в дружеское литературное общество, писал стихи, пе- реводил. С помощью В. А. Жуковского и А. И. Тургенева Воейков был назначен в 1814 г. профессором русского языка и словесности Дерптского университета, приступил к своим обязанностям в фев- рале 1815 г. и оставался на посту профессора до сентября 1820 г. В марте 1818 г. Дерптский университет удостоил Воейкова степени доктора философии honoris causa (т. е. за особые заслуги, без защи- ты диссертации). Воейков в университете объявлял многочисленные лекционные курсы, среди них и «Славяно-российский язык сравни- тельно с латинским и французским», и «Синтаксис русского языка», и «История русской словесности», и «Критический анализ русских авторов», и т. д., и т. п. Кроме того он вёл со студентами «упраж- нения в разговорной русской речи».

Но беда в том, что Воейков совершенно не был подготовлен к про- фессорской деятельности, он не был учёным. Нет ничего удиви- тельного, что уровень его лекций был весьма невысок, да и сам Воейков часто пропускал их под разными предлогами. Как резуль- тат, на его лекции ходило мало студентов, и это ещё более расхо- лаживало лектора. К тому же А. Ф. Воейков был человеком очень невысоких моральных качеств, с трудным неуравновешенным ха- рактером, конфликты с окружающими и скандалы были неизмен- ными спутниками его жизни. Можно сказать, что сама по себе дос- таточно одиозная фигура Воейкова, известного своими интригами, бестактным поведением, шумными оргиями, тиранством в семье, даже доносами, скорее, дискредитировала русских и русскую куль- туру в Дерпте.

Но если деятельность Воейкова в качестве профессора была от- кровенно неудачной и оставила, скорее, негативный след, то его литературная деятельность в Дерпте заслуживает внимания и по- ложительной оценки. Надо заметить, что вообше 1815–1820 гг, – период наибольшей известности Воейкова как поэта-сатирика. Он входил в знаменитое петербургское литературное общество «Арза- мас», хотя, проживая в Дерпте, редко бывал на его заседаниях. Именно в дерптский период жизни Воейков работал над своими, пожалуй, лучшими произведениями – над сатирами «Дом сумасшед- ших» и «Парнасский Адрес-календарь». Напечатаны они были мно- го позже, а в те годы распространялись в списках, что отнюдь не мешало их популярности. Не подлежит сомнению, что именно дерпт- ские любители изящной словесности были в числе первых заинте- ресованных читателей этих произведений.

Остроумный и язвительный «Дом сумасшедших» Воейкова – про- изведение очень необычное, один из центральных памятников не- официальной литературы первой трети ХIХ в. Оно, собственно, и не предназначалось Воейковым для печати. Произведение построе- но как цепочка, в сущности, мало связанных друг с другом строф – своего рода злободневных злых эпиграмм, в которых высмеивались писатели или, реже, политические деятели той поры. Отдельные строфы-эпиграммы могли быть убраны или, наоборот, могли появ- ляться новые, посвященные новым деятелям, – в зависимости от по- требностей данного момента. Поэтому к «Дому сумасшедших» не- применимо понятие «окончательного текста» – текст его все время находился в изменении. Ю. М. Лотман, специально занимавшийся изучением истории текста «Дома сумасшедших», выявил по мень- шей мере четыре основных его редакции и пришел к выводу, что работа над произведением продолжалась с 1814 по 1838 год, К дерпт- скому периоду относится работа над двумя более ранними редак- циями. Первая датируется 1814–1817 гг., и она заострена против литературных противников «Арзамаса», прежде всего против ар- хаистов, сторонников «Беседы любителей русского слова» во гла- ве с А. С. Шишковым, с которыми воевали арзамасцы. Вторая ре- дакция «Дома сумасшедших», датируемая 1818–1822 гг., была на- чата в Дерпте, но закончена уже в Петербурге. В ней несколько изменяется общая направленность сатиры Воейкова: она превра- шается в осмеяние деятелей реакции, мистицизма, все более тор- жествовавшего в это время при дворе Александра I.

Что касается пародийного «Парнасского Адрес-календаря» (1818

1820), то он представляет собой, так сказать, литературную «табель о рангах», как она представлялась Воейкову и арзамасцам.

Кроме того, Воейков написал в Дерпте ешё ряд стихотворений, некоторые из которых посвящены местной жизни, как, например, юмористическая сценка в стихах под очень длинным названием –

«Торжественный визг жителей пресловутого города Юрьева по слу- чаю отъезда из Юрьева в богоспасаемый Псков королевишны, ма- терой жены Анны Петровишны на Каменном мосту, в лицах пред- ставленное 1820-го года 10 января, по-славянски просинца». В этой комической сценке описывается отъезд из Дерпта Анны Петровны Зонтаг (урождённой Юшковой), родственницы жены поэта А. А. Во- ейковой. В сценке попрощаться с А. П. Зонтаг приходит почти вся дерптская русская колония, в том числе студенты университета, составившие первый известный нам русский студенческий кружок.

Заметим, что героиня стихотворения А. П. Зонтаг позже стала од- ной из крупнейших русских детских писательниц.

Литературная деятельность А. Ф. Воейкова способствовала соз- данию школы русских дерптских студенческих поэтов, о которой пойдёт речь ниже.

Но был ешё один важный момент, связанный с А. Ф. Воейковым и способствовавший созданию русского культурного очага в Дер- пте. Вместе с А. Ф. Воейковым в Дерпт приехала и его жена – кра- савица Александра Андреевна с матерью Екатериной Афанасьевной и сестрой Марией Андреевной Протасовыми. А. А. Воейкова, из- вестная в литературе под именем Светланы (вспомните известное стихотворение В. А. Жуковского), была одной из самых замечатель- ных русских женщин первой трети ХIХ в., тонкой ценительницей искусства, человеком, придерживавшимся совершенно иных мо- ральных принципов, нежели А. Ф. Воейков. Об их супружеском союзе современники говорили, что это брак ангела с чёртом. Поз- же в Петербурге А. А. Воейкова стала хозяйкой интересного лите- ратурного салона, который посещали виднейшие русские писатели той поры – В. А. Жуковский, Н. М. Карамзин, П. А. Вяземский, И. А. Крылов, К. Н. Батюшков, И. И. Козлов, Н. И. Гнедич и др.

Многие из них посвящали Воейковой–Светлане свои стихи, в её знаменитых альбомах были их автографы.

В Дерпте дом Воейковых также стал своеобразным салоном, сре- доточием местной, в первую очередь, русской, но также и немецкой интеллигенции. Таким же центром стал и дом Марии Протасовой –

Машеньки, как ее называли, – вышедшей замуж за профессора хи- рургии Дерптского университета Й. Х. Мойера. В этих салонах со- биралась не толъко местная интеллигенция, люди науки и искусст- ва – профессора университета, поэты, композиторы, художники, студенты. Многие из проезжавших через город литераторов и про- сто представителей столичного петербургского общества считали своим долгом нанести визит Воейковой и Протасовой-Мойер. За- метим, что А. А. Воейкова и после отъезда мужа в 1820 г. в Петер- бург неоднократно, вплотъ до смерти в 1829 г., посещала Дерпт и живала тут подолгу.

С семьями Протасовых и Воейковых был оченъ близок болъшой русский по- эт Василий Андреевич Жуковский, ко- торый одним из первых в русской ли-

тературе раскрыл в своих романтических произведениях богатый дувевный мир личности.

Как известно, В. А. Жуковский был внебрачным сыном тульского помещика Афанасия Ивановича Бунина и пленной турчанки Саль- хи; его формалъно усыновил Андрей Григорьевич Жуковский, жив- вий «на хлебах» у Буниных. В. А. Жуковский вырос в имении Бу- ниных Мишенском вместе с «законными» детъми владелъца. Он, как и А. Ф4.Воейков, учился в Московском университетском благород- ном пансионе, рано пристрастился к литературе, входил в друже- ское литературное общество. В 1802–1807 гг. Жуковский проживал в родных краях, в Тульской губернии, и постоянно общался со сво- ей сводной сестрой (по отцу) Екатериной Афанасьевной Протасо- вой, давал уроки её дочерям Марии и Александре. Молодой настав- ник глубоко и искренне полюбил свою ученицу – Марию (Машень- ку), и она отвечала ему взаимностъю. Но на пути к их соединению встала Екатерина Афанасьевна, считавшая недопустимым их брак в силу родственной близости влюблённых. Её, вероятно, смущало и незавидное материалъное положение Жуковского и его «сомни- тельное» происхождение.

В 1814 г. хороший знакомый Жуковского А. Ф. Воейков не без содействия поэта женился на Александре Андреевне Протасовой и вслед за тем стал профессором Дерптского университета. Семья Протасовых вслед за ним отправиласъ в Дерпт. Жуковский не пред- ставлял себе жизни без Машенъки, и 16 марта 1815 г. он также приез- жает в Дерпт. В плане чисто личном его жизнь здесь была нелёгкой.

Против поэта интриговал А. Ф. Восйков, считавший себя хозяином в доме и видевший в Жуковском соперника. С подозрением смот- рела на поэта и Е. А. Протасова. Дело дошло до того, что Жуков- скому было запрещено встречаться с Машенькой, и они тайно переписывалисъ, проживая в одном доме.

В концс 1816 г. домашний врач Протасовых, профессор хирургии в унивсрситете Йоханн Христиан (или Иван Филиппович, как на- зывали его русскис) Мойер сделал предложение Машеьке. Та, желая избавитъ себя и матъ от возмутителъных выходок Воейкова, решила пожертвоватъ собой, пожертвоватъ последней надеждой на возможностъ счастъя с Жуковским, и дала согласис на брак. Жуков- ский был потрясён, но во имя покоя Машенъки, не видя выхода из создавшейся ситуации, не стал возражатъ. Й. Х. Мойер был умным, волевым, в высшей степени порядочным человеком и к тому же так- же любил Машенъку. Жуковский и Мойер стали друзъями, полно- стью доверяли друг другу, и поэт теперъ стал останавливатъся в Дерпте именно в доме Мойеров.

Глубокая духовная трагедия, пережитая поэтом, имела по край- ней мере одно положителъное следствие: она вызвала поэтичсский подъём и плодотворно сказаласъ на творчестве Жуковского. Имен- но в Дерпте он создаёт ряд волъных переложений с немецкого и прекраснейших лирических стихотворений. Во многих из них так или иначе нашло отражение его чувство к Машснъке, все сложные перипетии этой глубокой трагической любви. Правда, мы сравнительно редко встречаем её прямое отражсние (стихотворение «К ней»), чаще – опосредованное.

В. А. Жуковский прожил в Дерпте (с небольшими перерывами) до осени 1817 г. да и позже многократно бывал в этом городс на реке Эмайыги, «ливонских Афинах». Он завёл здесъ широкий круг знакомств, посещал лекции в университете, часто бывал в универ- ситстской библиотеке, интерсеовался прошлым края, стал посред- ником в литературных связях Дерпта с Петербургом.

В. А. Жуковский был знаком по меньшсй мере с двумя десятками профессоров Дерптского университета. Наиболее близкие и друже- ские отношения установилисъ у него помимо Й. Х. Мойера с про- фессором истории Густавом Эверсом, с его однофамильцем профес- сором-богословом Лоренцем Эверсом, с первым ректором восста- новленного университета Георгом Фридрихом Парротом, профессо- ром эстстики и краснорсчия, директором университстской библиотеки Карлом Моргенштерном и некоторыми другими. Жуковский посе-

щал лекции Г. Эверса по истории средних веков. Г. Эверс помогал поэту в его исторических разысканиях. Жуковский поместил в жур- нале «Вестник Европы» рецензию на научно-популярную книгу Г. Ф. Паррота «Разговоры о физике»; в ней он упоминает, что дерпт- ский профессор лично читал ему первый том своей книги. Некото- рым из профессоров Жуковский посвятил свои стихотворения.

Второй, не менее значителъный и важный круг знакомых Жуков- ского в Дерпте составляли так называемые литераты (от нем. Literaten) – представители местной творческой интеллигенции, прежде всего немецкой. Это были поэты, композиторы, художники из тех, кто входил в дружеский кружок (так называемый Винкелъклуб), собиравшийся у Воейковых и в доме Мойера. К этому кругу хороших знакомых Жуковского принадлежали педагог и поэт Мартин Асмус, служащий университетской библиотеки и поэт Карл Петерсен, известный переводчик русской поэзии на немецкий язык Карл Фридрих фон дер Борг, поэт и большой чудак Казимир Ульрих Бёлендорф. М. Асмус был автором 15 стихотворений и писем (чаше всего в стихах), адресованных Жуковскому. Он же помогал русскому поэту в переводах с немецкого, в особенности трудного для переложений И. П. Гебеля, писавшего на аллеманском диалекте. В архиве Жуковского сохраниласъ тетрадка со стихами К. Петерсена. Жуковский написал четверостишие на рождение сына Петерсена, был его крёстным и по-отечески заботился о нём после смерти отца.

Одна из самых интересных фигур в окружении Жуковского в Дер- пте – поэт и композитор Аугуст Хейнрих фон Вейраух. Он не без основания считается крупнейшим прибалтийским композитором тех лет. Не так давно немецкая исследовательница Х. Эйхштэдт доказала, что Жуковский в Дерпте перевёл на русский язык 19 сти- хотворных текстов песен Вейрауха; многие его переложения из не- мецкой поэзии – это переводы именно песенных текстов, положен- ных на музыку Вейраухом. Кроме того, Вейраух написал музыку и на тексты нескольких стихотворений Жуковского.

В круг хороших знакомых Жуковского входили и местные дерпт- ские художники. Жуковский брал уроки рисования и учился гра- вированию у Карла Аугуста Зенффа, учителя (позже профессора) рисования в университете, основоположника дерптской школы ри- совальщиков. Близкие связи установилисъ у Жуковского с художни- ком Аугустом Филиппом Клара, кстати, эстонцем по происхожде- нию. А. Ф. Клара гравировал рисунки Жуковского. В свои после- дуюшие приезды в Дерпт Жуковский познакомился с ешё одним крупным мастером дерптской школы рисования – Фридрихом Люд-

вигом фон Майделем. Ф. Л. Майделъ позже иллюстрировал многие издания произведений Жуковского, как, впрочем, и других русских авторов, в том числе и А. С. Пушкина.

Жуковский был принят и в домах здешней аристократии, мест- ного рыцарства, как обычно называли себя остзейские дворяне. Но близкие отношения у него установилисъ здесъ лишъ с Тимотеусом Эберхардом (Тимофеем Егоровичем) Боком, который вообще был белой вороной в кругах здешнего рыцарства. Герой Отечественной войны 1812 г., награждённый золотым оружием за храбростъ, он со- всем молодым дослужился до чина полковника, однако после войны вышел в отставку и поселился в своём имении Выйзику близ Дер- пта. Знакомый И. В. Гёте, Т. Э. Бок был человеком исключителъно- го благородства, порядочности, обшественной смелости. В середи- не 1810-х гг. Бок часто приезжал в Дерпт, интеллектуальную сто- лицу края, вместе с Жуковским ходил на лекции в университет. Об их близких отношениях свидетелъствуют 3 стихотворных послания Жуковского к Боку, написанных в шутливой дружеской манере. В

1818 г. Бок отослал императору необыкновенно смелую «Записку» с резкой критикой самодержавных порядков да и самого властите- ля, за что был без суда посажен на много лет в одиночную камеру в Шлиссельбургской крепости, где, видимо, сошёл с ума. Судьба Т. Э. Бока ярко описана в романе эстонского писателя Яана Кросса

«Императорский безумец».

Жуковский трогательно заботился о своих дерптских друзьях и знакомых, был ходатаем по их делам в столице, с помощью своих влиятелъных друзей всячески стремился им помочъ. В свою очередъ, дерптские друзъя поэта отвечали ему не меньшей любовъю и ува- жжением. В архиве Жуковского, храняшемся в Российской националъной библиотеке в Петербурге, сохранились многочисленные письма к нему профессоров университета, послания дерптских поэтов.

В апреле 1816 г., после выхода в свет двухтомного собрания сти- хотворений Жуковского, по представлению философского факулъ- тета Совет Дерптского университета избрал поэта почётным док- тором философии. В решении Совета об этом подчёркивалисъ за- слуги Жуковского в развитии русской поэзии и – шире – в развитии всей духовной кулътуры России.

В 1819 г. ректор университета Г. Эверс сделал Жуковскому пред- ложение занятъ пост профессора русского языка и словесности, ко- торый должен был освободитъся в связи с предстоящим уходом

А. Ф. Воейкова. Однако Жуковский отказался, считая, что он не- достаточно подготовлен для профессорской деятельности.

Жуковский в Дерпте живо интересовался историей Эстонии. Об этом свидетельствуют его неопубликованные бумаги, храняшиеся в Российской национальной библиотеке. В папке «География и история Эстляндии и Лифляндии» содержатся выписки из известного труда разностороннего прибалтийско-немецкого учёного А. В. Хупеля (Гупеля) «Топографические известия о Лифляндии и Эстляндии» (1774–1782). В которых приводилось множество ценнейших сведений по истории и этнографии края. Выписки касаются топографии древней Ливонии, приводятся исторические справки об отдельных населен ых пунктах, об их достопримечательностях, наконец, даётся хронологическая синхронистическая таблица по истории края.

В другой папке – «История и мифология финских племен» – собраны заметки и выписки из разных источников. В них содержится много сведений об эстонцах и латышах, об их нравах, обычаях, фольклоре и в особенности о древней религии. Всё это свидетельствует о серьёзном характере занятий Жуковского. Хотя в его творчестве эти занятия и не нашли прямого отражения.

Пребывание Жуковского в Дерпте, общение его с местной интел- лигенцией, без сомнения, много дало и ей, и Жуковскому, способ- ствовало развитию русско-прибалтийско-немецких литературных и культурных связей. В частности, оно способствовало более широ- кому знакомству прибалтийских немцев с русской литературой, их приобшению к миру русской культуры, которые в ту пору были мало известны на Западе. Не случайно почти все знакомые Жуковского здешние поэты занимались и переводами русской поэзии на немецкий язык. Это были русофилы, не столь уж многочисленные в Остзейском крае, и одновременно – что очень важно – и эстофилы. В те годы эти две категории интеллигентов часто совпадали.

Жуковскому же все эти контакты помогли более глубоко и осно- вательно познакомиться с немецкой литературой. Именно в Дерпте он много читал немецких авторов, занимался переводами из Шил- леера, Гёте, Уланда, Гебеля. Среди них и переводы, относящиеся к лучшей части поэтического наследия Жуковского.

19 марта 1823 г. при родах умерла Машенька Протасова-Мойер, с которой так или иначе связана значительная часть творчества Жу- ковского. Поэт мучительно переживал смерть любимой женщины. Она не прервала его связей с Дерптом. Теперь поэта влечёт к себе могила Машеньки на Дерптском православном Успенском кладби-

ще, на которой он велел воздвигнуть чугунный крест, сохранивший- ся до наших дней. Поэт даже хотел, чтобы его похоронили здесь же, возле могилы Машеньки.

«Всякий раз, когда он приезжал из Петербурга в Дерпт, – вспоминал биограф Жуковского К. К. Зейдлиц (доктор меди- цины, воспитанник Дерптского университета), – он нрежде всего отправлялся поклониться этой могиле, которая находится на русском кладбище, вправо от почтовой дороги; возвращаясь из Дерпта в Петербург, он останавливался тут на прощание с могилою. Во всё время пребывания своего в Дерпте он каждый день, один или в сопровождении родных и детей, посещал это для него святое место; даже зимою. Из всех картин, представляющих эту могилу, он же много и сам их нарисовал и заказывал писать преимущественно лю- бил он одну, представляющую могильный холм в зимней об- становке; на свежем снегу видны следы; мужская фигура в плаще сидит у памятника, сколько раз, в течение семнадца- ти лет, пока не оставил он Россию, побывал он на этом кладбище!»

К сожалению, ни один из домов, где останавливался в Тарту Жу- ковский, не сохранился: в годы Второй мировой войны сгорели и дом Воейковых на углу улиц Лилле и Тяхе, и дом Мойеров на углу улиц Калеви (в ту пору Карлова) и Соола. Но на кладбише Раади, как мы уже отмечали, сохранилась могила М. А. Протасовой-Мойер.

С дерптским культурным очагом свя- зано и создание поэтической школы ме- стного русского студенчества, интерес- ного, по-своему уникального явления в истории русской поэзии. Основным её жанром стала студенческая песня.

Студенческая песня была давно и ши- роко представлена в немецкой поэзии.

но длительное время отсутствовала в русской. В Дерптском универ- ситете, тесно связанном в ту пору с миром германской культуры, немецкоязычные студенческие песни уже в начале ХIХ в. были очень популярны. Среди дерптского немецкого студенчества появились свои поэты-«песенники», обычно выступавшие в жанре «песен за- столья».

Русские студенты, приезжавшие в Дерпт для получения высшего образования, не могли не обратить на них внимания. В конце 1810-х го- дов не без участия А. Ф. Воейкова создаётся неофициальный кру- жок русских студентов в Дерпте. Среди них оказалось и несколько сочинителей, как тогда любили говорить. Первыми поэтами дерпт- ского русского студенчества были Иван Григорьевич Вилламов, утонувший в двадцатилетнем возрасте в Эмайыги, и Александр Петрович Петерсон, наоборот, проживший до глубокой старости.

Они и создали первые образцы русской студенческой поэзии, в ко- торых заметно влияние немецких литературных образцов.

Но всё же подлинным создателем поэтической школы дерптско- го русского студенчества и русской студенческой песни стал Ни- колай Михайлович Языков (1803–1846). Он приехал в Дерпт в но- ябре 1822 г. и пробыл здесь до весны 1829 г. Именно в эти годы была создана, в сущности, лучшая часть его творческого наследия, то, чем он в первую очередь вошёл в историю русской литературы.

В мае 1823 г. Языков стал студентом философского факультета Дерптского университета. Род его университетских занятий обозна- чен в документах как «Philosophie (Humaniora)», т. е. Языков решил не ограничиваться изучением какой-то одной узкой специалЬности, а заняться широким кругом гуманитарных дисциплин. Это вполне соответствовало убеждениям поэта: он приехал в Дерпт не ради по- лучения диплома и связанных с ним чинов, а ради знаний, которые должны были помочь ему прежде всего в его поэтической деятель- ности; именно её он считал главной в своей жизни.

Н. М. Языков стал посещать лекции по многим предметам, при- чём даже таким, которые как будто выходили за круг его непосред- ственных интересов: теоретическая физика, политическая экономия, история, живопись и архитектура, современное состояние европей- ских государств и т. д. Он прослушал ряд курсов по разным разде- лам истории, философии, права, русской литературы, эстетики.

Языков много читал, постепенно у него подобралась богатая биб- лиотека, в которой был прекрасный отдел книг по истории Прибал- тики. Опубликованные письма Языкова из Дерпта к родным ярко демонстрируют и широту интересов молодого студента, и его на- читанность, и его трудолюбие. Они свидетелествуют о большой ум- ственной работе поэта: он не только много читал, но и много раз- мышлял.

И тем не менее, за всё время пребывания в университете Языков не сдал ни одного экзамена и так и уехал из Дерпта «бездипломным

студентом». Старые биографы склонны были объяснять это разгуль- ным образом жизни, который вёл поэт по примеру немецких сту- дентов-корпорантов, буршей, как их называли в то время. Но всё же главная причина того, что Языков так и не окончил универси- тетского курса, в другом. Конечно, отсутствие внутренней дисцип- лины и организованности у поэта сыграли свою роль. Однако имен- но увлечение поэзией, занятия поэзией всё время отвлекали его от науки, от учёбы. Сам Языков даже мучился от этого противоречия между поэзией и наукой, но ничего не мог поделать с собой, тем более, что в душе был убеждён: главное – это всё же творчество.

Вокруг Языкова собрался небольшой кружок русских студентов, живо интересовавшихся литературой. В него входили хороший зна- комый А. С. Пушкина – А. Н. Вульф, будуший дипломат Н. Д. Ки- селёв, поэт А. Н. Тютчев, художник А. Д. Хрипков, астроном В. Ф. Фё- доров, уже знакомый нам А. П. Петерсон и др. Языков получал все лучшие тогдашние русские журналы и альманахи, все новинки русской литературы. Он поддерживал тесные литературные связи с Петербургом, печатался в столичных изданиях, был в курсе всех литературных новостей, побывал в 1926 г. в гостях у А. С. Пушки- на, проживавшего в Михайловском.

Значительное место в творчестве Языкова дерптского периода за- нимают студенческие песни. В них, как, впрочем, и во многих дру- гих стихотворениях тех лет, Языков выступает перед читателем прежде всего как певец радости, веселья, дружеской пирушки, вина.

Разгул, даже буйство, пьянство, любовь (порой с изрядной долей эротики), юношеская отвага – вот обычные мотивы поэзии Языкова дерптского периода. Но это воспевание вина и веселья в языковских стихах органически сочетается с сатирой на современные порядки, с вольнолюбием. Студенческая пирушка выступает у Языкова как символ вольной свободной жизни, как протест против существую- ших несправедливых порядков и религиозной морали, протест про- тив господствуюшего в обшестве ханжества, против казарменной дисциплины. У студентов властвует вольность, здесь кипит ум и сво- бодны чувства, здесь к месту весёлая шутка, здесь дружба и това- рищество противопоставляются официальным холодным отноше- ниям между людьми.

Студенческий Дерпт представляется поэту особой вольной рес- публикой, во всем противоположной императорской России (сти- хотворение «Дерпт»). Одну из студенческих песен Языков превра- щает в пародию на царский гимн. Нет ничего удивительного, что эти песни при жизни поэта не могли появиться в печати – они не

прошли бы через цензуру. Стихи Языкова расходились в списках, что, впрочем, не помешало их широкому распространению и боль- шой популярности.

От студенческих песен мало чем отличаются другие излюбленные поэтом жанры – элегии и стихотворные послания, обычно адресо- ванные друзьям студенческих лет. В них, в сушности, мы находим те же поэтические темы и мотивы, что и песнях, использован тот же поэтический стиль и та же образная система. Элегии Языкова совершенно не напоминают традиционную элегию, в них отража- ется своеобразный мир дум и чувств дерптского студента-бурша.

В поэтических посланиях Языкова доминируют те же мотивы друж- бы, братства, свободы – свободы личности и свободы искусства.

Некоторые описательные стихотворения Языкова прямо посвяще- ны жизни дерптского студенчества. Здесь, в частности, можно на- звать стихотворение «21 апреля», повествующее о ежегодном празд- нике студентов, приуроченном к годовщине основания дерптского университета.

Во всём этом в числе прочего сказывается свободолюбивая атмо- сфера декабристской поры, которая нашла отражение и в поэзии молодого А. С. Пушкина. Правда, нельзя не отметить изменений в творчестве Языкова после 1825 года. Поэт болезненно пережил по- ражение декабристов, к которым он был идейно близок. Эпоха ре- акции, наступившая в России при Николае I, сказалась на творче- стве Языкова. Постепенно изменяются и его студенческие песни. Из них исчезает острый политический намёк, насмешки над царём и самодержавными порядками. Свободолюбивые идеи ешё сохраня- ются, но они всё чаще приобретают более общий и спокойный ха- рактер; для Языкова теперь вольность – это прежде всего право ве- сёлого студента проводить время так, как ему хочется.

Но и среди произведений Языкова, написанных после 1825 г., есть прекрасные образцы поэзии, которые никого не могут оставить рав- нодушными. Особую популярность получили стихи Языкова «Из страны, страны далёкой» и «Пловец» («Нелюдимо наше море»).

Переложенные на музыку, они стали обшеизвестными песнями, ко- торые в течение ста лет распевались русскими студентами, да они не совсем забыты и поныне. Песня «Из страны, страны далекой» (музыка А. А. Алябьева) в слегка изменённом виде стала своеобраз- ным гимном русского демократического студенчества. Песню «Пло- вец», как это ни странно, любили и В. И. Ленин, и белоэмигранты.

Все эти произведения в совокупности и заложили основу, фунда- мент того историко-литературного и историко-культурного фено- мена, который мы называем поэтической школой дерптского рус- ского студенчества.

В поэзии Н.М. Языкова дерптской поры чувствуется влияние не- мецкой студенческой поэзии. К сожалению, вопрос об этом влия- нии, в сущности, не был до сих пор предметом серьёзных специ- альных исследований. Но вместе с тем обязательно надо подчерк- нуть, что многие характерные особенности немецкой студенческой песни приобретают у Языкова ярко выраженные русские нацио- нальные черты. Любопытно, что некоторые песни русского поэта, в свою очередь, переводились на немецкий язык и даже как будто вошли в репертуар немецкого дерптского студенчества.

Н. М. Языков уехал из Дерпта в мае 1829 г. На перекладных он отправился через Псков в Москву. Человек двадцать друзей прово- жали его до Верро (Выру), распевая песни на слова поэта. Эти пес- ни уже тогда получили широкое распространение в Дерпте, вскоре их узнала и почти вся Россия. Годы, прожитые в Дерпте, остались для Языкова на всю жизнь самыми лучшими, самыми светлыми воспоминаниями, к которым он обращался вновь и вновь и в своей поэзии, и в своей переписке, и в разговорах с друзьями.

Н.М. Языков в 1820-е гг., когда создавалась поэтическая школа дерптского русского студенчества, не был одинок. В уже упоминав- шийся выше кружок русских студентов входили и поэты, среди них Андрей Николаевич Тютчев, чья судьба удивительным образом напоминает судьбу Языкова. Студенческий кружок, сложившийся вокруг Языкова, явился основой созданной в 1829 г. русской сту- денческой корпорации «Ruthenia» (Рутения – латинское название России). Собственно, Языков и стоял у её колыбели, по свидетель- ству некоторых мемуаристов, был даже избран первым старшиной (senior'ом) корпорации.

В дальнейшем дерптские русские поэты и входили обычно в со- став корпорации «Рутения», просуществовавшей – с небольшими перерывами – до 1857 г. По тогдашним представлениям, в студен- ческих корпорациях даже полагалось иметь своих пиитов, которые сочиняли бы песни объединения, в частности, очень важный для его членов «Fаrbenliеd» – своего рода гимн корпорации, воспевавший её цвета (у каждой корпорации были свои «фирменные» цвета, они воспроизводились на ленточках, носившихся под сюртуком или на головном уборе).

В «Рутении» царил культ Языкова. Вполне естественно, что его творчество оказало огромное влияние на всех других поэтов дерпт- ского русского студенчества. Языков стал их учителем, мэтром, образцом для подражания. Их стихи исполнены того же воспева- ния вина, любви, радостей жизни, студенческого удальства, что и поэзия Языкова. Поэтическую школу дерптских русских поэтов

1830–1840-х гг. с полным основанием можно назвать языковской.

Причём, как и у Языкова, типичные темы и мотивы их творчества вначале сочетаются с прославлением вольности, с лёгким либера- лизмом, однако позже это вольнолюбивое начало слабеет и даже претерпевает метаморфозу в языковском духе – превращается в вос- певание Российской империи.

Одним из первых продолжателей языковской линии был граф Владимир Александрович Соллогуб (1813–1882), в 1829–1833 гг. обучавшийся в Дерптском университете и входивший в кружок рус- ских студентов. Любопытно позднейшее признание Соллогуба в его воспоминаниях:

«Благодаря моему классическому воспитанию я знал латин- ский язык порядочно, французский до последней тонкости и весьма плохо русский. Русскому языку я выучился в Дерпте».

Именно в Дерпте Соллогуб стал пробовать свои силы в сочини- тельстве. Свою литературную деятельность В. А. Соллогуб начал со стихов в языковском духе. Из довольно обширной ранней студен- ческой лирики Соллогуба, большей частью не попавшей в печать, всеобщую известность, правда, получило лишь одно стихотворение – знаменитая «Серенада» («Закинув плащ, с гитарой под рукою»), первоначально посвящённая дерптской красавице Эмилии Крюде- нер, предмету поклонения здешних студентов. В более позднем печатном тексте она имеет уже другое посвяшение – литературному учителю автора Языкову. Это стихотворение вскоре же было поло- жено на музыку и стало популярнейшей студенческой песней, рас- певавшейся вплоть до 1917 г. да не совсем забытой и сейчас. Кста- ти, позже она вошла и в песенный репертуар эстонцев.

Уже после окончания университета В. А. Соллогуб стал известным прозаиком, примыкавшим к так называемой «натуральной школе».

Его талант очень высоко ставил В. Г. Белинский, который в 1842 г. даже назвал Соллогуба «первым писателем в современной русской литературе». Литературная известность Соллогуба-прозаика нача- лась с повести «Два студента» (1837), главными героями которой были два студента Дерптского университета и действие которой про-

исходило в Эстонии. Колоритную картину дерптской студенческой жизни, быта и нравов университетского Дерпта мы находим в дру- гой повести Соллогуба – «Аптекарша» (1841), считающейся одним из лучших его произведений вообше.

В конце 1850-х – начале 1860-х гг. В. А. Соллогуб вновь – на этот раз с женой и детьми – поселился в Дерпте–Тарту; их дом охотно посещался дерптскими «русичами».

В 1832–1833 гг. в Дерпте проживало семейство знаменитого исто- рика и писателя Н. М. Карамзина: его вдова Екатерина Андреевна Карамзина с сыновьями Александром, Андреем и Николаем. Алек- сандр и Андрей были студентами юридического факультета Дерпт- ского университета; младший же брат Николай занимался частным образом (он умер в Дерпте и похоронен на Успенском православ- ном кладбище). Как известно, салон Е. А. Карамзиной в Петербур- ге в течение двадцати пяти лет был, по воспоминаниям современ- ников, «одним из самых привлекательных центров петербургской обшественной жизни, истинным оазисом литературных и умствен- ных интересов». Его часто посещал А. С. Пушкин. В Дерпте дом Карамзиных также стал на один год местом встреч местной русской интеллигенции и русских студентов.

Александр Николаевич Карамзин (1815–1888) имел отношение к литературе. В Дерпте он вступил в «Рутению», более того – стал певцом первой русской студенческой корпорации. Некоторые из его стихов, переложенные на музыку, исполнялись на сходках корпо- рации и позже получили более широкое распространение, вошли в студенческие песенники. Среди них в первую очередь надо назвать

«Отечественную песню». Свое самое крупное произведение – по- весть в стихах «Борис Ульин» (1839) А. Н. Карамзин посвятил од- нокашникам из дерптских студентов.

Наследником языковской школы ошущал себя и еше один певец

«Рутении» Петр Федорович Алексеев (1814–1870), студент дерпт- ского университета в 1834–1838 гг. В 1840 г. он выпустил в Дерпте сборник «Лирические стихотворения и сказки», в нем обращают на себя внимание поэтические послания друзьям студенческих лет, в которых П. Ф. Алексеев во многом следует за Н. М. Языковым. Ти- пично «бурсацкие» мотивы с воспеванием студенческого разгула и застолья, лишенные теперь какого-либо оппозиционного вольнолю- бивого подтекста, можно найти в повести в стихах П. Ф. Алексеева

«Мельдона» (1841). Действие этой романтической повести о несча- стной любви героя происходит в Дерпте.

Последним значительным представителем поэтической школы дерптского русского студенчества и последним певцом «Рутении» был Николай Дмитриевич Иванов (1817–1871), студент универси- тета в 1844–1850 гг., вслед за тем преподаватель русского языка в местных учебных заведениях. Он как бы завершает языковскую ли- нию в студенческой поэзии. Н.Д. Иванов был автором Fаrbenliеd корпорации «Рутения», своего рода запоздалого гимна этого студен- ческого сообщества, в это время уже доживавшего свой век. Извест- ность же Н. Д. Иванову принесли вольные переложения немецких студенческих песен. Из них наибольшую популярность получили песни «На свете папе славно жить» и в особенности «Вот из трак- тира иду я себе». Последняя песня и до сих пор не забыта.

В заключение, обязательно надо отметить, что отнюдь не все дерптские русские поэты 1820–1840-х гг. могут быть отнесены к язы- ковской школе. Среди них были и такие, которые стояли в стороне от нее.

К ним относится Павел Петрович Шкляревский (1806–1830). Он был воспитанником Профессорского института при Дерптском уни- верситете. Это уникальное учебное заведение было создано в 1828 г.

Оно призвано было готовить из лучших выпускников университетов Российской империи профессоров для высших учебных заведений страны. П. П. Шкляревский, уроженец Украины, в Дерпте серьезно занимался наукой, свободное же время посвящал поэзии; к сожа- лению, он вскоре заболел и умер совсем молодым от скоротечной чахотки – бича тогдашней молодежи. Современники сохранили для нас в своих воспоминаниях на редкость симпатичный благородный образ молодого поэта «с прекрасною, высокою душой». Оригиналь- ные стихотворения Шкляревского исполнены философской симво- лики, в них силен мистический элемент. Они нередко проникнуты идеей двоемирия, возможно, идушей от В. А. Жуковского и немец- кой поэзии: мыслью о потустороннем мире, который и есть наша подлинная отчизна – отчизна, куда мы должны возвратиться после смерти. Во всем этом все же надо видеть не только дань романти- ческой традиции, но и отражение реальной биографии, реальных пе- реживаний больного поэта, предчувствовавшего скорую кончину.

Сборник «Стихотворений Павла Шкляревского» вышел в свет уже после смерти его автора.

Мы назвали далеко не всех русских литераторов первой полови- ны ХIХ в., так или иначе связанных с Дерптом и с Дерптским уни- верситетом. Как теоретик литературы выступал в печати профессор русского языка и словесности университета в 1821–1830 гг. Васи-

лий Матвеевич Перевошиков, сменивший на этом посту А. Ф. Во- ейкова. Он писал и стихи, выпустил в Дерпте сборник своих сочи- нений под названием «Опыты» (1822). В 1824–1828 гг. в Дерптский университет был командирован для углублённых занятий геодезией и астрономией Михаил Павлович Вронченко, крупнейший перевод- чик тех лет. Именно в Дерпте были сделаны его знаменитые пере- воды из В. Шекспира («Гамлет»), Дж. Байрона («Манфред»), А. Миц- кевича («Конрад Валленрод»), составившие целую эпоху в истории русского переводческого искусства. Воспитанником Профессорско- го института и позже профессором Дерптского университета был великий русский хирург Николай Иванович Пирогов, известный и как выдаюшийся мемуарист. В его воспоминаниях «Вопросы жизни. Дневник старого врача» описана и жизнь хирурга в Дерпте, здешняя обстановка. В 1830-е гг. ряд лет провёл в Дерпте и в 1833–1836 гг. изучал в университете дипломатические науки Иван Гаврилович Головин, в будущем небезызвестный очеркист, публицист, мемуарист, с 1841 г. вплоть до смерти в 1890 г. проживавший за рубежом как эмигрант.

Особое место среди дерптской «пишущей братии», конечно, за- нимает В. И. Даль.

Многосторонне талантливый человек, Владимир Иванович Даль оставил за-

метный след в истории русской культуры. Он был прекрасным пи- сателем, чьи сказки, этнографические очерки и рассказы занимают видное место в русской прозе 1830– 1840-х гг. В. И. Даль был одним из крупнейших русских этнографов и фольклористов. Его сборник

«Пословицы русского народа» (1862), насчитываюший более три- дцати тысяч пословиц, поговорок, прибауток, до сих пор остаётся самым полным собранием образцов этого жанра русского народ- но-поэтического творчества. В. И. Даль был видным естествоис- пытателем: за заслуги по изучению флоры и фауны Оренбургского края он в 1838 г. был избран членом-корреспондентом Петербург- ской Академии Наук. Но в первую очередь В. И. Даль прославился своим четырёхтомым «Толковым словарём живого великорусского языка» (1863–1866), содержащим около 200 000 слов и поныне ос- таюшимся единственным в своем роде.

Биография В. И. Даля тесно связана с Тарту. В начале 1826 г. мо- лодой морской офицер, неудовлетворённый службой, стремивший- ся к знаниям, к науке, неожиданно для многих выходит в отставку

и отправляется в Дерпт, чтобы начать здесь новую жизнь. В Дер- пте уже два года проживали его мать и младшие братья.

20 января 1826 г. В. И. Даль становится вольнослушателем меди- цинского факультета Дерптского университета. Жизнь его в Дерпте была нелёгкой. Даль был беден, средства к сушествованию в пер- вые годы добывал уроками русского языка, жить ему пришлось в маленькой коморке на чердаке, продуваемой ветрами и заливаемой дождём. И всё же, несмотря на все невзгоды, Даль всегда считал годы, проведённые в Дерпте, самой счастливой порой своей жизни и характеризовал их как время «стремления к познанию высоких и полезных истин», «время восторга, золотой век нашей жизни». Бо- лее всего он ценил в Дерпте атмосферу свободы, независимости, чего так недоставало в Российской империи при Николае I.

Успешно шли занятия В. И. Даля медициной. Правда, сначала он пугался крови и даже одно время подумывал, не перейти ли ему на отделение естественных наук, но затем решил, что медицина всё же профессия более «верная», «верный кусок хлеба», и решил остаться медиком. В. И. Даль был любимым учеником профессора Й. Х. Мой- ера и под его руководством стал опытным хирургом, мастерство ко- торого отметил даже сам непревзойдённый Н. И. Пирогов. Сохра- нились рукописи его научных трудов по хирургии. Однако Даль не ограничивался лишь своей узкой специальностью и был, например, удостоен в 1827 г. серебряной медали на конкурсе студенческих работ по философскому факультету.

Свободное время В. И. Даль посвяшал литературе, писал стихи на русском и немецком языках. Некоторые его русские стихотво- рения даже были тогда же опубликованы в одном петербургском журнале. Занятиям стихотворством способствовало знакомство Даля с местными русскими студенческими поэтами во главе с Н. М. Язы- ковым. В Дерпте же он начал работу над своими «Русскими сказ- ками». «В читанных нам тогда отрывках, – вспоминал Н. И. Пиро- гов, – попадалось уже множество собранных им, очевидно, в разных углах России поговорок, прибауток и пословиц».

В. И. Даль очень любил дальние прогулки. В дни праздников он отправлялся пешком в Выру, где квартировал полк, в котором слу- жил офицером его младший брат Лев. Один день он тратил на путь туда, один день проводил с братом и на третий день возвращался также пешком обратно.

В. И. Даля знали в Дерпте как неисправимого проказника, актив- ного участника весёлых студенческих проделок и шуток и в то же

время как мастера на все руки. Он был талантливым рассказчиком и актёром, и его устные рассказы уже тогда привлекали всеобщее внимание: на семейных вечерах Даля неизменно просили что-нибудь рассказать. Он участвовал в театральных представлениях и был хо- рошим музыкантом. Наконец, Даль был и превосходным умельцем, мастером по части всевозможных ремёсел и технических изобрете- ний: с большим успехом делал, например, удивительные по форме и изящные вещицы из цветного стекла, сам сконструировал стек- лодувный аппарат.

Общительный В. И. Даль завёл в Дерпте широкий круг знакомств.

Он был своим человеком в доме профессора Мойера. Между тем, как мы уже знаем, дом его наставника был центром, где собиралась местная интеллигенция, куда приезжали писатели из Петербурга.

Здесь В. И. Даль познакомился с В. А. Жуковским, часто бывавшим у Мойера. Впоследствии через Жуковского Даль познакомился с А. С. Пушкиным, который стал его другом. Именно Даль бессменно провёл три дня при умираюшем поэте, именно доктор Даль слышал последние слова Пушкина – «Кончена жизнь» и именно Далю достался любимый талисман поэта – перстень с изумрудом.

Другой круг знакомых Даля составляли воспитанники Профессорского института – цвет тогдашней русской образованной молодёжи, лучшие выпускники российских университетов, присланные в Дерпт для подготовки к профессорскому званию. Даль был дружен и с многими студентами-немцами (их было большинство в тогдашнем Дерптском университете), но всё-таки его больше тянуло к рус- ским. Сам Даль, хотя и был по происхождению датчанином, одна- ко всегда считал себя русским.

В начале 1828 г. В. И. Даль наконец-то начинает получать казен- ную стипендию (её в ту пору получали очень немногие). Но в том же году началась Русско-турецкая война и пришёл приказ отправить всех «казеннокоштных» студентов-медиков в действуюшую армию.

Университетские профессора, давно уже обратившие внимание на замечательные способности и трудолюбие Даля, всё же решили дать ему возможность хотя бы в ускоренном порядке закончить универ- ситет. 15 февраля 1829 г. он за один день сдаёт экзамены по 15-ти предметам курса медицинского факультета, а 18 марта защищает докторскую диссертацию по медицине и уже на следуюший день отправляется в действуюшую армию на Балканы. Так закончился дерптский период в жизни В. И. Даля. В Дерпте В. И. Даль полу- чил не только хорошую профессиональную подготовку, универси-

тет дал ему нечто большее: прекрасную научную школу, широкую эрудицию и любовь к истине, стремление всегда её искать.

Связей с Дерптом и Дерптским университетом В. И. Даль не терял и в дальнейшем. В начале 1830-х гг. ему предложили занять вакант- ную должность профессора русского языка и словесности Дерпт- ского университета. Даль не возражал. Правда, сразу же возникли большие затруднения: он был доктором медицины, но не филоло- гии. Благодаря настойчивости ректора университета проф. Ф. Пар- рота министр народного просвещения согласился с тем, что Даль представит вместо докторской диссертации по филологии свои «Рус- ские сказки». Но тут неожиданно над Далем разразилась буря как раз из-за этих сказок. Власти получили донос, в котором утвержда- лось, что сказки Даля исполнены будто бы «крамольного духа». Даль был заключён под стражу. Правда, вскоре его выпустили на сво- боду (за него в числе прочих ходатайствовал бывший ректор уни- верситета Г. Ф. Паррот, отец Ф. Паррота), но дело о назначении Да- ля профессором, естественно, было приостановлено.

Работая позже в Оренбурге, В. И. Даль присылал в издававшийся дерптской профессурой на немецком языке журнал «Дерптские ежегодники литературы, статистики и искусства, в особенности России» свои научные статьи о башкирах и казахах, их этнографии и фольклоре, а также о литературе русского простонародья.

В 1867 г. В. И. Даль прислал в дар Дерптскому университету свой

«Толковый словарь живого великорусского языка» с трогательным письмом, в котором он выражал любовь и признательность alma mater. Дерптский университет был и одним из первых научных учреждений мира, который по достоинству оценил этот замечательный труд В. И. Даля и наградил его в 1870 г. на основании отзыва профессора А. А. Котляревского премией Р. Геймбюргера. 2 марта 1871 г. уже безнадёжно больной В. И. Даль, дряхлый старец, едва державший перо в руках, послал письмо в Совет университета, в котором выражал благодарность Совету за присуждение премии.

А. С. Пушкин никогда не бывал в Эс- тони. Тем не менее он многими нитя-

ми был связан с этим краем, хорошо знал здешнюю жизнь, в особен- ности дерптскую. В Дерпте у него было немало друзей и знакомых.

Особенно тесные связи с Дерптом да и вообше с Эстонией уста- новились у Пушкина с августа 1824 г., когда он был выслан по при-

127

казу императора в село Михайловское Псковской губернии. Здесь поэт сблизился с семейством Прасковьи Александровны Осиповой, проживавшем в соседней деревне Тригорское, и стал часто бывать там в гостях. В Тригорском Пушкин познакомился с сыном Осипо- вой от первого брака Алексеем Николаевичем Вульфом (1805–1881), студентом Дерптского университета, личностью далеко не ординар- ной. Знакомство вскоре перешло в дружбу. Впоследствии Пушкин дал такую характеристику дерптского студента: «Он много знал, че- му научаются в университетах, между тем как мы с вами выучи- вались танцевать. Разговор его был прост и важен (т. е. касался важных предметов – С.И.). Он имел обо всём затвержённое понятие, в ожидании собственной проверки. Его занимали такие предметы, о которых я не помышлял». Пушкин делился с Вульфом своими творческими планами, читал ему свои неопубликованные произведения. Очень многое в пушкинском романе в стихах «Евгений Онегин», как вспоминал позже Вульф, было в беседах с глазу на глаз предварительно «пересуждаемо между нами». Вульф рассказывал Пушкину о Дерпте, дерптском студенчестве, нравах корпорантов. Своеобразный мир университетского города и его студенчества заинтересовал поэта и нашёл отражение в его творчестве, в частности, в шутливом «Послании к Дельвигу» («Череп»). Пушкин хотел побывать в Дерпте, об этом он писал неоднократно.

Между тем условия ссылки, скука, надзор – всё это заставляло поэта мечтать о том, как бы ему вырваться из Михайловского на свободу. Возник план бегства Пушкина за границу через Дерпт, в выработке его Вульф принимал самое активное участие. Решено было, что Пушкин, сославшись на свою мнимую болезнь – аневризм, выхлопочет разрешение отправиться для лечения в Дерпт к знаме- нитому медику – профессору И.Х. Мойеру, а уже оттуда с помо- шью Вульфа попытается выехать за границу. По одному из вариан- тов плана Вульф должен был увести Пушкина за рубеж под видом своего крепостного слуги. Но из этого ничего не вышло: импера- тор не соизволил дать разрешения на поездку в Дерпт.

Между тем серьёзно обеспокоенный И. Х. Мойер, который не знал скрытой подоплёки всей этой истории, по просьбе В. А. Жуковско- го хотел даже лично поехать в Псков для лечения поэта. Пушкин попал в неудобное положение. Ему пришлось написать специаль- ное письмо профессору с просьбой не выезжать; об этом он пишет и своим друзьям и знакомым в Дерпт.

Через А. Н. Вульфа А. С. Пушкин познакомился с Н. М. Языко- вым. Между Пушкиным в Михайловском и Вульфом и Языковым

в Дерпте шла переписка, иногда в стихотворной форме. К шедев- рам русской поэзии относится послание Пушкина «К Языкову» (1824):

Языков, близок я тебе,

Давно б на Дерптскую дорогу

Я вышел утренней порой

И к благосклонному порогу

Понёс тяжёлый посох мой,

И возвратился б, ожйвлённый Картйной беззаботных дней,

Беседой вольно-вдохновённой

И звучной лирою твоей.

Но злобно мной играет счастье; Давно без крова я ношусь

Куда подует самовластье; Уснув, не знаю, где проснусь. Всегда гоним, теперь в изгнаньи

Влачу закованные дни.

Пушкин приглашает Языкова в Михайловское. Летом 1826 г. Язы- ков наконец-то посетил опального поэта. Его приезд был одним из самых радостных моментов в жизни Пушкина в северной ссылке.

И Пушкин, и Языков впоследствии много раз вспоминали это вре- мя, беседы, встречи, прогулки. Там был заключён их «поэтический союз», вызвавший к жизни несколько замечательных стихотворе- ний Пушкина и Языкова.

В 1828 г. Пушкин уже в Петербурге пишет третье поэтическое по- слание к Языкову в Дерпт, где вновь повторяет, что давно собирался посетить старинный эстонский университетский город, но обстоя- тельства все время ему мешают.

Еше в августе 1833 г., получив разрешение на поездку в юго-вос- точную Россию, Пушкин хотел «по пути» заехать в Дерпт, чтобы повидаться с семьей Карамзиных, но опять не смог, как писал поэт жене, «единственно по недостатку прогонов, которых не хватило на лишних 500 верст».

Поэту так и не удалось при жизни посетить Эстонию. О связях Пушкина с Дерптом–Тарту в наши дни напоминает посмертная мас- ка Пушкина, хранящаяся в библиотеке Тартуского университета.

Профессор русского языка и словесности университета М. П. Роз- берг (кстати, лично знакомый с Пушкиным) привез эту маску из Тригорского в подарок от П. А. Осиповой.

Благодаря тесным связям Пушкина с дерптским русским культур- ным очагом его произведения очень рано становились известны- ми любителям словесности в Дерпте. Особенно важно, что через А. Н. Вульфа, В. А. Жуковского, А. А. Воейкову, В. А. Соллогуба, сыновей Н. М. Карамзина и других в Дерпт поступали и рукопис- ные списки еще не напечатанных или запрещенных цензурой про- изведений Пушкина, причем иногда даже раньше, чем в столицу.

Местные любители литературы были хорошо осведомлены и о твор- ческих замыслах великого поэта, о его работе над новыми произ- ведениями. Так, они имели возможность следить за работой Пуш- кина над «Евгением Онегиным». Рукопись одной главы – шестой – Пушкин лично переслал Языкову.

Особенно любопытна история знакомства дерптцев со знаменитой драмой Пушкина «Борис Годунов». Еще в августе 1825 г. Вульф при- вез из Михайловского в Дерпт известие о работе поэта над драмой.

Она была закончена Пушкиным 7 ноября 1825 г., а уже на зимних каникулах автор читал ее тому же Вульфу, летом же 1826 г. – Язы- кову. Несколько позже Жуковский привез в Дерпт список «Бориса Годунова» и в доме И. Х. Мойера познакомил с ним любителей сло- весности. Об этом мы знаем из воспоминаний Н. И. Пирогова. Ме- жду тем, «Борис Годунов» из-за цензуры увидел свет только в кон- це 1830 г., и почти сразу же в Ревеле появился перевод драмы на немецкий язык, возможно, сделанный с рукописного списка.

Известна и одна первопубликация пушкинского текста в местном издании. В 1833 г. в уже упоминавшемся выше журнале «Дерптские ежегодники литературы, статистики и искусства, в особенности Рос- сии» была напечатана рецензия Е. Ф. Розена на «Бориса Годунова».

Уроженец Эстляндии, русско-немецкий писатель Е. Ф. Розен был знаком с Пушкиным. Он, между прочим, автор либретто знамени- той оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»). В свою рецензию Розен включил с разрешения Пушкина сцену «Ограда монастырская», которая не вошла в русское издание «Бориса Году- нова». Таким образом, это была первопубликация отрывка. В жур- нале сцена была напечатана и в оригинале – на русском языке, – и в немецком переводе.

Выше мы уже останавливались на русских литераторах, чей жиз- ненный путь оказался связанным с Дерптом–Тарту. Но всё же здесь особого разговора заслуживает Ф. В. Булгарин, русский писатель, чьи связи с Дерптом и дерптской округой, да, пожалуй, и шире – связи с Эстонией, были особенно тесными, продолжались много лет, выходя за хронологические рамки рассматриваемого периода.

В историю русской культуры и лите- ратуры Фаддей Венедиктович Булгарин (1789–1859) вошёл, в первую очередь, как фигура негативная: доносчик, доб-

ровольный агент III отделения, враг А. С. Пушкина, беспринцип- ный, морально нечистоплотный журналист. Но вместе с тем он не лишён был таланта, обладал бойким пером, и нельзя отрицать не- которых его заслуг перед русской литературой и журналистикой.

Издававшаяся Булгариным первая в России частная политическая газета «Северная пчела» была на протяжении нескольких десяти- летий самым популярным у русских читателей периодическим из- данием. Он выпустил первый в России роман современного типа («Иван Выжигин»), ставший бестселлером, многое сделал для ут- верждения в русской литературе новых жанров – нравоучительного очерка, фельетона, утопий, антиутопий и др.

Биография Ф. В. Булгарина напоминает увлекательный роман с множеством неожиданных поворотов. Извилистый жизненный путь часто приводил его в Эстонию. Ещё в молодости, будучи офице- ром русской армии, Булгарин в 1807 г. по пути на войну с францу- зами посетил Эстонию и, в частности, побывал в Дерпте, который произвёл на него «самое приятное впечатление». В 1810 г. Булгарин был переведён в Ямбургский драгунский полк, расквартированный в Ревеле. Там он в 1811 г. был отправлен в отставку с плохой атте- стацией. Он запил, опустился, жил милостыней: на бульваре выпра- шивал её у гуляюших дам на чистом французском языке, дошёл до воровства. Затем Булгарин бежал в Польшу, вступил во француз- скую армию Наполеона и в составе Польского легиона участвовал в походах в Испанию и Россию. Позже он вернулся обратно в Рос- сию, в Петербург и занялся литературой и журналистикой, стал вме- сте с Н. И. Гречем редактором и издателем «Северной пчелы».

В 1827 г. Булгарин совершил поездку по Прибалтике (Ливонии), о которой рассказал в путевых очерках «Прогулка по Ливонии», опубликованных на страницах «Северной пчелы». В них дано ос-

новательное описание края, его истории, коренного населения – эстонцев, Нарвы, особенно же подробно Дерпта и дерптского уни- верситета. Город очень понравился Булгарину, и в 1828 г, он поку- пает близ Дерпта имение Карлово (сейчас оно находится в черте города). Булгарин перестроил дом в Карлово, ставший архитектур- ной достопримечательностью: он был окруждн садом с оранжерея- ми. Обычно Булгарин проводил в Карлово лето, с 1831 по 1836 год и в конце жизни жил здесь постоянно, лишь на короткий срок при- езжая в Петербург.

В Карлово у Булгарина была богатая библиотека с редкими изда- ниями, коллекция портретов и скульптурных бюстов русских дея- телей, а также архив, собрание рукописей, где в числе прочего нахо- дился знаменитый булгаринский список «Горя от ума» А. С. Гри- боедова, считающийся наиболее полным и авторитетным, отражаю- щим последнюю волю автора списком гениальной комедии. Позже Булгарин купил еще и вторую мызу в дерптском уезде – Саракус (Саракусте). Он оказался рачительным хозяином, и имения стали приносить Булгарину немалый доход.

Фаддей Венедиктович заводит широкий круг знакомств в здеш- нем обществе, хотя порою и случались малоприятные конфликты с немецкими студентами-корпорантами. К нему нередко приезжают гости из столицы. Он знакомится с историком Н. А. Ивановым, за- нимавшимся в Профессорском институте при университете. Плодом их совместного труда было многотомное издание «Россия в исто- рическом, статистическом, географическом и литературном отно- шениях. Ручная книга для русских всех сословий» (ч. 1–6, 1837). Булгарин регулярно посылает в «Северную пчелу» корреспонден- ции из Дерпта. Иногда они составляют своего рода циклы под на- званием «Ливонские письма», в которых можно найти множество сведений о всех сторонах жизни Дерпта и края. Одновременно Булгарин посылает в Петербург «донесения» жандармскому на- чальству, в которых он информирует III отделение о настроениях различных слодв местного общества, о циркулирующих тут слухах и вообще о положении в крае. Нельзя не отметить, что порою эти

«донесения» поражают своей достоверностью и даже смелостью.

Ф. В. Булгарин, как ни один другой русский писатель, был пре- красно осведомлен о жизни Остзейского края, о социальных и на- циональных коллизиях в нем. Он совершил несколько поездок по краю, не раз бывал в Ревеле. Все это нашло отражение в ряде его статей и художественных произведений, посвященных Ливонии (повесть «Падение Вендена», «Поездка из Лифляндии в Самогитию

через Курляндию в 1829 году», «Ревель летом 1835 года» и т.д. В них Булгарин нередко отрицательно отзывается о местном немец- ком дворянстве – «рыцарстве» и защищает коренное население края.

У Булгарина даже есть своего рода эссе «Несколько слов в защиту чуди белоглазой» (1833 г., где он восхваляет эстонцев («чудь бело-глазая» – это летописное обозначение эстонцев). Ещё в «Прогулке по Ливонии» он вступил в полемику с некоторыми остзейскими публицистами, пытавшимися представить эстонцев дикарями, не способными к «умственному развитию» и наделёнными лишь негативными чертами.

Надо, однако, учесть, что критика так называемого особого ост- зейского режима и местного немецкого дворянства велась Булгари- ным с позиций защиты российской государственности. Он считал, что владычество немцев в Прибалтике, особые привилегии остзей- ских баронов и бюргеров противоречат интересам императорской России. В отрицательном отношении Булгарина к здешним поряд- кам сказались и факторы личные, биографические: у писателя, вла- девшего двумя имениями в Лифляндии, были основания для непри- язни к местным порядкам и их носителям.

Но так или иначе позиция Булгарина интересна. От неё идёт путь к резкой критике остзейских порядков известным русским публици- стом Ю. Ф. Самариным, начатой в конце 1840-х гг. и далее к закон- ченной программе русификации края, сформулированной славяно- филами, консервативными и либеральными публицистами 1860-х гг. (М. Н. Катков, И. С. Аксаков и др.), но претворённой в жизнь лишь в 1880–1890-е гг.

Ф. В. Булгарин умер в 1859 г. на своей мызе Карлово и похоро- нен на дерптском кладбище. Его могила сохранилась.

Выше мы уже отмечали, что, помимо дерптского русского куль- турного центра, в первой половине ХIХ в. возник ещё второй рус- ский культурный очаг в крае – ревельский.

Возникновение русского культурного гнезда в будущей столице Эстонии бы- ло связано с тем, что во второй поло- вине 1810-х – в 1820-е гг. Ревель стано- вится модным курортом России. Сюда,

«на ревельские воды», летом приезжают для отдыха и лечения сто- личная знать и представители русской творческой интеллигенгии,

в том числе литераторы и художники. Их прежде всего привлека- ют морские купания, которые, по представлениям людей того вре- мени, укрепляли здоровье и вообще обладали исключительной це- лительной силой.

Но представителей русского образованного общества влекли сю- да, в Ревель, не только море, морские купания, но и неповторимый облик старого города с его узкими улочками, Вышгородом, остро- конечными шпилями церквей, памятниками средневековья, рыцар- ства, столь ценимыми в эпоху романтизма. Отдыхающих привлекала и та относительно свободная духовная атмосфера, которая царила

«на ревельских водах». В мрачноватую эпоху николаевской реак- гии после 1825 года здесь (как и в Дерпте) дышалось всё же легче, чем в других городах и весях Российской империи. Это хорошо вид- но по письмам и записным книжкам поэта П. А. Вяземского, часто бывавшего в 1820–1840-е гг. в Ревеле. Русским людям той поры Ревель представлялся в какой-то мере частью другого мира – Ев- ропой, своего рода «русской загранигей».

Поток отдыхающих и путешествующих вносил значительное ожив- ление в тихую жизнь тогдашнего Ревеля. Летом здесь создавалась своеобразная русская среда, представленная преимущественно пе- тербуржгами.

«Живописный и прелестный Ревель в летние месяцы превращается в шумный уголок Петербурга, кипящий жизнью и удовольствием, – писал позже один из современников, – В Ревель ездили в большом количестве из Петербурга и больные, и здоровые, в особенности здоровые, ибо поездка в Ревель считалась необходимостью поклонников моды. На улицах Ревеля было вечное движение, шум, говор; всюду подъезжали богатые столичные экипажи; львы и денди, разодетые по картинке, разгуливали по всему городу с вставными лорнетами; каждая улица была похожа на Невский проспект в модные часы; одним словом, гуляя по Ревелю, можно было себя вообразить в Петербурге».

Не говоря уже о столичной аристократии, Ревель посещали рос- сийские императоры (Александр I, Николай I, Александр II), члены императорской фамилии. Обычно они останавливались во дворце Екатериненталь (Кадриорг).

Здесь побывало много русских поэтов и прозаиков, как знамени- тых, так и не очень известных. Ещё в 1816 г. Ревель посетил В. А. Жу- ковский. Но всё же писателям дорогу в Ревель, в первую очередь,

проложил будущий декабрист и необыкновенно популярный у ши- рокого читателя беллетрист, а тогда только начинающий литератор Александр Александрович Бестужев-Марлинский. Он посетил Ре- вель в декабре 1820 – январе 1821 г. и рассказал о своем путешест- вии туда в нашумевшей в свое время книге «Поездка в Ревель» (1821 г.), ставшей одним из первых русских бестселлеров. В этой ярко написанной книге содержался очерк истории Ревеля, описание его достопримечательностей и повседневной жизни горожан, их быта и нравов. В июне 1823 г. в Ревеле побывал Н. М. Языков, а летом 1824 г. – И. А. Крылов вместе с известным историком, знатоком искусства, президентом Академии художеств А. Н. Олениным. Сохранился дневник этого путешествии, написанный рукою А. Н. Оленина, – «Журнал путешествия из Петербурга в Ревель по морю, аки по суху, двух великих путешественников А. Н. Оленина и И. А. Крылова». Начиная с 1825 г. сюда на лето многократно приезжал П. А. Вяземский, ставший своего рода певцом Ревеля (об этом см. далее в специальном подразделе).

В середине 1820-х гг. в Ревеле отдыхала семья Пушкиных. В

1827 г. на ревельских водах провел лето поэт А. А. Дельвиг, близкий друг А. С. Пушкина. Из Михайловского Пушкин в адресованном в Ревель письме шутливо спрашивал Дельвига: «Рыцарской Ревель разбудил ли твою заспанную музу?» Дельвиг мог бы ответить, что разбудил: в Ревеле он написал сонет «К российскому флоту», наве- янный впечатлениями от учебных маневров русской эскадры на ревельском рейде.

В Ревеле бывали уже нам знакомые А. Ф. Воейков, Ф. В. Булга- рин, В. А. Соллогуб, из других известных писателей – В. Ф. Одо- евский, О. И. Сенковский, Барон Брамбеус, Н. В. Кукольник, одна из видных русских поэтесс ХIХ в. Е. П. Ростопчина, плодовитый переводчик И. И. Введенский, много второ- и третьеразрядных ли- тераторов, ныне уже забытых (хотя порою это интересные лично- сти) таких, как А. П. Бунина, В. П. Титов, А. П. Бочков, некоторое время проживавший в Ревеле, П. А. Плетнев и многие другие. В их творческом наследии нередко можно найти путевые очерки о Ревеле и другие произведения, так или иначе связанные с этим городом.

В 1840-е гг. в Ревель к брату трижды приезжал Ф. М. Достоев- ский (ему также посвящен далее отдельный подраздел). В сентябре

1843 г. Ревель посетил Ф. И. Тютчев. Отсюда он отправился в име- ние Фалль (ныне Кейла-Иоа) в гости к пригласившему его А. Х. Бен- кендорфу. Заметим, что до этого Ф. И. Тютчев многократно бывал в Эстонии проездом – по пути за границу (он служил дипломатом

в Германии и Италии) и обратно. Прибалтийские впечатления на- шли отражение в его стихотворении «Через ливонские я проезжал поля» (1830).

Летом 1846 г. в Ревеле побывал Н. А. Некрасов. Он приехал, чтобы встретитъся с отдыхавшим «на ревелъских водах» издателем жур- нала «Сын отечества» К. П. Масальским, автором исторических по- вестей и романов. Некрасов хотел купитъ у Масалъского право на издание его журнала, но переговоры ни к чему не привели. В Реве- ле Н. А. Некрасов осмотрел Екатериненталъ и исторические досто- примечателъности города.

Ревелъ 1820-1850-х гг. стал не только местом, где бывали отделъ- ные русские писатели. Сюда на лето перемещалисъ из столицы и ли- тературные салоны, игравшие важную ролъ в русской литературной жизни той поры. Выше, в разделе, посвящённом дерптскому русско- му кулътурному очагу, уже шла речъ о знаменитом салоне Карам- зиных, одном из наиболее известных и влиятелъных салонов Петер- бурга. Его посещали А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, В. А. Жуков- ский, В. А. Соллогуб, М. Ю. Лермонтов и др. Хозяйкой салона была вдова историографа Екатерина Андреевна Карамзина, кстати уро- женка Ревеля (отсюда её девичъя фамилия – Колыванова; она была внебрачной дочеръю А. И. Вяземского, единокровной сестрой П. А. Вяземского). Однако душой салона и, пожалуй, главным ли- цом в нём была Софъя Николаевна Карамзина, дочь историографа от первого брака. Она заслуженно считается одной из самых заме- чателъных русских женщин первой половины ХIХ в.

Начиная с 1826 г., столичный салон Карамзиных на летнее время как бы переезжал в Ревель. Карамзины останавливалисъ в доме Кле- менса на Мариенберге (Мааръямяги). Именно здесъ в летние меся- цы собиралисъ друзья и петербургские знакомые Карамзиных, от- дыхавшие «на ревелъских водах». Карамзиным так понравился Ре- вель, что они стали регулярно, из года в год быватъ здесь, причём нередко не ограничивалисъ лишъ летними месяцами. С. Н. Карам- зина в последние годы своей жизни вообще уединиласъ в Ревеле, где и умерла в 1856 г.

Надо ещё отметитъ, что хозяйками широко известных столичных салонов были также А. О. Смирнова и Е. П. Ростопчина, приезжав- шие иногда летом на отдых в Ревель. Правда, у нас нет оснований говорить, что их салоны на летние месяцы «перемещалисъ» сюда,

«на ревелъские воды». Однако известно, что у Е. П. Ростопчиной в

Ревеле по вечерам собиралисъ её хорошие знакомые.

Из видных русских поэтов наиболее часто и при этом на сравнительно про- должительные сроки приезжал в Ревель уже неоднократно упоминавшийся Пётр

Андреевич Вяземский. Впервые он побывал в Ревеле в 1825 г. по- сле тяжёлой болезни, как шутливо писал Вяземский, «чтобы посо- лить впрок свои нервы» морскими «купаньями». По пути поэт по- сетил Нарву. Очень сильное впечатление на Вяземского произвёл нарвский водопад; поэт посвятил ему одно из своих стихотворений.

Он переслал его из Ревеля А. С. Пушкину, который в ответном пись- ме подробно разобрал произведение.

В Ревеле П. А. Вяземский, вообще человек очень общительный, завёл широкий круг знакомств в местном обществе, ходил в театр, бывал на балах и концертах, посещал богослужение в немецкой и эстонской церквях, побывал в живописных окрестностях города (в особенности ему понравился Виймси), съездил в Гапсаль (Хаапсалу) и в Балтийский Порт (Палдиски). Вяземского очень интересовало положение эстонских крестьян после проведённого незадолго до этого в балтийских губерниях формального освобождения здешнего крестьянства от крепостной зависимости. Ревель и Эстляндия так понравились поэту, что он даже подумывал о том, чтобы перебрать- ся сюда на постоянное жительство.

«Я своим ревельским пребыванием очень доволен, – писал Вязем- ский в сентябре 1825 г., – и не прочь поселиться в Ревеле года на два, даже и вступить там на службу. Там жить дёшево, здоро- во; там не деревня и не столица, не Франция, но и не Россия. Образованное общество, служба благородная; есть свой быт, есть море, есть солнце..».

Вяземский надеялся получить место эстляндского вице-губерна- тора и даже предпринял некоторые шаги для этого, но из его планов ничего не вышло. П. А. Вяземский вновь приехал в Ревель вместе с Карамзиными летом 1826 г. В Петербурге как раз заканчивался суд над декабристами, к которым поэт был близок. Вскоре в Ревель пришло сообщение о казни вождей декабристов. Эти известия, как признавался сам Вяземский, «кровью облили сердце». Своеобраз- ным откликом на казнь декабристов явилось написанное Вязем- ским в Ревеле стихотворение «Море».

Этим летом поэт в Ревеле много читает, размышляет о происходя- ших в мире событиях, о судьбах России и Европы, о литературе – всё это находит отражение в письмах и замечательных «Записных

книжках» Вязсмского, неоднократно переиздававшихся в наши дни.

В этих дневных записях много всевозможных сведений и о тогдаш- нсй ревельской жизни, в частности, о праздновании Иванова дня эстонцами.

С этого жс времени ведёт свос начало живой интерес П. А. Вязем- ского к языку, быту, обрядам, обычаям – вообще к народной куль- туре и этнографии эстонцев. Об этом интсресе свидетельствует со- хранившаяся в его бумагах записка на французском языке «Несколь- ко вопросов относительно Эстонии». Вопросы касаются истории эстонцев, их языка, фольклора, мифологии, литературы, современ- ного состояния и т. д. При этом выясняется, что Вязсмский ужс зна- ком с трудами учёных, посвященных Эстонии и эстонцам, в том чис- ле с работами А. В. Хупеля. Известно, что барон Борис Икскуль, из прибалтийских немцев (воспитанник Царскосельского лицея, позжс знакомый М. Ю. Лермонтова), прислал Вяземскому по его просьбе одну из эстонских песен.

Прекрасными образцами эпистолярной прозы тех лет являются и письма Вяземского из Ревеля жене и знакомым. В них можно найти художсственно яркие, остроумные, свидетельствуюшие о наблюда- тсльности их автора зарисовки ревельской жизни, окрестностей го- рода, в частности, особенно полюбившегося Вяземскому Тишерта (Тискре).

В 1830 г. П. А. Вязсмский вновь посещает Ревель и Эстляндию.

На этот раз он, выполняя поручение министра финансов, интересо- вался состоянием экономики и промышленности Эстонии, лично по- бывал на фабриках и заводах Ревеля и Нарвы, написал для министра записку «Краткое известие о состоянии мануфактурной промыш- ленности в Эстляндии». Отдыхая летом в Ревеле, Вяземский завер- шил здссь свой перевод знаменитого романа французского писателя Бенжамена Констана «Адольф». Выход в свет в следующем году этого перевода Вяземского (с посвящением А. С. Пушкину) стал со- бытием в литературной жизни.

П. А. Вяземский отдыхал в Ревеле ещё в 1843 и 1844 гг. Пребы- вание в эстляндском городе нашло отражение и в оригинальном творчестве поэта. К 1843 г. относится, пожалуй, лучшее, что напи- сано Вяземским об Эстонии – стихотворный цикл «Ночь в Ревеле», посвящённый дочери Н. М. Карамзина, Екатеринс Николаевне Ме- шерской (она была замужем за князем П. И. Мещерским). Между прочим, семейство Мещерских, как и Карамзиных, тожс часто про- водило лето в Ревеле. В центре цикла «Ночь в Ревеле» столь люби-

мое поэтом, незабываемое Балтийское море и старый Ревель, кото- рый так много перевидел за свою многовековую историю.

П. А. Вяземский посещал не только Ревель, но не раз бывал и в Дерпте. В 1833 г. он специально отправился в Дерпт, чтобы погос- тить в очень близкой ему семье Карамзиных, проживавшей в это время в университетском городе. Здесь он встречался с обучавши- мися в университете русскими студентами, в том числе с В. А. Сол- логубом. В Дерпте Вяземский написал стихотворное послание «Язы- кову», в котором вспоминал о его пребывании здесь.

Впоследствии далеко отошедший от радикальных увлечений мо- лодости П. А. Вяземский даже сделал карьеру, став товарищем (т. е. заместителем) министра народного просвещения. В 1856 г. он ин- спектировал Дерптский университет и дал очень благожелательный отзыв о нём. В том же 1856 г. Вяземский был избран членом Эст- ляндского литературного общества в Ревеле и поддерживал с ним контакты.

С Ревелем связано и несколько любо- пытных страниц в биографии великого русского классика Фёдора Михайловича Достоевского.

Ф. М. Достоевский с детства был очень дружен со своим братом Михаилом, также ставшим писателем. В 1838 г. братьям пришлось расстаться: Фёдора зачислили в Инженерное училище в Петербур- ге, а Михаил поступил на военную службу и вскоре был откоман- дирован в Ревель, в местную инженерную команду. На старинной улице Уус в Таллинне до сих пор сохранился дом (сейчас это дом

№ 10), в котором когда-то размещалась Ревельская инженерная ко- манда. В этом доме и служил Михаил Достоевский. Фёдор очень скучал по брату. Из Петербурга в Ревель шли письма, в которых он рассказывал о своих литературных занятиях, о том, как тяготит его учёба в Инженерном училище. Братья мечтали о встрече.

В 1843 г. Ф. М. Достоевский окончил училище и, сославшись на боли в груди, получил 28-дневный отпуск для лечения «на ревель- ских водах.1 3 июля 1843 г. Ф. М. Достоевский на пароходе «Стор- фурстен» приехал в Ревель, где его радостно встретил брат. Михаил Достоевский показал Фёдору город. Надолго запомнилась писателю готическая архитектура старого средневекового Ревеля. В его бума- гах с тех пор часто встречаются наброски рисунков, изображающих

элементы зданий в стиле готики, их интерьеров. Ф. М. Достоевский вообше любил готику. Исследователи находят даже в построении его произведений нечто готическое.

Михаил Достоевский познакомил брата со своими сослуживцами, ввёл его в местное общество. Правда, общество ревельских бюрге- ров и дворян, по воспоминаниям одного из друзей писателя, «сво- им традициональным кастовым духом, своим непотизмом* и хан- жеством <…>, своею нетерпимостью» произвело на Достоевского весьма тяжёлое впечатление. Не понравился писателю и пиетизм** немецких бюргеров, модные проповеди фанатичного пастора Гунна. Впрочем, Ф. М. Достоевскому пришлось больше встречаться с обитателями пригорода Ревеля, где жил Михаил со своей семьёй – с ремесленниками, мелкими чиновниками. Отпуск пролетел быстро, и Ф. М. Достоевский морем возвратился в Петербург.

Вторично он побывал у брата в 1845 г., уже после того, как вышел в отставку и решил полностью посвятить себя литературной дея- тельности. 9 июня всё тот же «Сторфурстен» опять привёз писателя в Ревель. Ф. М. Достоевский провёл здесь всё лето, много работал над повестью «Двойник». В этот приезд в Ревель Фёдор Михайло- вич ешё ближе познакомился с городом, с офицерами Ревельской инженерной команды и с друзьями брата. С тех пор в его письмах часто упоминаются ревельские знакомые. Из Ревеля Достоевский уехал 1 сентября.

В последний раз Ф. М. Достоевский посетил Ревель в следующем,

1846, году. Он приехал сюда 25 мая и всё лето трудился над пове- стью «Господин Прохарчин», что не помешало ему ешё более рас- ширить круг ревельских знакомых. Многие из тех, с кем писатель встречался в Ревеле, позже стали прототипами героев его произве- дений. В это лето «на ревельских водах» отдыхала жена В. Г. Бе- линского Мария Васильевна с сестрой. Ф. М. Достоевский часто встречался с М. В. Белинской, и они на одном пароходе 31 августа возвратились в Петербург.

В Петербурге Ф. М. Достоевский стал посешать тайный кружок

М. В. Петрашевского, члены которого занимались изучением уто-

* Непотизм – замещение по протекщии доходных мест родственниками, «своими людьми», кумовство.

** Пиетизм – религиозное течение у протестантов, противопоставляющее фор- мально-обрядовой стороне религии мистическое чувство; мистически благочес- тивое, часто ложное, притворное поведение.

пического социализма. В 1849 г. кружок петрашевцев был раскрыт властями и все его члены арестованы. В тюрьме Ф. М. Достоевский вспоминал Ревель, сад при инженерном доме, его зелень. Ф. М. Дос- тоевский был приговорён к смертной казни, которая лишь в по- следний момент перед расстрелом была заменена каторгой. В Си- бири ему пришлось вновь встретиться с некоторыми своими стары- ми ревельскими знакомыми, переведёнными туда по службе. Они всячески стремились облегчить участь ссыльного писателя.

Ревельские впечатления отразились позже в творчестве Ф. М. Дос- тоевского. В 1868 – начале 1869 года он задумал написать повесть, которую хотел назвать «Рассказ о неловком человеке». Повесть не была закончена, от неё сохранились только черновые наброски, ко- торые позже были использованы писателем при создании романа

«Бесы». Местом действия повести должен был стать Ревель, «го- род немецкий и имеюший претензию быть рыцарским, что, поче- му-то, очень смешно (хотя он и действительно был рыцарским)».

На фоне отдыхающего «на ревельских водах» светского обшества и офицеров Достоевский хотел изобразить «смешного человека», капитана Картузова, своего рода нового Дон-Кихота. В черновики повести вкраплены какие-то не совсем нам понятные записи, вроде

«Белинский, Тургенев, Герцен в Ревеле». Это было бы, наверное, очень интересное произведение.

С Эстонией связана жизнь и деятель- ность замечательного русского поэта

Афанасия Афанасьевича Фета (1820–1892).

В 1834 г. отец привёз 14-летнего А. А. Фета в Дерпт с рекомен- дательным письмом В. А. Жуковского к уже знакомому нам про- фессору И. Х. Мойеру. Профессор посоветовал отправить мальчика в Верро (Выру), в известный в Остзейском крае частный пансион К. Х. Крюммера. Там Фет провёл три года. Обучение в пансионе шло на немецком языке. Сначала мальчику пришлось нелегко в новом и чужом окружении: над ним насмехались, ему дали обидное прозвище «Медведь-плясун» (обо всём этом Фет позже рассказал в своих воспоминаниях). Но потом Фет свыкся с новыми условиями жизни, нашёл друзей. Каникулы он проводил здесь же, в Эстонии, у родителей или у родственников соучеников по пансиону.

Врачом пансиона Крюммера в эти годы был Ф. Р. Крейцвальд. Сле- довательно, будущий русский поэт и классик эстонской литерату-

ры должны были быть знакомы друг с другом. Однако А. А. Фет в своих воспоминаниях ни словом не упоминает о враче пансиона.

Позже А. А. Фет учился в Московском университете, а затем по- ступил в армию. В 1854 г., во время Крымской войной, лейб-улан- ский полк, в котором служил Фет, был отправлен в Эстонию для защиты побережья от возможного нападения неприятеля: в Балтий- ском море как раз появилась англо-французская эскадра. Так поэт опять оказался в Эстонии. Вначале эскадрон Фета находился вблизи Палдиски – на мызе Леэтсе, расположенной у моря. Море, то тихое, спокойное, то волнующееся, бурное, произвело сильнейшее впе- чатление на поэта. Оно вдохновило Фета на создание цикла стихо- творений «Море» – типичных образцов его пейзажной лирики, где природа как бы очеловечена, становится средством выражения че- ловеческого чувства.

По делам службы А. А. Фету пришлось бывать в Ревеле. В свои поездки туда он посещал ревельский театр. Особенно запомнилось поэту представление знаменитой романтической оперы К. М. Ве- бера «Волшебный стрелок». Бродя ночью, после представления по узким улочкам старого Ревеля, поэт опять и опять вспоминал вол- шебную музыку Вебера, она рождала в его душе романтические мечты о чём-то возвышенном, идеальном. Так появилось стихо- творение Фета «Ревель».

Лето следуюшего, 1855, года А. А. Фет провёл в одном имении близ Ревеля. На зиму же его полк передислоцировался на юг Эсто- нии. На Фета, как на человека, знакомого с краем, возложили обя- занности квартирьера. Он должен был устроить полк на зимние квар- тиры и с этой целью побывал в Валга. Сам Фет провёл две зимы в имении Аакре близ Вырцъярва. Отсюда он часто ездил в Дерпт, чтобы отвлечься от однообразной, скучной армейской жизни. Вскоре у Фета появилось в Дерпте много знакомых. Он сблизился с семьёй профессора астрономии Дерптского университета И. Мэдлером, супруга которого была поэтессой. Дерптские впечатления нашли отражение в поэме Фета «Сон». В марте 1856 г. он вместе со своим полком покинул Эстонию и вскоре вышел в отставку.

Очень любили посещать Ревель и рус- ские художники. Их в особенности при- влекали здешние памятники рыцарско- го средневековья, как мы уже отмечали,

вообще интересовавшие людей эпохи романтизма. Отсюда частое

изображение в картинах и этюдах русских живописцев 1820–1850-х гг. старого Ревеля, Вышгорода, развалин монастыря Св. Бригитты. При их отображении считалось необходимым подчеркнуть экзотику сред- невековья и создать особое «настроение» – чаще всего грустное меланхолическое воспоминание о прошлом. Привлекала художни- ков и северная природа Эстонии: её холодное мрачное море, скалы – в общем то, что характерно для так называемого оссианического пейзажа. Именно такие черты в обрисовке Эстонии вообще и Ревеля в частности можно заметить у пейзажистов школы Михаила Никифо- ровича Воробьёва, любивших рисовать наш край. Художники шко- лы М. Н. Воробьёва – М. И. Лебедев, Г. Г. и Н. Г. Чернецовы, С. М. Во- робьёв, Л. Х. Фрикке, П. П. Фурман, И. К. Айвазовский, А. П. Бого- любов – наиболее ярко отразили романтические тенденции в рус- ской пейзажной живописи, и характерно, что все они обращались в своём творчестве к изображению Ревеля и Эстляндии.

Рано скончавшийся М. И. Лебедев – уроженец Дерпта, где он на- чал заниматься рисованием, позже учился в Петербургской Акаде- мии художеств. На летние каникулы он приезжал в родные края.

Среди его рисунков есть виды окрестностей Дерпта, развалин мо- настыря Св. Бригитты.

В 1827 г. Общество поощрения художников отправило молодых живописцев братьев Григория и Никанора Чернецовых в Ревель, как сказано в официальном документе, «для практики в живописи с натуры». В Ревеле они нарисовали много этюдов с натуры и напи- сали несколько видов, из которых особо были отмечены «Волную- шееся море» и «Внутренность церкви Св. Олая». Через два года бра- тья вновь побывали в Ревеле. На академической выставке 1830 г. были представлены два любопытных пейзажа Никанора Григорье- вича Чернецова «Вид дворца и каштанов, посаженных Петром Ве- ликим в Екатеринентале» и «Бурная ночь в окрестностях Ревеля».

Особенно же много рисовал виды Ревеля Сократ Максимович Во- робьёв, сын М. Н. Воробьёва, довольно известный русский пейза- жист академического направления первой половины ХIХ в., долгие годы работавший профессором в Академии художеств. Ещё в 1837 г., когда он был учеником академии, Сократ Воробьёв вместе с худож- ником Логгином Фрикке отправился в Эстонию, чтобы написать картину на традиционный академический конкурс. Оба художника темой картины выбрали пейзажи Фалля (Кейла-Иоав). Их работы из- вестны под одним и тем же названием – «Вид на мызе Фалль близ Ревеля» (полотно Воробьёва ныне хранится в Третьяковской гале- рее, работа Фрикке – в Русском музее, вариант – также в Третья-

ковской галереев. В 1838 г. за эти картины живописцы были удо- стоены Академией художеств золотых медалей, они принесли их авторам известность. Обе картины решены в одном плане, типич- ном для воробьевской школы: это романтический пейзаж, в кото- ром природа предстает одухотворенной, величественно прекрас- ной и в то же время несколько идиллически мечтательной.

Наибольший интерес, пожалуй, представляют рисунки С. М. Во- робьева 1838 г., изображающие Ревель и его окрестности. Их со- хранилось много (около двух десятков в Третьяковской галерее, три – в Русском музеев, и, как ни странно, эти превосходные рисунки до сих пор не оценены по достоинству). В них с документальной точ- ностью запечатлены картины старого Ревеля. Общий вид города, его узкие улицы, старинные здания, почтовый двор – все это нашло отражение в рисунках С. М. Воробьева. Конечно, на некоторых из них заметен налет романтичности, но это проистекает от «специ- фики» самого объекта изображения.

Впрочем, С. М. Воробьев рисует не только средневековый город, но и домишки предместья, никакого отношения к нему не имею- щие. Он порою вводит в свои городские зарисовки некое подобие жанровых бытовых сцен. Все это свидетельствует об усилении реа- листических тенденций в творчестве С. М. Воробьева. Он и в по- следующие годы посешал эстляндский град (1853, 1857); известен его рисунок «Вид Ревеля» (1857).

В 1844 г. И. К. Айвазовский был назначен живописцем Главного морского штаба с прикомандированием к флоту. Ему было поручено написать шесть картин с видами морских городов и крепостей, в том числе и Ревеля. В композиционно очень удачно решенной картине Айвазовского «Ревель» (находится в Центральном военно-морском музее в Петербургев документально точно отображена панорама города со стороны моря). Город дан на фоне высокого облачного неба в вечерний спокойный час. Поражает яркая палитра цветов: заходяшее солнце окрашивает море в красноватый цвет с бесчис- ленными оттенками, легкие облака устилают небо и отражаются в водах залива, как и тени кораблей. Все это окутано легкой воздуш- ной дымкой.

К 1852–1853 гг. относятся виды Ревеля, принадлежашие кисти известного художника-мариниста Алексея Петровича Боголюбова.

Они были исполнены молодым художником по академической про- грамме, за них он был удостоен большой золотой медали с правом заграничной командировки. Лучшая из этих картин – «Вид Ревеля».

Она выполнена в стиле академического романтизма. Это опять вид Ревеля с моря. На первом плане бурное, вздымающее огромные вол- ны, как бы рассвирепевшее море. Второй же план занят панорамой города. Общий романтический колорит усиливает мрачное, тре- вожное, полное тёмных туч небо и переливы освещения. Картину в то же время отличает мягкая воздушная перспектива, лёгкая про- зрачная дымка, окутывающая пейзаж.

Любопытна и картина А. П. Боголюбова «Твой камень в Ревеле» (Третьяковская галерея). Она изображает морской пейзаж ночью и исполнена особого, чуть таинственного, романтического настроения.

Известны и другие произведения А. П. Боголюбова, изображающие

Ревель, в их числе – сепия «Ревельская ратуша» (1853).

И. К. Айвазовский и А. П. Боголюбов создали и ряд исторических полотен, посвящённых морским битвам российского флота иа Бал- тике. В середине 1840-х гг. Айвазовский иаписал огромиое полотно

«Морское сражение при Ревеле в мае 1720 года» (находится в Выс- шем военно-морском ииженерном училище в Петербурге). Верши- ной же батальиой живописи Боголюбова заслуженно считается соз- данная им в 1860-е гг. картииа «Ревельское сражение 2 мая 1790 го- да». В этих работах современники ценили умение художников на- ходить «картинность, оставаясь верным действительности».

Русские баталисты академического направления вообще проявля- ли иитерес к прошлому Прибалтики, к событиям Северной войны при Петре I. Взятию Нарвы русскими войсками в 1704 г. посвящены картины А. Е. Коцебу и Н. А. Зауервейса.

Забегая вперёд, отметим, что виды Ревеля охотио рисовали и рус- ские художники второй половины ХIХ в. (П. П. Джогин, П. П. Ве- рещагин, В. К. Каменев, М. Я. Виллие, Л. Ф. Лагорио и др.). Но в общей картиие русского искусства данного периода их работы воспринимаются уже как «периферийные», малооригинальные.

В первой половиие ХIХ в. свой вклад в искусство Эстоини внесли также русские скульпторы и архитекторы. Выдающимся образцом мо- нументально-декоративной скульптуры в стиле классицизма является памятиик русскому полководцу генерал-фельдмаршалу М. Б. Барк- лаю-де-Толли в Дерпте (открыт в 1849 г.), воздвигнутый по проекту известного русского ваятеля В. И. Демут-Малиновского и архитек- тора А. Ф, Щедрина. По их же проекту ешё ранее, в 1818–1823 гг., была создана усыпальница М. Б. Барклая-де-Толли в Иыгевесте (южная Эстония).

До сих пор у нас речь шла почти ис- ключительно о «приезжих» русских «на ревельских водах», о временных обита- телях Ревеля. Они, конечно, входят в

здешний культурный очаг, более того, как мы уже отмечали вы- ше, в значительной мере определяют его характер, его значение в истории русской культуры в целом. Но всё же кроме отдыхаюших, лечашихся и «путешествуюших» были ешё и местные русские, так сказать, «аборигены», постоянные обитатели Ревеля. По данным Р. Пуллата, в Ревеле в 1820-е гг. проживало 2304 русских и они со- ставляли 17,9 % населения города, в 1844 г. – соответственно 2759 и 19,3 %.

Это прежде всего военные, причём главным образом военные мо- ряки. Ревель, наряду с Кронштадтом, оставался базой российского Балтийского флота. Морские же офицеры принадлежали к наибо- лее образованному слою российского офицерства вообще. В 1847 г. в Ревеле была открыта Морская офицерская библиотека, просуще- ствовавшая до 1919 г. Это старейшая русская библиотека на террито- рии Эстонии. В 1851 г. было основано Ревельское морское офицер- ское собрание, своего рода русский офицерский клуб, не чуждый культурных интересов. Инициатором его создания был командир Ревельского порта, прославленный мореплаватель и учёный адми- рал Ф. П. Литке. Морское офицерское собрание в Ревеле действо- вало до 1917 г.

Типичным представителем ревельского русского морского офи- церства был Леонтий Васильевич Спафарьев (1765–1847), очень интеллигентный просвешённый человек. Он с 1803 г. был смотрите- лем балтийских маяков, вслед за тем – директором маяков Финского залива и с 1825 г. – командиром Ревельского порта. Л. В. Спафарьев – автор книги «Описания маяков Финского и Рижского заливов» (1820).

Он был хорошим знакомым многих русских писателей, в частно- сти И. А. Крылова. Именно по приглашению Спафарьева в 1820 г. в Ревель приехал А. А. Бестужев-Марлинский. С конца 1810-х гг. сослуживцем Спафарьева был человек разносторонних талантов – будуший декабрист, писатель, историк, художник Н. А. Бестужев (брат А. А. Бестужева-Марлинского), помощник смотрителя маяков Финского залива, часто бывавший в Ревеле. Гостеприимный дом Спафарьева посещался многими русскими, отдыхавшими «на ре- вельских водах». Даже злоязычный Ф. В. Булгарин называл Спа- фарьева «патриархом русского гостеприимства в Эстляндии»: «Дом генерала истинно русский. Кто только был в Ревеле, тот уносит са-

мое приятное впечатление о радушии хозяина и любезности его семейства».

Второй немаловажной прослойкой «коренного» русского ревель- ского обшества были купцы. Кстати, эта прослойка как раз вполне

«укоренилась» в здешнюю жизнь, «интегрировалась», если пользо- ваться модным современным термином: купцы, как правило, знали местные языки, прекрасно ориентировались в местной обстановке и т. д. Правда, в первой половине ХIХ в. среди русских купцов было ешё мало высокообразованных, интеллигентных людей (они появи- лись в середине и во второй половине столетия). Однако нельзя не отметить, что с начала ХIХ в. в среде русских горожан предприни- маются первые попытки объединиться, заметны первые зачатки обшественной жизни. В 1803 г. создается Ревельское православное купеческое общество. О начальном периоде его истории мы знаем очень мало. Известно, что основателем и первым председателем об- шества был ревельский купец Кондратий Трофимов.

Все же вклад купечества в местную русскую культурную жизнь был более чем скромен. В еше большей мере это относится к еще одной прослойке русского населения в Ревеле – к ремесленникам, к местному мещанскому сословию.

Как мы уже отмечали, русских чиновников в Ревеле в рассматри- ваемый период было мало. Но всё же вовсе сбрасывать их со счёту при характеристике местной обшественной и культурной жизни нельзя. В 1840-е гг. в их среде появляются демократически настро- енные, даже радикальные деятели. Выше мы уже говорили о петра- шевцах, с которыми был связан Ф. М. Достоевский. В 1848–1849 гг. в Ревеле чиновниками эстляндского губернского правления были члены кружка М. В. Петрашевского Александр Петрович Беклеми- шев и Константин Иванович Тимковский, хорошо знакомые с жиз- нью Эстонии. А. П. Беклемишев, специально занимавшийся аграр- ным вопросом и разрабатывавший планы освобождения крестьян от крепостной зависимости, изучал положение эстонских земле- пашцев. Он же заинтересовался историческими достопримечатель- ностями Эстляндии и Лифляндии и опубликовал о них несколько статей. Его сослуживец К. И. Тимковский пытался организовать или даже, возможно, организовал в Ревеле два нелегальных кружка по изучению учения Фурье, по пропаганде утопического социализма.

Он и сам писал, переводил, собирался издавать журнал для народ- ного чтения.

С Эстонией биографически были связаны и другие петрашевцы.

Так, Ф. Г. Толль был уроженцем Нарвы, поэт Д.Д. Ахварумов учил- ся позже в Дерптском университете, там же занимался петрашевец Б. И. Утин.

В 1820–1830-е гг. в связи с предпринимаввимися центральной властью мерами по усилению преподавания русского языка в учеб- ных заведениях Остзейского края в городах Эстонии и, прежде всего, в Ревеле появляются русские педагоги – учителя этого пред- мета. Как правило, это были люди с университетским образовани- ем, чаще всего из так называемых «казенноковтных» студентов, которые обязаны были после окончания университета прослужить определенное количество лет по назначению властей. Они прояв- ляли живой интерес к литературе и до известной степени способ- ствовали оживлению культурной жизни «коренного» русского насе- ления Ревеля. Из их числа вышли и первые местные русские авторы.

Первой книгой на русском языке, от- носящейся к области художественной литературы, написанной местным ав- тором и напечатанной в Ревеле, был выпущенный в свет в 1830 г. сборник

здешнего учителя Н. Ф. Бенецкого «Басни и параболы» (парабола – старинный прозаический жанр, близкий к притче, с многозначным иносказательным образом в центре). Басни и параболы Н. Ф. Бенец- кого чаще всего оригинальны по сюжету, не лишены заниматель- ности, однако художественные их достоинства невелики. Как поэт и переводчик был известен и другой преподаватель русского языка в Ревельском уездном училище – Н. В. Баталин. В 1828–1834 гг. старшим учителем русского языка и словесности в ревельском Дом- ском рыцарском училище (фактически закрытая дворянская гимна- зия) работал еще один выпускник Московского университета – И. И. Безсомыкин. В Ревеле он подготовил и издал учебную книгу

«Русская хрестоматия для Кварты», т. е. для IV класса гимназий с немецким языком преподавания. Отметим, что составлением хре- стоматий русской литературы для учащихся занимались и другие преподаватели русского языка, в частности Ф. Н. Святной, И. И. Без- сомыкин известен как один из самых продуктивных переводчиков Э. Т. А. Гофмана на русский язык: в его переводе вышло первое рус- ское издание «Серапионовых братьев». Работая в Ревеле, И. И. Без- смомыкин сотрудничал в лучшем русском журнале тех лет – «Мо- сковском телеграфе».

В 1830-е гг. Ревель стал одним из провинциальных центров рус- ской журналистики, где издавалось два журнала на русском языке.

В 1832–1833 гг. здесь выходила «Радуга», имевшая подзаголовок

«Журнал философии, педагогии и изящной литературы с присово- куплением Остзейских записок». Редактором-издателем журнала формально был Андрей Бюргер, учитель русского языка Ревельской гимназии, выпускник Московского университета. Фактическим же руководителем и идейным вдохновителем издания был известный реакционер М. Магницкий, сосланный в Ревель за лживые доносы и служебные злоупотребления. Он сделал журнал «Радуга» выра- зителем идей крайнего обскурантизма. На страницах журнала под- вергалась злобной критике, прямому осуждению вся тогдашняя за- падная цивилизация и почти все новейшие философские учения – и Кант, и Фихте, и Шеллинг, и Гегель. Все они обвинялись в отступ- лении от истинного христианства. Художественных произведений в

«Радуге» печаталось мало. Наиболее интересный раздел «Радуги» – приложение «Остзейские записки», где помещались сообщения и заметки по истории Ревеля и Эстляндии, о культурной жизни горо- да и края, статьи на этнографические темы и т. п.

В 1833–1834 гг. в Ревеле выходил также «Учебный математический журнал», издателем и редактором да и автором почти всех публи- каций которого был Карл Хейнрих Купфер, выпускник и доктор фи- лософии Дерптского университета, позже профессор математики Лицея князя Безбородко в Нежине. Это был первый математический журнал в России, который ставил целью помочь учителям матема- тики в преподавании своей дисциплины. Современный исследова- тель считает «Учебный математический журнал» К. Х. Купфера

«замечательным явлением в истории русской методики преподава- ния математики – проводником совершенно оригинальных методи- ческих идей». Не случайно он выписывался почти всеми средними и высшими учебными заведениями Российской империи.

Выше уже неоднократно шла речь о том, что Прибалтика (Остзейский край) занимала совершенно особое положе- ние в государственной и обшественной системе Российской империи, где власть

фактически находилась в руках немецких привилегированных со- словий, где господствовал немецкий язык и культура носила по-пре- имушеству немецкий характер. Все это способствовало тому, что именно Прибалтике суждено было стать своеобразным посредником

в развитии русско-немецких и – шире – русско-западноевропейских кулътурных и литературных связей. Из числа прибалтийских немцев вышло немало крупных переводчиков и пропагандистов русской ли- тературы в немецком кулътурном мире. На страницах местной не- мецкой печати в первой половине ХIХ в. было опубликовано много переводов из русских авторов и статей о русской литературе. Этому способствовал и русский кулътурный очаг «на ревелъских водах».

В 1831 г. эстляндский дворянин Карл Кнорринг стал выпускатъ в Ревеле серию «Russische Bibliоthеk für Deutsche» («Русская библиотека для немцев»), которая ставила целъю познакомитъ немецких читателей с лучшими произведениями русских писателей. Всего вышло три выпуска этой серии. Во втором из них были опубликованы драма А. С. Пушкина «Борис Годунов» и «старинное предание» В. А. Жуковского «Маръина роща», в третъем же выпуске – «Горе от ума» А. С. Грибоедова в немецком переводе. В предисловии к ним К. Кнорринг раскрывал историко-литературное значение переведенных произведений и обосновывал свои переводческие принципы: он стремился к максималъной точности в переводе, стараясъ воссоздаватъ дух оригинала, индивидуалъный стилъ автора (на практике это не всегда ему удавалосъ).

Из всех книг этой серии, без сомнения, самым важным в истори- ко-литературном плане и в то же время самым загадочным было издание замечателъной комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума».

Оно появилосъ за два года до первого полного издания комедии в оригинале, на русском языке. Дело в том, что российская цензура длителъное время не пропускала ее в печатъ. Правда, это не поме- шало широкой популярности «Горя от ума»: текст комедии распро- странялся по всей стране в многочисленных рукописных списках.

Но ценностъ ревелъского издания «Горя от ума» 1831 г. не исчер- пывается тем, что это было первое полное издание грибоедовской комедии в России. Оно уникалъно еще и потому, что совершенно не пострадало от цензуры, текст комедии не искажен цензурными купюрами и «исправлениями», как это произошло с первым рус- ским изданием «Горя от ума» в 1833 г. в Москве.

Загадок и неясностей с ревелъским изданием «Горя от ума» более чем достаточно. Загадкой остается, от кого К. Кнорринг мог полу- читъ список комедии и что за список это был. Можно предполагатъ, что издателъ серии получил его от кого-то из отдыхавших летом в Ревеле русских. Сохранилисъ сведения, что «на ревелъских водах» занималисъ перепиской текста комедии.

Далее – неизвестно, кто же был переводчиком «Горя от ума» да и других произведений серии. Формально переводчиком числится сам издатель серии – Карл Кнорринг. Но он ни до этого, ни после этого ничем не проявил себя на литературном поприще. Между тем как его супруга София Кнорринг (урожденная Тик), сестра извест- ного немецкого писателя Людвига Тика, небезуспешно занималась литературным творчеством, в том числе и переводами. Возможно, она помогала мужу при переводе произведений русских авторов или, наоборот, муж помогал ей при переводе.

Главная загадка – как немецкий перевод «Горя от ума» мог пройти через цензуру? Его цензором был профессор Дерптского универси- тета медик И. Ф. Эрдманн, хорошо знакомый с жизнью России (до Дерпта он работал в Казани), человек, поражавший современников многосторонностью познаний и интересов. Возможно, он был вве- ден в заблуждение предисловием К. Кнорринга, где о «Горе от ума» говорилось как об обшеизвестном и очень популярном у читателей произведении. Но возможно и другое предположение: И. Ф. Эрд- манн понимал истинную ценность грибоедовской комедии и созна- тельно пошел на риск, допуская ее в печать. Вызвало ли появление полного текста комедии в печати репрессивные меры со стороны властей неизвестно. Единственно, что можно констатировать: хотя К. Кнорринг планировал продолжать издание серии, больше ни од- ного выпуска ее в свет не вышло.

Русские критики очень положительно отзывались о переводе «Го- ря от ума», чего, увы, нельзя сказать о немецких.

Итак, можно утверждать, что в первой половине ХIХ в. в Эстонии уже возникают русские культурные очаги, которые важны и в более широком плане – в истории русской культуры в целом. С этого вре- мени уже с полным основанием можно говорить о русском начале, русском «сегменте» в обшей картине местной культурной жизни.

К середине ХIХ столетия русских в

Эстонии по-прежнему проживало мало.

Они составляли примерно 3 % населе- ния края. И все же число русских по- степенно возрастало. В 1881 г. в Эсто- нии (без Нарвы, формалыно входившей в

состав С.-Петербургской губернии) проживало 32 000 русских 3,6 %

ее жителей.

Структура русского населения Эстонии в основном оставалась прежней. Как и раньше, это были прежде всего горожане – военные, купцы, ремесленники, небольшая прослойка чиновников, учителей.

Но все-таки некоторые изменения уже наметились. Во второй по- ловине ХIХ в. в среде местного русского купечества увеличивается число образованных купцов, проявляющих живой интерес к родной культуре, к ее развитию. Таковой была в Ревеле купеческая ди- настия Епинатьевых, из которой вышел ряд видных русских об- шественных и культурных деятелей. Первым из них был Алексей Дмитриевич Епинатьев (1819–1878), один из основателей и пред- седатель первого русского культурного общества в Ревеле «Гусли».

Сыном ревельского купца был и один из самых видных местных русских деятелей второй половины ХIХ в. Александр Александро- вич Чумиков (1819–1902), который учился на историко-филологи- ческом факультете Петербургского университета, работал в столице учителем, выпускал там журнал «Воспитание». В 1870 г. он вернул- ся в родной Ревель, стал членом городского собрания, где возглав- лял русско-эстонскую оппозицию немецкому большинству. А. А. Чу- миков много времени и труда уделял краеведению, работал в мест- ных, российских и шведских архивах, был действителыным членом Московского императорского общества истории и древностей рос- сийских. В изданиях этого общества, в журналах «Русский архив» и «Русская старина» он опубликовал много статей и заметок о ре- вельских древностях, о положении здесь русских. А. А. Чумикова можно считать первым русским краеведом в Эстонии.

Говоря о социальной структуре городского населения Эстонии, надо, конечно, отметить и увеличение числа русских рабочи. Это связано с убыстрившимся процессом «индустриализации» Эс- тонии в последней трети ХIХ в., чему способствовало строительст- во в крае новых больших промылленных предприятий и железной дороги Петербург–Ревель (1870). Но рабочие, правда, особого уча- стия в культурной жизни страны не принимали.

Русская община, как и ранее, в целом держалась весьма изолиро- ванно от господствуюшей немецкой, да и от эстонской, еще довольно слабой в городах. Причины этого были разные: давали о себе знать национальные, религиозные и культурные различия, социальные противоречия, восходящие к прошлому края, и многое другое.

Но все же бывали исключения. В конце 1850-х гг. в Ревеле скла- дывается кружок прогрессивно настроенной здешней интеллиген- ции, в который входили и русские (В. Т. Елаговешенский), и эстонцы (писатель Ф. Н. Руссов), и немцы (А. Х. Нейс). Всех их объединяло критическое отношение к существующим в Прибалтике социальным порядкам с сильными пережитками феодализма, искреннее сочув- ствие к угнетенному эстонскому крестьянству. Кружок смог на не- которое время взять в свои руки местную газету на немецком языке

«Revalsche Zeitung», члены кружка активно сотрудничали в ней.

Но, пожалуй, главной заслугой кружка было издание анонимно в

1861 г. в Берлине книги опять же на немецком языке «Der Ehste und sein Herr» («Эстонец и его господин»). В книге на основе большого статистического и исторического материала раскрывалось нелегкое положение эстонских крестьян и причины этого – притеснение их со стороны немецких помещиков. Книга вызвала сильный резонанс, множество откликов, бурные протесты со стороны остзейцев и, наоборот, восторг эстонских деятелей (в частности, Ф. Р. Крейцвальда). В предисловии к книге отмечалось, что написал ее «не немец». Считается, что автором книги был здешний учитель, а потом цензор Василий Тимофеевич Благовещенский (1802–1864). Его можно считать первым русским эстофилом, проявлявшим самый живой интерес к жизни, истории, культуре коренного населения края.

В. Т. Благовещенский не был единственным русским эстофилом.

Можно еще назвать морского офицера Василия Васильевича Ива- нова. Уроженец Ревеля, из бедной офицерской семьи, он вырос в этом городе, здесь же начал морскую службу штурманом. В тече- ние ряда лет В. В. Иванов был корреспондентом Главной физиче- ской обсерватории России и посылал туда метеорологические и

гидрографические данные, сотрудничал в «Морском сборнике», выходившем в Петербурге. В русских газетах В. В. Иванов выступал со статьями о местной жизни. Немало откликов вызвала его большая рецензия на книгу «Эстонец и его господин», опублико- ванная в 1862 г. в газете «День». В ней В. В. Иванов не только под- робно прореферировал книгу и рассказал о полемике вокруг нее в Остзейском крае, но и изложил свою программу улучшения поло- жения эстонских крестьян. В 1867 г. он, по-видимому, вынужден был уехать из Ревеля и остаток жизни провел в Петербурге.

В Эстонии была одна сфера, где рус- ские и эстонцы могли действовать сооб- ша. Это религиозная сфера, православ- ная церковь. Как известно, эстонцы, в основном, лютеране, русские же – пра- вославные. Но в 1840-е гг., в период ши-

роко распространившихся по стране крестьянских волнений, начал- ся массовый переход эстонских крестьян в православие. Это было сложное неоднозначное явление, вызванное вполне земными причи- нами: переходя в православие, в «царскую веру», крестьяне надея- лись получить землю, выйти из-под власти помещиков и вообше улучшить свое положение. Это была своеобразная форма протеста крестьян против сушествуюших в крае социальных порядков. В южной Эстонии в православие перешло 17 % крестьян, на острове Сааремаа – даже 30 %.

Власти оказались в затруднительном положении. С одной сторо- ны, православие было одной из основ Российской империи, одним из краеугольных камней официальной идеологии империи («пра- вославие, самодержавие, народность»). Но, с другой стороны, пере- ход в православие сопровождался крестьянскими выступлениями против помещиков. Местные немецкие власти прямо расценивали эти действия как бунт. Поэтому политика российских властей в этом вопросе была весьма противоречивой: не выступая против перехо- да эстонских крестьян в православие, власти стремились его огра- ничить и никаких льгот православным крестьянам не давать.

Но теперь возникла потребность в строительстве православных храмов на селе. Надо было находить для них свяшеннослужителей.

Священников эстонской национальности не было – в новые прихо- ды посылали русских, которым приходилось быстро выучивать эс- тонский язык, дабы вести богослужение на понятном прихожанам

языке, При этом православные священники неминуемо оказывались в оппозиции к пасторам и помещикам и в то же время вместе с наи- более бедной частью эстонских крестьян (большинство православ- ных было из их числа).

Надо было создавать и специальные церковно-приходские шко- лы для православных, поскольку они по конфессиональным сооб- ражениям не могли посещать уже существуюшие деревенские шко- лы, находившиеся в руках лютеранской церкви. Православные на- родные школы по своему уровню уступали лютеранским, но всё же в них преподавался русский язык (в лютеранских школах его не бы- ло) и устанавливались кое-какие связи с миром русской культуры.

В Риге создаётся православное духовное училище, которое в

1851 г, преобразуется в Рижскую духовную семинарию, призван- ную готовить священников для эстонцев и латышей. Среди семи- наристов были русские, эстонцы, латыши. Преподавание велось на русском языке, но русские семинаристы обязаны были изучать эс- тонский или латышский язык. Очень важно, что обучение в семи- нарии не просто было бесплатным, но семинаристы находились на полном иждивении церкви. Рижская духовная семинария много лет была одним из основных учебных заведений, где эстонцы могли получить среднее образование. Из неё вышел ряд крупных эстон- ских деятелей, в частности первый президент Эстонской Республи- ки Константин Пятс (он был православным). В семинарии эстонцы не только в совершенстве овладевали русским языком, но и приоб- щались к русской культуре, оставаясь в то же время эстонцами и даже эстонскими патриотами.

В 1856 г, при семинарии стал выходить русско-эстонский журнал

«Школа благочестия = Jumala kartsuse kool». Это фактически второй по счёту эстонский журнал (первый – «Краткое поучение» – вышел ешё в 1766 г.), причём по-своему уникальный: все тексты в нём первоначально печатались параллельно на русском и эстонском языка. Впрочем, с 1858 г. выходили отдельные, дублировавшие друг друга издания журнала на русском, эстонском и латышском языках. И это тоже необычное явление в истории журналистики. В журнале в основном публиковались духовные тексты, разъяснявшие основы православия, православного богослужения, рассказики дидактического нравоучительного содержания. Эти тексты, как правило, отбирались из русских православных изданий. Но их надо было переводить на эстонский язык. Между тем, опытов перевода с русского ещё почти не было, никакой переводческой традиции не существовало. Переводами занимались учителя эстонского языка в

семинарии, сами семинаристы, русские священники, овладевшие эстонским языком. Журнал выходил до 1867 г.

Вообще русским священникам, работавшим в Эстонии, нередко приходилось выступать в роли переводчиков православных духов- ных текстов на эстонский язык. Это одна из ипостасей культурной деятельности русского духовенства в Эстонии. Кстати, переводы православной религиозной литературы на эстонский язык ещё со- вершенно не изучены, здесь исследователей ожидает много инте- ресного.

Во второй половине ХIХ в. при православных церквах в Эстонии стали создаваться особые организации – братства, призванные объе- динять прихожан. В эти братства входили и русские, и эстонцы.

Это были одни из немногих объединений, где русские и эстонцы работали совместно (в ту пору в Прибалтике полностью преобла- дали организации, построенные по национальному признаку). Очень активно действовало Эзельское (Сааремааское) православное брат- ство.

Постепенное увеличение числа рус- ского населения в Эстонии в 1850-х – начале 1880-х гг., в особенности интел- лигенции, конечно, не могло не способ- ствовать развитию русской культурной

и общественной жизни в крае. Это, в частности, проявилось в соз- дании в 1850–1860-е гг. новых русских обществ. Сфера деятельно- сти крайне немногочисленных старых объединений – Русского ку- печеского православного общества в Ревеле, корпорации «Рутения» в Дерпте (кстати, закрывшейся в 1857 г.) – была очень узкой, срав- нительно мало связанной с культурой. Новые объединения в несрав- нимо большей степени были ориентированы на деятельность в об- ласти культуры, образования. Здесь прежде всего надо выделить ревельское русское общество «Гусли».

Русских привлекало хоровое пение. Они видели, что у прибалтий- ских немцев хоровое пение было очень популярно, уже в середине ХIХ в. в городах существовали немецкие хоровые общества, уст- раивались певческие праздники. В апреле 1858 г. в Ревеле образует- ся небольшой русский хор, руководить им был приглашён местный немецкий хоровой дирижёр Полей. Певческий кружок, правда, про- существовал всего два года, но зерно, что называется, было броше- но в удобренную землю и вскоре дало ростки. В 1864 г. по инициа-

157

тиве энергичного А.Д. Епинатьева создается уже русское хоровое общество «Гусли», точнее было бы его назвать обшеством любите- лей музыки. Устав «Гуслей» был утвержден властями в январе

1865 г. Общество было построено на демократичеких началах. Во главе его стоял выборный совет старшин из четырех человек. Один из них занимал пост председателя. Поначалу члены, в основном, рекрутировались из здешнего купечества, позже – вообще из мест- ной интеллигенции.

В первые годы общество занималось только пением, но затем оно стало устраивать балы, маскарады, танцевальные, музыкальные и литературные вечера и театральные представления. При обществе работали хоры – смешанный и женский (последний организовала супруга А.Д. Епинатьева, Евгения Ивановна, до брака с ним – опер- ная певица), оркестр; были солисты, выступавшие на музыкальных вечерах. С 1867 г. известны уже театральные представления, что свидетельствует о существовании драматического кружка при об- шестве. Вначале он ставил незамысловатые небольшие шутки и во- девили, но позже, в 1870-е гг., осушествлялись постановки и боль- ших серьезных драм. Так, в 1877 г. была поставлена «Гроза» А. Н. Островского. Такого рода спектакли обычно шли на сцене Го- родского театра. Устраивались смешанные музыкально-драматичес- кие вечера. Каждый год торжественно отмечалась годовщина созда- ния обшества. В 1880-е гг. во главе музыкальных коллективов об- щества стал немецкий дирижер и музыкант Карл Августович Бру- нов (Бруннов), который сумел их силами осуществить постановки больших музыкальных произведений, вплоть до концертного ис- полнения оперы А. С. Даргомыжского «Русалка».

Члены общества делились на почетных (к концу 1890-х гг. их бы- ло 17) и действительных. Они избирались закрытой баллотировкой.

Была еще особая категория – гостей. Общество «Гусли» было до- вольно многочисленным: в 1865 г. – 110 членов, в 1885 г. – 230, за- тем, правда, число членов пошло на спад, но с 1896 г., после объе- динения с обществом кружка любителей хорового пения во главе с В. П. Бражниковым, вновь возросло. У общества было свод, знамя и свой значок.

Общество «Гусли» оказалось долгожителем: просуществовало до

1930-х гг., пережило и пору подъема, и периоды упадка. В 1885 г. общество «Гусли» стало одновременно и русским клубом (до этого фактически в Ревеле не было русского клуба – были только мор- ское и два армейских полковых офицерских собрания). Общество сняло специальную квартиру на Нарвской улице, стало устраивать

семейные вечера. Впрочем, русским клубом «Гусли» были недол- го – в декабре 1888 г. его заменило в этой функции Русское обще- ственное собрание. Но музыкальные коллективы «Гуслей» по-преж- нему доминировали в городе, да и драматический кружок небезус- пешно конкурировал с театральным коллективом Русского общест- венного собрания.

В Дерпте в конце 1850-х гг. создается Русское благотворительное общество. Вначале оно называлось Попечительством о бедных пра- вославного прихода в Дерпте и оказывало действенную помощь ну- ждающимся прихожанам. Важно уже то, что при обществе были открыты школа и приют для девочек. В школе преподавали русские студенты Дерптского университета, среди них и будущий извест- ный писатель П. Д. Боборыкин. Школа для девочек просущество- вала много лет. Позже при обществе возникла библиотека, в кото- рой были книги, подаренные Ф. И. Тютчевым, Ф. М. Достоевским и др. Дерптское Русское благотворительное общество оказалось вполне жизнеспособным: пережило все революции и функциони- ровало до 1940 г.

В 1867 г. по инициативе морского офицера Р. И. Баженова было создано и Ревельское русское благотворительное общество. Оно, как и дерптское, оказывало помощь беднякам: при обществе вплоть до

1917 г. действовали приют (с сиротским отделением) и школа для девочек. Общество было весьма многочисленным: в 1868 г. насчи- тывало 95 членов, а в 1881 г. – 1984.

Надо еще учесть, что в 1860–1880-е гг., как и раньше, наряду с организационно оформленными, официально зарегистрированными объединениями, заметную роль в русской культурной жизни игра- ли дружеские кружки, своего рода салоны на квартире или на дому у наиболее авторитетных местных русских деятелей, неофициальных

«лидеров» здешнего общества, обладавших харизмой. В 1876–1880-х годах местом встреч русской интеллигентной элиты в Тарту был дом попечителя Дерптского учебного округа А. А. Сабурова. Но осо- бенно важное значение имел дом Павла Александровича Вискова- това, в 1874–1895 годах профессора русской литературы Дерпт- ского-Юрьевского университета. Как ученый, Висковатов приобрел известность своими многолетними исследованиями жизни и твор- чества М. Ю. Лермонтова, он подготовил и издал первое полное собрание его сочинений. В то же время Висковатов писал стихи, был автором либретто известной оперы А. Рубинштейна «Демон», интересовался прошлым и настоящим Эстонии, занимался архео- логическими раскопками. Профессор поддерживал связи с мест-

ными эстонскими деятелями, но одновременно и с Петербургом и Москвой. У Висковатова была богатая библиотека. Дома у него со- бирались не только представители местной русской интеллигент- ной элиты, но и русские студенты университета и Ветеринарного института. Висковатов всячески стремился приобщить студентов к деятельности на ниве культуры, привлечь их к работе в драматиче- ском кружке. В 1887 г. по его инициативе было создано Общество научно-литературных чтений и бесед, которое должно было объе- динить дерптских русских студентов. В обществе читались и порою бурно обсуждались доклады на актуальные литературные, научные и даже общественно-политические темы. Оно просуществовало не долго, но привлекло внимание и местной общественности, и властей (последнее и послужило причиной быстрого закрытия общества).

В связи с увеличением числа русских в Ревеле, Дерпте и Нарве остро встал вопрос и об учебных заведениях для них, прежде всего о гимназиях. В городах Эстонии были только русские городские или уездные училища. В 1872 г. в Ревеле открывается русская мужская Александровская гимназия, в 1874 г. – женская прогимназия (в

1881 г. преобразована в гимназию). В 1875 г. состоялось открытие русской классической прогимназии в Нарве, в 1881 г. также преоб- разованной в полную гимназию. Если в Ревеле к моменту создания русской гимназии уже давно, с ХVII в., существовали немецкие, то в Нарве дело обстояло иначе: русская гимназия была первой и единственной.

В Эстонии появляются русские газеты. Формально первой из них может считаться газета «Эстляндские губернские ведомости» (вы- ходила с 1853 г.). Правда, на ее страницах печатались материалы как на русском, так и на немецком языке, причем до 1869 г. с яв- ным преобладанием немецкоязычных публикаций. Это было офи- циальное издание губернских властей: его готовили к печати чинов- ники (за выпуск газеты отвечал вице-губернатор). На его страницах публиковались всевозможные указы, распоряжения, циркуляры цент- ральных и местных властей, всякого рода объявления. Была преду- смотрена и неофициальная часть, где могли публиковаться истори- ко-краеведческие, статистические, географические, археологические и прочие материалы о крае, но таковые появились в «Эстляндских губернских ведомостях» только в 1869 г. при губернаторе М. Н. Гал- кине-Врасском (кстати, первом губернаторе русской национально- сти после длительного перерыва, когда гражданскими начальниками губернии назначались исключительно прибалтийские немцы). В этом же году редактором газеты стал литератор и археограф П. Н. Тиханов.

Частные русские газеты появились в Эстонии только в 1870-е гг.

Первой из них был «Нарвский городской листок», выходивший еженедельно в 1874–1876 гг. Это было сугубо местное издание, имевшее всего 60 подписчиков и закрывшееся именно из-за их нехватки. В Ревеле первые русские частные газеты появились в конце указанного десятилетия – «Листок объявлений для города Ревеля и его окрестностей» в 1877 г., а в 1878 г. – «Ревелский лсток». Первая их них, действительно, включала только объявле- ния; вторая же выходила по более широкой программе (в ней со- трудничал и А. А. Чумиков), но и она продержалась недолго. За- тем наступил 10-летний перерыв в издании русских частных газет в Эстонии. По-видимому, острой потребности в них у немногочис- ленного русского населения в крае не было.

Особого разговора заслуживает рус- ское театральное дело в Эстонии в 1850–

1880-е гг. Речь здесь может идти, ко- нечно, не о постоянном профессиональ-

ном русском театре, а лишь о спектаклях русских любителей и га- строллеров.

Единичные театральные представления русских любителей имели место уже в первой половине ХIХ в. Из воспоминаний Н. И. Пиро- гова известно, что в бытность его в Профессорском институте (т. е. в конце 1820-х – начале 1830-х гг.) у И. Х. Мойера устраивались до- машние представления, в частности, была сыграна комедия Д.И. Фон- визина «Недоросль», в которой будущий великий хирург с успехом исполнял роль Митрофанушки. В Нарве в конце 1840-х – начале

1850-х гг. работал кружок любителей драматического искусства, состоявший из учителей русского уездного училища. Он ставил спектакли в помещении училища, зрителями же были родители и родственники учащихся да педагогический персонал.

Но все же интенсивное развитие русского любительского театра в Эстонии падает на следующий период.

В Дерпте своеобразный расцвет любительского театра начинает- ся уже во второй половине 1850-х гг. В нем принимали участие русские студенты, отдельные русские учителя и чиновники (в ча- стности, из Пробирной палаты), военные из отряда корпуса топо- графов с училищем, расквартированные в эти годы в университет- ском городе. Студенты и местная русская интеллигенция, как и раньше, собирались на частных квартирах или в домах, выполняв-

ших роль своеобразных салонов. Это был дом Сергея Федоровича Уварова, разносторонне образованного и в высшей степени эруди- рованного человека, работавшего в Дерпте сначала над магистер- ской, а позже над докторской диссертациями по истории. Затем это был дом князя М. А. Дондукова-Корсакова, поселившегося на булгаринской мызе Карлово, и чуть позже дом нам уже знакомого В. А. Соллогуба.

О нем надо сказать особо. Как мы выше уже отмечали, В. А. Сол- логуб с семейством в конце 1850-х – начале 1860-х гг. вновь посе- лился в Дерпте. Вместе с ним в Дерпт приехала и его жена – Софья Михайловна Виельгорская-Соллогуб (1820–1878), которая была в Петербурге хозяйкой интересного литературного салона. Софья Михайловна выросла в семье мецената графа М. Ю. Виельгорского, большого поклонника искусств, музыканта и композитора. Она сама была тонкой ценительницей искусства, обладала редкими музыкальными способностями, превосходно рисовала. С. М. Соллогуб была хорошо знакома с М. Ю. Лермонтовым, с Ф. И. Тютчевым, дружила с Н. В. Гоголем, который восторженно отзывался об этой женшине. Она прожила в Дерпте до своей кончины и была похоронена на дерптском православном кладбише в специально построенной часовне, которая сохранились до наших дней.

Посетители салонов С. Ф. Уварова, М. А. Дондукова-Корсакова, супругов Соллогуб увлекались театром и охотно принимали участие в любительских представлениях. Среди любителей преобладала мо- лодежь, в частности, активным участником их, актером и режиссе- ром постановок был студент медицинского факультета Дерптского университета Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921), позже из- вестный русский писатель, подробно рассказавший о своей студен- ческой жизни, в том числе и о дерптском любительском театре, в воспоминаниях «За полвека». Любителям помогал и В. А. Солло- губ. Их усилиями в 1858–1859 гг. в небольшом зале Пробирной па- латы, в домах С. Ф. Уварова, М. А. Дондукова-Корсакова, Сологу- бов, а также во вместительном помещении общества «Ressource» были поставлены «Ревизор» и «Женитьба» Н. В. Гоголя, «Свадьба Кречинского» А. В. Сухово-Кобылина, несколько пьес молодого А. Н. Островского. Представления русских любителей пользовались успехом у местных зрителей. Они зачастую впервые знакомили их с русской драматургией.

С этого времени традиция русских любительских спектаклей в Дерпте уже не прекрашается, хотя бывали и перерывы. В 1873 г. дерптские любители вновь ставят «Женитьбу» и «Ревизора» Гоголя.

В начале 1880-х гг. возникает драматический кружок из русских студентов университета и Ветеринарного института, который под руководством профессора П. А. Висковатова и старого театрала П. А. Попова ставит, помимо комедий Гоголя, «Маскарад» М. Ю. Лер- монтова, «Горе от ума» А. С. Грибоедова и другие пьесы. У дерпт- ских любителей все время возникали трудности с исполнительни- цами женских ролей: местные дамы отказывались выступать перед публикой. На представлении «Ревизора» 19 ноября 1882 г. за отсут- ствием дам пригшось опустить сцены с унтерьофицерской вдовой и со слесаршей. Русские студенты даже вынуждены были пригла- сить из Петербурга нескольких знакомых курсисток – слушатель- ниц высших женских курсов.

В Нарве уже на более широкую ногу любительские спектакли бы- ли поставлены в 1850-е гг. усилиями офицеров расквартированного здесь Петербургского гренадерского полка. Тогдашний командир полка Павел Петрович Карцев и его супруга Александра Петровна (урожденная Чайковская) оказались большими поклонниками теат- рального искусства, и при их поддержке театральное дело в Нарве стало развиваться. Полковые любители-театралы начали давать пред- ставления в зале Нарвского городского театра (он был открыт еще в начале ХIХ в., но до тех пор в нем, в основном, выступали не- мецкие труппы). Представления военных были продолжены в 1860-е годы, когда на смену гренадерам в Нарву пришел сначала Омский, а затем Енисейский полк.

О драматическом кружке ревельского общества «Гусли» выше уже говорилось. Но этот кружок в 1860–1880-е гг. не был единственным русским любительским коллективом в Ревеле. Время от времени в печати появлялись сообщения о театральных представлениях русских любителей, не входивших в общество «Гусли». Так, 9 июля 1871 г.

Ревель посетила великая княгиня Мария Федоровна (супруга будущего императора Александра III), вечером в Вышгородском замке любителями была для нее исполнена комедия Н. В. Гоголя «Ревизор».

Впрочем, где только не шли русские любительские спектакли. В середине ХIХ в. популярными российскими курортами становятся Гапсаль (Хаапсалу), Аренсбург (Курессааре) и позднее Пернов (Пярну). Как прежде в Ревель «на ревельские воды», так теперь на эти новые прибалтийские курорты для водо- и грязелечения или про- сто на отдых приезжают летом сотни больных и отдыхаюших из Петербурга и других городов империи. Издаются интересные пу- теводители и другие справочные издания на русском языке, посвя- щенные этим курортам. Среди отдыхаюших здесь россиян тоже

не мало любителей театра. В 1862 г. в Гапсале приезжими-любите- лями была поставлена «Женитьба» Н. В. Гоголя.

С конца 1860-х – начала 1870-х гг. известно и о гастролях в горо- дах Эстонии русских профессиональных драматических трупп. Од- ним из зачинателей гастролей русского театра в Эстонии был из- вестный русский провинциальный антрепрендр Николай Иванович Иванов. В 1870–1872 гг. он держал антрепризу в Нарве, эстонском городе, где половину населения составляли русские. В мае-июле

1872 г. труппа Н. И. Иванова давала представления в Ревеле, посе- тила также Гапсаль и Аренсбург. В репертуаре труппы были пьесы А. Н. Островского (в том числе «доходное место» и «Гроза») и других русских драматургов. К сожалению, история гастрольной деятельности Н. И. Иванова в Эстонии до сих пор еще не изучена.

В эти же годы в эстонских городах уже изредка выступают рус- ские певцы и музыканты. Так, в 1870 и в 1880 гг. в Ревеле прошли концерты Антона Рубинштейна.

Вообще же гастроли выдающихся мастеров русского театрально- го и музыкального искусства стали частыми в следуюший период, в конце ХIХ в. Трижды посещал Эстонию великий русский ком- позитор Петр Ильич Чайковский, правда, его приезды в наши края никакого отношения к гастролям не имеют. В 1867 г. он вместе с братом провел лето в Гапсале, где работал над оперой «Воевода» и написал две части цикла пьес для фортепиано «Воспоминания о Гапсале». Вторично П, И, Чайковский посетил Эстонию в следую- шем 1868 году, когда прожил около двух недель в другом эстлянд- ском курортном поселке – Силламягги (Силламяэ). Наконец, в тре- тий и последний раз великий композитор побывал в Эстонии в де- кабре 1891 г. – в Ревеле, в гостях у брата Анатолия, эстляндского вице-губернатора. В свою шестую («Патетическую») симфонию П. И. Чайковский включил, конечно, в переработанном виде мотив популярной эстонской песни «дорогая Мари». Это, вероятно, один из результатов его посещений Эстонии.

Неоднократно бывал в Эстонии и Николай Андреевич Римский- Корсаков.

Рассмотренный нами период (точнее, подпериод) – конец 1850-х – начало 1880-х гг. – до известной степени может считаться пере- ходным, подготовительным: от старой эпохи, когда власть в крае фактически находилась в руках остзейцев – прибалтийских нем- цев, к новой, когда силовые структуры в регионе изменились.

Новый период в истории русской об- шины в Эстонии, охватываюший конец

ХIХ – начало ХХ в. (вплоть до 1918 г.), прежде всего характеризует русифика-

ция края. Русификация балтийских провинций Российской империи началась в царствование Александра III, в середине 1880-х гг. и была частью новой политики властей на окраинах огромной стра- ны. Она, собственно, включала очень разные по своей сути преоб- разования, имевшие целью унифицировать здешние порядки с об- шероссийскими, ликвидировать обособленность Остзейского края от остальной империи. Так называемая русификация включала це- лый ряд административных реформ: введение новой полицейской и судебной системы (причем новая судебная система явно была не- сравнимо более прогрессивной, нежели старая), освобождение во- лостей и волостного самоуправления от опеки немецких помещи- ков и т. д.

Но в сознании современников и особенно последующих поколе- ний русификация прежде всего связывается с введением русского языка во все сферы жизни края: языком местной администрации вместо немецкого и частично (в волостных правлениях) эстонского стал русский. Все учебные заведения, начиная с начальных школ и кончая высшими, были переведены на русский язык преподавания, что нанесло удар по всей системе здешнего образования, привело даже к возрастанию неграмотности, практически уже было исчез- нувшей в Эстонии. На первых порах уровень преподавания вооб- ще снизился: опытные педагоги, не знавшие русского языка, выну- ждены были уйти из школ и гимназий; их заменили новые, менее опытные, а зачастую и просто плохие учителя. Началось преследо- вание эстонской печати, национальных обществ, и, как следствие, у коренного населения возникли вполне естественные опасения за

судьбу нации, за сохранение эстонской культуры. Эти опасения усиливали отдельные выступления наиболее рьяных и фанатичных русификаторов, открыто ратовавших за обрусение эстонцев. Власти также всячески поддерживали православие.

Наиболее последовательно политику русификации проводил эст- ляндский губернатор князь Сергей Владимирович Шаховской (1852–

1894), стоявший во главе губернии с 1885 по 1894 год, вплоть до кончины. Это был умный высокообразованный и по своему харак- теру и убеждениям очень принципиальный человек. Он окончил фи- зико-математический факультет Московского университета, служил некоторое время в Министерстве иностранных дел. Шаховской с молодых лет проникся идеями славянофилов, он был искренне – по-православному – религиозен. В 1881 г. Шаховской женился на дочери военного министра графа Д.А. Милютина Елизавете, био- графия которой тоже оказалась тесно связанной с Эстонией: после смерти мужа она поселилась в Пюхтицком монастыре, где дожила почти до ста лет – умерла в 1939 г. Шаховской переходит на служ- бу в систему Министерства внутренних дел и в 29 лет назначается черниговским губернатором, что было событием экстраординарным: столь молодых губернаторов в империи не было. В 1885 г. Шахов- ской становится эстляндским губернатором и сразу же начинает очень последовательно проводить в жизнь политику жесткой руси- фикации края, не идет ни на какие компромиссы, вызывая этим недо- вольство даже своих коллег – лифляндского и курляндского губерна- торов – и высшего начальства, ратовавших за более постепенный и менее конфликтный путь русификации.

С точки зрения эстонских историков, С. В. Шаховской – фигура сугубо негативная. Они по-своему правы: князь Шаховской откры- то преследовал всех, кого считал противниками русификации, в их числе эстонские национальные организации и некоторые органы печати. По его инициативе были закрыты Обшество эстонских ли- тераторов и газета «Вирулане», выслан из края писатель и журна- лист Яак Ярв. Если вначале Шаховской видел главного врага руси- фикации в остзейцах, то к концу жизни пришел к выводу, что ос- нованая сила, противостояшая русификации, – эстонцы.

Однако, как это обычно в истории, нельзя быть излишне прямо- линейным в оценке исторических деятелей прошлого. Например, аграрные проекты С. В. Шаховского явно были направлены против немецких помещиков и выгодны эстонским крестьянам. Из-за про- тиводействия местного дворянства этим проектам не был дан ход, они были положены под сукно.

Политика русификации в духе Шаховского многое изменило в умо- настроениях жителей края. До русификации радикальное демокра- тическое крыло эстонского национального движения, возглавляе- мое К. Р. Якобсоном, видело в русских своего союзника в борьбе с прибалтийскими немцами, искала поддержки даже в высших прави- тельственных кругах, и эстонцы в своем подавляющем большинст- ве были настроены прорусски. В конце же ХIХ в., наоборот, в сре- де эстонцев усиливаются антирусские настроения, русские теперь, как и немцы, рассматриваются как враждебное начало. Вопрос лишь сводился к тому, с кем все же быть выгоднее – с русскими или с немцами. Большинство эстонцев считало, что все-таки выгоднее быть с русскими. Антинемецкие настроения среди эстонцев были очень сильны вплоть до 1918 г. (да и позже). Последствия русифи- кации сказывались в эстонском обшестве еще долго.

Для претворения в жизнь политики русификации нужны были рус- ские учителя и чиновники, поэтому в конце ХIХ в. русское населе- ние Эстонии увеличивается. Справедливости ради надо сказать, что оно росло не только за счет учителей и чиновников, но в еще большей мере за счет рабочих и военных. Состав приезжего учи- тельства и чиновничества был весьма разношерстным и далеко не всегда высокой квалификации: сюда порою приезжали те, кто не мог устроиться на родине. Однако в целом нужно отдать должное кня- зю С. В. Шаховскому: он старался подбирать действительно хоро- ших, образованных чиновников и учителей, которые могли бы ус- пешно конкурировать с немцами – с теми, кого они замещали. При нем директором Александровской гимназии стал Г. А. Янчевецкий, высокообразованный филолог-античник, автор научных трудов по античным литературам и педагогике. По приглашению Шаховско- го в Ревель приехали братья Харузины, которые серьезно занялись изучением этнографии эстонцев, статистики Эстонии и пр.

С. В. Шаховской стремился сделать более оживленной обшест- венную и культурную жизнь здешних русских. По его инициативе в 1888 г. в Ревеле было основано Русское общественное собрание и стали регулярно выходить русские газеты. При активном содей- ствии княгини Е.Д. Шаховской и самого князя в 1893 г. возникает Пюхтицкий женский монастырь, который до сих пор остается од- ним из центров духовной жизни русских в Эстонской Республике.

По почину губернатора в Ревеле началось строительство Алексан- дро-Невского собора, завершенное уже после его смерти. Автором проекта собора был русский архитектор академик М. Т. Преобра-

женский. Это одно из наиболее красивых сакральных строений кон- ца ХIХ – начала ХХ в. в Эстонии.

С точки зрения русской общины Эстонии, деятельность С. В. Ша- ховского не заслуживает негативной оценки. Оценки происходяще- го разными национальными общинами и не могут всегда совпадать.

Благодаря проведённой в 1897 г. все- российской переписи населения нам из- вестны точные статистические данные о числе русских в Эстонии, в отдельных городах и уездах, о характере их про- фессиональной деятельности и т. д.

Всего в Эстонии проживало 46 000 (вместе с Нарвой – 53 000) рус- ских, и они составляли 4 % (вместе с Нарвой – 4,7 %) населения. К этому времени русские были уже самой значительной по численно- сти этнической группой в крае после эстонцев, коренного населения края, опередив прибалтийских немцев (3,5 % жителей Эстонии). Боль- шая часть русских проживала в городах, где они суммарно состав- ляли 14 % населения (в Нарве – 43,5 %). Русские крестьяне были только в Причудье и кое-где в Принаровье.

Интересен состав русского населения. По данным переписи 1897 г. умственным трудом в Эстонии занималось примерно 10 000 чело- век, из них русских 1900 (или 19 %). Т. е. процент интеллигенции среди русских был довольно высок: напоминаем, русских в Эсто- нии было 4,7 % от обшего числа жителей и 19 % людей умствен- ного труда (у немцев, правда, этот процент был ешё выше – 24 %).

Но особенно для нас важен социально-психологический облик здешних русских, их идеологическая дифференциация. Увы, мате- риалы переписи сведений об этом не дают, и именно этот аспект с трудом поддаётся реконструкции из-за отсутствия надёжных ис- точников.

Здесь прежде всего надо учитывать сильнейшую социальную и идеологическую дифференциацию тогдашнего русского обшества вообще, особенно усилившуюся в начале ХХ в. Русское общество было расколото. Его характеризовал широчайший спектр воззрений – от крайне правых до крайне левых: черносотенцы, убеждённые за- шитники монархии и самодержавия, либералы, радикалы – снача- ла народники, позже эсеры и социал-демократы, – вот лишь самая

общая картина этой идеологической дифференциации русского об- щества.

Само собой разумеется, что русские в Эстонии и не составляли единой, идеологически гомогенной общины. Среди русских – осо- бенно среди чиновников и офицеров – были убеждённые сторон- ники русификации, были и просто беспринципные дельцы, приехав- шие в край ради быстрой карьеры или наживы. Последние с пре- небрежением смотрели на коренное население (впрочем, они точ- но также смотрели и на русского мужика).

Но и здесь не всё так просто. Среди сторонников русификации бы- ли не только реакционеры. Многим из них казалось, что русификация направлена против остзейского привилегированного меньшинства, против немецких баронов, немецкого засилья в крае. В результаты реформы эстонцы как бы уравнивались в правах с остзейцами, ос- вобождались из-под их власти.

Что же касается национальных проблем эстонцев, то сторонникам подобных взглядов – в духе распространённых в ту пору в социо- логии и политологии представлений – казалось, что малые нации не имеют будущего и всё равно должны «раствориться» в больших.

Идея национальной независимости, государственности малых наро- дов в те годы выдвигалась крайне редко и считалась нереальной, утопической. Многие сторонники русификации искренне считали, что обрусение эстонцев как конечный результат пойдёт только им на пользу – откроет перед ними широкие возможности в рамках Рос- сийской империи. К тому же им представлялось, что для эстонцев вопрос всё равно стоит лишь так: обрусеть или онемечиться. Сто- ронники такой точки зрения часто встречались среди либералов, но по крайней мере последние были против каких-либо насильствен- ных мер по обрусению коренных жителей края, считая, что это дол- жен быть постепенный «естественный» процесс. Такая позиция, например, характерна для видного русского публициста и журна- листа М. М. Лисицына. При рассмотрении взглядов сторонников русификции обязательно надо учитывать все эти нюансы.

Но среди русских в Эстонии были и противники политики руси- фикации. Их мы прежде всего находим среди левой интеллигенции и более всего среди русского тартуского студенчества, вообще на- строенного в большинстве своём очень радикально. Для них русифи- кация была частью реакционной политики царизма вообще, частью той системы Российской империи, которую они не принимали и с которой боролись. Эти люди были и против господствующей до тех

пор в крае немецкой верхушки, против особого остзейского режи- ма и в то же время против русификации, против политики россий- ских властей. Они сочувствовали эстонцам, хотя их сочувствие, скажем прямо, носило несколько абстрактнiй характер: непосред- ственных связей с эстонцами у них почти не было, национальных запросов и требований эстонцев они не очень понимали да чаще всего о них и не знали. Это объясняется существующей изоляцией русской общины от эстонской, о которой уже неоднократно захо- дила речь. Лишь в начале ХХ в. левым юрьевским (тартуским) рус- ским студенчеством предпринимаются попытки установить непо- средственные связи с левыми эстонскими кругами.

Такой же взгляд на положение в Прибалтике был свойственен не только левым, радикально настроенным русским деятелям. Он ха- рактерен, например, и для известного русского писателя Николая Семёновича Лескова, который отнюдь не был радикально настро- ен и был хорошо осведомлён о прибалтийских делах. Н. С. Лесков многократно бывал в Эстонии, в Ревеле, летом отдыхал в Аренс- бурге (Курессааре) и на Нарвском взморье. Его эстонские впечат- ления нашли отражение в целом ряде произведений, из которых особенно выделяется повесть «Колыванский муж» (1888), действие её происходит в Ревеле. В своих произведениях Лесков выражает искреннее сочувствие к тяжкой доле эстонцев, с симпатией рисует их тягу к образованию, искусственно сдерживаемую реакционной политикой Александра III. Писатель язвительно высмеивает ост- зейцев, здешние порядки, ими установленные, хотя и не забывает подчеркнуть своё уважение к немецкой культуре и к немцам вооб- ще. Но в не меньшей степени Лесков издевается и над русифика- торами (карикатурнiй образ «русификатора» Ефима в рассказе-обо- зрении «Загон», 1893) и не верит в возможность осуществления на практике политики русификации. Однако о национальных устрем- лениях эстонцев Лесков не говорит ничего – он о них не знает.

Но, как бы то ни было, всё же контак- ты местных русских с эстонцами посте- пенно становятся более интенсивными.

Этот процесс особенно активизировал- ся в начале ХХ в. Ему содействовал переход всех учебных заведе- ний Эстонии на русский язык преподавания, реально начавшийся в конце 1880-х – начале 1890-х гг. Немцы и эстонцы теперь учатся вместе с русскими и имеют несравнимо больше возможностей по- знакомиться друг с другом.

Вообще перевод школ на русский язык преподавания имел нема- ловажные культурные последствия. Эстонцы теперь овладевают русским языком, которого раньше – до середины 1880-х гг. – они в большинстве своём практически не знали. Впоследствии выдающий- ся эстонский поэт Густав Суйтс, ненавидевший русификацию, пи- сал, что единственным положительным её последствием было более широкое знакомство с русской литературой, с которой опять же раньше – до середины 1880-х гг. – эстонцы были мало знакомы.

Более широкое знакомство с русской литературой и культурой, без сомнения, расширяло культурный кругозор эстонцев, до тех пор пре- имущественно ограничивавшийся только немецкой культурой.

В то же время местные русские получают большие возможности познакомиться с эстонским образом жизни, в какой-то мере с на- родной культурой, обычаями коренного населения. Это особенно относится к молодому поколению.

Со старшим и средним поколением как русских, так и эстонцев дело обстояло сложнее. Старая изолированность русской и эстон- ской общин по-прежнему давала о себе знать, но и тут происходят изменения, вплоть до фактов активного сотрудничества двух общин.

В Ревеле в начале ХХ в. на выборах в городское самоуправление успешно действовал русско-эстонский блок, сумевший добиться большинства в городской думе и перенявший власть в городе у немцев (до тех пор на протяжении многих столетий властные струк- туры в Ревеле целиком и полностью находились в руках прибалтий- ских немцев). Одним из организаторов русско-эстонского блока в

1904 г. был Константин Пятс. Голосами эстонцев и русских город- ским головой впервые был избран русский – Э. Г. Гиацинтов (К. Пятс стал его заместителем).

Как известно, первой легальной эстонской политической парти- ей была возглавляемая Яаном Тыниссоном (самым крупным поли- тическим деятелем тех лет) Эстонская народная партия прогресса (прогрессисты). Эта партия была тесно связана с русскими кадетами.

Я. Тыниссон входил в Центральный комитет конституционно-де- мократической партии, участвовал в её съездах. В Государствен- ной думе России эстонские прогрессисты присоединились к фрак- ции кадетов. Многонациональный характер носили и организации социал-демократов.

Но всё-таки сближение двух национальных общин особенно за- метно у молодого поколения – в среде тех, кто вместе учились в школах и гимназиях. В их мировосприятии было много общего, они

вместе участвовали в деятельности ученических, часто нелегальных кружков (сближение прежде всего происходило на почве оппози- ционности.), во всевозможных культурных мероприятиях. Эстонская культура уже довольно прочно стояла на ногах, успешно развива- лись и эстонская литература, и эстонское национальное искусство.

Эстонцам уже не приходилось так бояться за будущее своей нации и своей культуры, как в самом конце ХIХ в., в кульминационный момент русификации. Теперь большинство эстонцев уже не видит для себя особой опасности в обращении к русской культуре, лите- ратуре, искусству. К тому же, теперь происходит дальнейшее рас- ширение культурного кругозора эстонцев – они широко обраща- ются не только к опыту немцев, но и других западноевропейских, скандинавских, финской культур.

Надо еще учесть, что после революции 1905/07 года, в уже более либеральных условиях конституционной монархии в России, раз- решается создание частных школ и гимназий с эстонским языком преподавания; в начальных школах можно было первые два года учить детей на родном языке. Теперь обязательное русскоязычное образование не покрывает всей системы учебных заведений, но в то же время выдвигаются другие – добровольные, не обязательные – источники знакомства с русской культурой. Фактор добровольно- сти в освоении чужой культуры всегда эффективнее принудитель- ного, обязательного.

Чтобы лучше понять культурную жизнь русских в Эстонии в рас- сматриваемый нами период, обратимся теперь к характеристике отдельных ее центров – Ревеля, Юрьева (Тарту), Нарвы, где была сосредоточена большая часть русского населения и, что особенно важно, большая часть русской интеллигентной элиты. В других го- родах Эстонии, за исключением, быть может, только Балтийского порта (Палдиски), Валги и Пернова (Пярну), русских было мало.

Так, в Феллине (Вильянди) в 1913 г. проживало 200 русских, в Гапсале (Хаапсалу) – 241, в Верро (Выру) – 238, в Аренсбурге (Ку- рессааре) – несколько больше, 529. Впрочем, и в этих городах про- живавшие там русские стремились как-то наладить русскую куль- турную жизнь, пусть и весьма скромную. Способствовало этому, конечно, и то обстоятельство, что среди русского населения на- званных городов преобладали люди интеллигентных профессий – учителя, служащие, чиновники.

Ревель был губернским городом с весьма многочисленным и разнообраз- ным по составу русским населением.

Эстляндские губернаторы обычно под- держивали русскую культуру в городе,

добивались для нед вспомоществования от казны. Все это способ- ствовало развитию общественной и культурной жизни русских в Ревеле.

Здесь действовал ряд русских обществ. В предыдущем разделе уже шла речь об обществе любителей музыкального искусства «Гус- ли», деятельность которого, начатая еще в 1860–1870-е гг., успешно продолжалась и в конце ХIХ – начале ХХ в.

В 1888 г. в Ревеле было создано Русское общественное собрание как «центр, имеющий своей задачей объединить на почве русской культуры и русского широкого гостеприимства представителей всех тяготеющих к русской стихии слоев местного населения». Это был своеобразный русский клуб в Ревеле, в который в первую очередь входили чиновники и верхушка здешнего русского общества. При нем была создана библиотека. Проводились разного рода мероприя- тия, в частности, музыкальные и танцевальные вечера. При финан- совой поддержке властей в 1895 г. было построено специальное здание Русского общественного собрания со зрительным залом, где часто выступали местные любители и гастролеры – русские актеры и музыканты.

Заметим, что вслед за Ревелем общественные собрания создаются и в других городах Эстонии – в Вильянди, Пярну, Хаапсалу, Выру, Раквере и др. В Нарве русское общественное собрание было откры- то еще до ревельского – в 1876 г. В Юрьеве-Тарту функцию обще- ственного собрания выполняло общество «Родник» (в 1896 г. оно и было официально переименовано в Юрьевское семейное общест- венное собрание «Родник»). Все эти объединения, по существу, были своеобразными русскими клубами, средоточием местного русского общества. Они предоставляли своим членам возможность приятно провести свободное время, пообщаться с друзьями и знако- мыми, почитать газету, потолковать о городских новостях, поиграть в бильярд или в картишки. Создавались они при прямом содействии властей и чаще всего получали дотацию от казны. В начале ХХ в. общественные собрания объединяли прежде всего русское чинов- ничество – наиболее верноподданную и консервативную часть ме- стного русского населения. При них возникали любительские дра- матические и – реже – хоровые кружки.

Помимо общественного собрания в Ревеле формируются и объеди- нения более узкого профиля, более «специализированные». В 1890 г. в губернском городе было создано общество любителей драмати- ческого искусства, получившее название Ревелский драматический кружок. Ему покровительствовал С. В. Шаховской, который и сам был знатоком и поклонником театра. Кружок давал представления в Ревельском русском общественном собрании. В его репертуаре были прежде всего пьесы русских авторов, как классиков, так и со- временных. Уровень постановок был весьма высок, и спектакли кружка пользовались успехом у публики. За первые десять лет сво- его существования кружок устроил более ста «драматических ве- черов», сыграл около 60 благотворительных спектаклей. В кружке выросли сильные актеры-любители и режиссеры, такие как один из основателей кружка, его председатель Н. А. Ордовский-Танаевский и А. С. Салова. Среди актеров и режиссеров кружка были даже ли- ца, получившие специальное театральное образование, – например, Н. Н. Тамарин (или Надеждин-Тамарин – его сценический псевдо- ним), происходивший из знатной аристократической семьи. Он обу- чался на Императорских драматических курсах в Петербурге, но родители категорически запретили Тамарину играть на профес- сиональной сцене. Князь С. В. Шаховской устроил его на работу чиновником губернской канцелярии, и Тамарин начал принимать самое активное участие в представлениях местных любителей. В спектаклях Ревельского драматического кружка иногда участвовали гастролировавшие в Ревеле профессиональные актеры, в том числе и известные – М. И. Писарев, В. П. Далматов, А.Я. Глама-Мейер- ская и др. Деятельность Ревельского драматического кружка про- должалась и в начале ХХ в. В 1909 г. он сменил название и стал именоваться музыкально-драматичеким отделом Ревельского русского общественного собрания. Режиссером его любительской труппы в это время был И. А. Радзиминский, врач по профессии.

Так что Ревеле в эти годы были, можно сказать, две основные

«конкурирующие» любительские труппы – при обществе «Гусли» и драматический кружок, но кроме них существовали и другие, бо- лее мелкие любительские коллективы – у военных, при учебных за- ведениях, в некоторых других обществах.

Удивительная судьба выпала на долю ревельского Литературного кружка, созданного в 1898 г. на основе уже имевших место ранее собраний-вечеров местных любителей литературы. Инициаторами его создания были видные чиновники П. П. Башилов, В. П. Бражни- ков, К. Г. Высоцкий, уже знакомый нам Э. Г. Гиацинтов, директора

ревельских гимназий П.Д. Погодин и Г. А. Янчевецкий. Кружок ставил своей целью объединить русских ревельцев – любителей изящной словесности. Он носил закрытый характер. На собрания допускались лишь члены кружка, которые избирались тайной бал- лотировкой. Тем не менее кружок был весьма многочисленным: если членов-учредителей было 26, то уже через год в ндм насчиты- валось 73 члена, в 1900 г. – 98, а в 1916 г. – 170. Среди членов кружка были и отдельные эстонцы, в том числе в будущем крупные эстонские политические и культурные деятели К. Пятс, Я. Теэмант, ученый-языковед И. В. Вески. В обществе царили либеральный дух и толерантность: в числе его членов были как крупные чиновники, так и лица, высланные в Ревель за антиправительственную деятель- ность.

Обычно в год проводилось 8–12 собраний, на которых зачитыва- лись и обсуждались доклады и сообщения на самые разные темы, но прежде всего все-таки на литературные. В программу некоторых собраний входила и декламация, чтение литературных произведе- ний. Устраивались «литературно-музыкально-драматические вече- ра» памяти писателей, например Л. Н. Толстого. Ежегодно выхо- дили печатные «Отчеты о деятельности Литературного кружка в г. Ревеле». Состав кружка, правда, часто менялся: только за первые десять лет в кружке перебывало почти 500 человек (русское образо- ванное общество в Ревеле состояло в большинстве из «служивого люда», вынужденного часто менять место работы). Тем не менее преемственность в деятельности кружка сохранялась, в нем посте- пенно сложились свои традиции. По воспоминаниям современни- ков, кружок вообще был своего рода центром, средоточием русской интеллигентной элиты Ревеля, и в этом отношении его значение выходит за рамки лишь литературного объединения. Кружок после нескольких лет революционной «смуты» сумел возобновить свою деятельность в независимой Эстонской республике и просущество- вал до 1940 г.

В Ревеле в начале ХХ в. функционировали и другие «специализи- рованные» объединения, например, Педагогическое общество. Кро- ме собственно ревельских русских организаций, в городе разверну- ли свою деятельность и местные отделения всероссийских объеди- нений, в частности Эстляндское отделение Русского технического общества, имевшее свою библиотеку.

Важной составной частью культурной жизни русских в Ревеле этих лет был театр. О театралах-любителях мы уже говорили, но, помимо них, в Ревеле часто выступали гастролеры, предпринимались по-

пытки создать постоянно действующий профессиональный рус- ский театр.

В 1892 г. впервые русская профессиональная труппа рискнула провести в Ревеле целый летний сезон. Труппу составил второй вы- пуск Императорских драматических курсов в Петербурге во главе с преподавательницей курсов, актрисой Александринского театра Н. С. Васильевой. Под театр был переоборудован концертный зал ресторана «Bade Salon» в Кадриорге. Сезон открылся в мае и про- должался три месяца. Труппа играла три раза в неделю, все время с большим успехом при полном зале. За это время было исполнено

36 пьес, среди которых преобладала русская классика. В некоторых спектаклях принимала участие премьерша Александринки Е. И. Лев- кеева, отдыхавшая в Ревеле. Успех первого сезона был столь велик, что труппа (правда, уже в измененном составе) приехала на лето в Ревель и в следующем году. В коллективе, руководимом Н. С. Ва- сильевой, преобладали молодые актеры, но многие из них позже стали видными деятелями русского театра. Летом 1893 г. именно в Ревеле дебютировала известная актриса Л. Б. Яворская.

После этих удачных выступлений в ревельском русском обществе начались разговоры о необходимости создания в Ревеле постоян- ного русского театра, но дальше разговоров дело не пошло.

Попытка создания такого театра вновь была предпринята в 1914/15 году, когда ревельский предприниматель О. Г. Линнеберг пригла- сил в Ревель на весь сезон труппу русских драматических актеров во главе с режиссером В. К. Михайловским. Она давала представ- ления пять раз в неделю в помещении закрытого в связи с войной Немецкого театра (ныне в этом здании работает Эстонский драма- тический театр) под названием Русский театр. Директором его стал О. Г. Линнеберг. Театр под таким названием формально просуще- ствовал до 1917 г., но в следующие сезоны он мало напоминал по- стоянный театральный коллектив, в нем один за другим сменялись гастролеры.

В общем-то именно гастролеры определяли в 1890-е гг. – начале ХХ в. русскую театральную жизнь Ревеля. Среди них были и кори- феи русского театрального искусства, выдающиеся мастера и зна- менитые драматические коллективы.

Кроме того, в Прибалтике в эти годы действовали две передвиж- ные труппы, которые поставили своей целью обслуживать русских зрителей в городах края. Это было созданное в 1894 г. Балтийское товарищество актеров антрепренера Сергея Трефилова и при-

шедший ему на смену Прибалтийский передвижной театр под ру- ководством М. В. Дандевиля. Это не были первоклассные драма- тические коллективы, но зато они выступали не только в Ревеле, но и в маленьких уездных городах, куда редко заглядывали гастро- леры.

Но, конечно, особый резонанс имели нередкие гастроли знамени- тостей. В мае 1902 г. в Ревеле в зале Городского театра выступала одна из лучших русских актрис той поры Вера Федоровна Комис- саржевская, только что ушедшая из Александринского театра и на- чавшая свои знаменитые гастроли по стране, целью которых было приобщить к большому, настоящему искусству русскую провинцию.

В. Ф. Комиссаржевская была известна как актриса лирического склада, чья игра отличалась простотой, правдивостью и непосред- ственностью. В Ревеле она выступила в «Бесприданнице» А. Н. Ост- ровского в роли Ларисы, которая относится к числу высших дости- жений в творческой биографии знаменитой актрисы.

Мы не будем перечислять всех знаменитых русских актеров, по- бывавших в Ревеле. Отметим только некоторых. Неоднократно по- сещал Ревель и другие эстонские города Павел Николаевич Орле- нев, вообще предпочитавший жизнь актдра-гастролера. Это был непревзойдднный исполнитель ролей героев с раздвоенной психи- кой, с надломленными душами, терзаемых нравственными проти- воречиями, мятущимися в поисках выхода. С ним связано появле- ние в русском актерском искусстве амплуа неврастеника.

В начале ХХ в. в городах Эстонии выступал Мамонт Дальский, одна из необыкновенно ярких и своеобразных фигур в истории рус- ского театра – красавец-актер с великолепными внешними данны- ми, с красивым сильным голосом, незабываемым темпераментом и вместе с тем человек богемы, с трудным характером, который не признавал режиссерского руководства. Особенно удавались Мамон- ту дальскому образы героев, исполненных сильных и необузданных страстей, гонимых обществом, вступающим с ним в непримири- мый конфликт.

Порою в Эстонии гастролировали и выдающиеся театральные коллективы. Несколько раз выступал в Ревеле и в других городах Эстонии Первый передвижной драматический театр под руковод- ством П. П. Гайдебурова, созданный в 1905 г. и просуществовавший до 1928 г. В состав этого коллектива, помимо самого П. П. Гайде- бурова и его супруги Н. Ф. Скарской, входили такие в будущем крупные театральные деятели, как создатель знаменитого Камер-

177

ного театра в Москве А. Я. Таиров и один из основателей театра юного зрителя в России А. А. Брянцев.

Из известных русских театральных трупп в Ревель приезжали еще Театр Комиссаржевской, петербургский Малый театр (бывший Су- воринский).

В Ревеле, как и в других городах края, выступали известные рус- ские певцы и музыканты, хоровые коллективы, к примеру, знаме- нитый хор Д. А. СлавЯнского, прославившийся исполнением рус- ских народных песен.

В многочисленных ревельских типографиях, как, впрочем, и в типографиях Юрьева и Нарвы, печатались русские книги и бро- шюры; художественных произведений среди них было немного. К сожалению, до сих пор не составлена библиография русских пе- чатных изданий, вышедших в свет в Эстонии.

В Ревеле конца ХIХ – начала ХХ вв. нередко бывали русские пи- сатели, и этот город оставил след в их творчестве. Лето 1900 г. здесь провел один из выдающихся русских поэтов, вождь русского символизма В. Я. Брюсов. Ревель очень заинтересовал поэта. В дневнике он называет Ревель «Weltstadt’ом», т. е. мировым городом, в котором как бы воплощен весь ход мировой истории, все контра- сты современного общества, нашей цивилизации. Все эти размыш- ления Брюсова, его реальные наблюдения над ревельской жизнью нашли художественное выражение в поэме «Замкнутые». В описан- ном в поэме безвестном городе не трудно заметить черты реально- го Ревеля, правда, поэтически преображенные.

В Ревеле неоднократно бывал и Александр Блок. Дело в том, что в 1907 г. на жительство в Ревель переехала мать Блока – поэтесса и переводчица А. А. Кублицкая-Пиоттух (ее муж, отчим поэта, был назначен сюда командиром полка). После этого Блок, очень привя- занный к матери, стал время от времени посещать главный город Эстляндии (ноябрь 1907 г., февраль 1908 г., март и декабрь 1909 г. и, наконец, в канун Рождества 1910 г.). Здесь написано знаменитое стихотворение Блока «Не спят, не помнят, не торгуют».

В Ревеле прошла юность В. Г. Яна, автора широко известных ис- торических романов. Здесь он закончил гимназию и начал свою ли- тературную деятельность, писал стихи, занимался переводами из эстонской поэзии. Затем В. Г. Ян (собственно, настоящая его фа- милия Янчевецкий) закончил историко-филологический факультет Петербургского университета и в 1898 г. вернулся в Ревель, где не-

которое время работал журналистом в издававшейся матерью га- зете «Ревельские известия». В Ревеле вышла и первая книга В. Г. Яна –

«Записки пешехода» (1901).

Весьма интенсивной и многоликой бы- ла русская общественная и культурная жизнь в университетском Дерпте, офи- циально переименованном в 1893 г. в Юрьев.

В начале 1890-х гг. Тартуский универ- ситет перешел с немецкого языка преподавания на русский. Немец- кая профессура заменяется русской, резко возрастает число русских студентов в высших учебных заведениях города. Помимо универ- ситета, Ветеринарного института и Учительской семинарии, в Юрь- еве в начале ХХ в. возникает еще ряд высших и средних учебных заведений с русским языком преподавания – Высшие женские кур- сы, Частные университетские курсы профессора М. И. Ростовцева, Высшие коммерческие курсы и другие. Конечно, в них учились не только русские, но преподавательский состав в основном состоял из русских. Все это привело к тому, что в Юрьеве в самом конце ХIХ – в начале ХХ вв. было уже довольно многочисленное русское интеллигентное общество, которое начинает играть важную роль в культурной и общественной жизни города.

В 1886 г. по инициативе профессора П. А. Висковатова был соз- дан русский семейный учительский кружок «Родник», объединяв- ший сначала преимущественно педагогов, но позже и вообще пред- ставителей местной русской интеллигенции, правда, более правой, поддерживавшей политику русификации края. В 1896 г. кружок был переименован в Юрьевское семейное общественное собрание «Род- ник». Незадого до этого общество получило новый устав, позволяв- ший устраивать публичные чтения, литературно-музыкальные ве- чера, ставить любительские спектакли. С докладами и лекциями обычно выступали учителя и отдельные профессора университета.

На 1 января 1897 г. в обществе числилось 7 почетных и 65 дейст- вительных членов, в 1905 г. – 7 почдтных и 120 действительных.

Среди тартуской профессуры преобладали либералы или «левые» (правда, это были не эсеры и не социал-демократы. а кадеты). Они чуждались всяких официальных объединений и собирались на не- официальные так называемые Dоcеnten-Abenden (Доцентские вечера).

Они возникли ещд в немецкий период истории Дерптского универ-

179

ситета как форма дружеского неформального общения собратьев по науке и преподавательской деятельности, где можно было послу- шать и обсудить доклад на актуальную, интересующую многих на- учную тему, пообщаться с коллегам. На доцентские вечера обыч- но приходили с женами, но жены чаще всего собирались в другой комнате: у них были свои интересы. Устраивались эти вечера на квартирах профессоров по очереди.

Наиболее многочисленную и активную часть русского тартуского общества, конечно, составляли студенты. У них были свои объеди- нения – кружки, землячества, общества.

Самым старым и интересным было Общество русских студентов.

Общество было основано в 1881 г,, хотя его устав был утвержден

большинство русского студенчества в Тарту.

Сначала Общество русских студентов было оплотом народниче- ства. В начале 1890-х гг. в обществе разгорелась ожесточднная по- лемика между народниками и марксистами, завершившаяся побе- дой последних: к середине 1890-х гг. общество стало средоточием марксистов, правда, «легальных». Позже, в начале ХХ в., Общест- во русских студентов считалось объединением социал-демократов и его члены принимали самое активное участие в местном револю- ционном движении. После раскола в российской социал-демокра- тии в обществе преобладали меньшевики, влияние большевиков усилилось лишь в годы Первой мировой войны.

Хотя объединение и называлось Обществом русских студентов, но по составу участников носило, скорее, интернациональный ха- рактер. Оно объединяло студентов не столько по национальному, сколько по политическому, мировоззренческому принципу: здесь группировалось левое, радикально настроенное студенчество. В нем было много евреев, были украинцы, армяне, грузины, отдельные эстонцы (к примеру, скрипач и революционер Э. Ю. Сырмус); впро- чем, почти все они были людьми русской культуры.

Общество было весьма многочисленным, особенно в начале ХХ в., когда в отдельные годы число членов достигало 100–110 человек, не считая «гостей». К 1910 г. в обществе перебывало не менее пя- тисот студентов. Многие выпускники университета и после его окон-

чания поддерживали связи с обществом, образовав особую катего- рию «пожизненных членов». Среди почетных членом Общества русских студентов были многие видные русские писатели и обще- ственные деятели – В. Г. Короленко, Г. И. Успенский, А. П. Чехов, М. Горький и другие. Особенно тесные дружеские связи устано- вились у общества с М. Горьким, который переписывался с руко- водством общества, посылал ему свои книги.

У общества была богатая библиотека с читальней, выписывались многие русские газеты и журналы. В 1912 г. в библиотеке общества насчитывалось около 6 000 томов книг и периодических изданий.

Объединение выпускало свою газету – «Окраина» (1912–1913).

В Обществе русских студентов регулярно устраивались обсужде- ния литературных произведений, рефераты и доклады на литератур- ные, научные и общественно-политические темы, литературно-му- зыкальные и музыкально-драматические вечера. Отмечались юби- леи писателей.

Общество русских студентов было инициатором первого массово- го анкетирования студентов, результатом чего явился интересней- ший сборник «Студенчество в цифрах по данным переписи 1907 го- да в Юрьеве», составленный М. Бинасиком.

В Ветеринарном институте, где русские студенты составляли боль- шинство даже ранее, чем в университете, уже с 1880-х гг. сущест- вовали три русских студенческих общества: «Societas» («Товарищество»), «Сollegium («Занятия») и «Соncordia» («Согласие»), действовавшие до начала ХХ в. Все они ставили целью дать возможность студентам интересно проводить свободное время и в какой-то мере получать материальную помощь, в которой русское студенчество, в подавляющем большинстве очень бедное, крайне нуждалось. Формы работы напоминали те, что были характерны и для Общества русских студентов при университете. При некоторых из названных объединений были столовые, библиотеки, читальни.

«Соncordia» состояла в переписке с А. П. Чеховым, почетными же членами «Societas» были Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, Н. К. Ми- хайловский, Л. Н. Андреев.

С конца 1890-х гг. основной формой объединения юрьевского студенчества становятся сначала нелегальные, а после революции

1905-07 Гг. легализованные землячества, объединявшие студентов по краям и губерниям. Их было много; как правило, они стояли на левых революционных позициях. Известны Нижегородское, Крым-

ское, Донское, Саратовское, Вологодское, Костромское, Псковское,

Ярославское. Сибирское, Архангельское и прочие землячества. Впро- чем, собственно культурной работой землячества занимались мало, больше – общественной и добыванием средств для вспомоществоо вания неимущим.

Существовали ещд студенческие общества, построенные по «про- фессиональному» прнципу, по специальностям. Очень влиятельными и многочисленными были Общество студентов-медиков и Обще- ство студентов-юристов, основанные в первые годы ХХ столе-тия. В их деятельности принимали участие и профессора. В часто ности, в работе Общества студентов-медиков активно участвовал профессор Н. Н. Бурденко. Эти объединения занимались не только профессиональными проблемами по своей специальности. В круг их интересов входили литература, культура, искусство. Состав этих обществ был многонациональным, но языком общения и докладов был русский.

При университете действовали также Юрьевскйй студенческий драматический кружок, объединявший любителей театрального искусства и ставивший пьесы, и Юрьевский студенческий кружок любителей русской музыки, выступавший с концертами и даже про-бовавший свои силы в оперных представлениях.

При университете функционировал ряд ученых обществ. Из них непосредственное отношение к русской культуре имело Учёно-ли- тературное общество. Оно было создано в 1897 г. по инициативе профессора русской литературы Е. В. Петухова и просуществова-ло до 1918 г.

«Общество имеет целью содействовать разработке и рас- юространению знаний в области археологии, истории, литеатуры и права и взаимному обмену мыслей по вопросам, относящимся к упомянутым наукам» – говорилось в § 1 устава общества.

Членами общества (их число колебалось от 57 в первый год существования до 86 в 1909–1912 гг.) были преподаватели университета и других местных учебных заведений. Ежегодно устраивалось около десяти открытых заседаний, на которых заслушивались доклады и рефераты на разнообразные темы, главным образом, из области гуманитарных наук. Рекордное число докладов падает на 1901-02 год – двадцать шесть. Идейный облик общества был правым, что отталкивало от него левую профессуру и значительную часть местной интеллигенции.

Самым ценным вкладом обшества в местную культуру и науку были издававшиеся им «Сборники Учено-литературного обшества».

Всего их вышло в 1898–1917 гг. двадцать три. В них помещено 114 статей и сообщений 39 авторов, среди которых ценные краеведче- ские работъ И. И. Змигродского, М. Н. Столярова, Е. А. Боброва.

В Тарту, как и в Ревеле (Таллинне), не было своего постоянного русского театра. Его отсутствие «компенсировалось» спектаклями местнъх любителей и, главным образом, гастролеров. Гастрольные представления русских актеров начались в 1890 г. В марте этого года в актовом зале университета состоялся драматический вечер при участии одной из лучших русских актрис ХIХ в. Полины Ан- типьевны Стрепетовой, находившейся в это время в зените своей славы. Приезду русских трупп способствовало и строительство в

1892 г. еще одного театрального здания – Нового театра И. И. Змиго родского, местного педагога, страстного театрала. Он часто высту- пал на всевозможнъх вечерах как декламатор, поставил на сцене своего театра моноспектакль по «Горю от ума» А. С. Грибоедова.

В начале 1895 г. в Тарту в Новом театре выступал Василий Дал- матов, а в августе того же года – знаменитая Глафира Николаевна Федотова. На прощальном представлении она исполнила роль Ва- силисы Мелентьевой в одноименной драме А. Н. Островского, на- писанной драматургом специально для нее. Гастроли Федотовой прошли с большим успехом. Восторженные поклонники ее талан---та, несмотря на поздний час, отправились после последнего ее вы- ступления провожать актрису на вокзал.

Вслед за тем корифеи русской сцены того времени один за другим приезжают на гастроли в Юрьев-Тарту. В 1897 г. в своей коронной роли Несчастливцева в пьесе А. Н. Островского «Лес» выступил Модест Иванович Писарев. На следуюший год он вновь приезжает сюда с водевилями А. П. Чехова. В 1898 г. в Юрьеве гастролировала замечательная русская артистка Мария Гавриловна Савина, в это время актриса ведушего драматического театра России – Алексан- дринского, обладавшая разносторонним и ярким сценическим та- лантом. В 1902 г. в «Свадьбе Кречинского», в спектакле Товарише- ства артистов императорских театров, были заняты В. Н. Давыдов, В. П. Далматов, В. В. Стрельская. В начале ХХ в. в Юрьеве высту- пали уже нам знакомые по Ревелю Г. Н. Орленев, Мамонт Даль- ский, коллективы Первого передвижного драматического театра П. П. Гайдебурова, петербургского Театра им. В. Ф. Комиссаржев- ской и др.

После 1905 г. учащаются и гастрольные представления оперных трупп, из которых самым известным был выступавший в 1911 г. коллектив петербургского Народного дома. Тартуские меломаны имели возможность слушать выступления многих известных рус- ских певцов, и музыкальных коллективов. В Юрьев неоднократно приезжал русский хор Д.А. Славянского, в начале ХХ в. возглав- лявшийся уже его дочерью – М. Д. Агреневой-Славянской.

Изредка устраивались в Юрьеве и литературные вечера с участи- ем приезжих писателей. Так, 10 ноября 1911 г. в зале «Ванемуйне» состоялся вечер сатириконцев, сотрудников популярнейшего рус- ского юмористического журнала тех лет «Сатирикон». Среди уча- стников вечера был и известный русский писатель Аркадий Авер- ченко.

С Тарту конца ХIХ – начала ХХ вв. связаны и биографии несколь- ких русских писателей. Правда, широкую известность из них полу- чил лишь один. Это прекрасный русский прозаик Викентий Викен- тьевич Вересаев, чей творческий путь продолжался шестьдесят лет.

Закончив в 1888 г. историко-филологический факультет Петербург- ского университета со степенью кандидата истории, В. В. Вересаев предпринимает странный шаг: отправляется в Дерпт учиться на врача.

Он уже в ту пору увлекался литературой, и молодому автору каза- лось, что профессия врача поможет ему стать настояшим писателем, глубже понимать людей, их скрытую сушность. В 1888–1894 гг.

Вересаев – студент медицинского факультета Дерптского универ- ситета, очень серьезно относившийся к учебе. Тартуские впечатле- ния запечатлелись в памяти Вересаева на всю жизнь, впоследствии, после революции, он подробно рассказал о них в своих «Воспоми- наниях». В Тарту Вересаев написал несколько рассказов и даже на- учных статей по медицине, закончил работу над повестью «Без до- роги», которая была опубликована в 1895 г. и принесла автору из- вестность.

Мы уже отмечали, что Нарва была в Эстонии городом с самым большим про- центом русского населения. По перепи- си 1897 г. русские составляли 43,5 % жителей города. К тому же город и в

плане административном входил в состав С.-Петербургской губер- нии, хотя в плане судебном относился к Эстляндской. Все это, ес- тественно, не могло не наложить отпечаток на общественную и куль-

турную жизнь Нарвы. Здесь уже в 1870–1880-е гг. возникают русские гимназии, а в начале ХХ в. работает целая сеть русских учебных заведений, включая коммерческое училище, Мореходную школу имени Петра I и др. И, конечно же, в Нарве рано начались теат- ральные представления на русском языке как местных любителей, так и гастролеров.

В конце ХIХ в. на смену гастрольным представлениям и времен- ной антрепризе приходит сезонная: Нарвский городской театр сда- ется на целый театральный сезон определенному антрепренеру, ко- торый формирует труппу и выступает с ней с осени до весны. Та- ким образом, именно в Нарве в 1896 г. фактически возник первый в Эстонии постоянный русский театр.

Наиболее длительной и успешной была первая антреприза – А. И. Долинского, труппа которого давала представления в Нарв- ском городском театре четыре сезона подряд, начиная с 1896-97 го- да. Он составил труппу из довольно сильных актеров петербургских и провинциальных театров. Украшением труппы А. И. Долинского в сезоне 1898-99 года была актриса А. В. Дарьял, одна из лучших русских трагических актрис тех лет. В сезоне 1899-1900 года в труппе играл и другой в будушем выдающийся русский актер – Виктор Петипа (сын известного русского балетмейстера Мариуса Петипы), правда, в те годы только начинавший свою сценическую деятельность. В Нарве он выступал в своих «коронных> ролях – Хлестакова в «Ревизоре» Н. В. Гоголя и князя Мышкина в инсце- нировке «Идиота» Ф. М. Достоевского. На отдельные представле- ния Долинский приглашал и других известных петербургских ак- теров, в частности, Е. Н. Гореву.

В заслугу А. И. Долинского надо поставить также удачный выбор репертуара, включавший как русскую и мировую классику, так и модные современные пьесы. Спектакли труппы Долинского обычно бывали раз в неделю – по воскресеньям. Представления пользова- лись успехом у нарвской публики, и зал театра обычно бывал по- лон. Конечно, строго говоря, Нарвский театр конца ХIХ – начала ХХ в. носил полугастрольный, полустационарный характер: труп- па обычно приезжала из Петербурга только на субботу и воскресе- нье, но зато регулярно, весь сезон.

Преемникам А. И. Долинского, к сожалению, не удалось удержать- ся на уровне, им достигнутом. Последуюшие антрепризы особого успеха у зрителей не имели, за исключением, быть может, труппы

известной актрисы М. Н. Преображенской, выступавшей в Нарв- ском театре два сезона – в 1905/06 и 1906/07 гг.

В дополнение к спектаклям Нарвского городского театра в город каждый год приезжали на гастроли и другие русские драматиче- ские коллективы, в составе которых бывали и выдаюшиеся мастера – такие знаменитости, как Ю. М. Юрьев, Мамонт Дальский, К. А. Вар- ламов, П. Н. Орленев, Борис Глаголин, который интриговал пуб- лику тем, что исполнял женские роли, и другие.

Но театральная жизнь Нарвы конца ХIХ – начала ХХ в. далеко не ограничивалась лишь представлениями профессионалов. Поми- мо них, в Нарве регулярно шли спектакли многочисленных мест- ных любительсикх коллективов, обычно действовавших при здеш- них обшествах и клубах, но порою и самостоятельно.

Как уже отмечалось выше, в 1876 г. в Нарве было создано Рус- ское общественное собрание – первое в Эстонии. В его здании в

1891 г. была оборудована сцена, работал драматический кружок, ставились любительские спектакли. Любительские театральные кол- лективы были и при Нарвском городском комитете попечительст- ва о народной трезвости, на Суконной фабрике и Льнопрядильной мануфактуре, у пожарников (объединения пожарников вообще бы- ли одними из центров культурной деятельности в городах и посел- ках Эстонии тех лет), у военных расквартированного в городе Пе- черского полка. Любительские спектакли устраивались в нарвских гимназиях, в городских училищах. В мужской гимназии регулярно проходили «литертурно-музыкальные собрания», на которых заслу- шивались рефераты на литературные и исторические темы, высту- пали декламаторы, вокалисты, гимназический хор.

Кроме того, в Нарве были и сильные любительские труппы, су- ществовавшие самостоятельно – вне каких-либо обществ или учеб- ных заведений. О них известно с конца 1890-х гг. Одна из них – большая по составу – объединяла здешних любителей драматиче- ского искусства из числа интеллигентной элиты. В 1902 г. они объ- единились в Кружок любителей драматического искусства. В его составе был ряд талантливых актеров профессионального уровня.

Постановщиком в труппе выступал А. В. Штольценберг, большой поклонник МХТ, который в своей режиссерской работе пытался следовать по пути мхатовцев. Любители-кружковцы не спешили с новыми постановками: спектакль показывался зрителям только то- гда, когда он был основательно подготовлен. Очень тшательно под-

бирались декорации. Представления часто шли с музыкальным со- провождением.

Другой кружок – меньший по составу – официально не был заре- гистрирован, но зато был более демократичен. В состав этого круж- ка входили братья Аркадьевы (из семьи кантонистов) – Александр, Андрей и Иван. Все они начали выступать на нарвской сцене, двое же из них позже стали профессиональными актерами и играли в ведущих театрах Москвы и Петербурга. Андрей Иванович Аркадьев был актером Театра В. Ф. Комиссаржевской в Петербурге, а Иван Иванович Аркадьев (сценический псевдоним – Аркадин) – сначала знаменитого московского Камерного театра А. Я. Таирова, а позже московского ТЮЗ'а. Это были высокообразованные люди, прекрас- но разбиравшиеся в мировой культуре, в литературе, в театральном искусстве. В этом коллективе начал свою сценическую деятельность замечательный эстонский актер Альберт Юксип, вообше интерес- нейший человек, известный еще и как ботаник и мемуарист. При этом любопытно, что он одновременно выступал и в нарвском лю- бительском эстонском театре «Выйтлея», и в русской любительской труппе, где даже выполнял обязанности режиссера. Впрочем, все это было нередкостью в Эстонии первой трети ХХ в. Особых языко- вых трудностей эстонские актеры не испытывали, поскольку полу- чали образование в русской школе и хорошо знали русский язык.

Таким образом, театральная жизнь Нарвы в самом конце ХIХ

начале ХХ в. была весьма интенсивной. Спектакли особенно в

1908–1914 гг. – шли чуть ли не ежедневно, а по субботам и вос- кресеньям одновременно давалось несколько представлений в раз- ных театральных залах города. Кстати, в начале века их было семь.

Не менее оживленной была и музыкальная жизнь Нарвы.

В 1884 г. по инициативе местных общественных деятелей и пре- жде всего жандармского ротмистра Е. М. Козинцева было создано Нарвское музакальное общество. При нем в 1887 г. стала работать музыкальная школа. В наше время музыкальные школы широко распространены, но в ту пору они были еще большой редкостью.

При музыкальном обществе и школе был хор и небольшой духо- вой оркестр, состоявший из учеников школы. Позже появился еще струнный оркестр.

Помимо хора при Нарвском музыкальном обществе, в городе дей- ствовало еще несколько русских хоровых коллективов. Известен русский фабричный хор песельников на Кренгольмской мануфак- туре. В начале ХХ в., кроме того, фунционировал Русский хор лю-

187

бителей пения под руководством Я. А. Кунстмана. Был солдатский хор 92-го Печерского пехотного полка. При учебных заведениях сушествовали школьные и гимназические хоры; их национальный состав был смешанным, но репертуар по-преимушеству русским.

Наконец, сушествовали церковные хоры.

При некоторых обшествах и во многих школах были так назы- ваемые великорусские оркестры – так в ту пору обычно называли оркестры русских народных струнных инструментов.

Не случайно именно в Нарве 9 июня 1913 г. состоялся первый русский певческий праздник в Эстонии, повторенный на следующий день в Гунгербурге (Нарва-Иыэсуу). В празднике участвовали 13 сме- шанных и 21 детский хор, половина которых была из Нарвы. В числе выступавших была хоровая капелла петербургского митропо- лита – коллектив высшего класса, хор из Пскова, всего примерно полторы тысячи певцов. Праздник проходил на склонах старинного бастиона в саду Пожарного общества в присутствии многочисленных зрителей, как русских, так и эстонцев. Объединенными детскими хорами управлял нарвский дирижер эстонец М. Фриш, а смешан- ными – регент петербургской митрополичей капеллы И. Я. Тернов.

В программе праздника были русские народные песни и песни рус- ских композиторов.

Это был вообше один из первых русских певческих праздников.

Самый первый состоялся за два года до этого в 1911 г. в Пскове.

У русских – в отличие от эстонцев – не было традиции проведения подобных певческих праздников. Есть все основания предполагать, что образцом для русских послужили именно эстонские праздники песни.

Русское библиотечное дело в Нарве было поставлено на широкую основу с открытием 30 ноября 189г г. Нарвской бесплатной биб- лиотеки-читальни. Она была создана по инициативе группы либе- ральной нарвской интеллигенции во главе с В. И. Надпорожским, начальником местной таможни, страстным библиофилом. Библио- тека помешалась в здании городской управы, существовала на по- жертвования и маленькое вспомоществование со стороны город- ских властей и работала, по существу, «на обшественных началах»: библиотекарь Александра Васильевна Надпорожская ничего не по- лучала за свой труд. Несмотря на это, количество книг и читателей все время возрастало: если при открытии в ней насчитывалось 635 томов книг, то в 1905 – уже 3714, в этот год библиотеку посещало две тысячи читателей. Стремясь пополнить состав библиотеки, ее

правление обратилось к ряду писателей с просьбой подарить свои книги. Известно, что В. Г. Короленко прислал библиотеке в пода- рок все основные издания своих произведений. Вышел печатный каталог книг Нарвской библиотеки. В Нарве были и другие русские книгохранилища.

Нарва не была ни губернским центром, ни даже уездным городом, тем не менее в ней находилось два интересных музея. В этом отно- шении Нарва – уникальный город в Российской империи. В Нарве был мемориальный музей Петра I, располагавшийся в так называе- мом Дворце Петра – доме, где он когда-то останавливался. Для ши- рокой публики музей был открыт в середине 1860-х гг. и называл- ся тогда Нарвским археологическим музеем. В нём, помимо экспо- натов, связанных с жизнью и с пребыванием в Нарве Петра I, экс- понировался историко-краеведческий материал о прошлом Нарвы.

В начале ХХ в. в Нарве возник ещё и второй музей – Лаврецовский, который стал преимущественно музеем русского изобразительного искусства. Нарвский предприниматель Сергей Антонович Лаврецов и его супруга Глафира Александровна были большими любителями искусства. Они принадлежали к тому же поколению русских меце- натов, что и Третьяковы в Москве – создатели всемирно знаменитой Третьяковской галереи. Г. А. Лаврецова была лично знакома со многими выдаюшимися русскими художниками, в частности, с И. К. Айвазовским, А. В. Маковским и другими. Она часто посеща- ла петербургские художественные выставки и рано начала приоб- ретать для своего собрания картины. Лаврецовы помогали местным молодым художникам, в частности, при их содействии будуший видный эстонский живописец Адо Ваббе смог отправиться учить- ся за границу. С. А. Лаврецов завещал своё богатое собрание горо- ду Нарве с тем, чтобы оно было выставлено в музее для всеобщего обозрения. При этом он завещал городу и здание будущего музея, а также довольно большую сумму денег на его содержание. Музей был открыт 9 августа 1913 г., уже после смерти С. А. Лаврецова.

Собрания его представляли большую художественную ценность: в них находились четыре картины И. К. Айвазовского, работы Льва Лагорио, Юлия Клевера, Михаила Клодта и другие. В настоящее время экспонаты Лаврецовского музея представлены в Нарвской художественной галерее.

Заметим ещё, что в Нарве в 1895–1908 гг. при Суконной и Льно- прядильной мануфактурах существовали классы рисования, кото- рые стали нарвским филиалом знаменитого Училиша А. Штиглица в Петербурге и которыми заведовал выпускник этого училища Алек-

сандр Зегебарт. В Нарве также функционировали воскресные кур- сы черчения и рисования и позже вечерние курсы рисования при Кренголъмской мануфактуре, так что нарвитяне имели возмож- ностъ получитъ Художественное образование в родном городе.

Приведённые выше данные о кулътурной и обшественной жизни Нарвы конца ХIХ – начала ХХ в. показывают, что этот город стал в рассматриваемый период важным центром русской кулътуры в Эстонии.

Во второй половине ХIХ в. формиру- ется новый дачно-курортный регион в Эстонии – по берегу Финского залива, на так называемом Нарвском взморъе –

от Гунгербурга (Устъ-Нарва, ныне Нарва-Иыэсуу) до Тойла. В кон- це ХIХ столетия он становится модным курортом, излюбленным местом летнего отдыха состоятелъных петербуржцев и москвичей.

Центром нового курортного района стал Гунгербург. Но популяр- ностъю полъзовалисъ, особенно у деятелей искусства и писателей, и маленъкие тихие уютные дачные посёлки по берегу Финского зали- ва западнее Гунгербурга: Шмецке (сейчас Ауга, частъ Нарва-Иыэ- суу), Меррекюлъ (Мерекюла), Удриас (Утриа), Монплэзир (Мум- массааре), Каннока (Каннука), Силламягги (Силламяэ), Орро (Ору), Тойла.

Курорт был застроен красивыми дачами, многие из которых – вы- дающиеся памятники деревянной архитектуры. К услугам отдыхаю- щих были пансионаты, лечебные заведения. В курзале Гунгербурга имелся отличный концертный зал, где выступали лучшие русские певцы и музыканты, например, всемирно знаменитый тенор Д. Смир- нов. Издавалисъ книги, описывавшие курорт; выходили литератур- ные альманахи, ему посвящённые. Перед Первой мировой войной здесъ отдыхало до 14 000 человек в год. Среди отдыхающих были видные русские писатели, композиторы, актёры, певцы, музыкан- ты, учёные, общественные и государственные деятели.

В 1887 г. в Гунгербурге провёл лето престарелый И. А. Гончаров, здесъ он работал над своими воспоминаниями «На родине». В

1890–1892 гг. в Шмецке, а в 1893–1894 гг. в Меррекюле отдыхал Н. С. Лесков. Нарвское взморье оченъ понравилосъ писателю, он с восторгом отзывался о нём в своих писъмах, о здешней дачной жиз- ни рассказывал в несколъких своих произведениях. В гости к Лес- кову на взморъе приезжали из Петербурга его друзъя и знакомые из числа литераторов (А. И. Фаресов, З. П. Ахочинская, Л. И. Весе- литская-Микулич, М. О. Меньшиков, А. М. Хирьяков). Три года подряд – в 1896–1898 гг. – в Гунгербурге с дочкой проводил лето Д. Н. Мамин-Сибиряк. Там он завершил работу над своим замеча- тельным сборником «Алёнушкины сказки», посвящённым дочери. В Гунгербург для отдыха приезжали писатель Я. П. Полонский, рус- ский юрист и мемуарист А. Ф. Кони, «августейший поэт» К. Р. (под этим криптонимом скрывался великий князь Константин Констан- тинович Романов), поэтесса Мирра Лохвицкая и многие другие.

В 1896 г, известный поэт К. К. Случевский построил в Гунгербурге дачу, названную им «Уголок». Она была расположена в чудесном месте, откуда открывался изумительный вид на море, на реки На- рова и Россонь, на заречные дали. Дача была окружена парком. Престарелый поэт, уставший от столичной жизни, сначала регу- лярно проводил в Гунгербурге лето, а позже оставался на своей даче и на более длительный срок. В Гунгербурге Случевский написал свой последний и, по мнению многих, лучший сборник стихов «Песни из “Уголка”», в которых немало навеянного усть-нарвскими впечатле- ниями.

Ешё ранее, в 1882 г., дачу в Гунгербурге приобрёл русский ком- позитор Эдуард Францевич Направник. Здесь он создал многие свои произведения, в том числе и оперу «Дубровский», которая счита- ется одной из лучших работ композитора.

Популярность Нарвского взморья у литераторов, деятелей искус- ства не уменьшается, даже, пожалуй, наоборот, ешё более возрастает в начале ХХ в. Его охотно посещают представители новых течений в литературе и искусстве. Многократно проводил лето на Нарвском взморье замечательный поэт-символист Константин Дмитриевич Бальмонт. Его исключительно звучные, музыкальные стихи поль- зовались в своё время огромным успехом у читателей, Бальмонта называли «королем поэзии». В 1903 г, он провёл лето в Меррекю- ле, в 1905 г, – в Силламягги. В Меррекюле Бальмонт написал свой знаменитый сборник стихов «Только любовь», а в Силламягги – сборник «Фейные сказки». Они относятся к наиболее удавшейся части обширного поэтического наследия Бальмонта.

С 1909 по 1915 год на Нарвском взморье каждое лето приезжал другой знаменитый литератор-символист Федор Сологуб (псевдо- ним Федора Кузьмича Тетерникова) вместе со своей супругой, то- же писательницей Анастасией Николаевной Чеботарёвской. В 1909 г. они проводят лето в Шмецке, в 1910–1912 – в Удриасе, в 1913–1915 –

в Тойла. В сборник стихов Федора Сологуба «Очарование земли» (1914) включено 76 стихотворений, написанных в Тойла или по пу- ти туда с железнодорожной станции Иеве (Иыхви). Пейзажи Нарв- ского взморъя и здешняя дачная обстановка удачно воссозданы в рассказе Ф. Сологуба «Алая лента»; описанный в рассказе дачный поселок – это, в сущности, Удриас.

Не раз отдыхал в Гунгербурге и Шмецке популярный поэт-сати- риконец Саша Черный (псевдоним Александра Михайловича Глик- берга). В своих сатирических стихотворениях он язвителъно высмеи- вал некоторые категории дачников Нарвского взморъя – обывате- лей, мещан, неврастеников-псевдоинтеллигентов, позабывших бы- лые фразы о демократии и свободе и видяших единение с народом в сексуалъном обшении с кухаркой. Впрочем, Саша Черный умел увидетъ на взморье и другое: природу, детей, их простые радости, игры.

В отдельные годы на Нарвском взморъе летом отдыхали и мно- гие другие видные русские поэты и прозаики: Вячеслав Иванов (в Силламягги), Анна Ахматова (в детские годы в Гунгербурге), рус- ский и литовский поэт Юргис Балтрушайтис, Борис Пастернак, Владимир Набоков (все – в Меррекюле), на короткий срок приез- жал сюда также Алексей Ремизов. С 1912 г. нередко проводил лето в Тойла модный поэт Игоръ Северянин, позже, уже после револю- ции, в 1918 г., он стал постоянным жителем этого дачного поселка.

Среди отдыхающих на Нарвском взморье было немало артистов, певцов, музыкантов. В Гунгербурге проводили лето знаменитые дра- матические актеры К. А. Варламов, В. Н. Давыдов, В. В. Стрелъ- ская, певцы О. О. Палечек, И. В. Тартаков, певицы М. Я. Будкевич, М. Э. Маркович, балерина Т. П. Карсавина, виолончелист А. В. Верж- билович. Они охотно выступали на концертах в зале кургауза или в летнем театре при кургаузе. В Меррекюле еще в 1890-е гг. отды- хал балетмейстер Мариус Петипа, которому ныне всемирно извест- ный русский балет обязан оченъ многим. В начале же ХХ в. в Мер- рекюле часто бывала великая русская балерина Анна Павлова. Она оченъ полюбила Меррекюлъ и приезжала сюда, по воспоминаниям современников, не толъко летом, но и весной, ранней осенъю, ко- гда толъко представляласъ возможность.

Но особенно любили Нарвское взморъе русские художники. Почти на каждой сколъко-нибудъ значителъной петербургской выставке тех лет были представлены здешние пейзажи, причем среди их ав- торов мы видим самых знаменитых русских живописцев.

Здесъ бывал И. Е. Репин (см. его этюд «Меррекюлъ близ Нарвы (берег, покрытый орешником)», 1899, Третъяковская галерея). Час- тым гостем Нарвского взморъя в конце 1880-х – первой половине

1890-х гг. был Иван Иванович Шишкин, один из наиболее извест- ных русских пейзажистов. Приезжавшие сюда русские художники чаше всего рисовали море и прибрежъе, это как бы были для них первостепенные знаковые величины здешнего пейзажа. Шишкин же, помимо моря, оченъ часто изображал лес, «материковые» виды Шмецке, Меррекюля, Удриаса. Более двух сотен этюдов и картин Шишкина создано на Нарвском взморъе. Среди них его известные полотна «Лес (Шмецк близ Нарвы)», «На берегу моря (Меррекюлъ близ Нарвы)», «Туман», «У берегов Финского залива (Удриас близ Нарвы)», «Утро в сосновом лесу«, «Ели, освешенные солнцем»,

«Старые липы», «Родник в лесу», «Солнечный день. Меррекюль» и другие.

Некоторых художников можно даже назватъ певцами Нарвского взморъя, посколъку в их творчестве оно занимает оченъ важное ме- сто. Таков Арсений Иванович Мещерский, академик, профессор пе- тербургской Академии художеств. Начиная с середины 1880-х гг., он почти каждое лето проводил в Гунгербурге, рисовал виды устъ-нарв- ского порта и рейда, реки Наровы, здешний лес (картины «Прибре- жье Нарвского заливад» «В Нарвском заливе», «Нарвский рейд»,

«Нарвский порт», «На Нарове», «В лесу Устъ-Наровы» и др.). В работах А. И. Мещерского своеобразно переплетаются романтиче- ские и реалистические элементы.

На протяжении ряда лет приезжал на Нарвское взморье Николай Никанорович Дубовской (Дубовский), автор картин, изображающих виды Силламягги, Удриаса, Вайвары (в их числе его знаменитое полотно «Притихло», а также «Штилъ на море», «Радуга», «Красивый день», «Полдень на взморье» и другие).

Виды взморья рисовали Е. Е. Волков, Н. Н. Хохряков, Л. О. Пас- тернак, останавливавшиеся в Меррекюле; впрочем, Е. Е. Волков бы- вал и в Удриасе. Там же проводил в 1912–1913 гг. лето С. Ю. Су- дейкин со своей супругой Олъгой Афанасъевной, актрисой, скулъп- тором, танцовщицей. Виды Силламягги и его окрестностей рисовали, помимо уже упомиавшегося Н. Н. Дубовского, также К. А. Сомов, Р. А. Берггольц и другие. Особо следует отметитъ Константина Андреевича Сомова, который провел все лето 1900 г. в Силламягги и создал за это время 16 картин, преимущественно изображаюших пейзажи здешних мест. Они составляют единственный в своем роде цикл, один из лучших в творчестве К. А. Сомова.

На Нарвском взморье в начале ХХ в. побывали и такие мастера, как Марк Шагал и Василий Кандинский, прокладывавшие совер- шенно новые пути в изобразительном искусстве, чье творчество выходит за рамки одной лишь русской живописи.

Малые дачные поселки Нарвского взморья часто бывали местом летнего отдыха ученых конца ХIХ – начала ХХ в.

Здесь, конечно, в первую очередь надо назвать физиолога Ивана Петровича Павлова, лауреата Нобелевской премии, создателя уче- ния о высшей нервной деятельности. С 1891 по 1917 год, т. е. в те- чение 27 лет, он регулярно проводил летние месяцы в Силламягги.

Сохранились многочисленные воспоминания современников, кото- рые ярко рисуют дачный стиль жизни великого ученого, очень от- личающийся от общепринятого в ту пору, но неожиданно перекли- каюшийся с нашим временем. Павлов принципиально не брал с со- бой на дачу научной литературы, он, по словам супруги, «находил нужным совершенно освобождать свой мозг от всяких лаборатор- ных мыслей». Ученый сам благоустроил свою дачу, сам следил за ней, сам вырашивал на ней цветы, привозил навоз, копал грядки, на тачке с берега моря возил песок для засыпки дорожек, до пота занимался физическим трудом. Отдых он находил в игре в городки и в походах за грибами (тут его соперником был ученый-ботаник, точнее, физиолог растений, академик А. С. Фаминцын).

Из других знаменитых русских ученых надо упомянуть естество- испытателя Климента Аркадьевича Тимирязева, с 1895 года несколь- ко лет отдыхавшего летом в Меррекюле. Отметим еше некоторых ученых, приезжавших на летние месяцы на Нарвское взморье. В Гун- гербурге отдыхал профессор Петербургского университета, член-кор- респондент Академии Наук, ученый-гистолог А. С. Догель. В Шмец- ке любили проводить лето историк, профессор Петербургского университета, академик А. С. Лаппо-Данилевский, ученый-восто- ковед, академик С. Ф. Ольденбург (многолетний «непременный секретарь» Академии Наук); в Меррекюле – академики: филолог М. И. Сухомлинов, зоолог Ф. Ф. Брандт, историк С. Ф. Платонов; члены-корреспонденты Петербургской Академии Наук: филолог и археолог И В. Помяловский, ученый-зоолог и одновременно по- эт-переводчик Н. А. Холодковский. В Каннока отдыхал филолог, историк, эпиграфист академик В. В. Латышев; сюда приезжали в те годы еше молодые, начинаюшие философы С. Л. Франк и Л. П. Кар- савин. В Силламягги проводили лето ботаник и биохимик, академик В. И. Палладин, профессора Д. С. Зернов, А. А. Курбатов, А. А. Яко-

венко, ученый в области электроники, один из «прародителей» те- левидения Б. Л. Розинг и другие.

Впрочем, кто только не приезжал в те годы на Нарвское взморье.

Здесь бывал русский политический и государственный деятель, вождь октябристов А. И. Гучков, будуший король сербов, хорватов и словенцев Александр I (в ту пору воспитанник петербургского высшего Училища правоведения) и многие другие.

Все эти люди создавали особую ауру, особую атмосферу интел- лектуальной и культурной жизни региона, влияли на нее. Это влия- ние не ограничивалось лишь Нарвским взморьем, сфера его распро- странения была шире.

Важной составной частью культур- ной и обшественной жизни Эстонии в конце ХIХ – начале ХХ в. стала перио- дическая печать. Если немецкая и эс- тонская печать к этому врмени уже на-

считывала много десятилетий развития, то о русской прессе этого сказать нельзя. Упоминавшиеся выше «Эстляндские губернские ве- домости» все же, в первую очередь, были официальным изданием властей, хотя при губернаторе С. В. Шаховском реформируется не- официальный отдел газеты, и вообще она становится более инте- ресной. Настояшая, уже постоянно функционирующая русская пе- риодическая печать в Эстонии начинается лишь с 1890-х гг.

С. В. Шаховской считал, что при проведении политики русифи- кации нельзя ограничиваться только административными мерами, но надо воздействовать и на общественное мнение, обосновывать и защищать в печати принципы новой имперской политики. С этой целью он сначала попытался использовать неофициальную часть

«Эстляндских губернских ведомостей», которая фактически превра- тилась с 1886 г. в отдельное издание с довольно разнообразными публикациями, с «Местной хроникой» и «Дневником происшест- вий». В газете печаталось много статей на исторические темы и ма- териалов по истории края, по эстонскому фольклору (первый – прав- да, подстрочный – перевод «Калевипоэга» на русский язык), об эс- тонской литературе и культуре.

Все же предписанные законом официальные рамки губернских ведомостей показались князю Шаховскому узкими, и он решил соз- дать формально частную газету, которая, однако, фактически была

бы его официозом или полуофициозом. Так в 1890 г. в Таллинне начала выходить газета «Ревельский городской листок», которую через год сменила газета «Колывань» (1891–1892). Их редактором был чиновник губернского правления М. М. Ляшенко, сам немного баловавшийся сочинительством. Эти газеты прямо и откровенно под- держивали политику русификации и резко, порою в бестактной фор- ме критиковали всех ее противников, немецких и эстонских «сепа- ратистов». Это вызывало протесты местных деятелей, которым да- же иногда удавалось добиться публикации опровержения. Крити- ковались на страницах этих газет и более либерально настроенные русские, не поддерживавшие жесткую политику русификации. На- званные газеты успехом у читателей не пользовались и сравнитель- но быстро закрылись. Существовали они в значительной мере бла- годаря финансовой поддержке властей.

Но С. В. Шаховской не успокоился, и по его инициативе с 1893 г. в Таллинне стала выходить ежедневная газета «Ревельские известия». Эта газета тоже получала субсидии из казны, но все же она оказалась жизнеспособной, издавалась до 1917 г. и все эти годы была основным органом русской прессы в Эстонии. Издателем-редактором газеты в течение многих лет была Варвара Помпеевна Янчевецкая, супруга директора Ревельской мужской гимназии Г. А. Янчевецкого. Кстати, в русской журналистике конца ХIХ в. крайне редко во главе газеты стояли женшины. В. П. Янчевецкая вела все редакционные и издательские дела, но обшее руководство газетой осуществлял все же ее муж.

В газете читателю предлагался самый разнообразный материал: был официальный отдел (распоряжения правительства и местных властей), новости местной жизни, известия о событиях в России и за рубежом, библиография, обзоры эстонской прессы; порою печа- тались статьи на научные темы, по истории края; были и литера- турные публикации – чаше всего перепечатки из других изданий, но иногда и произведения местных литераторов-дилетантов. Среди последних наиболее интересны стихи и проза уже упоминавшего- ся выше В. Яна, сына издательницы газеты. В 1890-е гг. на стра- ницах «Ревельских известий» печатались и переводы из эстонской литературы. Из них надо отметить переводы рано скончавшегося Н. Е. Алексеева (первый стихотворный, правда, незаконченный пе- ревод «Калевипоэга», стихотворения Л. Койдулы, И. В. Яннсена, А. Хаава и др.).

Газета поддерживала политику властей, но делала это в сравни- тельно корректной форме, без оголтелых нападок на прибалтийских

немцев и «сепаратистов»-эстонцев. Такой позиции редакция газе- ты придерживалась до конца ее существования.

До революции 1905-07 годов «Ревельские известия» оставались единственной русской газетой в Таллинне. После 1907 г. неодно- кратно предпринимались попытки наладить издание второй русской газеты, которая могла бы конкурировать с «Ревельскими известия- ми», но они в общем-то особого успеха не имели. В Ревеле просто не было достаточного числа подписчиков для двух газет, тем бо- лее, что местные русские вообще предпочитали читать несравнимо более солидные, содержашие несравнимо большую информацию петербургские газеты. Из этих конкурирующих с «Ревельскими из- вестиями» изданий можно отметить газету «Ревельский вестник» (1912–1915 гг., редактор – В. Н. Осокин).

К началу 1890-х гг. относятся и первые попытки наладить изда- ние русскоязычной газеты в Тарту. В 1892 г. здесь выходила еже- недельная газета небольшого формата «Дерптский листок», издателем ее был известный эстонский писатель и журналист Адо Гренцштейн. «Дерптский листок» любопытен тем, что это, пожалуй, единственная русскоязычная газета в Эстонии, рассчитанная не столько на русского. сколько на эстонского читателя. Она ставила своей целью помочь эстонцам в изучении русского языка. В ней преимушественно публиковались всевозможные материалы о России, ее культуре, о русских писателях.

В 1893 г. А. Гренцштейн передал право на издание газеты моло- дому русскому обшественному деятелю и литератору М. М. Лиси- цыну, и тот стал выпускать сначала в Юрьеве–Тарту (1894–1895), а затем в Риге (с 1896 г.) еженедельную газету под новым названием «Прибалтийский листок». Она была рассчитана как на русского, так и на эстонского читателя. Газета стремилась стать посредником между русской наукой, литературой, искусством и местным мно- гонациональным обшеством. «Прибалтийсий листок» не выступал прямо против политики властей (да в подцензурной газете это бы- ло и невозможно), но вместе с тем редакция его стремилась к из- вестной нейтральности при освешении вопросов местной жизни и политики, к объективности, стараясь держаться «примирительного начала». «Прибалтийский листок» все же осмеливался выступать против обрусения «инородцев», осмеливался критиковать чиновни- ков-русификаторов. За это газета подвергалась нападкам реакцион- ных органов русской прессы, постоянным и жестким преследовни- ям со стороны цензуры. И все-таки, не получая никаких субсидий от властей. «Прибалтийский листок» смог продержаться довольно

197

длительный срок. Это еще одно свидетельство того, что далеко не все местные русские были обрусителями, что многие из них крити- чески относились к официальной политике властей. В газете печа- талось немало литературных материалов, в том числе произведений самого редактора. В ней был постоянный раздел «Из эстонской пе- чати», появлялись статьи об эстонской литературе, культуре, фольк- лоре.

К сожалению, после перевода в 1896 г. издания «Прибалтийского листка» в Ригу Юрьев на 15 лет остался без русской газеты. Лишь в 1911 г. в Тарту вновь стала выходить газета на русском языке «Юрсевский лйсток», в 1914 году переименованный в «Юрьевский Вестник». Периодичность издания менялась – от ежедневной до еженедельной. Редактором-издателем газеты был А. А. Урбанович.

В отличие от «Прибалтийского листка» это были газеты откровен- но реакционные, близкие к черносотенным, антисемитские, рьяно утверждавшие шовинистический курс властей. Они ратовали за об- русение местных народов и за борьбу «с немецким засильем». По- пулярностью эти газеты не пользовались и существовали, в основ- ном, на субсидии властей, считавших необходимым поддерживать такую прессу. Некоторый интерес на их страницах представляют статьи и публикации на краеведческие темы И. И. Змигродского и Е. А. Боброва.

В 1915 г. в связи с приближением фронта из Риги в Юрьев было перенесено издание старейшей русской газеты в Прибалтике «Риж- ский вестник». Это был хотя и реакционный. но весьма сильный по составу сотрудников орган печати, конкурировать с которым «Юрь- евский вестник» не мог, что и послужило причиной его закрытия.

Противником «Юрьевского листка» была издававшаяся короткий срок в 1912–1913 гг. газета левого направления «Окраина», орган уже знакомого нам Обшества русских студентов. Она подвергалась постоянным преследованиям властей. Студентам – редакторам га- зеты приходилось выбирать между штрафом и тюрьмой. Они, как правило, выбирали тюрьму, поскольку денег на уплату штрафа ни у редакции, ни у общества все равно не было, а короткое тюремное заключение «за политику» считалось в ту пору почетным: «в честь – не в укоризну».

В Нарве издание русских газет также возобновилось в 1890-е гг.

В 1898 г. появилась газета «Нарвский листок». издававшаяся до

1917 г. Сначала она выходила два раза в неделю, с 1906 г. – три и с 1916 г. – ежедневно. Хотя в газете публиковались правительст-

венные распоряжения, передовые статьи по обшегосударственным проблемам, известия из России и заграницы, но все же она прежде всего была местным изданием, знакомившим читателей с новостями жизни города Нарвы и его окрестностей. Летом подробно освеща- лась жизнь Гунгербурга. На страницах «Нарвского листка» в 1898–

1900 гг. был опубликован фундаментальный труд нарвского исто- рика и краеведа А. В. Петрова «История города Нарвы», вслед за тем вышедший отдельным изданием. В газете печатались интерес- ные краеведческие статьи его отца – В. П. Петрова и архивные ма- териалы. Публиковались литературные произведения, в том числе и местных авторов-дилентантов, среди которых, пожалуй, можно отметить только раешники А. Г. Юрканова, много лет проработав- шего журналистом в Нарве. Газета велась в лояльном по отноше- нию к властям духе, но все-таки не без оттенка либеральности.

Как и в Ревеле, в Нарве в 1908–1913 гг. неоднократно предпри- нимались попытки начать издавать вторую – помимо «Нарвского листка» – газету на русском языке, но все эти попытки оказывались неудачными.

Кроме газет, в конце ХIХ в. в Эстонии возобновилось издание журналов на русском языке. Самым примечательным из них, без сомнения, был журнал «Гимназия», выходивший в Ревеле в 1888–

1900 гг. под редакцией нам уже знакомого Г. А. Янчевецкого. Это был первый русский журнал, специально посвященный проблемам гимназического образования и прежде всего проблемам преподава- ния гуманитарных дисциплин. Он имел подзаголовок «Журнал фи- лологии и педагогики» и вначале выходил ежемесячно, а с 1897 г. – шесть раз в год. С ноября 1893 г. в качестве приложения к журналу издавался еше «Педагогический еженедельник». Если в журнале печатались фундаментальные основополагаюшие труды по филоло- гии, педагогике, методике преподавания, то в «Педагогическом еже- недельнике» давался каждодневный информационный материал о гимназической жизни, о педагогах, печатались распоряжения и циркуляры учебного начальства, критика и библииография. Журнал получал небольшое финансовое вспомоществование от Министер- ства народного просвещения.

В «Гимназии» печатались научные статьи по многим предметам гимназического курса, но в первую очередь по классическим язы- кам (латинский, греческий) и древностям и по русскому языку и словесности, статьи по методике преподавания этих дисциплин (в том числе и разработки примерных уроков), а также по общим проблемам педагогики. Кроме того публиковались материалы об

учебном деле заграницей, по истории образования, переводы про- изведений античных авторов. Безусловную ценность представляли специальные приложения к «Гимназии», выходившие в виде от- дельных книг и как бы составлявшие своеобразную библиотеку, серию изданий журнала. Это были объемистые оригинальные и переводные труды по теоретическим проблемам педагогики и ме- тодики, а также переводы античных авторов, чаше всего принадле- жавшие Г. А. Янчевецкому. Журнал велся в строго академическом духе, подчеркнуто аполитичном и «беспартийном».

Г. А. Янчевецкий сумел объединить вокруг журнала большую группу педагогов из самых разных уголков Российской империи.

Журнал опирался прежде всего на провинциальных учителей. В

«Гимназии» и «Педагогическом еженедельнике» участвовало около

300 авторов и было опубликовано свыше 800 статей, заметок, ре- цензий и переводов. О высокой культуре изданий Г. А. Янчевецко- го свидетельствует и тот факт, что в 1898 г. отдельной книгой был напечатан алфавитный и систематический указатели работ, поме- щенных в «Гимназии» и «Педагогическом еженедельнике».

Другие русские журналы или приближающиеся к ним по своему типу периодические или полупериодические издания имели мень- шее значение, среди них, кстати, практически не было литератур- ных. Можно лишь отметить некоторые научные издания – «Ученые записки императорского Юрьевского университета» и «Труды Эст- ляндского губернского статистического комитета», выходившие теперь на русском языке (ранее они издавались на немецком).

Центром научных исследований в Эс- тонии ХIХ – начала ХХ в. был, конечно, Дерптский (Юрьевский, Тартуский) уни- верситет. Его профессура до 1890-х гг.,

за редким исключением, состояла из ученых немецкой националь- ности. Многие из них внесли ценный вклад в изучение как Эсто- нии, так и России, их природы, населения. Выше уже отмечалось, что в самом конце ХIХ – начале ХХ в. университет переходит с не- мецкого языка преподавания на русский, соответственно меняется и состав профессуры. Теперь именно русские профессора в первую очередь определяют научный потенциал края.

Научная деятельность русских профессоров Юрьевского универ- ситета рассматриваемого периода – это особая, отдельная, объеми- стая, весьма хорошо разработанная тема, которую мы в нашем обзо-

ре подробно рассматривать не будем; интересующихся этой темой читателей мы отсылаем к трудам по истории Тартуского универси- тета, указанным в приложении. Но все же на один вопрос хотелось бы ответить.

Нередко можно встретить утверждение, что русификация приве- ла к резкому снижению научного уровня университета. Это не со- всем так. Известный спад, в самом деле, имел место в короткий про- межуточный период перестройки аlma mater, но очень скоро, уже к концу 1890-х гг., ситуация изменилась, положение стабилизирова- лось. Бывший ректор университета профессор В. Г. Алексеев поз- же обратил внимание на особую роль Юрьевского университета в истории русской науки конца ХIХ – ХХ в. Он писал:

«В короткйй 28-летний русский период здесь образовался целый рассадник профессоров для русских университетов; сюда приезждали обыкновенно молодые профессора и, вследствие благоприятных условий для научного творчества, вскоре же приобретали известность и получали приглашения даже в столичные университеты и в Академию Наук... Восемь академиков дала юрьевская профессура за короткйй 28-лет- ний русский период. Думаю, что ни один русский универси тет за такой же период времени не дал из своей профессу- ры такого числа академиков».

Действительно, в Юрьевском университете конца ХIХ начала

ХХ в. работал ряд крупных, европейски известных русских ученых.

Отметим хотя бы профессоров-физиков Б. Б. Голицына, видного сейсмографа, создателя электродинамических сейсмографов, и его преемника по кафедре А. И. Садовского, впервые теоретически до- казавшего возможность непосредственного превращения энергии световых лучей в механическую работу (так называемый эффект Садовского). Одним из наиболее выдающихся петрографов, осно- воположником экспериментальной и теоретической петрографии – науки о составе и происхождении горных пород – был профессор минералогии Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, будущий академик. В мире науки широко были известны труды зоолога и эмбриолога А. Н. Се- верцова, геолога и палеонтолога Н. И. Андрусова, также в будущем членов российской Академии Наук. Профессор фармации И. Л. Кон- даков своими исследованиями проложил путь к созданию синтети- ческого каучука. Профессор-историк, византинист А. А. Васильев позже в эмиграции стал основоположником византиноведения в США. Профессор всеобщей истории в 1912–1918 гг. Е. В. Тарле был крупным исследователем истории Франции, в позднейшие го-

ды – академик, автор очень популярных у читателей исторических работ, отличающихся богатством фактического материала, глуби- ной исследовательской мысли, блестящим литературным стилем.

Перечисленными выше именами далеко не исчерпывается круг уче- ных из юрьевских русских профессоров, прокладывавших новые пути в науке.

Не менее важно, что профессора Юрьевского университета конца ХIХ – начала ХХ в. много сделали для исследования России, рус- ских, русского языка, культуры, литературы. Профессор русской истории Е. Ф. Шмурло успешно занимался изучением эпохи Пет- ра I и русско-западноевропейских культурных связей. В Юрьевском университете работали крупнейшие исследователи истории русско- го права М. А. Дьяконов и Ф. В. Тарановский. Профессор ботаники Н. И. Кузнецов специализировался на изучении флоры Кавказа.

Историю русской литературы в университете читал профессор Е. В. Петухов, автор в свое время широко известного двухтомного труда «Русская литература. Исторический обзор главнейших лите- ратурных явлений древнего и нового периода», член-корреспондент российской Академии наук, до сих пор не потеряла научного зна- чения его двухтомная история Дерптского-Юрьевского универси- тета. Крупным специалистом по древнеславянской письменности, по истории русского и украинского языков был Н. К. Грунский. В должности профессора русского языка его сменил выдающийся лингвист Г. А. Ильинский, правда, недолго проработавший в уни- верситете (1916–1918), позже избранный членом академий наук России, Болгарии и Польши, автор «Праславянской грамматики» и многочисленных трудов по славянской этимологии. Среди выпуск- ников Юрьевского университета рассматриваемого периода также немало будущих крупных ученых, исследователей русской истории, культуры, литературы, этнографии. Среди них историк литературы Н. К. Пиксанов, фольклорист, этнограф и диалектолог Д. К. Зеле- нин (оба – члены-корреспондента АН СССР).

Нельзя не отметить, однако, что русская профессура Юрьевского университета сравнительно мало занималась изучением Эстонии и эстонцев. Но зато теперь появляются русские ученые, проявляющие живой интерес к этой проблематике и в своей научной деятельно- сти не представлявшие непосредственно Юрьевский университет.

Если научная деятельность тартуских профессоров хорошо изуче- на, то этого нельзя скзать об исследователях, работавших вне уни- верситета, в частности, о братьях Харузиных. О них историки нау- ки как-то забывают.

Братья Харузины происходили из ссмьи образованного москов- ского купца, их биографии оказались связанными с Эстонией и, хотя они проработали здссь недолго, но все же оставили свой след в истории научного изучения края.

Старший из братьев, Михаил Николаевич Харузин (1860–1888), учился в Ревельской немецкой гимназии, закончил юридичсский факультет Московского университета и был оставлен при нем.

Уже в студенческие годы М. Н. Харузин занимался исследованием юридического быта народов Поволжья. Близкий к славянофилам, М. Н. Харузин в 1887 г. принял предложение эстляндского губер- натора С. В. Шаховского перейти к нему на службу. Летом 1887 г. он переехал в Ревель и был назначен старшим чиновником по осо- бым поручениям при губернаторе, хотя на самом деле в сго обязан- ности входила лишь научная и издательская деятельность. М. Н. Ха- рузин сразу же взялся за изучение истории края и местного законо- дательства.

Просто удивитсльно, сколько он успел сделать за год с неболь- шим (в сентябре 1888 г. Михаил Харузин умер в Ревеле от тифа).

Уже через четыре месяца он выпустил ценный «Указатель хроно- логический и систематический законов для Прибалтийских губср- ний с 1704 г. по 1888 г.». М. Н. Харузин становится редактором не- официальной части «Эстляндских губсрнских ведомостей» и на их страницах публикует ряд документов по истории Эстонии. В исто- рико-юридическом очерке «Балтийская конституция» он подверг критике теории местных немецких ученых и публицистов, доказы- вавших законность и историчсскую справсдливость Особого остзей- ского режима. М. Н. Харузин написал также несколько брошюр об истории и современном состоянии православия в Эстонии. Своими трудами он, правда, стремился оправдать русификацию, но в его представлении она была прежде всего уравнснисм в правах вссх на- родов Прибалтики. М. Н. Харузин с сочувствием писал об эстонцах.

Но Михаил Харузин все жс из-за свосй ранней смерти не успел стать крупным ученым, младшие же его братья длительное время успешно выступали на научном поприще. Это особенно относится к Алексею Николаевичу Харузину (1864–1932) – этнографу, стати- стику, антропологу, археологу и государтвенному деятелю. Он тоже учился в Ревельской немецкой гимназии, закончил естественное отделение физико-математического факультета Московского уни- верситета (хотя, кстати говоря, степень кандидата зоологии полу- чил позже в Тартуском университете). Как и старший брат, А. Н. Ха- рузин уже в студенческие годы принимал участис в научных экспе-

дициях на Кавказ, в Крым, в казахские степи. Его первый научный труд и был посвящен изучению этнографии казахов. В мае 1891 г.

А. Н. Харузин, по предложению все того же С. В. Шаховского, пе- решел на службу в Ревель, став секретарем Эстляндской комиссии крестьянских дел, а в июле 1893 г. по совместительству был назна- чен еще и секретарем Эстляндского губернского статистического комитета и выполнял целый ряд других поручений, в частности, редактировал ценное научное издание – «Временник Эстляндской губернии» (т. 1–2, 1894–1895).

А. Н. Харузин часто бывал в командировках в эстонской «глубин- ке», занимался статистикой Эстляндии (в особенности так называе- мой аграрной статистикой), археологией края и антропологией эстон- цев. Ему принадлежит большая двухтомная работа об антропологии жителей Эстляндии по данным о новобранцах 1892 г. Но главный научный труд А. Н. Харузина – двухтомная монография «Крестьян- ское землевладение в Эстляндской губернии по данным 1892–94 гг.» (Ревель, 1895). Это была вместе с тем и история крестьянского зем- левладения в Эстонии во второй половине ХIХ в. с точными стати- стическими данными о расслоении деревни. Монография А. Н. Ха- рузина считается наиболее основательным исследованием земельной собственности в Эстонии в указанный период. Вместе с братом Ни- колаем он издал «Материалы для изучения древностей Эстляндской губернии» (Москва, 1896), в которых собраны сведения о 119 насе- ленных пунктах и находившихся в них археологических, историче- ских и архитектурных памятниках, библиотеках, коллекциях и т. д.

В Ревеле А. Н. Харузин работал до марта 1895 г., потом успешно продвигался по служебной лестнице, завершив свою карьеру това- рищем (т. е. заместителем) министра внутренних дел России и се- натором. При советской власти Алексей Харузин часто подве