Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Классный час'
5 октября была проведена акция «Поздравь своего учителя». Учащиеся 8 и 10 классов поздравили ветеранов педагогического труда, находящихся на заслуженн...полностью>>
'Урок'
Учитель: Сегодня у нас необычный урок – урок – суд. А кого же мы будем судить, вы узнаете, если прочитаете тему урока. Посмотрите на доску и прочтите ...полностью>>
'Документ'
I. Информация о наличии комиссии по соблюдению требований к служебному поведению и урегулированию конфликта интересов, а также аттестационных комиссия...полностью>>
'Документ'
Предавая нашу речь на письме, мы пользуемся буквами, каждая из которых имеет определенное значение. Совокупность букв, расположенных в установленном п...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

А. И. ТАРАСОВА

Владимир Клавдиевич АРСЕНЬЕВ

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1985

ББК л8

Т 19

Ответственный редактор В. С. МЯСНИКОВ

Тарасова А. И.

Т19 Владимир Клавдиевич Арсеньев. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1985.

ЗН с. с ил. (Русские путешественники и востоковеды).

[URL=/img74/ars2240910.jpg.html][IMG align=left]/img74/ars2240910.jpg[/IMG][/URL]

[URL=/img74/portr240909.jpg.html][IMG align=left]/img74/portr240909.jpg[/IMG][/URL]

Книга посвящена талантливому исследователю Дальнего Восто­ка, путешественнику и писателю В. К. Арсеньеву (1872—1930). На основе документов, многие из которых впервые вводятся в научный оборот, в монографиb освещается его жизненный путь, вклад в нау­ку и литературу, при этом устраняется значительное число неточно­стей, попавших на страницы биографических работ о В. К. Арсеньеве. Автор знакомит читателя с ценнейшим документальным наследи­ем В. К. Арсеньева — путевыми дневниками, явившимися основой его известных книг «По Уссурийскому кра.», «Дерсу Узала, «В горах Сихотэ-Алиня» и др.

1905020000-058 ВБКл8

013(02)-85

© Главная редакция1 восточной литературы 1 издательства «Наука», 1985.

На долю Владимира Клавдиевича Арсеньева

выпало счастье сделать богаче наш мир.

В. Г. Лидин

СОДЕРЖАНИЕ

От автора............. • 5

Изучение жизни и деятельности В. К. Арсеньева в дореволю­ционной и советской историографии....... 9

Первые шаги к признанию......... 9

Признание............. }2

Первая биография . . . ... . . . . . 15

Начало критического изучения ....... 23

Созвучен времени........... 26

Первые книги о В. К. Арсеньеве....... 28

Интерес все возрастает.......... 34

Споры о жанре книг В. К. Арсеньева...... 39

Публикация мемуаров о В. К. Арсеньеве..... 44

В. К- Арсеньев и А. М. Горький ....... 50

Откуда берутся ошибки?......... 53

Документальное наследие В. К. Арсеньева..... 60

О судьбе личного архивного фонда...... ^2

Что было и чего нет......... . 75 ■

О том, что сохранилось . ...... 84

Экспедиции.............. Ю1

Мечта осуществляется.......... 101

Уссурийские (Сихотэ-Алиньские) экспедиции . . . . 111

1906 г.............. П1

1907 г.............. П7 *

1908-1910 гг............ 122

1911 г. . ............ 133

1912-ШЗ г.......... 145 ,j

Поездка в 1917 г. на р. Тунгуску....... 153 |

Олгон-Горинская экспедиция 1917—1918 гг..... 156 щ

Экспедиция на Камчатку 1918 г........ 164

Путешествие в Гижигинский район 1922 г..... 180

Поездка на Командорские острова 1923 г...... 187

Анюйская экспедиция 1926 г....... 197

Экспедиция по маршруту Советская Гавань—Хабаровск

1927 г. ... Г ■......... . 199

Спутники В. К- Арсеньева......... 203

Этнографические исследования В. К. Арсеньева .... 216

Формирование научных взглядов....... 218

Изучение удэгейцев и работа над монографией «Страна

Удэхе»............... 225

Вопросы этногенеза народов Дальнего Востока в трудах

В. К. Арсеньева...... . ... . . 246

Обзор этнографических работ В. К. Арсеньева ... 259

Собирательская и музейная деятельность ..... 268

Научно-организационная, педагогическая и общественная

деятельность............. 274

Заключение ............. 286

343

Приложения ...... ....... 298

Основные даты жизни и деятельности В. К. Арсеньева . 298 Список географических и других объектов, а также раз­личных мероприятий, названных в честв В. К- Арсеньева

и Дерсу Узала............ 315

Библиография . . . . . , ,..... 317

'Список сокращений............ 334

Именной указатель.......... . . 336

ОТ АВТОРА

Выдающийся путешественник, ученый и писатель Владимир Клав-диевич Арсеньев (1872—1930) занимает почетное место в истории изучения Дальнего Востока — исконной и неотъемлемой части нашей Родины. По характеру и методу своих исследований, по гуманисти­ческой направленности всей деятельности он стоит в одном ряду с лучшими представителями русской школы ученых-путешественников— Н. М. Пржевальским, Н. Н. Миклухо-Маклаем, П. П. Семеновым-Тян-Шанским, чьи имена составляют славу и гордость русской науки.

Примечателен весь жизненный путь В. К- Арсеньева — патриота своей страны, подвижника науки, неутомимого практика, талантли­вого писателя. Сама личность этого мужественного, целеустремлен­ного человека вместе с его прекрасными книгами, которые так высо­ко ценил А. М. Горький, оказывала и продолжает оказывать огром­ное влияние на молодежь, помогает воспитанию новых патриотов и исследователей Дальнего Востока.

- Обширное печатное наследие Арсеньева известно не только спе­циалистам, но и самым широким кругам читателей. Обладая талан­том ученого, популяризатора и художника слова, Арсеньев создал ряд прекрасных научно-художественных произведений, о все возра­стающей популярности которых говорят следующие факты.

По собранным мною данным, при жизни Арсеньева было опубли­ковано 20 книг и брошюр и более 60 статей, заметок, корреспонден­ции. Среди книг особенно примечательны «По Уссурийскому краю», «Дерсу Узала», «Китайцы в Уссурийском крае», изданные на русском и немецком языках, «В дебрях Уссурийского края», изданная дваж­ды на русском языке, «Быт и характер народностей Дальневосточного края» — на русском и японском языках. Две статьи («Древняя Мань­чжурия» и «Соболь и способы охоты на него в Уссурийском крае») опубликованы на английском языке (последняя параллельно и на русском).

После смерти Арсеньева вышли два собрания eFO сочинений (двух- и шеститомник), книга «В горах Сихотэ-Алиня» и пять сбор­ников: «В дебрях Приморья», «Встречи в тайге», «Дерсу Узала», «Сквозь тайгу», «Жизнь и приключения в тайге», а также более 40 отдельных статей, очерков, рассказов, заметок, писем и, других ма­териалов, большинство из которых оставалось в рукописи. Общий список напечатанных произведений Арсеньева насчитывает более Л#0 названий, на которые опубликовано 92 рецензии, в том числе 31 ре­цензия при жизни путешественника. Однако и этот список нельзя считать исчерпывающим: ведутся поиски затерянных печатных.и ру­кописных работ Арсеньева. Наряду с изданием неопубликованных работ продолжалось и переиздание большими тиражами его основ­ных шести книг. Так, даже по далеко не полным данным (ибо учесть все иноязычные, в особенности зарубежные, издания не представля­ется возможным), общая картина переиздания книг Арсеньева пред­ставляется в следующем виде.

Книга «По Уссурийскому краю» с 1934 по 1983 г. издавалась 17 раз, в том числе 8 раз на русском, по 2 раза на немецком и поль­ском, по одному разу на белорусском, украинском, чешском, англий­ском и японском языках; «Дерсу Узала» с 1934 по 1984 г.— 70 раз, в том числе 27 раз на русском языке, 5 раз на немецком, 4 раза на венгерском, по 3 раза на украинском, чешском, английском, поль­ском, словацком, по 2 раза на белорусском, болгарском, французском и финском, по одному разу на новогреческом, итальянском, латыш­ском, шведском, датском, норвежском, голландском, фламандском, бенгальском, сербохорватском и словенском языках; «В дебрях Уссу­рийского края» с 1928 по 19вЗ г.—-20 раз, в том числе 10 раз на рус­ском, 3 раза на немецком, 2 раза на венгерском, по одному разу на украинском, болгарском, чешском, румынском и французском язы­ках; «Сквозь тайгу» с 1931 по 1972 г.—14 раз, в том числе 7 рая. на русском, по 2 раза на чешском и болгарском, по одному разу на 1 украинском, польском и словацком языках; «В горах Сихотэ-Алння» с 1940 по 1955 г.— 4 раза, в том числе 2 раза на русском и 2 раза на немецком языках; «Встречи в тайге» с 1950 по 1982 г.—11 раз; в том числе 5 раз на русском языке, по одному разу на болгарском, польском, венгерском, румынском н японском языках.

Кроме того, имеются косвенные сведения о том, что книги Ар­сеньева издавались также на мансийском, молдавском, нанайскбм, тувинском, чукотском и эвенкийском языках (к сожалению, автору настоящего издания Не удалось библиографически зарегистрировать эти издания). Таким образом, книги путешественника изданы более чем на 30 языках.

Следует отметить и тот факт, что книги Арсеньева, несмотря на такое количество переизданий, приобрести почти невозможно — их нет на книжных прилавках. То же самое можно сказать и о книгах, рассказывающих о самом Арсеньеве. Вышедшие в свет в 1947, 1957, 1965 и 1977 гг, они сразу же стали библиографической редкостью 134; 175; 200; 277; 302]. „„„

К 90-летию со дня рождения путешественника в ГДР специаль­ная газета для изучающих русский язык «По свету» поместила в 4962 г целую полосу, посвященную В. К. Арсеньеву [215, с. 171].

К произведениям Арсеньева обращаются и кинематографисты. Ha IX Московском международном кинофестивале советский фильм «Дерсу Узала», поставленный на киностудии «Мосфильм» прогрес­сивным японским кинорежиссером А. Куросавой, получил высшую награду — золотой приз, затем американскую премию «Оскар», c][o уже вторая экранизация одноименной книги В. К. Арсеньева, пер­вая принадлежит советскому режиссеру И. Я. Болгарину. В декабре 1984 г. демонстрировался новый документальный телефильм «Тропой Арсеньева» по сценарию Н. П. Задорнова.

Приведенные факты свидетельствуют о том, что книги Арсень­ева не устаревают, что поднятые в них проблемы не теряют своей актуальности. Их автор воспринимается как наш современник, хотя после его смерти прошло уже более 50 лет. Пройдут и еще сотни лет а люди «а всех континентах будут так же зачитываться этими книгами как зачитываемся мы, современные читатели, так же, как и мы, полюбят русского яутежественника и его преданного друга , нанайца Дерсу Узала.

6

О жизни и деятельности В. К. Арсеньева существует обширная литература— книги, очерки, статьи, публикации писем и воспомина­ний. Большинство этих работ имеет популярный характер, в них ча­ще констатируется, чем исследуется, его многогранная деятельность. В общих чертах биография путешественника широко известна, но а нее попали существенные ошибки и неточности, легенды и домыслы, которые по сей день кочуют из книги в книгу и искажают его истин­ный облик.

До сих пор недостаточно изучен такой важный, аспект деятель­ности В. К. Арсеньева, как его этнографические исследования. В ли­тературе все еще имеет хождение взгляд на В. К. Арсеньева как на топографа, лишь попутно занимавшегося этнографией. Между тем эт­нография, по признанию самого путешественника, была «центром тяжести» во всех его исследованиях. Выдающиеся заслуги В. К. Ар­сеньева перед русской этнографической наукой неоспоримы: он впер­вые дал наиболее полную и четкую картину расселения народов рус­ского Дальнего Востока, изучил их историю, условия жизни и быта, материальную и духовную культуру. Он является автором одного иэ первых вузовских курсов этнографии дальневосточных народностей и глубоким/знатоком природы Дальнего Востока — географической среды обитания этих народностей. В целом В. К. Арсеньев своими этнографическими трудами внес ценный вклад в изучение истории народов советского Дальнего Востока, которое в настоящее время приобрело не только научную, но и политическую актуальность в све­те современной международной обстановки.

Преждевременная смерть не позволила В. К- Арсеньеву реализо-' вать все научные замыслы, и его этнографические работы остались незавершенными. Не была доведена до готовности к печати и моно­графия об удэгейцах «Страна Удэхе», которую он считал целью сво­ей жизни. Рукопись этого труда впоследствии затерялась, но факти­ческая его основа содержится в неопубликованных дневниках, сос­тавляющих значительную часть рукописного наследия В. К."Арсень­ева, которое вплоть до настоящего времени оставалось почти неизу­ченным.

Эти обстоятельства и побудили автора настоящего издания про­вести в качестве предварительных работ комплектование и изучение архивных источников, сличение их с опубликованными данными. Уда­лось собрать из разных мест (архивов, музеев, библиотек, частных собраний), обработать и изучить материалы о В. К. Арсеньеве (не­сколько сотен листов документов, десятки фотографий и более 500 кадров микрофильма), которые были впоследствии переданы в Ар­хив Академии наук СССР в дополнение к уже имевшимся там ма­териалам. В 1972 г. во время служебной командировки автору до­велось произвести научно-техническую обработку личного архивного фонда В. К. Арсеньева, хранившегося в то время в Приморском филиале Географического общества СССР во Владивостоке, а ныне переданного в Архив Географического общества СССР (Ленинград). Этот фонд состоит из 424 единиц хранения, содержащих ценнейшие научные и биографические материалы.

На базе всех этих разработок и изучения литературы автором предпринята попытка критически рассмотреть известные, а также вы­явленные вновь печатные источники и литературу об Арсеньеве, про­анализировать путем тщательного документирования имеющиеся в них ошибки и заблуждения и затем проследить судьбу его докумен­тального наследия, дать обзор сохранившихся архивных источников. Следующая задача — показать роль и значение В. К. Арсеньева как путешественника и этнографа в истории научного познания Дальнего

7

Востока,, а также дополнить существовавшее до сих пор представле­ние о других аспектах его многогранной деятельности.,

Следует отметить, что общее построение монографии и способ подачи материала были подчинены еще одной цели; не повторяя без крайней необходимости широко известных фактов из биографии В. К. Арсеньева, внести в нее ряд новых, существенных сведений и уточнений. Именно поэтому материалы' каждого очерка излагаются в хронологическом порядке, на фоне биографической канвы, что так­же дает возможность сообщить дополнительно многие, ранее неизве­стные или ошибочно освещенные биографические данные.

При оценке общего вклада В. К. Арсеньева в развитие науки ав­тор руководствовалась следующим высказыванием В. И. Ленина: «Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали историче­ские деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками» [3, с. 178].

Некоторые указания были почерпнуты в специальной литерату­ре о жанре научной биографии — одного из важных видов историче­ского исследования. Советские историки, подчеркивая преимущества марксистского исторического метода в разработке биографии и не­обходимость сочетания его с анализом субъективно-психологической Стороны биографии изучаемой личности, предостерегают от опасности модернизированных оценок взглядов того или иного деятеля, проеци­рования поздних биографических обстоятельств на ранние, так как это ведет к искажению реальных общественно-исторических усло­вий. Не меньшую опасность, отмечают исследователи, представляет очернительство или идеализация изучаемого лица, замалчивание или Отрицание теневых его сторон, противоречивости высказываний и по­ступков, что вносит односторонность в оценки и искажает в конеч ном счете историческую действительность (см. [368, с. 18—31; 116, с. 231—234]).

Во избежание подобных ошибок автор настоящего издания сти­ралась опираться на всю совокупность фактов, имеющихся в ее рас­поряжении, критически анализировать по возможности все сохранив­шиеся источники и только после этого делать какие-либо выводы и обобщения.

Географические названия, встречающиеся в монографии, приво­дятся в том виде, в каком они употреблялись В. К. Арсеньевым и его современниками. Устаревшие названия народностей везде (кроме ци­тат) заменены новыми. Все дореволюционные даты приведены по старому стилю.

В книге применена кодовая система, однако при ссылках на ар­хивные материалы указывается не кодовый номер, а название архи­ва (в сокращении).

Авдор выражает благодарность за помощь в сборе материала Для книги родным и близким В. К. Арсеньева —В. В. Богдановой, Н. И. Горелышевой, В. С. Лопатиной, О. Н. Окулист, Т. А. Фиалко, Л. Н. Хлопониной, Э. К. Хлопониной.

ИЗУЧЕНИЕ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

В. К. АРСЕНЬЕВА В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ

И СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ

Первые шаги к признанию

Список работ о В. К. Арсеньеве на русском языке включает большое число названий1. Не ставя перед собой задачи! назвать все эти работы и дать их полный критический разбор, 'попытаемся рассмотреть основ­ные этапы и направления 'этих исследований» показать вкравшиеся в них неточности и ошибки и выявить не­достаточно разработанные или вовсе не освещенные вопросы.

Дореволюционная литература и печатные источни­ки 'о В. К- Арсеньеве довольно обширные— всего око­ло' 100 названий. Впервые его имя упомянуто в печа­ти в 1896 г. в «Списке лиц, бывших учениками пятой гимназии с 1845—1895 гг.» [168, с. 5]. В.1900 г. встре­чается упоминание о его переводе на Дальний ТВосток в петербургском еженедельном специальном журнале «Разведчик»: «Высочайшим приказом по военному ведомству ма(я 19-го 'дня, в Царском Селе, переводят­ся: Во Владивостокский крепостной пехотный полк: в 1-й пехотный полк: 14-го Олонецкого полка поручик Арсеньев...» [397, 1900, № 501, с. 603].

О первых годах пребывания Арсеньева на Дальнем Востоке сведения находим в «Отчете о деятельности Общества изучения Амурского «рая эа 1903 г.», где указывается о приеме его в члены этого общества в отчетом году и 'о пожертвовании им зоологической коллекции в Музей общества. В «Адрес-календаре г. Владивостока» на 1905 г. сообщается, что Арсеньев

9

1 Литература о В. К. Арсеньеве на иностранных' языках здесь не. оассматривается. ] 1,9

является поручиком 29-го Восточно-Сибирского стрел­кового полка и кандидатом в директоры Владивосток­ского общества любителей охоты.

Сведения о нем как о путешественнике появляют­ся в 1906 г. в местной печати. Дальневосточные газе­ты «Приамурье» и «Приамурские ведомости» довольно подробно освещали его экспедиции 1906—1910 гг. в Уссурийский край, нередко добавляя к его имени определения «неутомимый таежник», «дельный иссле­дователь». По окончании первой крупной экспедиции В. К- Арсеньева 1906 г. газета «Приамурские ведомо­сти'» 26 ноября 1906 г. писала, что «офицер этот, про­ведя все свое время в наблюдениях' жизни уссурий­ской тайги, познал и полюбил ее, выработав из себя ;умелого таежника-исследователя, редкостного съем­щика и неутомимого ходока» [395, 26.11.1906]. [ Особый интерес представляет репортерский отчет "в газете «Приамурье», опубликованный ' четыре года спустя, 10 апреля 1910 г. В нем содержится характе­ристика В. К- Арсеньева как «истинного путешествен­ника, обладающего теми же данными, которые созда­ли некогда Пржевальского» |[396, 10.04.1910]. Газета сообщала об исключительных трудностях, преодолен­ных путешественником в экспедиции, на которую были отпущены ничтожные средства Приамурским отделом РГО — всего 5000 руб. «На эту сумму,—писала газе­та—он должен был содержать в дикой тайге в тече­ние 19 месяцев 7 человек своей 'команды... нанимать проводников, переводчиков, покупать перевозочные средства, лодки, собак... приобретать коллекции ,и пе­редвигать их по абсолютно бездорожной, а иногда и малодоступной тайге». В (заключение газета обращала внимание высшей краевой администрации на необхо­димость изыскания средств для опубликования резуль­татов этой экспедиции и подчеркивала, что экспеди­ция Арсеньева, «обогащающая географическую науку оригинальнейшими сведениями, дает ему несомненное право на признание в нем не только „отличного офи­цера", во и истинного путешественника, которого уже пора оценить как в свое время оценил Пржевальский Козлова» [396, 10.04.1910].

Этот репортерский отчет явился, по существу, первым общественным признанием В. К- Арсеньева, имевшего к тому времени десятилетний опыт исследо­вательской работы в крае, а также ряд ценных печат­

10

ных работ [49; 50; 51], осуществившего три самые длительные и результативные экспедиции на Сихотэ-Алинь. Несмотря на краткость, эта заметка очень важна, в ней (впервые отмечено большое научное зна­чение экспедиций В. К- Арсеньева и сделано вполне правомерное причисление его имени к когорте славных имен Н. М. Пржевальского, П. К- Козлова и др. Кро­ме того, она рассеивает заблуждения Некоторых ав­торов (Ф. Ф. Аристов, М. М. Пришвин, Н. Е. Каба­нов щ др.), утверждавших,, что.'В К- Арсеньев впервые был оценен не у нас на Дальнем Востоке и даже не в России, а за границей после появления там ib 1924— 1925 гг. (немецкого перевода его книг «По Уссурийско­му краю» и «Дерсу Узала», сделанного Францем Даниэ­лем [374].

В 1910—1911 гг. был опубликован очерк участника арсёньевской экспедиции И. А. Дзюля i[160], где со­держатся интересные бытовые детали путешествия 1908 г., даются меткие, правдивые характеристики на­чальника экспедиции и некоторых ее участников. Эта публикация является ценным дополнением к книге В. К- Арсеньева «В горах Сихотэ-Алиня», тем более что сама книга осталась незаконченной.

В 1912 и 1914 гг. появилась публикация другого участника экспедиции — П. П. Бордакова [120], сооб­щавшего отдельные эпизоды путешествия 1907 г. на Си-хотэ-Алинь, не вошедшие в книгу В. К. Арсеньева «Дер­су Узала».

Следует отметить, что с 1910 по 1917 г. сведения об Арсеньеве появляются в печати ежегодно. В основ­ном это хроникальные, информационные заметки "& центральной и местной периодической печати, в годо­вых отчетах научных обществ, со сведениями о про­читанных докладах (иногда с приведением их рефера­тов или программ), о приеме в члены научных об­ществ и о деятельности в них, о назначениях по службе. В ряде этих заметок отмечены большие успехи исследо­вательской деятельности Арсеньева, его талантливость и целеустремленность.

Более существенным биографическим материалом явилась работа самого путешественника, в которой от третьего лица довольно обстоятельно рассказано о его экспедициях 1908—1910 гг. ([54; 58]. Список основ­ных экспедиций за тот же период помещен в Книге П. Ф. Унтербергера [341, с. 52—53 (приложение)],:

11

а маршрут экспедиции 1912 г.—в газете «Приамурье» за 8 января 1913 г.

В печатных «Отчетах Академии наук» за 1913 и 1915 гг. имеются краткие сведения о деятельности Арсеньева и его сотрудничестве с Академией наук в этот период.

В 191.5 г. впервые в печати появилась рецензия на одну из работ В. К- Арсеньева. Ее автором был изве­стный московский этнограф В. В. Богданов, лично при­сутствовавший на одном из докладов путешественника в .Москве в 1911 г. и отметивший характерную черту Арсеньева-этнографа: «Проникновение во многие та­кие детали быта и с таким наглядным их воспроизве­дением, которые доступны только очень внимательно­му и вдумчивому исследователю» '[117, с. 152—154]. В том же году 1в России появился первый зарубежный отзыв об Арсеньеве. Норвежский путешественник 4. Нансен, лично встречавшийся с Арееньевым в Ха­баровске в 1913 г., с большой похвалой отозвался о знаниях своего русского коллеги — в книге «В стра-. ну будущего» 1(244, Пг., 1915, с. 439, Магадан, 1969, С. 228—230, 235—236] и в письме от 6 июня 1916 г., явившемся первой публикацией эпистолярных мате­риалов Арсеньева [379, 1916, № 38—39, кн. 2—3, с. 179].

, Первая обобщенная информация об археологиче­ских исследованиях Арсеньева сделана профессором Восточного института (Владивосток) А. В. Гребенщи­ковым в 1916 г. [152, с. 66—67, 70, 72].

На этом исчерпывается дореволюционная литера-, тура по интересующей «ас теме. В ней нет даже по­пытки написания биографии В. К. Арсеньева. Несмот­ря на то что в ученом мире авторитет путешественни­ка был уже признан не только ]b России, но. и за гра ницей, имя его (Оставалось в дореволюционный период неизвестным широкой публике. То же самое можно сказать и о его трудах, публиковавшихся незначи­тельным тиражом большей частью на Дальнем Восто­ке в научных и ведомственных изданиях и потому доступных только узкому кругу специалистов.

Признание

Последнее десятилетие жизни В. К- Арсеньева,, совпавшее с послереволюционным периодом,— это по­

12

ра полного всеобщего признания его заслуг как иссле­дователя и писателя. В это время появляются первые биографические справки о нем 1(383, с. 1—2; 171, с. 4—5; 392, 1922, № 2, с. 34; 31, с. 196; 165, с. 11; 247, с. 14; 320, с. 135], первая библиография его трудов, содержащая 21 название, из которых одно ошибочное («Шаманство удэхейцев. 1918 г.» —такая работа в пе­чати не появлялась) [227, с. 29]. Его книги впервые снабжаются предисловиями редакторов и других ком­петентных лиц, сообщающих необходимые сведения об авторе и о публикуемых произведениях '[139; 245; 345; 374]. С выходом в свет во Владивостоке научно-худо­жественных книг В. К- Арсеньева «По Уссурийскому краю» (1921) и «Дерсу Узала» (1923), являющихся в известной мере шКУбиографическими, дальневосточ­ные газеты публикуют ряд отзывов на эти книги [197; 308; 309], а вскоре появляются отклики на них и в центральной печати [190, с. 180]. С этого времени Арсеньев стал известен не только как путешественник, но и Как писатель. Все рецензенты, высказав много слов искреннего восхищения в адрес автора, приветст­вовали появление его книг и отмечали их большую познавательную ценность, высокие художественные до­стоинства— впрочем, без малейшей попытки какого бы то ни было критического' анализа этих произведе­ний.

Особенно широкое писательское признание пришло к Арсенъеау после первого (1926) и второго (1928) изданий сокращенного и переработанного' .варианта обеих книг, объединенных автором в. одном томе под общим названием «В дебрях Уссурийского края». Профессор Ф. Ф. Аристов назвал эту книгу «одним из самых выдающихся произведений русской литера­туры последнего десятилетия» [45]. М. М. Пришвин, прочитав, отправил ее А. М. Горькому в Сорренто с надеждой, что благодаря авторитету А. М. Горького она «станет на полки всех наших библиотек и воспи­тает юношество лучше, чем М. Рид» i[295, с 191]. О впечатлении, произведенном на А. М. Горького этой книгой, свидетельствуют статья П. С. Когана [187] и ряд писем Горького Арсемьеву, много раз публико­вавшихся [151, с. 140, 152, 160, 169; 148; 149, с. 141— 144; 150, с. 149—-153; 353, с. 33—40]. Первое из пи­сем, датированное 24 января 1928 г., вскоре опублико­ванное в газетах [386, 25.02.1928; 385, 25.03.1928],

207

стало широко известным и многократно предпосыла1-лось к книгам путешественника при их переиздании-. В нем А. М. Горький отметил важнейшую черту ар-сеньевского творчества — синтез науки и литературы («Вам удалось объединить в себе Брема и Фенимора-Купера»). Отзыв Горького положил начало огромной популярности В. К- Арсеньева как писателя.

Дальневосточные и центральные издательства, ре­дакции газет и журналов стали наперебой обращаться к нему с предложениями о публикации его книг, ста тей, очерков2. Издательство «Молодая гвардия. 21 июня 1929 г. заключило с Арсеньевны договор об издании в течение четырех лет пятитомного собрания его сочинений общим объемом до 65 печатных листов. В 1930 г. решено было издать десятитомник. Автор успел приготовить только четыре тома, но издание э-гйх собраний сочинений осталось неосуществленным.

Наряду с признанием писательского таланта В. К- Арсеньева были высоко оценены и научные его труды, опубликованные в 20-е годы [28, с. 112- 113; 30, с. 125—126, 128, ,130; 113, с. 65, 98; 189, с. 263— 265; 366, с. 159]. Его имя как знатока и исследователя Дальнего Востока стало поистине общепризнанным и необычайно популярным. Дальневосточники с боль­шим вниманием следили за ходом его экспедиции 1927 г. (маршрут Советская Гавань — Хабаровск) по печатавшимся на страницах «Тихоокеанской звезды путевым очеркам, посылаемым путешественником не­посредственно из тайги [400, 2, 18, 25.09, 5, 7.10.1927]. По просьбе редакции «Комсомольской правды» он дал материалы об этой экспедиции, но они из-за своего значительного объема были опубликованы не в газете, а в журнале [86; АГО, ф. ВКА, оп. .2, № 15].

Нашла частичное отражение в печати и научно-организационная, педагогическая и общественная дея­тельность В. К- Арсеньева [122; 156; 195, с. 46; 209; 386, 17.12.1927; 251; 390, 17.10.1922; 393, 29.07.19231.

В 1928 г. В. К- Арсеньев проездом с Кавказа побы-

2 В 1928—1930 гг. В. К. Арсеньев напечатал две книги: «В деб-рях Уссурийского края» (изд. 2-е, двумя заводами в 1928 и 1929 гг. и «Сквозь тайгу» (М.— Л., i960), несколько брошюр, статей, очер­ков. При заключении договора' с издательством «Молодая гвардия в 1930 г. на переиздание книги «Дерсу Узала» было предусмотрено, по желанию автора, часть гонорара внести от его имени на построй­ку самолета «Молодая гвардия» (см. [АГО, ф.ВКА, оп. 2, № 15г листы не нумерованы. Издательский договор or 15 июля 1930г.]

207

вал в Москве, посетил ученых А. А. Борзова, В. В. Бог­данова, Ф. Ф. Аристова и др., ездил к М. М. Пришвину в Загорск.

Первая биография

С профессором Московского университета Федором Федоровичем Аристовым В. К- Арсеньев переписывал­ся еще с 1926 г.3, но лично познакомился только в свой приезд в Москву в 1928 г. «Есть люди,—вспо­минал ан позднее,—которые как-то особенно и сразу запечатлеваются в памяти: их фигура, выражение глаз, манера говорить и т. д. Я посетил Ф. Ф. Аристо­ва на квартире. По тому, как он содержал свои книги, по тому, как о;н писал, и по тому удивительному по­рядку, который царил во всех его делах, я понял, что имею дело с весьма серьезным, точным и добросовест­ным работником» [47, с. 14]. Во время беседы Аристов рассказал Арсеньеву, что уже около 10 лет собирает материалы для своего многотомного исследования «Русские путешественники — исследователи Азии», куда думает включить и биографию Арсеньева. Для этой цели он попросил Владимира Клавдиевича при­слать ряд материалов и написать автобиографию. Так как исполнение этой просьбы, в особенности написа­ние автобиографии, требовало немало времени, Ар­сеньев определенного ответа не дал, но в принципе обещал Аристову помочь в его работе. После возвра­щения Арсеньева во Владивосток переписка между ними участилась, главное внимание в ней занял воп­рос написания биографии путешественника.

В ноябре 1929 г. Арсеньев сообщил телеграммой Аристову о своем согласии высылать частями автобио­графические материалы, после чего Аристовым был за­ключен договор с издательством «Молодая гвардия» о написании очерка «В. К. Арсеньев, его жизнь и тру­ды» (объемом в 3 печатных листа) для опубликова­ния в качестве вступительной статьи к тому 1, подго­товлявшегося издательством пятитомного собрания со­чинений Арсеньева. Но фактически Аристов намеревал-

3 Из переписки В. К. Арсеньева с Ф. Ф. Аристовым в настоящее

Кемя известно только восемь писем Ф. Ф. Аристова за 1929—1930 гг. ГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 1—14] и одно письмо В. К. Арсеньева от 27 июня 1930 г. [ЦГАЛИ, ф. 196, on, 1, ]f[ 8, л. 1—2].

15

ся, придав очерку" юбилейный характер (30-летие ис­следовательской деятельности Арсеньева), «составить его в виде книжки... (в 100 печ. стр.)», из которой са­мое основное взять для вступительной статьи к со­бранию сочинений [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 1]. Затем план этот изменился: биограф предполагает написать сначала очерк, порученный ему издательст­вом, затем большую книгу и ряд юбилейных статей в советские и зарубежные журналы. Кроме того, Ари­стов договорился с редактором журнала «Землеведе­ние» А. А. Борзовым о публикации полной библиография трудов Арсеньева. Насколько серьезно и широко была задумана -вся эта р'абота, можно судить хотя бы по тому перечню материалов, которые Аристов считал необходимым получить от Арсеньева в двух экземп­лярах и за его Подписью:

1. Хорошо исполненный портрет Арсеньева с ука­занием даты съемки, ]

2. Подробную автобиографию.

3. Хронологический перечень всех трудов с точным указанием места и года издания, числа страниц и на­печатанных.о них отзывов.

4. Обзор всех путешествий Арсеньева с подробны­ми выдержками из его книг.

5. Самооценку Арсеньева напечатанных им трудов и авторефераты неизданных сочинений.

6. Заветные мысли Арсеньева об изучении Уссурий- ского края (с подведением итогов сделанного им и с указанием вопросов, подлежащих разработке со сто­роны будущих исследователей края).

7. Все напечатанные труды Арсеньева,, включая отдельные оттиски небольших очерков, журнальные и газетные статьи.

8. Документально-официальный материал (выписки из послужного списка, копии извещений об избрании в члены ученых обществ и о присуждении ими премий и др.).

«Только располагая всем этим материалом,— писал Аристов 25 ноября 1929 г. Арсенъеву,— возможно бу­дет составить обстоятельный обзор вашей жизни и трудов... Было бы идеально все это получить еще до конца 1929 года... Надеюсь, что на этот раз наша об­щая работа будет выполнена скоро и успешно» [АГО, ф.ВКА, оп. 3, № 5, л. 1—2].

В. К. Арсеньев с присущей ему добросовестностью принялся за исполнение этой работы и, несмотря на свою занятость, к началу января 1930 г. написал «Ав­тобиографию», а в июне начал писать «Воспомина­ния». Эти и другие материалы он посылал Аристову частями, но, по-видимому, до конца и в полном объе­ме сделать этого не успел-. Как указывает Аристов, к 28 января 1930 г. у него имелись уже следующие полученные от Арсеньева материалы: «1) Автобиогра­фия Арсеньева (не хватает окончания); 2) Документы (нет сведений о раннем периоде жизни); 3) Портреты (нет довоенных фотографий); 4) Список трудов (тре­бует дополнения и уточнения); 5) Труды В. К. Ар­сеньева (нет большинства их4, и необходимо получе­ние 'копий работ, входящих в собрание сочинении); 6) Отзывы печатные (те хватает копий из нескольких журналов); 7) Письма (есть интересное письмо старо­обрядцев Дальнего Востока В. К. Арсенъеву и ряд его писем ко мне, .дающих биографический материал)» {АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 7].

В дальнейшем Арсеньев продолжал высылку мате­риалов, что видно из письма Аристова от 17 апреля 1930 г., в котором он благодарит Арсеньева за «си­стематическую и частую посылку ценных и весьма интересных материалов», обещает «все это богатство биографических данных» положить в основу своей книги «В. К- Арсеньев (Уссурийский), его жизнь и труды», над которой работает с начала 1930 г., вы­ражает уверенность в том, что книга «выйдет удачной и, вероятно, будет переведен'а на иностранные языки» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 8].

Что же касается очерка,' то он был уже сдан в из­дательство «Молодая гвардия» 14 марта 1930 г., одобрен к печати и в июне находился в наборе; к сере­дине июля ожидалась корректура. Аристова очерк не удовлетворял. Он находил его отрывочным, прото­кольным, с диспропорцией частей, а главное — без выводов и «той задушевности, которая обычно подку­пает читателя». Причину этих недостатков автор видел в том, что издательство торопило его, «стояло над ду­шой» и даже не дало времени перепечатать рукопись

4 Арсеньев послал Аристову 10 книг: «В дебрях 'Уссурийского края», «Искатели женьшеня», «Лесные люди-удэхейцы», «Дорогой хищник», «За соболями», «Тихоокеанский морж», «По Уссурийскому краю», «Дерсу Узала», «Сквозь тайгу» и «Сведения об экспедициях штабс-капитана В. К. Арсеньева» [АГО, ф. ВКА, ©и. 2, № 10, л. 14].

17

на машинке. «При таких условиях,— писал Аристов в письме Арсеньеву от 17 апреля 1930 г.,—я не могу ставить под очерком ввое имя, предпочитая, чтобы издательство сделало примечание, что „эта вступи­тельная статья составлена на основании материалов, имеющихся у Ф. Ф. Аристова"» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, №5, л. 8].

Итак, Аристов объясняет,, что вступительная .статья «оставлена им «а основании имеющихся у него мате­риалов. Этими материалами, как мы видели, были две, возможно, неоконченные рукописи Арсеньева— «Авто­биография» и «Воспоминания», которые, по-видимо­му, после незначительной переработки были скомпоно­ваны Аристовым в единую статью (очерк). Судя йо всему, Арсеньев считал «Автобиографию» официаль­ным документом и писал ее очень сжато, сухо и, веро­ятно, от третьего лица, как и опубликованные им «Сведения об экспедициях капитана Арсеньева В.1 К.» [54, с. 1—36]. Поэтому решил в дополнение к «Авто­биографии» написать еще «Воспоминания», т. е. бо­лее подробный, живой, ведущийся от первого лица рассказ о себе, о людях, о пережитом. Несомненно', при написании «Автобиографии» и «Воспоминаний» путешественник пользовался своими экспедиционными дневниками, что видно из сопоставления текста очер­ка Аристова и дневниковых записей Арсеньева. Так, описание экспедиций 1918 и 1922 гг. в очерке местами почти дословно совпадает с записями в дневниках.

По-видимому, но просьбе Аристова Арсеньев со­ставил подробный план (оглавление) будущей книги, вызвавший со стороны биографа возражение. «Полу­чается около сотни подзаголовков, не сгруппирован­ных в отдельные главы...— писал он Арсеньеву 17 апреля 1930 г.— Название этих глав и их хроноло­гические границы сможете установить только вы сами, о чем я вас убедительно и прошу. Подзаголовки вно­сят пестроту, эпизодичность... Главы же, наоборот, сосредоточивают внимание на основном, самом важ­ном» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 8].

Арсеньеву пришлось заново переработать план кни­ги, в котором теперь появилось 19 глав с меньшим против прежнего числом подзаголовков. В целом но­вый план книги был одобрен Аристовым, предложив­шим добавить к нему еще одну главу, 20-ю, в которой были бы подведены итоги 30-летней деятельности Ар­

18

сеньева: сколько всего километров пройдено им » экспедициях, к каким общим выводам он пришел, ка­кие советы может дать своим продолжателям, какие железные дороги в крае считает необходимыми. Здесь же изложить его взгляды как человека, общественного деятеля, ученого и путешественника. С прибавлением главы 20 книга, по мнению Аристова, «будет охваты­вать тогда все важнейшие вопросы» [АГО, ф. ВКАУ оп. 3, № 5, л. 13]. ,

Книгу предполагалось иллюстрировать портрета­ми Арсеньева и экспедиционными фотографиями, а в качестве приложения к ней дать полную библиогра­фию его трудов, список всех вообще его портретов и фотографий (с указанием дат и места съемки), геогра­фические карты с маршрутами экспедиций и весь документально-официальный материал. С предложени­ем Аристова о добавлении главы 20 Арсеньев согла­сился и выслал окончательный вариант оглавления Аристову. 10 июня 1930 г. Аристов просит прислать полный хронологический перечень своих писем Ар­сеньеву, интересующий его с точки зрения истории со­здания книги, над которой он работает «систематиче­ски и упорно» и придает ей «большое значение» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, '№ ,5, л. 14].

Составил ли Арсеньев полный перечень писем Аристова — остается неизвестным. Трудно что-либо ска­зать и об отношении Арсеньева к уже сданному в набор очерку Аристова и « будущей книге. Очерка он не видел и вряд ли мог видеть какую-либо' часть рукописи книги — в сохранившихся восьми письмах Аристова Арсеньеву никаких сведений на этот счет не имеется. Известно только, что Арсеньева в будущей книге смущали два обстоятельства: ее объем и заго­ловок. Он считал лишним добавление к своей фамилии слова «Уссурийский», на что Аристов отвечал ему 10 июня 1930 г.: «Добавление к вашей фамилии .„Ус­сурийский" облегчит в дальнейшем все справки о вас в энциклопедических словарях, к тому же эта идея исходит от меня, а не от вас» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 5, л. 13об.]. О том, что объем книги озадачивал Арсеньева, свидетельствует письмо его вдовы М.Н.Ар-сеньевой к Ф. Ф. Аристову от 9 ноября 1930 г.: «Как обстоит дело с биографией Владимира Клавдиевича? Его очень смутило ваше письмо, где вы пишете о раз­мере книги. Он собирался написать вам (а может

19

быть и написал), чтоб» вы сократили по мере воз­можности его биографию. Владимир Клавдиевич был всегда такой скромный человек, что объемистое жизне­описание ему как-то не к лицу5. Он говорил об этом по приезде из Николаевска за несколько дней до того, как слег» [ЦГАЛИ, ф. 196, on. 1, № 9, л. 1—2]. Упо­мянутое М. Н. Арсеньевой письмо Аристова не сохра­нилось, поэтому ничего определенного нельзя сказать ни о размере книги, ни о степени и (времени ее готов­ности к печати. 1

В начале 1930 г. В. К- Арсеньев как начальник Бюро экономических изысканий новых железнодорож­ных магистралей взял на себя руководство одновре­менно четырьмя экспедициями и 19 июля выехал в ни­зовья Амура для инспектирования экспедиционных отрядов. Там он простудился и вернулся во Владиво­сток 26 августа больным. 4 сентября 1930 г. неожидан­ная смерть прервала все его работы. Остались неосу­ществленными и пятитомник (были подготовлены только четыре тома, но ни один из них не вышел в свет), и десятитомник. В центральной и местной печа­ти появились многочисленные некрологи, в которых от­мечалась выдающаяся роль Арсеньева в изучении Дальнего Востока и в развитии советской литературы. По просьбе редакции журнала «Землеведение» Ф. Ф. Аристов напечатал «краткое извлечение из об­ширной биографии В. К. Арсеньева, подготовляемой к изданию трудов покойного» [44, с. 207].

Можно предположить, что опубликованный Аристо­вым очерк-некролог [44, с. 208—243] является той са­мой вступительной статьей к пятитомнику сочинений В. К. Арсеньева, которая в связи с приостановлением этого издания была взята автором из издательства «Молодая гвардия» и после придания ей характера некролога сдана в редакцию журнала «Землеведение». Это предположение подтверждается содержащимися в очерке отсылками читателей к подготовлявшемуся пя­титомному собранию сочинений В. К. Арсеньева. Так, на с. 231 Ф. Ф. Аристов, упоминая работу В. К. Ар­сеньева «Материалы по изучению древнейшей истории Уссурийского края», пишет: «В несколько измененном

6 10 мая 1930 г. В. К. Арсеньев писал А. А. Борзову о том же: «Напрасно Ф. Ф. Аристов так много пишет ооо мне... Мне очень хо­телось бы быть в тени... Популярность только мешает жить к рабо­тать» [27, собр. И. А. Борзовой].

20

виде читатели найдут ее в томе IV его сочинений». По­добные отсылки имеются и на других страницах очерка-некролога (см. [44, с. 232, 234]).

О судьбе «большой» биографии В. К. Арсеньева, над которой Ф. Ф. Аристов работал с начала 1930 г., ничего определенного сказать нельзя. Из авторского примечания к очерку-некрологу видно, что Аристов считал этот труд оконченным, однако в печати он не появился. После смерти Аристова (1932) рукопись это­го труда, по-видимому, затерялась.

Что же касается напечатанного Аристовым очерка-некролога, то в нем степень достоверности сообщенных сведений очень высока, поскольку они исходят от само­го путешественника. В то же время этот источник, как и всякий материал мемуарного характера, не лишен некоторой субъективности, фактических ошибок и мел­ких неточностей. Содержание очерка показывает, что Арсеньев при написании мемуаров придерживался в отдельных случаях заведомо неверных версий для осве­щения некоторых событий и фактов. Так, рассказывая о своей родословной, он передает, по-видимому, приня­тую в его семье версию о происхождении своей фами­лии и совершенно не упоминает о том, что родители его были выходцами из среды крепостного крестьянст­ва (подробнее см. [132, с. 126—129]).

Благодаря огромной популярности книг Арсеньева широкое распространение получила литературная (т. е. вымышленная) версия о времени и обстоятельствах пер­вой встречи Владимира Клавдиевича с Дерсу Узала. Согласно этой версии, она произошла якобы в 1902 г. на р. Лефу. В действительности это случилось 3 авгу­ста 1906 г. на р. Тадуши, что тогда же было подробно описано самим путешественником в экспедиционном дневнике 1906 г. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 1, с. 97—99; 312, № 8, с. 138—140]. Вероятно, Арсеньев счел нецелесооб­разным отказываться от укоренившейся в сознании читателей литературной версии и повторил ее в преди­словии к книге «В дебрях Уссурийского края», а также в своих мемуарах, использованных Аристовым.

Ошибочно и еще одно утверждение Арсеньева, со­держащееся в его «Автобиографии», и, следовательно, попавшее в очерк Аристова: будто бы близкое общение с Л. Я. Штернбергом на Дальнем Востоке в 1900— 1904 гг. окончательно определило дальнейшую дея­тельность Арсеньева — изучение народности удэге.

21

В действительности Л. ]. Штернберг уехал с Дальнего Востока еще в 1897 г. Во время своей экспедиции к нив­хам (гилякам) он летом 1910 г. побывал в Хабаров­ске, посетил- краеведческий музей, где и состоялась его первая встреча с Владимиром Клавдиевичем, давшая повод к их многолетней дружеской переписке. Об этом сообщает сам В. К. Арсеньев в письме Б. Ф. Адлеру от 14 августа 1910 г. {АГМЭ, С-11, № 780/503, л. 2].

Следует отметить, что приведенные нами ошибочные сведения, попавшие в очерк Аристова по «вине» самого Арсеньева, вызвали неприятные последствия Опираясь на работу Аристова, последующие биографы нередко повторяли и теперь повторяют эти ошибки, что, конеч­но, не может не сказываться на общем состоянии изу­ченности биографии Арсеньева. Достаточно сказать, что в связи со 100-летием со дня рождения путешест­венника владивостокские краеведы организовали экспе­дицию по маршруту Арсеньева и установили памятную доску якобы на том самом месте, где в октябре 1902 г. в верховьях р. Лефу Арсеньев «впервые встретился со своим будущим другом и помощником Дерсу Узала» [394, 6.07.1972, с. 6]. Таким образом, очерк Аристова, а также полное незнание экспедиционных дневников Арсеньева способствовали укоренению ошибочного взгляда на научно-художественные книги Арсеньева как на достоверный биографический источник, в кото­ром будто бы совершенно отсутствует писательский вымысел и событийная сторона путешествий отражена с документальной точностью. Хотя, по словам автора, книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» явля­ются обработанным путевым дневником, но сравнитель­ное изучение текста дневника 1906—1907 гг. с текстом книг показывает, что обработка дневника была слож­ным, многоплановым творческим процессом и отнюдь не сводилась к литературному редактированию и, как отмечает И, С. Кузьмичев, все путевые дневники Ар­сеньева— это только «прообраз состоявшихся и несо" стоявшихся его книг» [199, с. 63—64].

Другим важным недостатком первой биографии Ар­сеньева, по свидетельству самого Аристова, является диспропорция частей и отсутствие выводов и оценок. Период детства в ней освещен довольно подробно, бо­лее сжато даны сведения об основных экспедициях и местах службы путешественника в дореволюционное время и почти совсем не отражена его деятельность

207

в советский период. Совершенно не упоминается о та­ких важных экспедициях, как Анюйокая (1926) и по маршруту Советская Гавань — Хабаровск (1927). Ко­нец биографии вообще как-то окомкан: чувствуется, что Аристов располагал неполными или незавершенны­ми автобиографическими работами Арсеньева. Есть в биографии и ряд неточностей, опечаток. Например, фамилии и инициалы некоторых лиц даны в несколько искаженном виде: Модзалевский вместо правильного Мозолевокий, Соловьев вместо Соловей, П. А. Кропот­кин вместо Л. А. Кропоткин, Н. В. Шкуркин вместо П. В. Шкуркин и т. д. Ошибочны сведения о том, что в 1924 г. Арсеньев был избран профессором Дальнево­сточного университета, перепутаны маршруты экспеди­ций 1911 и 1912 гг. Документы указывают, что 19 фев­раля 1929 г. состоялось утверждение Арсеньева в должности доцента, а через несколько месяцев он по­лучил звание профессора Дальневосточного краевого научно-исследовательского института при Дальнево­сточном университете [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 60].

;И все же, несмотря на указанные недостатки, очерк Ф. Ф. Аристова имеет большую научную ценность, по­скольку использованные в нем первоисточники пока остаются неизвестными, за исключением нескольких отрывков, опубликованных Т. Ф. Аристовой. Особенно ценными в очерке Ф. Ф. Аристова являются сведения о детских и юношеских годах В. К. Арсеньева, о его ближайшем окружении — родных, учителях и товари­щах, о круге его интересов, занятий, чтения. Это дает возможность проследить истоки и путь становления В. К. Арсеньева как путешественника, писателя, чело­века.

Начало критического изучения

В 1930—1931 гг. продолжали выходить работы, по­священные памяти В. К. Арсеньева. Их авторы, лично знавшие путешественника, обращаются к своим вос­поминаниям, рассказывают частные случаи общения с ним, подчеркивая при этом не только его большие за­слуги перед наукой и литературой, но и его прекрас­ные человеческие качества (см. [214, с. 133—134; . 290, с. 397; 347 и др.]). В этом же духе написано и преди­словие А. П. Георгиевского к сборнику стихов В. Коз­

23

ловского и Н. Толпегина «Сихотэ-Алинь» (188, с. 13— 17], также посвященному памяти В. К. Арсеньева.

Ленинградский этнограф Н. К. Каргер впервые де­лает попытку серьезного критического анализа науч­ных (главным образом этнографических) взглядов В. К. Арсеньева. В целом положительно оценивая ис­следовательскую деятельность путешественника, он отмечает ряд характерных ошибочных положений, со­держащихся в его трудах [182, с. 135—137]. Эта статья, написанная с объективных, научных позиций, не потед ряла своего значения до наших дней.

Однако наряду с работами, констатирующими боль­шие научные заслуги В. К. Арсеньева, в 1931 г. в даль­невосточной прессе появляются статьи, авторы которых пытаются «ревизовать» творческое наследие путешест­венника. Подобные попытки предпринимались еще при жичнч В. К. Арсеньева: одновременно со все возра­ставшим признанием и популярностью увеличивался и поток всевозможных обвинений, начало которого отно­сится к 1920—1923 гг., «Огда усилиями отдельных недоброжелателей путешественник был отстранен от преподавательской работк в Дальневосточном государ­ственном университете и возобновил ее только в 1927 г. Особенно сильным нападкам В. К. Арсеньев подвергал­ся в 1927—1928 гг. со стороны этнографа А. Н. Лип-окого, всячески пытавшегося доказать научную «несо­стоятельность» этнографических трудов путешествен­ника [АГО, ф.ВКА, on. 1, № 79, л. 1 — 16].

После того как местные рапповцы-догматшш взяли на себя «труд» огульного охаивания Арсеньева-писате-ля, кампания по «развенчиванию» его авторитета при­няла характер полного «изничтожения» его трудов.

Атмосфера накалилась до такой степени, что В. К. Арсеньев в 1929 г. собирался оставить Дальний Восток, отказался от предложения отметить свой 30-летний юбилей исследовательской деятельности. Если бы не постоянная поддержка со стороны местных партийно-правительственных органов, то Арееньеву, вероятно, пришлось бы оставить Дальний Восток. Именно этой тяжелой обстановкой объясняется совер­шенно несвойственная Арееньеву нотка пессимизма, прозвучавшая в его письме к Ф. Ф. Аристову от 27 июня 1930 г.: «Мое желание — закончить обработку своих научных материалов и уйти, уйти подальше, уйти совсем —к Дерсу!» [ЦГАЛИ, ф. 196, on. 1, № 8, л. 2].

207

В данной работе нет необходимости подробно оста­навливаться на всех перипетиях этой кампании, тем более что она уже освещалась в нашей литературе |297, с. 189—193]; отметим только, что после смерти В. К. Арсеньева она развернулась с новой силой и ока­зала отрицательное влияние на изучение его биогра­фии и творческого наследия.

После появления в 1931 г. во владивостокской газете «Красное знамя» статьи Г. Ефимова, в которой автор с позиции своего времени пытается оценивать работу В. К. Арсеньева «Китайцы в Уссурийском крае», опубли­кованную еще в 1914 г., и, отождествляя политику с этно­графией, дает этому ценному научному труду необосно­ванную резко отрицательную характеристику [386, 16.07. 1931], авторитет В. К- Арсеньева на некоторое время ослабевает, особенно на Дальнем Востоке. Вслед за статьей Г. Ефимова в- дальневосточной печати появилось еще несколько публикаций,'выдержанных в том же духе [140; 167; 337; 345].

Вместе с тем в Москве и Ленинграде продолжа­лось переиздание научно-художественных произведений В. К. Арсеньева, сопровождавшихся необходимыми пре­дисловиями- разных авторов, где наряду со справедли­вой данью уважения к его заслугам как путешествен­ника и писателя встречались, однако, и утверждения, будто он мало чем отличался по своим взглядам от ти­пичных представителей окружавшей его в дореволюци­онную пору военно-чиновничьей среды [136, с. 11—17; 204, с. 211—214; 310, с. 19—26].

Еще более нелепым представляется вывод А. Энли-ля, заявлявшего, что в книгах В. К. Арсеньева «нередко проскальзывает» неуважительное отношение к народно­стям Уссурийского края [369, с. 63]. В унисон с выводом А. Энлиля прозвучало несколько лет спустя высказыва­ние М. А. Сергеева о работе В. К- Арсеньева «Коман­дорские острова» [316, с. 50]. Несмотря на такого рода критику, произведения Арсеньева пользовались огром­ной любовью читателя. В 1934 г. на I Всесоюзном съезде писателей С. Я. Маршак в своей речи дал высо­кую оценку книге В. К. Арсеньева «В дебрях Уссурий­ского края» [254]. Однако значительных работ об Ар-сеньеве в 30-х годах не было напечатано, а само имя его продолжало оставаться в некотором забвении.

Следует отметить, что статьи Г. Ефимова, Е. И. Ти­това и других авторов, допустивших известные «переги-

бы» критики в отношении общей оценки научного на­следия Арсеньева, имели в то же время и положитель­ное значение в Том смысле, что они объективно способ­ствовали началу критического изучения этого наследия,, сложного, противоречивого, имеющего в своем составе работы далеко не одинаковой научной ценности и об­щественной значимости. Кроме того, в этих статьях содержатся в отдельных случаях правильные указания на те черты буржуазной этнографической науки, кото­рые в какой-то мере отразились на работах В. К. Ар­сеньева 20-х годов.

Созвучен времени

В 40-х годах наметился значительный перелом в от­ношении к работам В. К. Арсеньева. За истекшее 10-летие со дня его смерти сама действительность спо­собствовала прояснению истинной ценности его тру­дов, их гуманистической направленности. Успехи ле­нинской национальной политики, ставшие к 40-м годам очевидными даже для самых заядлых западных скеп­тиков, социалистические преобразования в жизни мест­ных народностей, огромный подъем культуры всего на­шего народа диалектически обусловили усиление ин­тереса к прошлому страны и народов, ее населяющих. Арсеньевская тема дружбы русского народа с народно­стями Севера получила как бы новое звучание. Глубо­ко созвучными времени стали и другие Темы его произ­ведений— патриотизм (особенно в связи с начавшейся Великой Отечественной войной), гуманизм, охрана природы.

В 1940 г. в Москве переиздается книга Арсеньева «В горах Сихотэ-Алиня», в 1944 г.— «Дер-су Узала», а в 1949 г.— почти все основные книги. В Хабаровске в 1940 г. журнал «На рубеже» публикует два рассказа, «Быгин-Быгинен» и «Гора Лао-хутун», с примечаниями С. П. Наумова [248], владивостокская газета «Крас­ное знамя» печатает статью Г. Корешова и А. Никули­на к 10-летию со дня смерти Арсеньева [192]. В 1944 г. впервые появились сведения о материалах из -личного архивного фонда Арсеньева, хранившегося в ПФГО СССР во Владивостоке: журналист А. И. Мельчин в га­зете «Боевая вахта» рассказал о содержании пяти писем А. М. Горького В. К. Арсеньеву [231]. ,'

26

В связи с 15-летием со дня смерти путешественни­ка, в 1945 г., дальневосточные газеты опубликовали' ряд статей и воспоминаний о нем [386, 5.09.1945; 110; 174; 191; 300; 301], а также информационные заметки о его фонде и краткие сведения о материалах фонда {239; 240; 386, 17.04.1945; 389, 1.05.1945 и др.]. В пер- . вые послевоенные годы, годы восстановления народного хозяйства, интерес к научному наследию В. К. Арсенье­ва и изучению его деятельности особенно возрос. На Дальнем Востоке, в центре и в других районах страны печатается большое количество статей и мате­риалов об Арсеньеве, в которых содержится немало новых сведений. Все эти публикации являются как бы подготовкой к более важному этапу в изучении творче­ского наследия путешественника. В связи с 75-летием В. К. Арсеньева в 1947 г. появились его первые собра-/ яия сочинений [100; 101] и первые книги о нем [175; 302].

Издание сочинений В. К. Арсеньева и первых книг о нем было встречено читателями как давно ожидав­шееся событие. В многочисленных рецензиях отмеча­лись . большая важность этих изданий, их положительные стороны и недостатки [32, с. 46—48; 127; 135; 229; 271; 303; 306; 382, 1947, № 3, с. 135, № 4, с. 127]. В ше­ститомнике, изданном во Владивостоке, были собраны основные произведения Арсеньева и часть неопублико- ванных материалов (рассказы и переписка), впервые даны Н. Е. Кабановым общий обзор архивного фонда лутешественника и довольно полная аннотированная библиография его работ и литературы о нем. Особую ценность представляет вступительная статья энтомоло-i га А. И. Куренцова, впервые в литературе охарактери­зовавшего научное значение исследований Арсеньева как натуралиста. Другая вступительная статья, посвя­щенная биографии путешественника (автор — писатель М. Н. Самунин), ничего нового не содержит. Из недо­статков этого издания следует указать прежде всего «а неудачную систематизацию материалов, произволь­ные сокращения текста, замену старых названий и тер­минов новыми, отсутствие научно-справочного аппа­рата.

Значительная часть текстологических ошибок оыла устранена в последующих изданиях отдельных книг В. К. Арсеньева Географгизом и другими издательства­ми. Двухтомник, изданный в Хабаровске, вследствие

27

своего незначительного объема не имеет явных наруше­ний систематизации материала, но тоже лишен научно-справочного аппарата. В него вошли только опублико­ванные работы путешественника.

К 75-летнему юбилею В. К. Арсеньева было также опубликовано несколько статей и воспоминаний в пе­риодической печати, давших новые штрихи его биогра­фии, но эти публикации в основном не выходят за рам­ки юбилейных статей, в комплиментарной форме кон­статирующих заслуги юбиляра (118; 235; 241; 349, с. 32; 336 и др.}, поэтому рассматривать их нет смысла.

Первые книги о В. К. Арсеньеве

Как уже упоминалось, в 1947 г. увидели свет и кни­ги о В. К. Арсеньеве: монография Н. Е. Кабанова [17]5] и критико-биографический очерк Н. М. Рогаля [3021, внесшие большой вклад в изучение биографии путеше­ственника. Эти авторы мало в чем повторяют друг дру­га, круг их источников разный, форма подачи мате­риала— тоже, поэтому их книги как бы дополняют одна другую. Характерной чертой обеих книг, в отли­чие от всех предыдущих работ на эту тему, является наличие критического анализа деятельности Арсеньева и его творческого наследия. В целом авторам удалось достаточно глубоко и объективно осветить основные этапы жизни и главные аспекты деятельности Арсенье­ва, правильно оценить его вклад в науку и литературу. Но эти небольшие по объему работы, при всех своих достоинствах, являются одним из первых опытов био­графии путешественника, в то время слабо изученной, поэтому не могут претендовать на полноту: в них не нашли отражения некоторые существенные стороны его деятельности, а в отдельных случаях допущены серьезные ошибки и фактические неточности.

Книга Н. Е. Кабанова, лично знавшего В. К. Ар­сеньева и участвовавшего в его экспедиции 1927 г., основана главным образом на архивных материалах, хранившихся в Приморском филиале Географического общества во Владивостоке, частично на материалах, предоставленных автору проф. А. А. Емельяновым и доктором биологических наук А. И. Куренцовым. Кро­ме того; автором были использованы опубликованные труды Арсеньева и работы о нем, рассказы и воспоми­нания лиц, встречавшихся1 с: ним, обследованы карто-

28 теки важнейших библиотек Москвы, Ленинграда и Вла­дивостока для составления аннотированного списка трудов путешестдаейника и работ о нем. Следует отме­тить, что Н. Е. Кабанов пользовался материалами то­гда еще не обработанного фонда Арсеньева (вероятно, по этой причине не дает ни одной архивной ссылки на этот фонд), к тому же он не видел всего фонда в це­лом, а получал только отдельные его материалы во временное пользование; другие архивохранилища, имеющие материалы об Арсеньеве, остались вне поля его зрения. Следовательно он не располагал в достаточ­ной мере источниками, что, конечно, сказалось на его-работе. Биографическая канва (гл. 1) в основном за­имствована им у Ф. Ф. Аристова (со всеми имеющими­ся у последнего ошибками), остальная часть книг» (гл. 2—4) является оригинальным и очень ценным тру­дом, базирующимся на указанных источниках и лич­ных воспоминаниях автора, встречавшегося с Арсенье-вым в 1927—1930 гг. В книге прослеживается экспеди­ционная деятельность Арсеньева, определяется в об­щих чертах его вклад в науку (краеведение, топогра­фию, этнографию, археологию и астрономию, ботаниче­скую географию, зоогеографию и охотоведение, эконо­мику и народное хозяйство) и литературу, рассматрива­ется деятельность Арсеньева в оценке современников, дается карта маршрутов основных экспедиций, анно­тированный список трудов путешественника и работ о нем. Книга иллюстрирована фотографиями, многие из которых опубликованы впервые. Из всех работ на эту тему труд Н. Е. Кабанова~тю сих пор является са­мой полной и наиболее достоверной биографией? В. К. Арсеньева, хотя и не лишенной отдельных оши­бок и неточностей. Укажем на основные из них.

Н. Е. Кабанов приводит ряд неточных сведений об» отце путешественника Клавдии Федоровиче Арсеньеве (1848—1918). Из личного дела К. Ф. Арсеньева видно, что ко времени рождения сына Владимира он был не кассиром, а конторщиком на Николаевской" железной) дороге и получал жалованье не 75 руб. в месяц [175, с. 7], а только 20 руб. [ЛГИА, ф. 1480, оп. 8, № 33840]. В 1880 г. К. Ф. Арсеньев получил должность не на­чальника конторы отправления [175, с. 9], а кассира с жалованьем 960 руб. в год и только в 1885 г. стал начальником конторы прибытия на той же железной дороге, где проработал беспрерывно более 45 лет, вый-

29

дя в отставку в 1913 г. в должности заведующего дви­жением Московской окружной железной дороги 1ЛГИА, ф, 1480, оп. 8, № 33840].

В книге Н. Е. Кабанова почти нет сведений о школьных годах путешественника. «До сих пор неиз­вестно,—пишет, автор,— где и в каком городе учится Арсеньев» '[175, с. 9] и далее приводит скупые сведе­ния, заимствованные у 4. Ф. Аристова, о его обучении в пансионе сестер-немок Целау и в военном училище;. Сейчас этот пробел можно в какой-то мере восполнить. По воспоминаниям родственников В. К. Арсеньева, в пансионе сестер-немок Целау он не обучался, а неко­торое время был учеником 2-го Петербургского реаль ного училища (на Измайловском проспекте), откуда «был исключен за шалости» [27, собр. А. И. Тарасо­вой]. Эти сведения мемуарного характера другими до­кументами пока что подтвердить не удалось. Досто­верно известно только следующее: В. К. Арсеньев окончил в Петербурге Владимирское городское 4-клас-сное мужское училище [ЦГВИА, ф. 409, on. 1, № 80— 720/51, с. 245—245 об.], затем какое-то время (вероят­но, 1885—1886 гг.) учился вместе со старшим братом Анатолием в Петербургской 5-й гимназии (у Аларчи-на моста) и вышел из нее до окончания курса [168, с. 5] 6. Как указано в послужном списке, сдав экзаме­ны экстерном при 1-м кадетском корпусе (вероятно, в 1891 г.), он зачисляется 22 ноября 1891 г. вольноопре­деляющимся в 145-й Новочеркасский полк с откоманди­рованием с 1 сентября 1893 г. в Петербургское пехот­ное юнкерское училище, которое заканчивает 12 авгу­ста 1895 г. [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 18—19].

В книге приводятся ошибочные сведения о воин­ских подразделениях и времени службы В. К. Арсенье­ва. Командирован он был из г. Ломжи под Варшаву не в 1897 г., а в 1896 г. (с 14 мая по 17 июля) и не в 15-й саперный батальон [175, с. 11], а в 4-ю сапер­ную бригаду [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 19]; перевод .на Дальний Э°сток был ему разрешен не в 1899 г. и не в 8-й Восточно-Сибирский линейный батальон [175, с. 12], а 19 мая 1900 г. в 1-й Владиво­стокский крепостной полк, куда он прибыл 5 августа

6 Архивный фонд этой гимназии за 1845—1915 гг. погиб во вре­мя наводнения в Петрограде 23 сентября 1923 г.

30

1900 г. [ЦГА РСФСР ДВ, ф.р.-4412, on. 1, №18, л. 19], а не в конце 1899 г. [175, с. 12]; охотничьей ко­манды Арсеньев не организовывал (она существовала до него), а был назначен ее начальником в 1903 г. [ЦГА РСФСР ДВ, ф.р.-4412, on. 1, № 18, л. 19}; во время первой мировой войны Арсеньев был мобилизо­ван не в 1915-м [175, с. 20], а в 1917 г. [ЛОА, ф. 142, оп. 2, № 117, л. 61—61 об.; АГО, ф. 1, on. 1 (1916), № 9, л. 218-221; 364, с. 108—109].

Н. Е. Кабанов ошибается, указывая, что еще в на­чале своих исследований на Дальнем Востоке В. К. Ар­сеньев встретился с известным деятелем Общества изучения Амурского края Ф. Ф. Буссе и занимался с ним учетом древнейших памятников в ряде мест Приморья [175, с. 50]. Ф. Ф. Буссе умер 28 декабря 1896 г. [31, с. 198], за несколько лет до прибытия В. К. Арсеньева на Дальний Восток. Подобного рода" ошибка допущена Н. Е. Кабановым и в датировке лич­ного общения В. К. Арсеньева с Л. Я. Штернбергом: заимствованная им у Ф. Ф. Аристова дата 1900— 1904 гг. не соответствует действительной—1910— 1911 гг., о чем уже говорилось выше.

Неправильно указание Н. Е. Кабанова и на то, что В. К. Арсеньев получил премию РГО им. М. И. Веню-кова [175, с. 72]. Эта премия была присуждена Ар-сеньеву решением особой комиссии при РГО, в составе которой были П. Ф. Унтербергер, М. Е. Ждавдсо и др., на заседании 30 мая 1917 г. [АГО, ф. ВКА, оп. 3,№71, л. 13—14], но в связи с последовавшими в стране со­бытиями не была вручена из-за отмены всех вообще выдававшихся по РГО премий [ЛОА, ф.277, оп. 2, № 24, л. 11].

По сообщению Н. Е. Кабанова, В. К. Арсеньев «уже в первый период Советской власти охотно взял на се­бя обязанности первого комиссара по туземным де­лам» [175, с. 72]. В действительности, согласно по­служному списку В. К. Арсеньева, это произошло в пе­риод Временного правительства, а именно: 29 июня 1-917 г. он был назначен комиссаром по инородческим делам 'в Приамурском крае, а 7 февраля 1918 г. добро­вольно сложил с себя это звание [ЦГА РСФСР ДВ, ф. Р.-4412, on. 1, № 18, л. 23; АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 1, листы не нумерованы]. Есть в книге Н. Е. Кабанова и ряд других неточностей, отмеченных М. К. Азадов-ским в письме Кабанову в 1948 г. [36, с. 155—163].

31

Вйшедшая в том же, 1947 г. упомянутая уже книга известного дальневосточного писателя Н. М. Рогаля основана главным образом на опубликованных мате­риалах, частично в ней использована переписка В, К. Арсеньева с Главнаукой и другими учреждения­ми, хранящаяся в Хабаровском краеведческом музее, в Государственном архиве Хабаровского края и в ПФГО. Основное внимание Н. М. Рогаль уделил после­революционному, периоду деятельности В. К. Арсенье­ва, что значительно дополняет работы Ф. Ф. Аристова и Н. Е. Кабанова. Автору удалось, показать в основ­ных чертах весь жизненный путь исследователя и писа­теля Арсеньева, критически оценить его опубликован­ное творческое наследие. Эта книга способствовала по­пуляризации знаний о В. К. Арсеньеве, о его большом вкладе в дело социалистического преобразования на Дальнем Востоке.

Вместе с тем Н. М. Рогаль не только повторил мно­гие ошибки, содержащиеся в труде Ф. Ф. Аристова, но и сам дал некоторые неправильные сведения. Так, рас­сматривая деятельность путешественника после Ок­тябрьской революции, автор категорически утвержда­ет, что «именно в советский период проявился и рас-, цвел литературный талант» В. К. Арсеньева и что «че­тыре пятых всех научных работ Арсеньева написаны и изданы в советский период» [302, с. 33]. Это не соот­ветствует истине: основные научные труды и научно-художественные произведения Арсеньева были написа­ны еще до революции7. Научные работы были изданы тогда же, а книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» увидели свет с большим опозданием в 1921 и 1923 гг. только по причине бумажного голода. Заблуж­дение Н. М. Рогаля было неоднократно повторено в работах последующих авторов, упрощенно изображав­ших условия становления научно-исследовательской работы в первые послереволюционные годы вообще и деятельности Арсеньева в частности. Будто бы с уста­новлением Советской власти все пошло как «по-щучье­му велению», без трудностей и т. п. Это совершенно.

7 Об этом свидетельствуют даты выхода в свет работ В. К. Ар­сеньева, а также его письма В. Л. Комарову от 3 июня 1915 г., Л. Я. Штернбергу от 7 октября 1916 г. и 4 января 1917 г. [104, с. 227, 2391 Д. Н. Анучину от 28 января 1917 г. Ц31, с. 187] и др. Из писем видно, что к концу 1916 г. обе книги («По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала») были уже написаны.

32

неверно. В первые годы восстановительного период заниматься научно-исследовательской работой было очень трудно, а подчас и невозможно из-за общей хозяйственной разрухи, голода и других тяжелых по­следствий интервенции и гражданской войны.

В книгу Н. М. Рогаля попали и такие ошибочные сведения, как упоминание в числе учителей и настав-иикои В. К. Арсеньева, в период его обучения в юнкер­ском училище в Петербурге, профессоров Э. Ю. Петри, С. И. Руденко и Ф. К. Волкова. «Руденко и Волков на­правляли его знания в области антропологии... Его учителями и наставниками были: М. Е, Грум-Гржи-майло, профессоры Петри, Руденко, Волков... Отправ­ляясь на Дальний Востбк, Арсеньев уже обладал из­вестным запасом специальных знаний»,— сообщает Н. М. Рогаль [302,. с. 4—5]. По-видимому, автор использовал автобиографические анкеты Арсеньева 20-х годов, где указано: «Курс географии Азии про­шел под руководством известного путешественника и исследователя М. Е. Грум-Гржимайло. Изучал этно­графию под руководством проф. Петри, а антропомет­рию под руководством профессоров Руденко и Ф. К. Волкова»8. Здесь следует внести уточнение. М. Е. Грум-Гржимайло действительно преподавал гео­графию в Петербургском юнкерском- училище в пери­од обучения там Арсеньева [ЦГВИА, ф. 307, on. 1, № 4514, л. 172], лекции профессора кафедры геогра­фии и этнографии " Петербургского университета Э. Ю. Петри [115, с. 103—105] Арсеньев мог в тот пе­риод посещать в университете в качестве вольнослу­шателя, что же касается Ф. К. Волкова и С И. Руден­ко, то с ними он впервые столкнулся только зимой 1910/11 г., во время своего приезда в Петербург при посещении Этнографического отдела Русского музея, где первый был хранителем, а второй трудился над описанием коллекций. Ранее Арсеньев не мог с ними общаться, так как Ф. К. Волков с 1879 по 1905 г. на­ходился в эмиграции в Париже [157, с. 215—216], а С. И. Руденко (1885—1969), будучи на 13 лет моло­же Арсеньева, сам обучался в университете в 900-х годах и, естественно, не мог быть профессором в 90-е

8 Автобиографические анкеты В. К. Адсеньева хранятся в АГО в личном фонде путешественника, в ЛОА АН СССР и в ряде других архивов и учреждений. Одна из анкет опубликована М. К. Азадов-ск'им (см. (104, с. 233—237]).

33

годы [155, с. 91—93]. Из личной беседы с С. И. Руден-ко в 1962 г. автору настоящего издания удалось выяс­нить, что в 1924—1925 гг. В. К- Арсеньев советовался с ним по отдельным вопросам антропометрии9.

У Н. М. Рогаля встречаются и другие фактические ошибки, но здесь представлены те из них, которые в литературе об Арсеньеве до сих'пор кочуют из рабо­ты в работу. -

Интерес все возрастает

Со времени выхода шеститомного и двухтомного собраний сочинений В. К. Арсеньева, а также книг Н. Е. Кабанова и Н. М. Рогаля интерес к арсеньевской теме возрастает с каждым годом. Массовыми тиражами переиздаются книги Арсеньева на русском и других языках народов нашей страны и зарубежных стран, а работы о нем печатаются ежегодно до сего времени (исключение составляет только 1953 г., но, возможно, и в этом году не было «пропуска», а что-то ускользну­ло от нашего внимания).

Кроме переиздания опубликованных книг В. К. Ар­сеньева с этого времени все чаще появляются в печати вновь найденные его работы, остававшиеся в рукописи, а также материалы из эпистолярного наследия, воспо­минания о нем, обзоры отдельных групп документов, связанных с его жизнью и деятельностью. Все это рас­ширяло круг источников и способствовало накоплению и углублению знаний [131, с. 181 — 189; 134, № 1, с. 161—163; № 2, с. 164—174; 179; 193, с. 19—36; 207, с. 26—29; 208, с. 284—300; 259, с. 329—338; 281, с. 50— 62; 282, с. 123—127; 325, с. 31—40; 352].

Большое число статей и материалов о В. К. Ар­сеньеве было напечатано в памятные даты: к 20-й (1950), 25-й (1955), 30-й (1960), 35-й (1965) годовщи­нам со дня смерти и к 90-летию со дня рождения (1962), а особенно много к 100-летию со дня рождения (1972), которое широко отмечалось. В праздновании

8 Об этом имеются сведения и в письме В. К. Арсеньева к С. И. Руденко от 21 сентября 1929 г.: «До известной степени Вы являетесь моим руководителем по антропологии, когда я впервые стал знакомиться с методами антропометрических измерений живы людей»,— писал он, обращаясь с просьбой дать отзыв на некоторые из своих работ [ЛОА, ф. 1004, оц. \, № 300, л, 1 об.].

34

100-летнего юбилея приняли участие многие совет­ские, партийные и научные учреждения, центральная и местная печать, широкие «руги общественности.

В 1954 г. в Ленинграде была защищена кандидат­ская диссертация преподавательницей средней школы В. К. Путоловой на тему «В. К. Арсеньев и его литера­турная деятельность» [298]. Это была первая работа, i'lii'iuiu]ibiio посвященная художественному творчеству Арсеньеве. В ней дан краткий обзор литературы об Арсеньеве. Автор сделала попытку монографического изучения жизненного и творческого пути В. К. Арсенье-ви как художника-исследователя и писателя-патриота, определив жанровую природу его основных книг как очерка-путешествия, занимающего в русской литерату­ре особое место . и восходящего своими традициями « путевым очеркам реалистического направления, дан­ного А. И. Радищевым в «Путешествии из Петербурга к Москву» и А. С. Пушкиным в «Путешествии в Ар-арум», затем подхваченного И. А. Гончаровым во «Фре­гате „Паллада"». В работе В. К. Путоловой есть ряд спорных положений, но, поскольку в нашу задачу не входит раскрытие темы «Арсеньев-писатель», мы оста­навливаться на них не будем и коснемся лишь биогра­фической части ее работы.

В. К. Путилова использовала в своей работе основ­ные труды о В. К. Арсеньеве —Ф. Ф. Аристова, Н. Е. Кабанова, Н. М. Рогаля, повторив их ошибки, и шеститомное собрание сочинений путешественника,. а также архивные материалы о нем, хранящиеся в Ар­хиве Академии наук и в Архиве Географического об­щества СССР. «К сожалению, мы не могли осущест­вить поездку во Владивосток для изучения архива Ар­сеньева»,— указывает она во введении к своей дис­сертации. В биографическом очерке ею впервые под­робно был рассмотрен вопрос об условиях исследова­тельской работы Арсеньева на окраине царской Рос­сии, о его отношениях с царским сатрапом, приамур­ским генерал-губернатором Н. Л. Гондатти, всячески препятствовавшим научным начинаниям Арсеньева. Однако здесь она допускает ошибки. По ее мнению, Арсеньев впервые приступил к своей литературной ра­боте только в 1914 г., фактически же, как сообщает сам автор Л. Я. Штернбергу в письме от 21 июля 1910 г., работа над книгой «По Уссурийскому краю» была им начата в 1910 г. [104, с. 215]. Далее указыва­

207

ется, что «Гондатти решил избавиться от беспокойного ученого. И в 1915 г. Арсеньева отправляют на фронт» [298, с. 46]. В действительности это произошло в 1917 г., в период Временного правительства, а Гондатти к тому времени уже эмигрировал в Харбин [221, с. 184].

В главе 3, давая краткий обзор: художественных произведений В. К. Арсеньева, В. К. Путолова совер­шенно не касается их творческой истории и в ряде слу чаев сообщает неверные сведения о времени их напи­сания.'Например, книгу «Сквозь тайгу» она считает «последней» 10, в то время как последней является кни-1 га «В горах Сихотэ-Алиня», которую Арсеньев писал до конца жизни, но так и не успел закончить. Непра--вильно трактуются как самостоятельные и как не свя­занные друг с другом книги «В дебрях Уссурийского края» и «Дерсу Узала». «Книга „В дебрях Уссурийского края" охватывает события 1902—1907 гг.,— пишет Пу толова.— Путешествие 1907 г., повторяющее предыду-,. щее, отражено в книге ?,Дереу Узала-'; заканчивающей­ся описанием трагической гибели Дерсу» [298, с. 146— 147]. Арсеньев по этому поводу в письме В. Г. Богора-зу от 19 января 1928 г. указывал: «„В дебрях Уссурий­ского края" есть сокращенная переработке двух книг: 1) „По Уссурийскому краю" и 2) „Дерсу Узала". Вот почему именно их я Вам и посылаю. Они хуже изданы, но богаче содержанием» [ЛОА, ф. 250, оп. 4, № 18, л. 1]. В своих письмах в издательство «Молодая гвар­дия» Арсеньев настаивает на переиздании именно, первых двух книг, а не «В дебрях Уссурийского края», которую называет «школьным», «детским» вариантом тех книг. При этом он подчеркивает, что издательство «Книжное дело», печатая книгу «В дебрях Уссурийско­го края», без его ведома выпускало целые абзацы и даже страницы, не ааботилось сгладить переход от одной мысли к другой.' «Мало того,— продолжает Ар­сеньев,—вместо выпускаемых абзацев какой-то неведо­мый мне гражданин по поручению „Книжного де'ла" вставлял мостики совершенно безграмотно... Такое бес­церемонное обращение с чужой книгой иллюстрирует невнимание к читателю... Меня это даже как-то рас­строило, потому что лицо, дозволившее себе такое от­ношение к моей рукописи, спряталось за моей фамилией

10 В машинописном экземпляре готовой к печати рукописи кни­ги «Сквозь тайгу» имеется дата и подпись автора- «25 декабря 1928 г. В. Арсеньев» [АГО, ф. В. К- Арсеньева, on. I, № 34].

36

[АГО, ф. ВКА, вн. 2, № 15. лиеты не нумерова­ны] . В свете этого высказывания В. К. Арсеньева ста­новится очевидным и такой недостаток работы В. К. Пу-таловой, как выбор издания: при литературоведческом мнализе творчества Арсеньева она опирается не на первые «здания книг «По Уссурийскому краю» и «Дер­су Узала», а на книгу «В дебрях Уссурийского края», вышедшую в Москве в 1952 г. шестым изданием. Ыа-укилько опрометчив такой выбор, можно судить по той характеристике, которую дает Н. Е. Кабанов посмерт­ным изданиям книг Ь. К. Арсеньева: «После его смерти книги переиздавались без всякого соблюдения тождест­ва с оригиналом» [175, с. 5—6]. Книга «В горах Сихо-тв-Алини» рассматривается В. К. Путоловой вне вся­кой сияэн с книгами «По Уссурийскому краю» и «Дер­су Узала». По-видимому, о том, что фактически все три Книги являются одним -произведением — трилогией, ей даже и МЫСЛЬ Не пришла, хотя содержание книг, сама их логика, идейная и тематическая общность, стиль — все указывает на это, Арсеньев & своих письмах Н. Ь. Михайлову и М. К. Азадовскому указывал, что книга «В горах Сихотэ-Алиня» является продолжением «Дерсу Узала» [РФ ГЛМ, ф. 37, оф. 4807/1-7, листы не нумерованы; 104, с. 237—238].

Прослеживая традиционную связь художественного творчества Арсеньева с русской классической литерату­рой, Путолова утверждает, что он «учился художест­венному мастерству у лучших классиков русской лите­ратуры: Гоголя, Тургенева, С. Т. Аксакова, Короленко, Чехова» [298, с. 269]. С этим утверждением нельзя не согласиться но следует добавить, что круг «учителей» в действительности был намного шире: в фонде В. К. Арсеньева имеются его собственноручные недати­рованные выписки из произведений русских и иностран­ных писателей, и ученый (И. С, Тургенева, А. П. Чехо­ва, А. М. Горького, А. И. Куприна, Л. Н. Андреева, М. М. Пришвина, Ч. Диккенса, Ф. Купера, Г. Мопас­сана, А. Брема, Ф. Мариета, Ж- Боса-Рони, К. Фаррера и др.) по темам — «Дождь-буря», «Море», «Лунная Н'очь», «Летняя ночь», «Огонь», «Птицы», «Утро» и др. Как видим, более всего В. К. Арсеньева интересовали вопросы, связанные с описанием природы, ее явлений. - Выпнск-и сделаны по старой и новой орфографии, сле­довательно, В- К. Арсеньев не переставал учиться ху­дожественному мастерству и в последнее десятилетие

37

бвоей жизни [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 102, листы не ну мерованы]. Кстати, среди выписок встречаются отрыв­ки из книг Н. М. Пржевальского «Путешествие в Уссу­рийский- край...» [292] и С. В. Максимова «На Во­стоке». [225] — непосредственных предшественников В. К. Арсеньева, оставивших путевые записки своих пу­тешествий по Уссурийскому краю.

Несмотря на указанные недостатки, работа В. К. Путоловой хотя и не дала новых биографических сведений, но своими выводами о преемственной связи научно-художественных произведений В. К.. Арсеньева с русской художественной и очерковой литературой, о самобытности его творческой манеры, явившейся но­вой ступенью в развитии жанра реалистического путе­вого очерка, о принадлежности арсеньевских книг в равной степени и к научной, и к художественной ли­тературе явилась определенным вкладом в изучение В. К. Арсеньева-писателя. В. К- Путолова с полной ясностью сделала вывод о том, что Дерсу Узала — обобщенный художественный образ (об этом до нее вы­сказывались только смутные догадки), прототипом которого послужило реальное лицо, а о том, что дру­гой главный герой арсеньевских книг — автор-путеше­ственник тоже является в известной мере обобщенным литературным образом, до нее никто еще не говорил.

Тема «Арееньев-писатель» в последующие годы не­однократно привлекала внимание советских исследова­телей [33; 104; 145, с. 176; 153; 199, с. 53—77; 200; 201; 297, с. 169—248; 305; 329, с. 128—149; 354, с. 30—31; 355, с. 73—76; 356, с. 95—108; 371, с. 83—85, 89—92]. Каждый автор по-своему пытается проникнуть в тайну арсеньевского художественного творчества, определить его место в советской литературе, раскрыть своеобра­зие его литературного таланта, показать широкую па­литру изобразительных средств. При всей неравно значности и разнородности этих работ есть у них одна общая черта — сочетание влюбленности авторов в кни­ги Арсеньева с объективным критическим анализом их содержания. Среди этих многочисленных работ осо­бенно выделяются глубиной содержания, широтой освещаемых вопросов, важностью выводов, наличием обзоров литературы об Арсеньеве книга М. К. Азадов-ского, работы В. Г. Пузырева и И. С. Кузьмичева. Все эти авторы — профессиональные литературоведы. И. С. Кузьмичевым в 1978 г. была защищена диссерта-

38

ции на степень кандидата филологических наук по те­ме «П. К. Арсеньев —писатель» [201].

Из рнбот общего характера, т. е. посвященных жиз­ни н деятельности В. К. Арсеньева в целом, обращает ни себя внимание небольшая, научно-популярная бро­шюра Г. В, Карпова, написанная хорошим, литератур­ным шиком |183]. Каких-либо новых сведений или ма-И'рммлии пин не содержит (за исключением цитат из двух инеем В, К. Арсеньева Д. Н. Анучину), но читает­ся с большим интересом. Недостатком ее является ппптореиие ошибок Ф. Ф. Аристова, работой которого автор безусловно пользовался.

В 1975 г. шпором этих строк была защищена дис­сертации на степень кандидата исторических наук «В. К, Арсеньеп — исследователь этнографии народов Дальнего Востока (Историографический и источнико­ведческий аспект)» [334].

Споры о жанре книг В. К. Арсеньева

Большое значение для оценки Арсеньева-писателя имеют высказывания М. М. Пришвина и К. Г. Паустов­ского. Еще при жизни Арсеньева Пришвин писал в сво­ей книге «Журавлиная родина»: «Свою первую книгу этнографическую „В краю непуганых птиц" я писал, не имея никакого опыта в словесном искусстве... Ко­гда судьба привела в мою комнату В. К. Арсеньева, автора замечательной книги „В дебрях Уссурийского края", и я узнал от него, что он не думал о литерату­ре, а писал книгу строго по своим дневникам, я по­нял... недостижимое мне 'теперь значение наивности своей первой книги. И я не сомневаюсь теперь, что, ес­ли бы не среда, заманившая меня в искусство слова самого по себе, я мало-помалу создал бы книгу, подоб­ную арсеньевской, где поэт до последней творческой капли крови растворился в изображаемом мире» [294, т. 4, с. 343].

.В другой своей книге, «Моя страна», Пришвин сно­ва говорит о творчестве Арсеньева. «Все мы так любим праздничные книги, написанные тружениками науки. Сколько таких замечательных книг, полных поэзии целомудренной и действительной, вышло из-под их пе­ра. Я назову из этих книг только одну... Это всем изве­дшая книга В. К. Арсеньева „В дебрях Уссурийского

39

края". Вот эта книга и меня увлекла в дебри Уссурий­ского края, и я оттуда привез свой „Жень-шень"» [294, т. 4, с. 700—701].

С последним высказыванием Пришвина вполне «к гласуются и слова, принадлежащие К. Г. Паустовско­му: «У нас были и есть великолепные ученые-поэты, такие, как Тимирязев, Ключевйкйй, Кайтородов, "Фер­сман, Обручев, Пржевалдакий, Арсеньев, Мензбир» [270, с. 12]. '

В приведенных отрывках речь идет, по существу, о жанре книг Арсеньева. И Пришвин, и Паустовский видят в Арсеньеве «ученого-поэта».

С поразительной силой и мастерством воссоздает „образ В. К. Арсеньева, бесстрашного путешественника, этнографа-гуманиста и писателя, М. К. Ааадовсвдй в работе «В. К. Арсеньев — путешественник и писатель» [34, с. 7—72] которая имеет отчасти/ полемический характер: автор дает отповедь всем, кто пытался све­сти значение книг Арсеньева к «охотничьей беллетри­стике», и вслед за Н. Е. Кабановым и В. Л. Комарову справедливо и горячо отстаивает их почетное место как в художественной, таи ив научной литературе, называя эти книги «в буквальном смрсде анциклойеди-ей дальневосточной природы» [-34, с. 52], а их автора — продолжателем литературной традиции Н. М. Пржевальского. Подчеркивая своеобразие писа­тельской манеры, Арсеньева, в которой «так счастливо, сочетались органически и неразрывно исследователь ' и художник» [34, с. 41], М. К. Азадшсашй протестует я против отнесения книг Арсеньева только к произведени­ям литературно-художественным [34, с. 42], 'считая их

11 Работа М. К. Азядовского была написана в 1951—1952 тт., но издана уже после смерти автора. В ней помещены выявленное Азадовским в газете «Приамурье» первые публикации очерков из'Пу-тевых дневников В. К. Арсеньева 1908—1909 гг., не вошедшие в ше­ститомное собрание его сочинение, но частично использованные в книгах «Краткий военно-географический и военно-статйстический очерк Уссурийского края», «В горах Сихотэ-Алиня» и «Китайцы в Уссурийском крае». Азадовский сделал тщательный анализ и сопо­ставление текста очерков с перечисленными произведениями, дал об­ширную вступительную статью (имеющую самостоятельное значение и потому дважды издававшуюся отдельно [33]) и комментарии, вклю­чил в книгу ряд неопубликованных писем путешественника и его послужной список, относящийся к 1926 г.

М. К. Азадовский был лично знаком с Арсеньевым с 1913 г., вел с ним дружескую переписку, поэтому смог сообщить интересней­шие сведения.

«безусловно памятниками научной литературы, почему они должны рассматриваться и изучаться как тако­вые» [34, с. 61]. Определяя, таким образом, природу и характер арсеньевских книг, он приходит к выводу, что В. К. Арсеньев занимает исключительное, единст­венное и неповторимое полвжение и в художественной, и id этнографической литературе, являясь писателем-атиогрифом [34, с. 62].

В 'противоположность М. К. Азадовскому В. Г. Пу­зырев считает, что в книгах «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» беллетристическая форма повествова­ния «преобладает над научным изложением» [297, С. 202] и что «было бы натяжкой относить их к науч­ным сочинениям. В основном они — литературно-худо­жественные, беллетристические произведения. Вместе с тем в них нельзя не заметить научно-этнографической окрашенности, научных форм подачи материала» [297, с. 183]. Иными словами, В. Г. Пузырев вслед за

A. А. Фадеевым [343, с. 543—544], И. Машуковым [230], В. Лидиным [217, 1957, с. 69] безоговорочно включает Арсеньева в число художников слота и имен­но под этим углом зрения рассматривает вопросы, связанные с оценкой и определением места в советской литературе главных арсеньевских книг. Решая пробле­му традиций и преемственности творчества Арсеньева, Пузырев видит его главную заслугу в том, что он «обо­гатил сложившийся во II половине XIX века жанр очеркачпутешествия... и талантливо продолжил работу, начатую Н. Карамзиным („Письма русского путешест­венника") и продолженную И. Гончаровым, А. Чехо­вым и Н. ГарНным-Михайловским» [297, с. 199].

На этом разнобой в определении жанра книг

B. К. Арсеньева не исчерпывается. Существует третья, «нейтральная» точка зрения, приверженцы которой 'считают Арсеньеява одновременно « писателем, и уче-ным, а его произведения в равной мере принадлежащи­ми и науке, и литературе (В.' К. Путолова [298], Е. Д. Петряев [282; 286], Г. В. Карпов [183],, И. С. Кузьмичев [199; 200; 201]). Этот взгляд вполне

'согласуется со взглядом А. М. Горького (вспомним его -крылатую фразу: «Вам удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера...»).Так,в статье И. С. Кузь-мичева указывается на «органическую двойственность» книг В. К. Арсеньева, в которых «естественно сочета­ется методология исследователя-натуралиста, прежде

207

всего в этнографическом аспекте, со способностью ав­тора к / художественному воплощению человеческого характера», а «грань между научным и художествен­ным познанием не всегда наглядно определима», так как «произведения этого жанра сплошь и рядом пред­ставляют собой такое единство, такой сплав... где дей­ствуют законы не „механического", а „химического" порядка» [199, с. 71]. В. К. Арсеньев, по мнению И. С Кузьмичева, не только писатель-этнограф с ярко выраженным художественным дарованием, он — писа­тель по самой своей природе, его интерес к человеку \не ограничивался этнографическим любопытством, а «перерастал в неизмеримо большее — в писательскую заинтересованность людьми вообще» [199, е. 61].

Рассмотренные здесь работы литературоведов до­статочно полно и глубоко освещают проблему художе­ственного творчества В. К. Арсеньева и в целом ре­шают ее на высоком научном уровне. Но есть в них и некоторые фактические ошибки. Неверно, например, у М. К. Азадовского указано [104, с. 275], что Первым публичным выступлением путешественника в Петербур­ге был доклад в РГО 18 марта 1911 г. об удэгейцах. Первым его выступлением в РГО был доклад «Китай­цы в Уссурийском крае» 25 февраля 1911 г. М. К. Аза-довский ошибается, когда утверждает, что элементы беллетризации присутствуют только iB позднейших про­изведениях В. К. Арсеньева, главным образом в книге «В горах Сихотэ-Алиня» и в предназначенных для ли­тературных альманахов очерках и этюдах [104, с. 63]. Выше уже отмечалось, что в первой научно-художест­венной книге «По Уссурийскому краю» имеются белле-тризующие моменты (первая встреча с Дерсу Узала, пурга на оз. Ханка и другие эпизоды). Кроме того, М. К.1 Азадовокий неправильно считает последней кни­гой В. К. Арсеньева «Сквозь тайгу», а не в «В горах Сихотэ-Алиня» [104, с. 64].

У В. Г. Пузырева ошибочно назван 1895 г. (вместо 1900 г.) датой перевода В. К. Арсеньева на Дальний Восток [297, с. 181], несколько преувеличены познания путешественника в языках: якобы он «безукоризненно владел иностранными языками Европы (английский, немецкий, французский), знал латынь и, что особенно важно, в совершенстве изучил китайский и удэгей­ский языки» [297, с. 238]. В действительности познания эти были более чем скромными. В автобиографической

207

анкете от 21 марта 1925 г. против графы «Какими язы­ками владеет» В. К. Арсеньев указал: «Удэхейским (тунгусским) и китайским» [ЦГА РСФСР _ ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 117]. Однако знание и' этих языков было довольно относительным. В работах Ар­сеньева имеются примечания, свидетельствующие о том, что пи пользовался услугами переводчиков китай­ского H.ii[iKii ГТ. В. Шкуркина, Е. А. Федорова и А. А. Шилыписова [57, с. 2].

Неточные сведения сообщает В. Г. Пузырев о пер­воначальном замысле книг «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узяла», о котором сам В. К. Арсеньев пишет Л. Я. Штернбергу 21 июля 1910 г.: «Первую часть я думаю написать исключительно в научно-литератур­ном духе... Вторая часть чисто научная» [ЛОА, ф. 282, оп. 2, № 20, л. 5—6]. В. Г. Пузырев считает, что под «чисто научной» частью подразумевалось этно­графическое исследование об орочах-удэге [297, с. 210]. Заблуждение В. Г. Пузырева легко рассеивается дру­гим письмом Арсеньева от 20 июля 1910 г. к А. М. Ива­нову: «Через два года выйдет в свет мое „По Уссурий­скому краю" в двух томах. Первый том будет заклю­чать и себе описание путешествия, наши приключения, гсогрпфб статистические описания и затем все, что касается жизни и быта наших инородцев—орочей гллппым образом. Этот том будет научно-литератур­ный. Второй том будет чисто научный. Туда войдут зоология, ботаника, метеорология, астрономия и геоло­гия» [ЦГАЛИ, ф. 1014, on. 1, № 24, л. 2].

В. Г. Пузырев, позаимствовав неправильные сведе­ния, вероятно, из книги Г. Г. Пермякова «Тропой женьшеня», сообщает: «Первое издание книги „В деб­рях Уссурийского края" вышло в 1917 г. малым тира­жом, к тому же оно было целиком утрачено в дни фев­ральской революции. В годы засилья интервенции на Дальнем Востоке писатель предпринимает второе издание на свои средства (1921). Лишь третье издание этой книги (1926) обратило внимание журналов и га­зет» [277, с. 180]. Ниже, при разборе книги Г. Г. Пер-мякбва, читатель найдет аргументы, позволяющие усомниться в том, что в 1917 т. вышло первое издание книги Арсеньева «По Уссурийскому краю», условно на­званной В. Г. Пузыревьгм «В дебрях Уссурийского края».

Представляется спорном и другое утверждение

43

В. Г.4 Пузырена, будто бы «окрыленный успехом» третьего издания книги «В дебрях Уссурийского края» (1926), Арсеньев «всерьез обращается к жанру худо­жественного очерка и создает целый ряд небольших произведений-очерков новеллистического плана» [297 с. 211]. Дело в том, что к наотсанига художественных очерков Арсеньев приступил задолго до выхода в све/г упомянутой книги, действительно вышедшей в 1926 р„ но, если быть точным, не третьим, а первым изданием (см. с. 265 настоящего издания). «Я закончил свой большую работу „По Уссурийскому краю" в двух то­мах (848 с.|. Кроме того, у меня есть несколько от­дельных рассказов, написанных для юношества. Хоте­лось бы поместить их в какой-либо журнал... Таких рассказов у меня шесть»,— сообщал Владимир Клав-диевич 28 января 1917 г. в письме к Д. Н. АнучИргу [134, с. 187]. К сожалению, названия рассказов в лйсь-ме не приведены, поэтому ничего другого оказать о них не представляется возможным. Остается "предположить, что впервые опубликованные в шеститомнике (Влади­восток) шесть рассказов являются теми самыми о ко­торых Арсеньев упоминал в письме Авучяву.

Публикация мемуаров о В. К. Арсеяьеве

В советский период в разные годы было напечата­но немало интересных и достоверных в своей основе воспоминаний лиц, знавших В. К. Арсеньева лично. Среди них М. К. Аза'довский [1041, Н. Е. Кабанов [175: 179], В. Г. Финк [348], В. Г. Лидия [217], М. Л. Поляновский [291], А. А, Литвинов [218; 2191, а также А. И. Мерзляков [235], В. Бакуменко [111], А. Нефедьев [252] и др. А начиная с 1959 г. в местной и затем в центральной печати публиковались статьи, заметки, материалы Г. Г. Пермяков а [272; 273; 274], , оснбванные главным образом на переработанных им вос­поминаниях родственников, друзей и знакомых ггутеше-ственника. Г. Г. Пермяков проделал огромую кропот­ливую работу, собрав драгоценные свидетельства знав­ших Арсеньева людей. Многих из них ныне уже нет в живых. Он первый обратил _ внимание на завись в дневнике Арсеньева об истинной дате его встречи с Дерсу Узала. Число публикаций Пермякова велико, по качество оставляет желать много лучшего. Главный

ИХ недостаток — некритическое отношение автора к источникам мемуарного характера. Отсюда пройстека-РТ большое число неверных сведений, выводов, сужде­ний, Часть своих публикаций Пермяков объединил [ книгу «Тропой женьшеня», изданную в Хабаровске 1 1965 г. [277] и обсуждавшуюся на заседании Москов­ского филиала Географического общества СССР и Швб г,, гд§ она была признана не отвечающей тре-бонйИНЯ'М, предъявляемым к подобного рода публика­циям [324, с. 14]. Как в этой книге, так и в других СЮИх работах Пермяков допустил ряд существенных ОШгбок, поэтому, несмотря на известную новизну его Штерна л он, использовать эти публикации можно толь­ко с большой осторожностью, проверяя их другими ис­точники ми. Вольный пересказ воспоминаний разных лиц, случайный отбор материала, отсутствие коммента­рии к публикуемым текстам — характерный прием ра­боты Пермикопн,

Прнюдить полный перечень фактических ошибок -Шрмякова нет необходимости, ограничимся указанием на важнейшие из них. Так, в книге «Тропой женьшеня» приподятся сведения о деде В. К. Арсеньева "со сторо­ны отив, Аштор называет его Богданом Корнмайером, [o6pyeeiuiHM немцем, попавшим в нашу страну чуть ли не с Чудского побоища», пишет, что «был он компози­тором и n[piWM скрипачом Мариинского театра в Пе-тарбурм». О матери путешественника — Руфине Его­ровне—в книге сказано только, что она была дочерью лесника Костромской губернии и в молодости работала учительницей [277, с. 29, 30, 971,

Может 'быть, не стойло бы та"к углубляться в дебри родословной автора «Дерсу Узала», но истины ради следует сказать, что деда В. К. Арсеньева звали Федо­ром (Теодором) Ивановичем Гоппмайером (в некоторых документах —Гаппмайер, Гопмейер, Готмайер). Сведе­ний о нем сохранилось очень мало. Известно только, что он был мещанином г. Твери, умер в 1866 г. Клав­дий Федорович Арсеньев, отец путешественника, ро­дившийся 11 .марта 1848 г. в селе Алексейково Твер­ской губернии, считался незаконнорожденным сыном Ф, И. Гоппмайера и крепостной -крестьянки тверского помещика генерал-майора Николая Ивановича Лодыги­на (1790—1864) [296, с. 489]' Агряфены Филипповны (девичья фамилия ее неизвестна). В 1855 г. Аграфена Филипповна вместе с единственным семилетним сыном

44

Клавдием получила отпускную, а позднее вступила r брак с отиом своего ребенка и стала носить фамилию Гоппмайер. Клавдий Федорович по беспечности отца не был усыновлен и до конца жизни остался Арсенье-вым. Эту фамилию он получил при крещении. В силу тогдашнего обычая незаконнорожденным детям при­сваивалась фамилия крестного отца. Крестным отцом Клавдия Федоровича был дворовый человек помещика Лодыгина Арсений Тимофеев сын, не имевший фами­лии, поэтому Клавдий получил фамилию по его имени. В 1869 г. Клавдий Федорович Арсеньев был приписан к мещанскому сословию по ходатайству своей матери, вдовы мещанина г. Твери Ф. И. Гопимайера [ГАКО, ф. 21, on. 1, № 4420, л. 5—8 об; подробнее см.: 132, 4891.

Мать Арсеньева — Руфина Егоровна Арсеньева (до замужества Кашлачева)—была дочерью «вольноотпу­щенного г-жи Немчиновой» [ЛГИА, ф. 19, оп. 114, № 358, л. 15], т. е. бывшего крепостного крестьяиина, впоследствии работавшего в лесничестве, находившем­ся, по-видимому, на стыке Нижегородской и Костром­ской губерний. Сведения о том, что она была сельской учительницей, сомнительны. По воспоминаниям сестры путешественника В. К. Богдановой, Руфина Егоровна, будучи уже замужем, некоторое время держала в Пе­тербурге маленькую швейную мастерскую, где кроме нее работали еще две женщины — М. М. Хлопонина и М. П. Алексеева [27. собр. А. И. Тарасовой].

Как утверждает Г. Пермяков, Арсеньев «сотрудни­чал в Географическом обществе еще с Польши. Реко­мендации ему дал Г. Е. Грум-Гржимайло» [277, с. 931 Обратимся к документам. В архиве Географического общества СССР сохранились материалы о представле­нии В. К. Арсеньева в действительные члены общества. Избрание его состоялось 28 января 1909 г. (а из Польши он уехал в 1900 г.), рекомендовали Арсеньева секретарь Русского географического общества А. А. До­стоевский и действительный член этого общества рот­мистр А. Н. Гудзенко. проживавший в Хабаровске [АГО, ф. 1-1909, on. 1, № 4. с. 1].

Экспедицию В. К- Арсеньева 1911 г. в среднюю при­брежную часть Уссурийского края Г. Г. Пермяков на­зывает «Сучанской» [277, с. 36] и указывает, что нача­лась она весной. Эти сведения неверны. В 1911 г. Ар-гньев выступил в экспедицию 20 июня и на р. Сучане

46

не был (ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, ои. 1, № 716, л.7]. Утверждение Пермякова в том, что 'среди участников этой экспедиции был брат путешественника, А. К. Ар­сеньев, документами не подтверждается. А. К. Арсеньев участвовал в экспедиции 1912 г. [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 130].

Иснерпо сшбщение Г. Пермякова о том, что «п 1910 г., когда положение русской армии ухудшает­ся, Арсеньев идет добровольцем на фронт» [275]. Вла­димир Клавдиевич отрицательно относился к империа­листической войне и понимал ее антинародный харак­тер, ее напрасные, бессмысленные жертвы. Узнав о том, что известный путешественник П. К. Козлов мобилизо­ван, Арсеньев писал ему 1 августа 1915 г.: «Берегите себя на войне! Ваша жизнь для нас дорога. Полковни­ков много, а П. К. Козлов один: полковника найдут кем заменить, а Козлова не заменят» (цит. по [257, с. 193]). Как уже указывалось выше, Арсеньев был мобилизован и отправлен на фронт весной 1917 г., но по ходатайству научных учреждений страны был воз­вращен с шути, уопев доехать только до Ачинска.

Сомнительны с точки зрения достоверности и сведе­ния относительно времени окончания работы В. К. Ар­сеньева над книгами «По Уссурийскому краю» и «Дер-су Узала» и о первом появлении их в печати. По утвер­ждению Пермякова, точная дата завершения книг — начало июля 1916 г., а выход в свет—1916 г. в Петро­граде, после чего книги якобы были изъяты революци­онной цензурой из-за монархического посвящения их цесаревичу Кириллу, сделанного не автором, а ультра­монархическим издателем [277,'с. 132]. Эти сведения, заимствованные Пермяковым из воспоминаний первой жены и сына путешественника, никакими документами и фактами пока не подтверждаются. Кроме того, в них обращает на себя внимание неправильное указа­ние имени цесаревича: как известно, сына Николая II звали Алексеем, а не Кириллом.

В 1920 г. в г. Никольске-Уосурийском были напеча­таны отдельным изданием два рассказа из упомянутых книг, в предисловии к которым близкий знакомый В. К. Арсеньева — А.З.Федоров писал: «Рассказы... предлагаемые читателям... являются отрывками из большой, еще не опубликованной (разрядка моя.—Л. Т.) работы В. К. Арсеньева... Ввиду того что опубликование указанной работы несколько задержит -

207

ся по условиям переживаемого момента, автор любез­но изъявил согласие на «здание Южно-Уссурийским отделением Приамурского отдела Русского географиче­ского общества ряда отрывков, имеющих самостоятель­ное значение» [345, с. V]. А вот что писал сам В. К. Арсеньевна 1921 г. в предисловии к первому изда­нию книги «По Уссурийскому краю»: «К 1917 году к печати были готовы... книги:' 1) „По Уссурийскому краю", 2) „Дерсу Узала"» [100, т. 2, с. XX], а в преди­словии ко второму изданию книги «Дерсу Узала»: «Впервые (разрядка моя.—Л. Т.) книга эта была напечатана в мае 1923 г. и получила распространение только на Дальнем Востоке [100, т. 2, с. XXII]., Написанное П. В. Шкуркиным «Необходимое предуве-' домление» к книге «По Уссурийскому краю» датиро­вано 20 марта 1917 г. В каталогах важнейших библио­тек страны также нет сведений об издании 1916 г. Сейчас трудно сказать, было ли действительно первое издание книг Арсеньева в 1916-г., но воспоминания его лизкйх на этот счет, возможно, имеют под собой акое-то 'реальное основание. Не исключено, что даль­нейшие поиски позволят Дать- более определенный от­вет на этот вопрос. '

Что касается даты окончания работы над книгами, то правильнее будет считать не июль 1915 г., как ука­зывает Пермяков, а начало 1917 г. Об этом свидетель­ствуют письма Арсеньева. Впервые об окончании рабо­ты над книгами он сообщил В. Л. Комарову в письме от 3 июня 1915 г.12: «Я только что закончил свой большой труд „По Уссурийскому краю" — физико-гео­графическое описание пройденных маршрутов, но не могу пустить в печать, пока не проредактирую все то, что касается растительности» [104) с. 239], затем в письме к А. А. Емельянову от 9 апреля 1916 г.! «Сам лично занимаюсь литературой и только что закончил свой большой труд» [100, т. 6, с. 251], в письме Л. Я. Штернбергу от 7 октября 1916 г.: «Не могу при­ступить к печатанью.своей работы 800 с. (она совер­шенно готова), из-за бумажного голода придется Печа­тать на будущий год» [104, с. 227], в письме С. М. Ши-рокогорову от 17 декабря 1916 т.: «Моя большая рабо­та (838 с.) закончена. Корректирую ее последний раз

"В публикацию М. К. Азадовекого вкралась опечатка: 3 июля {104, с. 239] вместо 3 июня {ЛОА, ф. 277, оп. 2, № 24, л. 1].

48

й подбираю фотографии» [ЛОА, ф. 142, оп. % Ш'ЛМ, Л. 7] и, наконец, в письме Д. Н. Анучину от 28 января 1917 г.: «Я закончил свою большую работу „По Уссу­рийскому краю" в двух томах (в общей сложности 848 с). Хочу печатать теперь же. Затруднения только возникают из-за бумаги» [131, с. 187]. Из этих писем видно, что работа над книгами шла вплоть до 28 янва­ри 1917 г. и объем ее увеличивался (сначала 800 е., потом 838 ]c. и п результате 848 с). . .

Требует проверки сообщение Пермякова о том, что во Владивостоке Лрсеньев лично встречался, с Сергеем Лазо и с юным «белоголовым Сашей Фадеевым», так как ни в литературе, ни в архивах, ни в устных воспо­минаниях лиц ближайшего окружения В. К. Арсеньева подобных сведений не встречалось. И только из книги писателя С. М. Бытового, где приведен отрывок рас­сказа А. А. Фадеева о себе, узнаем, что А. А. Фадеев однажды видел В. К. Арсеньева в Хабаровском музее В 1913 г., но лично знаком с ним не был [126, с. 51-52].

Сообщая о поездке В. К. Арсеньева в Японию, [. Пермяков пишет, что «в 1926 г. Арсеньев и акад. Л. С. Берг представляют СССР на. Тихоокеан-. оком конгрессе ученых в Токио» [257]. В действитель­ности Арсеньев, в отличие от акад. Л. С. Берга, ие был На конгрессе, а ездил в Японию годом позже, в октяб-v ре —ноябре 1927 г., от Дальневосточного университета на экскурсию, в которой акад. Л. С. Берг не принимал участия [АГО, ф. ВКА, оп. 2, №14, л. 1-61; 391, 1928, № 2, с. 98].

Более краткий и видоизмененный вариант воспо-минаний родных путешественника, где наряду с новы­ми и весьма интересными данными содержится боль­шое число серьезных фактических ошибок, Г. Г. Пер-i мяков опубликовал в 1983 т. Особенно характерны здесь всякого рода преувеличения. Так, утверждается, что Арсеньев знал польский и корейский языки, что ушел в отставку полковником, а не подполковникам, что «после экспедиций 1906—1910 гг. ученый мир Дальнего Востока, а затем й всей России называет 'Владимира Клавдиевича Колумбом дальневосточных ;Альп» [280, с. 291, 294, 299] и т. п. Думается, "что «ученый мир всей России» в тот период редко прибегал к столь ассоциативной и броской фразеологии.

49

В. К. Арсеньев и А. М. Горький

Несколько путаные сведения имеются в литературе о связи В. К. Арсеньева с А. М. Горьким. По одним данным, А. М. Горький впервые написал В. К. Ар-сеньеву в ответ на присланную ему самим путешест­венником книгу «В дебрях Уссурийского края» [149, с. 141; 220, с. 350, примеч. 8], по другим —на книгу «Дерсу Узала» [161, с. 62]. Один автор утверждает, что книга «В дебрях Уссурийского края» была получе­на и прочитана А. М. Горьким в Сорренто в 1926 г. [339, с. 86—87], другой —в 1927 г. [187], в одной из статей сообщается о том, что первое письмо А. М. Горь­кого впервые было напечатано газетой «Комсомоль­ская правда», а затем перепечатано в газете «Красное знамя» 25 февраля 1924 г. [232, с. 210—217]. В юби­лейной статье к 100-летию В. К. Арсеньева появились и такие сведения: «Арсеньев вынашивал планы выпус­ка „Дальневосточного сборника" со статьями о крае. Эта мечта нашла горячую поддержку у А. М. Горько­го» [48, с. 214]. .

Из переписки А. М. Горького и других материалов можно установить, что 30 марта 1927 г. критик А. К. Воронский написал А. М. Горькому в Сорренто письмо, в котором советовал прочитать книгу В. К. Ар­сеньева «В дебрях Уссурийского края» (Владивосток, 1926). С такой же рекомендацией обратился к нему и М. М. Пришвин в письмах от 2 и 9 апреля 1927 г., называя книгу Арсеньева «замечательной» и «превос­ходной». А 10 апреля того же года А. М. Горький обра­щается с просьбой к М. М. Пришвину и дальневосточ­ному издательству «Книжное дело» прислать в числе нескольких других книг и книгу В. К. Арсеньева «В дебрях Уссурийского края» [216, вып. 3, с. 515— 517; 220, с. 344] и уже 17 апреля сообщает И. А. Груз­деву о впечатлении, произведенном на него этой, толь­ко что прочитанной им книгой, полученной от М. М. Пришвина [154, с. 201]. Вскоре А. М. Горького посетил президент Академии художеств П. С. Коган, в беседе с которым великий писатель высоко оценил книгу В. К. Арсеньева. Прочитав статью П. С. Когана об этой беседе [187], В. К. Арсеньев 4 января 1928 г. написал А. М. Горькому первое письмо и получил на него ответ, датированный 24 января 1928 г. Это знаме­нитое горьковское письмо («Вам удалось объединить

207

в себе Брема и Фенимора Купера...») впервые было опубликовано газетой «Красное знамя» во Владивосто­ке 25 февраля 1928 г., через месяц перепечатано «Ком­сомольской правдой» и затем многократно повторено в книгах Арсеньева и в других изданиях.

А. М. Горький в своих письмах предлагал В. К. Ар-сеньеву написать две-три статьи о современном Даль­нем Востоке для журнала «Наши достижения» и при­нять участие в создании серии сборников «Библиотека „Наших достижений"». Арсеньев обещал написать статью о руководимых им четырех экспедициях по об­следованию таежных районов в связи с прокладкой новых железных дорог, а также принять участие в ра­боте по созданию сборника о Дальнем Востоке, но успел лишь организовать ряд очерков, которые и были опубликованы в редактируемом Горьким журнале. Всего в настоящее время известно и опубликовано 5 писем и одна авторская надпись на книге «Жизнь Клима Самгина» Горького Арсеньеву за период 24 ян­варя 1928— 17 мая 1930 г. и 12 писем, 3 телеграммы и несколько авторских надписей на книгах «В дебрях Уссурийского края», «Сквозь тайгу» и др. Арсеньева Горькому за период 4 января 1928 — 6 мая 1930 г. Кроме того, Горький и Арсеньев обменялись своими фотографиями. Подлинник фотографии Алексея Макси­мовича хранится во Владивостокском краеведческом музее, куда был передан, по сведениям сотрудников музея, самим Владимиром Клавдиевичем.

Состоялась ли личная встреча В. К- Арсеньева с А. М. Гооьким?

До 1969 г. на этот вопрос имелся отрицательный ответ. М. К. Азадовский, близко знавший Арсеньева, писал: «Личной "встречи (с Горьким. — А. Т.), о кото­рой так мечтал Владимир Клавдиевич, так и не произо­шло» Г34. с. 39]. Сейчас этого утверждать нельзя, так как в 1969 т. было опубликовано письмо В. К. Арсенье­ва к М. М. Пришвину от 13 ноября 1928 г., где имеют­ся такие строки: «В Москве я виделся с А. М. Пешко­вым (Горьким). Он ангажировал меня на статью раз­мером в два листа для „Альманаха"» [295, с. 193]. В 1972 г. появилось дополнительное свидетельство В. К. Арсеньева: «Из последних моих встъеч наиболее интересным является А. М. Пешков (М. Горький), давший весьма лестный отзыв о моей книге „В дебрях Уссурийского края" и подаривший мне свой труд

51

„Клим Самгин" с авторской надписью14. Кто не зйает А. М. Горького? Это столь большая фигура, что мне о нем особенно распространяться не приходится. Я имею в виду несколько теплых писем, которые вселя­ют в меня бодрость жизни»,— писал В. К- Арсеньев в своих «Воспоминаниях», фрагменты которых опубли­ковала дочь его биографа Ф/ Ф. Аристова —Т. Ф. Ари­стова [47, с. 14]. Это высказывание Арсеньева не такое уж определенное, как первое, но все же и в нем есть, хотя и не очень ясный, намек на их личную встречу' Переписка его с А. М. Горьким, длившаяся два года (1928—1930), имела характер общения лично незна комьгх или весьма мало знакомых между собою людей.

В переписке А. М. Горького с другими лицами и в литературе 6 нем никаких сведений о его встрече с В. К. Арсеньевым обнаружить не удалось. В письмах к писательнице Н. В. Чертовой (12 января 1930 г.), к близкому знакомому В. К. Арсеньева —Ф. Д. Колалису (13 января'1931 г.), в беседе с писателем П. А. Пав­ленко. (1935 г.) А. М. Горький говорит об Арсеньеве, о его книгах и ни словом не обмолвливается о личном знакомстве с ним Г216, вып. 4, с. 51, 84, 539]. В воспо--минаниях ИИ. Халтурина, часто' сопровождавшего Арсеньева по Москве в октябре 1928 г., о встрече с Горьким также нет никаких сведений f351, с. 20—23]. Остается предположить, что В. К. Арсеньев, будучи проездом в Москве осенью 1928 г., возможно, посетил (не ранее 9 —не позднее 12 октября) 14 квартиру Горь­кого в Машкове переулке, но из-за плохого самочув­ствия Алексей Максимович, вероятно, не смог говорить с ним лично, а передал через своего секретаря повтор­ное приглашение к участию в журнале «Наши дости­жения». А может быть, Арсеньев виделся (мельком)' с Горьким И октября 1928 г. в Госиздате на Рождест­венке (ныне ул. Жданова) на последнем организацион­ном заседании редколлегии журнала «Наши достиже­ния», на котором Алексей Максимович присутствовал. Все это только предположения, ибо факт присутствия самого Арсеньева на этом заседании не установлен. Так или иначе, но этот вопрос остается открытым. _

13 Книгу «Жизнь Клима Самгина с авторской надписью В. К Ар­сеньев получил от А. М. Горького по почте.

14 Состояние здоровья А. М. Горькою в то время сильно ухуд­шилось» что принудило его 12 октября 1928 г. выехать в Сорренто (см. [400, 14.10Л928]),

Откуда берутся ошибки?

Нередко в литературе об Арсеньеве встречаю искажения-Даже таких, казалось бы, общеизвестн по энциклопедиям и справочникам сведений, как даты его жизни, специальность, время осуществления от­дельных экспедиций, основные вехи служебной и препо­давательской деятельности, годы изданий некоторых его рабрт и т. п. Приведем лишь некоторые из них. Так, вместо 1872 года рождения В. К. Арсеньева в статье В. Финка указан 1871 г. [347, с. 6], а в сборнике, по­священном 25-летию со дня освобождения Приморья от интервенции, означен 1878 г. [293, с. 79]. Дата смерти В. К. Арсеньева (4 сентября 1930 г.) в одном из некрологов значатся 5 сентября 1930 г. [214, с. 133--1341, а редакция журнала «Юный натуралист» отне­сла ее даже на 1931 г. [90, с. 9—11]," кроме того, оши­бочно указала на неопубликованность рассказа «Пти­чий базар», напечатанного еще в 1928 г. Г90, с. 35].

Дата прибытия В. К. Арсеньева на Дальний Во сток — 5 августа 1900 г.— большинством биографов да­ется неправильно: 1899 г., как было указано у Ф. Ф. Аристова, да и сам путешественник почему-то иногда указывал тот же, 1899 г. [104, с. 239]. Встреча­ются и другие даты:'А. Мельчин. например, указывает 1898 г [232, с. 211], Н. А. Навиндовский—1889 г. [241], Е. Д. Петряев —1896 г. [286, с. 229], а Н.Н. Сте­панов и А. И. Мартынов пишут, что краеведческая деятельность В. К. Арсеньева на Дальнем Востоке началась в 90-х годах [173, с. 22]. В послужном спис­ке В. К. Арсеньева четко указано, что 19 мая 1900 г. он переведен на службу в 1-й Владивостокский кре­постной пехотный полк из 4-й саперной бригады, сто­явшей под Варшавой, с 8 по 25 июля 1900 г. находился в составе благовещенского отряда- генерал-лейтенанта К Н Грибского, а 5 августа того же года прибыл во Владивосток в полк [ЦГА РСФСР ДВ, ф.р.-4412, on. 1, № 48, л. 19, 241.

Иногда Дерсу неправильно называют удэгейцем [185, с. 13], хотя он был нанайцем (гольдом). Вызыва­ет недоумение свидетельство П. П. Бордакова о_том, что его первое знакомство с Арсеньевым и с Дерсу Узала произошло в 1908 г. в Хабаровске на. квартире путешественника [281, с. 50]. Или это опечатка, или тсакое-то иное недоразумение. Ведь Бордаков, будучи

207

студентом, участвовал только в одной экспедиции Ар-сеньева —1907 г. [100, т. 2, с. XXI] и не мог, естест­венно, впервые знакомиться с ним и с Дерсу Узала в 1908 г. Дату гибели Дерсу Узала — 1908 г.— один из авторов относит на 1907 г. [170].

П. П. Бордаков неправильно датирует и экспеди­цию по маршруту Советская Гавань—Хабаровск: вме­сто 1927 г. указывает 1926 г. [281, с. 61]. Одни авторы экспедицию на Камчатку датируют или 1913 или 1919 г. [1,12, с. 456; 350, с. 482] вместо действительного 1918 г., другие — ошибочно утверждают, что по специ­альности Арсеньев был военным топографом [283, с. 10; 141, с. 22; 159, с. 346]. Известно, что Арсеньев окончил трехгодичное среднее учебное военное заведе­ние в 1895 г., а именно Петербургское пехотное юнкер­ское училище, где в то время из общеобразователь­ных предметов преподавались русский язык, матема­тика, физика, география, история и закон божий, а из специальных — тактика, воинский устав, военная топография и топографическое черчение, фортифика­ция, сведения об оружии, военная "администрация, све­дения из военно-уголовных законов [ЦГВИА, ф. 307, on. 1, № 4514, л. 166]. На военной службе, начавшейся в г. Ломже 14 февраля 1896 г. и продолжавшейся во Владивостоке с 5 августа 1900 г. и в Хабаровске с 22 декабря 1905 г., последовательно был в саперной роте для обучения саперному делу, исполнял долж­ность делопроизводителя полкового суда [ЦГВИА, ф. 409, on. 1, № 80—720/51, л. 245—248], адъютанта 1-го батальона в 1-м Владивостокском крепостном пе­хотном полку, командира роты, заведующего учебной, а затем охотничьей командами, полкового квартирмей­стера и заведующего полковой лавкой, начальника Владивостокской крепостной конноохотничьей команды, начальника (на правах батальонного командира) лету­чего отряда, в который вошли все охотничьи команды крепости Владивосток, затем был прикомандирован к штабу Приамурского военного округа для производства рекогносцировочных работ в качестве начальника экспе­диций (1906, 1907 и 1908—1910 гг.) по исследованию горной области Сихотэ-Алинь, береговой полосы от залива Святой Ольги на север и северной части Уссу­рийского края, после окончания экспедиций был переве­ден (с сохранением военного чинопроизводства) в ведом­ство Главного управления землеустройства и земледе­

54

лия на должность штаб-офицера дли особых поручений; перед увольнением с военной службы (10 октября 1917 г.) наполнял должность комиссара по инородче­ским делам Приморской области [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 17—24]. Из этого перечня должностей и исполняемых работ видно, что В. К. Ар­сеньев ни по образованию, ни по роду своей службы не был военным топографом, хотя очень многого до­стиг и в топографии, и в картографии.

Особенно пестрит ошибками статья А. И. Мельчина, опубликованная к 100-лётнему юбилею В. К. Арсеньева [234, с. 54—56]. Автор сообщает, что в 1838 г. (в дей­ствительности в 1900 г.) Арсеньев получил назначение младшим офицером военно-топографического отдела 8-го Западно-Сибирского полка (Арсеньев никогда не служил топографом, тем более указанного полка), что по прибытии во Владивосток он «попросил разрешения организовать охотничью команду» (в действительности охотничьи команды в России существовали с 1887 г. [361, с. 604], а во Владивостокской крепости имелись задолго до прибытия туда Арсеньева), что самая круп­ная по своим результатам — экспедиция Арсеньева 1906 г. (а не 1908—1910 гг., как это есть в действи­тельности), что в 1907 г. (а не в 1910 г.) Арсеньев был назначен директором Хабаровского краеведческого му­зея и проработал там всего два года (в действительно­сти почти 10 лет, с 1910 по 1918 г., в других докумен­тах—по 1919 г.), что в 1928 г. (по-настоящему в 1923 г.) Арсеньев побывал на Командорах, что в Даль­невосточном университете в 20-х годах заведовал ка­федрой этнографии (на самом деле был сверхштатным доцентом), что книга «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» были изданы в 1926—1927 гг. (в дейст­вительности в 1921 и 1923 гг.) и что отзыв на них дал акад. Я. Штейнберг (вероятно, автор имел в виду чл.-кор. АН СССР Л. Я. Штернберга) и т. д.

Если А. И. Мельчин, неизвестно на каком основа­нии, указывает датой перевода Арсеньева на Дальний Восток 1898 г., а местом новой службы — 8-й Западно-Сибирский полк, то другой автор, Н. Леонов, также по неизвестной причине, называет соответственно 1899 г. и 2-й линейный Владивостокский батальон [214, с. 133].

Если у Мельчина Арсеньев «заведовал» кафедрой этнографии в Дальневосточном университете, то

207

у Ю. А. Сема «был избран профессором» по той же ка­федре в том же университете [313, с. 26].

Некоторые авторы, в частности Мельчин, непра­вильно датируют съемку этнографических фильмов на Камчатке под научным руководством Арсеньева 1924 г. [235, с. 214], в то время как происходило это в 1930 Г. [365, с. 191} (Арсеньев на место съемок не выезжал); \Л. П. Якимова, разбирая книги Арсеньева «По Ус­сурийскому краю» и «Дерсу Узала» в связи с инона­циональной темой, относит их написание к 20-м годам» тогда как в действительности они были написаны в ос­новном к 1915 г. и окончательно завершены к 1917 г. Следовательно, «творческие искания» Арсеньева «про­ходили» несколько-раньше, чем' указывает Л. П. Яки­мова [372, с. 138—140].

В одной из работ Э. В. Шавкунова читаем: «Новый этап деятельности Общества изучения Амурского края в области археологических исследований наступает с принятием в ©го члены в 1915 г. В. К. Арсеньева» [359, с. 31]. Из печатных источников, однако, известно, что В, К. Арсеньев был принят в члены ОИАК не в 1915-м, а в 1903 г. [263, с. 6—7].

Требует некоторого уточнения широко распростра­ненное мнение о том, что В. К. Арсеньев первым уста­новил биогеографическую границу, разделяющую в Си-" хотэ-Алине охотскую и маньчжурскую флору и фауну. Эту границу: проф. А. И. Куренцов назвал «линией Арсеньева» [203, с. 101—106]. Заслуга Арсеньева в этом определении неоспорима, однако не следует при­писывать ее только ему одному. Вот что пишет сам Арсеньев по этому поводу в письме А. А. Достоевскому от 29 октября 1911 г.: «Ботанизирование производил специально приглашенный в экспедицию i -н Десулави. Им собрано более 800 растений и точно установлена граница, где маньчжурская флора стыкается с охот­ской. В данном случае это будет река Сунэрл (на 25 верст севернее мыса Олимпиады). Переход от одной флоры к другой поразительно резок, Наши ожидания встретить постепенные переходы и приспособляемость растений не оправдались. Центром тяжести моих лич­ных исследований были следующие работы...» Далее перечисляются работы, основными из которых являлись: раскопки стоянок каменного века, сбор коллекций по религиозному культу удэгейцев и составление «Ороч-ского словаря» [ЛОА, ф. 723, on. 1, № 8, л. 4}. _

207

Приведенный перечень фактических ошибок отнюдь не является исчерпывающим. Отмечены лишь наиболее характерные, и часто встречающиеся. «Список ошибок не менее важен, чем летопись достижений,—говорил Вводной из своих недавних бесед с журналистами акад, Ю. Б. Харитон.—Право на ошибку есть у каж­дого—важно не повторять их» [383а, 26.02.1984]. Именно с этой целью — не повторять их —уделяется немало внимания архивным изысканиям на страницах данного издания. Кстати, ошибки встречаются не толь­ко в работах об Арсеньеве. «Литературная газета» довольно часто публикует материалы о фактических ошибках, всякого рода неточностях, встречающихся в массовых изданиях литературоведческого характера. Однако, как замечает литературовед М. Гиллельсон; «простая консхатацйя ошибок вряд ли способна испра­вить сложившееся положение... следует задуматься о том, каким образом, по какой причине в массовых по­пулярных изданиях... возникают неверные утверждения, ошибочные даты и разного рода неточные сведения» [142]. При этом он имеет в виду не работы малоком­петентных авторов (с ними, он полагает, «все предель­но ясно»), а книги и статьи серьезных и честно Относя­щихся к своему труду литераторов и ученых. Откуда у них берутся ошибки? М. Гиллельсон считает основной причиной возникновения ошибок в популярной литера­туре отсутствие научных биографий и других научно достоверных справочных изданий. «Я убежден, пишет он,—что выверенной, прочной базой для популярной литературы должны являться'научные труды... научная биография... открыв которую авторы популярных и научно-популярных книг об этом писателе могли бы получить разносторонние и досконально проверенные биографические данные». Далее он называет и другие печатные источники достоверных сведений — летописи жизни, и творчества писателя, публикации его эписто­лярного наследия. И тут же констатирует, что «очень мало уделяется внимания этим необходимейшим изда­ниям» [142].

~ Указанные М. Гиллельсоном причины появления ошибок можно отнести и к некоторой части работ 6 В. К. Арсеньеве. Большинство же статей о нем вызы­вает много конкретных замечаний, а нередко и суще­ственных возражений явно по причине неосведомлен­ности их авторов, взявшихся за перо, не утруждая се­

' 57

бя еерьезным ознакомлением с темой по имеющимся печатным источникам, а довольствующихся беглым просмотром часто одной и реже нескольких работ об Арсеньеве. Огромное число поверхностных, компилятив­ных статей, и заметок, опубликованных в разные годы в журналах и газетах, широко распространили недо­стоверные сведения из биографии В. К. Арсеньева, что способствовало искажению его подлинного, реального облика как исследователя, писателя и человека. По­добного рода «литературы» особенно много в местных газетах, предоставляющих свои полосы в юбилейные арсеньевские даты для авторов, зачастую очень дале­ких от этой темы. Такие статьи — а их к 100-летию со дня рождения путешественника вышло рекордное чис­ло— являются плохой популяризацией знаний, дезори­ентируют читателя, распространяют ошибочные сведе­ния и неправильные суждения. Однако само обилие этих работ служит своеобразным свидетельством не­ослабевающего интереса к Арсеньеву и большого спро­са на литературу о нем. Всякого рода легенды и вымыс­лы об Арсеньеве, попавшие в печать, глубоко укоре­нились в сознании читателей. Необходимо это положе­ние исправлять: жизненный и творческий путь В. К. Арсеньева заслуживает глубокого изучения и правдивого отражения в литературе.

Заканчивая обзор печатных источников и литерату­ры о В. К. Арсеньеве, необходимо отметить, что в до­революционный период основным биографическим источником были печатные труды самого путешест­венника, что его биография не была еще написана, а имя его было известно лишь в сравнительно неболь­шом кругу русских и западных ученых.

Активная разработка проблем, связанных с изуче­нием жизни и деятельности Арсеньева, началась толь­ко в советский период, главным образом в послевоен­ный. С 1945 по 1970-е годы опубликован ряд неизвест­ных его работ, выпущены в свет двух- и шеститомник основных его произведений, создана обширная литера­тура о нем, а также аннотированные библиографии его трудов и работ о нем, напечатаны различные архивные материалы—письма, воспоминания, фотографии.

Благодаря работам советских исследователей, а так­же частому переизданию и переводу на различные язы­ки народов мира основных книг Арсеньева" имя его приобрело широкую известность и признание. Теперь

207

имеется ряд биографических очерков, изданных отдель­ными книгами и брошюрами, довольно обстоятельно изучено с литературоведческой точки зрения писатель­ское наследие Арсеньева, делались попытки охаракте­ризовать конкретный его вклад в такие области зна­ния, как география, краеведение, топография, археоло­гия, этнография, биогеография и охотоведение, эконо­мика и народное хозяйство. В общих чертах освещена преподавательская и научно-организационная деятель­ность, выявлены и описаны в кратком виде маршруты основных экспедиций. Однако биографы Арсеньева не достигли единства взглядов по некоторым вопросам его деятельности, отдельные аспекты которой ими зача­стую просто декларируются. Наряду с известными до­стижениями биографами были допущены и сущест­венные ошибки, о чем подробно говорилось в этом раз­деле. Главной причиной появления в печати столь большого числа разнообразных ошибок и неточностей надо считать, на наш взгляд, эпизодичное, случайное обращение к архивным материалам, а порой и полное их игнорирование. Ничто не может заменить архивных источников — эта аксиома со всей определенностью подтверждается на примере литературы об Арсеньеве.

. Итак, существующая обширная литература о В. К. Арсеньеве не дает оснований считать, что эта те­ма полностью изучена. До сих пор все еще нет его полной научной биографии, полного выверенного собра­ния сочинений, летописи жизни и деятельности, сборни-, ков писем и воспоминаний о нем, остаются нераскрыты­ми некоторые существенные аспекты деятельности и факты биографии. К слабо изученным вопросам отно­сятся, например, экспедиции 1911, 1912 гг., а также эт­нографические исследования В. К. Арсеньева и его деятельность в советский период. Восполнение этого пробела является неотложной задачей советских ученых.

Источниками для решения указанных задач помимо печатных работ Арсеньева и литературы о нем явля­ются многочисленные и разнообразные по содержанию архивные материалы, хранящиеся, в центральных и местных архивохранилищах страны, в частности лич­ный фонд путешественника, содержащий ценнейший биографический материал.

ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ НАСЛЕДИЕ В. К. АРСЕНЬЕВА

О судьбе личного архивного фонда

Самым ценным из документальных источников яв­ляется личный архивный фонд В. К. Арсеньева, окла- дывавшийся на протяжении 30 лет его жизни на Даль­нем Востоке (1900—1930). Фонд хранился в кабинете В. К. Арсеньева на последней его квартире (Владиво­сток, Федоровская ул., 7, кв. 4; ныне эта улица названа именем В. К. Арсеньева). По некоторым сведениям можно предположить, что Арсеньеву не удалось сбе­речь свой фондполностью. Как указывают его род­ные и близкие & своих воспоминаниях, рукописи путе­шественника пропали в гражданскую войну, и только небольшая их часть сохранилась в музеях, архивах и в Географическом обществе; среди пропавших материа­лов ими названы следующие:

1. Записные книжки, «которые постепенно заполни­ли пол-ящика его письменного стола. Если найти их, записи много расскажут о внутреннем мире Арсенье­ва». Указывается, что начал он их вести чуть ли не с первых месяцев прибытия на Дальний Восток.

2. Палка с проектами маршрутов и планом исследо­ваний неосуществленной Северной экспедиции, насчи­тывавшая более 100 страниц.

3. Записи сказок, верований и слов удэгейцев, на­чатые Арсеньевым, вероятно, в 1900 г.

2. «Много серьезных работ на сотни страниц» В. К. Арсеньева о Корее, а также материалы по изуче­нию корейцев: «сотни фотографий корейских деревень, орудий земледелия и труда, женыпеневых плантаций. К каждому снимку прилагалось объяснение, описание, а то и маленькая статья».

5. Отдельные альбомы по удэгейцам, нанайцам,

китайцам, японцам, куда вносились фотографии,

60

"статьи, вырезки из газет и журналов. Алфавит и карто­тека-оглавление к этим альбомам.

6. Большой журнал, куда путешественник наклей-. вал все свои напечатанные статьи.

7. Журнал е газетными и другими статьями, в кото­рых упоминалось имя В. К. Арсеньева.

8. Рукописи, фотографии, альбомы и китайские кни-,ги, привезенные В. К. Арсеньевым в 1916 г. из Маньч­журии.

9. Тетрадь оглавлений интересных эпизодов и по-: учительных мест к экспедиционным дневникам В. К. Ар­сеньева.

10. Часть материалов (письма, фотографии), сож­женных в 1939 г. первой женой В. К. Арсеньева — ;'Анной Константиновной Арсеньевой (Кадашевич) [277,

е. 58, 87, 90, 92, 100, 124, 127, 132].

В личном архивном фонде В. К. Арсеньева BGe эти материалы отсутствуют. Вероятно, они пропали или затерялись в годы интервенции на Дальнем Востоке.

В.одной из статей В. К. Арсеньев сообщал, что во время путешествий по Приморью в 1906—1912 гг. и во Время служебных поездок 1900—1905, 1913—1918 гг. .он тщательно вел путевые дневники [69, № 2, с. 1]. 1-0 ведении дневников в 1902—1903 гг. Арсеньев упоми­нает и в работе «Сведения об .экспедициях капитана -Арсеньева В. К.» [54, с. 3]. Однако дневников 1900— .. 1905 гг. в фонде не имеется. Возможно, именно о них !;идет речь в воспоминаниях А. К. Арсеньевой: «В 1918 г. „гмы жили на Корфовской даче и зимой, укрываясь от ;" белых... Муж в это время был в экспедиции. Сюда не раз приходили калмыковцы. Они знали Арсеньева и хотели забрать его в армию. По моему совету Воля (сын путешественника Владимир Владимирович Ар-'; сеньев.— А. Т.) собрал все золотые и серебряные ме­дали Володи, его военные награды и ордена, все на­ши ценные вещи и несколько дневников Владимира Клавдиевича и, сложив все это в цинковую банку, пе­ревязал ее изоляционной лентой. Затем самодельный сундук с сокровищами был закопан около дачи. Когда же потом Володя стал копать в указанном месте, то ничего не нашел. Или кто-то выкопал банку, или, ско­рее всего, Воля забыл место. Так около нашей дачи и лежит до сих пор этот клад, в котором самое цен­ное — дневники Арсеньева. Мы так и прозвали его „кррфовский клад Арсеньева"» (цит. по [277, с. 100]).

61

Воспоминания Анны Константиновны позднее были, по-видимому, дополнены и уточнены, так как появи­лись в следующей редакции. «Арсеньев снимал дачу в густом лесу Хехцира, что в 30 километрах южнее Хабаровска... В 1918 году... Владимир Клавдиевич ре­шил спрятать ценности от бандитов. Он взял 20-литро­вую квадратную в сечении банку и разрезал ее попо­лам. В одну половину сложил дневники, что были с ним, свою двухтомную работу „Страна Удэгэ", золо­тые и серебряные медали, часть рукописей, а также другие ценные для него вещи. Обе половинки он соеди­нил и запаял шов. Эту банку он с сыном Владимиром тайно закопал за дачей... Лишь через много лет он вер­нулся в Хехцир. Увы, пожар уничтожил его дачу... Как Арсеньев ни искал клад, обнаружить его не уда­лось» (цит. по [280, с. 303]).

Имеется свидетельство самого путешественника о сдаче им на хранение своих дневников в Хабаровский музей в 1915 г., перед отправлением в очередное путе­шествие (или служебную поездку) по краю. Так, в пи­сьме А. Н. Пеллю он писал 12 августа 1915 г. из Хаба­ровска во Владивосток: «Я скопирую ее (горы.— А, Т.) точное расположение из своих рабочих дневников (ко­торые сейчас уложены, опечатаны и сданы на хранение в музей) и пришлю Вам... Относительно себя скажу, что доживаю в Хабаровске последние дни. Свою моби­лизацию кончаю. С дороги Вам напишу еще раз» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 98, л. 1—2]. К сожалению, Ар сеньев не указывает ни количества дневников, ни их датировки, поэтому определить, какие именно дневни­ки были на хранении в музее, невозможно.

О судьбе некоторых материалов, в частности так называемой «зеленой книжки», рассказал брат путе­шественника Александр Клавдиевич Арсеньев: «Зеле­ная книжка имела гибкий переплет. Владимир хранил в ней важные записи, касающиеся находок драгоцен­ной руды... пещер смерти, мест, богатых женьшенем... Карту плантации (плантация женьшеня, подаренная Дерсу Узала В. К. Арсеньеву.— А. Т.) брат начертил сам. Я помню, что на ней были нанесены коричневые горы и зеленые деревья. Среди них голубели верховья реки Лефу. Карту прорезали красные стрелки — указа­ния, где достичь потайной рощицы. Место, , где рос женьшень, Владимир отметил красным квадратом. Позднее карту он скопировал и передал своему сорат­

207

нику Александру Ивановичу Мерзлякову... Карта план­тации женьшеня может храниться о его семье... Зеле­ная книжечка, думаю, затерялась в библиотеках, архивах и в музейных фондах Хабаровска, Владиво­стока, Уссурийска. Там во время интервенции Влади­мир Клавдиевич прятал от иноземцев свои рукописи, дневники, карты и документы. Там же он хранил аль­бомы с письмами выдающихся людей России: Прже­вальского, Семенова-Тян-Шанского, Козлова, Роборов-ского, Комарова, Шокальского, Анучина, Берга» [279, с. 4].

Отметим, что в фонде нет ни «зеленой книжечки», ни карты плантации женьшеня, ни альбомов с пись­мами выдающихся людей. Есть просто письма (без альбомов) Д. Н. Анучина, Л. С. Берга, П. К. Козлова, В. Л. Комарова, Ю. М. Шокальского, но писем Н. М. Пржевальского и В. И. Роборовского нет. (По словам Александра Клавдиевича, письмо Н. М. Прже­вальского было подарено В. К. Арсеньеву П. К. Козло­вым [277, с. 37].) О степени достоверности приведен­ных воспоминаний судить трудно, но реальная основа в них, несомненно, есть.

В Хабаровском краеведческом музее имеется одна тетрадь (типа большого альбома), между чистыми (без текста) листами которой хранятся: фотографии В. К. Арсеиьева и членов его семьи; письмо (подлин­ник) проф. В. М. Савича В. К. Арсеньеву от 3 февраля 1926 г.; исполненная В. К. Арсеньевым недатированная карта района нижнего Амура; его же карта участка р. Онона и линии КВЖД (с подписью и датой 4 июля 1925 г.); подлинный отчет путешественника об экспеди­ции 1927 г. по маршруту Советская Гавань —Хаба­ровск (сброшюрованная машинопись); письмо Н.П.Ма-цакова В. П. Сысоеву от 12 мая 1968 г., в котором со­общается о том, что у проживавшего в г. Костроме Н. А. Михельсона 1 хранился альбом со многими запи­сями В. К. Арсеньева; недатированная афиша, изве­щающая о темах предстоявших одиннадцати лекций путешественника во Владивостокском народном уни­верситете; две подлинные групповые фотографии чле­нов этнографического кружка, созданного Арсеньевым . в 1914 г.

1 Михельсон Николай Адамович, член Приамурского отдела РГО (с 1 марта 1915 г.) и его Отделения археологии, истории и этногра­фии (с 1916 г.),

По сведениям журналиста А. И. Сердюка, в Хаба­ровском же музее хранится с 1964 г. папка с докумен­тами Сихотэ-Алиньской экспедиции 1928 г.,, консуль­танте которой был В. К. Арсеньев [318], а по утверж­дению 1 Г. Г. Пермякова, там имеется несколько уцелев ших страниц черновика книги «По Уссурийскому краю» [277, с. 132].

Из статей сотрудников Хабаровского музея, посвя­щенных 100-летию со дня рождения В. К. Арсеньева, видно, что в музее хранятся «многие на редкость цен­ные материалы, письма, документы Арсеньева» [144], но конкретно указаны только следующие: фотография В. К. Арсеньева за работой в его кабинете в 1929 г., его письмо председателю Дальневосточного краевого отдела Русского 'географического общества (январь 1929 г.) с выражением благодарности за избрание по­четным членом отдела [144] и недатированное письмо учителю А. А. Раханскому, написанное в конце 1925 или в начале 1926 г. [253].

Из доклада участницы «Арсеньевских чтений» (Ха­баровск, 7—8 апреля 1984 г.) А. А. Пономаревой стало известно, что в Хабаровском краеведческом музее хра­нятся скомплектованные В. К. АрсеНьедым фонды фо­тографий с Хабаровской выставки 1913 г. и к I конфе­ренции по изучению производительных сил Дальнего Востока 1926 г., а также его записки и письма, подчер­кивающие необходимость сбора этнографических, ар­хеологических, филателистических и других коллекций, составленная им первая инвентарная книга музея, по­левая документация Арсеньева, его планы-схемы и кар­точки-планы археологических памятников. Хранится здесь и коллекция из 136 почтовых марок, сданная в музей сыном путешественника Володей Арсеньевым в 1915 г. Хабаровский музей ныне располагает фото­копиями всех путевых дневников и других материалов из фонда путешественника.

Во Владивостокском краеведческом музее им. В. К. Арсеньева, как сообщил на тех же «Чтениях» И. Н. Клименко, имеются подлинники карт маршрутов 1906—1909 гг., вычерченных путешественником на вос­ковке черной тушью; удостоверение, выданное Арсенье-ву штабом 8-й Восточно-Сибирской дивизии, свидетель­ствующее о высокой оценке выполненных им рекогнос­цировок во время русско-японской войны; свидетельст­во РГО (1909) об избрании Арсеньера членом общест­

64

ва; биографическая анкета, заполненная его рукой (декабрь 1928 г.); квитанция о получении им денежных средств на раскопки на п-ове Песчаный и его собствен­норучная карта-схема мыса Бринера с пояснительной запиской к ней (1921); телеграмма В. К. Арсеньева ректору ГДУ И. В. Пашкевичу (3 ноября 1925 г.) и те­леграмма Дальневосточного университета Дальревко-му, датированная тем же числом, о переводе Владими­ра Клавдиевича из Хабаровска во Владивосток для работы в университете и в местном отделе ГРГО; ча­стично сохранившаяся переписка (письма его к В. Н. Козьминых, Продайводе и др. 1927—1930 гг., письмо проф. В. М. Савича В. К. Арсеньеву от 3 фев­раля 1926 г.) и подлинный договор, заключенный меж­ду В. К. Арсеньевым и Ф. Мулинкой о согласии по­следнего быть проводником в экспедиции 1927 г.

Кроме того, в этом же музее сохранились отдельные фотографии и некоторые книги В. К. Арсеньева с его дарственными надписями В. Е. Глуздовскому, В. Л. Ко­марову, учителю Федорову, а также Владивостокскому музею; экспедиционный дневник № 2 (типа записной книжки) экспедиции 1927 г. по маршруту Советская Гавань — Хабаровск и другие материалы путешествен­ника (всего более 130 с.) [222, с. 43].

В Хабаровском филиале FO СССР хранится пере­данный А. В. Штундюком фотоальбом В. К. Арсеньева экспедиции 1927 г. [386, 22.06.1969].

В архиве бывшего Дальневосточного филиала Си­бирского отделения АН СССР (ныне —Дальневосточ­ный научный центр АН СССР) хранятся: 1. Биографи­ческие материалы В. К. Арсеньева 1921—1928 гг. Это — машинописные копии некоторых документов из личного дела В. К. Арсеньева, хранящегося в Государ­ственном архиве Приморского края во Владивостоке. Копии (43 л.) сброшюрованы в одну единицу хранения. 2. Работы В. К. Арсеньева «Археологические раскопки на полуострове Песчаном» (1921 г., с фотографиями раскопок в тексте, сброшюрованная машинопись на 31 л., опубликована в сокращенном виде А. П. Оклад­никовым [259, с. 329—338]) и «Дерсу Узала» (машино­пись в 4-х томах, с многочисленными рукописными вставками и правкой автора).

Разумеется, есть материалы В. К. Арсеньева и о нем в архиве Приморского филиала (б. Владивосток­ского отдела) Географического общества СССР, так

65

как Владимир Клавдиевич был активнейшим членом не только этого филиала, но и его предшественника — Общества изучения Амурского края.

В Архиве АН СССР в Ленинграде хранятся мате­риалы, переданные туда в 1962 г. братом путешествен­ника— А. К. Арсеньевны. Это — фотографии семьи К. Ф. Арсеньева (отца путешественника), письмо В. К. Арсеньева брату Александру Клавдиевичу от 6 апреля 1929 г., воспоминания Александра Клавдиеви-ча о брате (рукопись) и его же воспоминания об уча­стии в экспедиции 1912 г. и др.

Часть материалов В. К. Арсеньева хранится у сына путешественника, В. В. Арсеньева (род. 5 сентября 1900 г., ныне проживает в Челябинске), в частности подлинные листы рукописи «В дебрях Уссурийского края» [400, 16.01.1970], «неизвестная еще работа В. К. Арсеньева „Уссурийский край"», письмо и фото­графия отца путешественника — К. Ф. Арсеньева [273]. Возможно, его же архив имеется в виду в статье Г. Г. Пермякова: «Сохранились (где? — автор не ука­зывает.— А. Т.) корейские альбомы Арсеньева и его труды по Корее, прежде всего о проникновении амери­канских миссионеров в эту страну» [280, с. 294]. По сведениям других авторов, у В. В. Арсеньева хра­нятся также «старый альбом фотографий, среди кото­рых портреты Дерсу Узала и В. К. Арсеньева с орде­ном за 'поход по Сихотэ-Алиню, неопубликованные за­писи путешественника, конспекты лекций, прочитанных им в Географическом обществе» [322, с. 13], «альбомы, в которых собраны не только фотографии замечатель­ного писателя, его родных и близких, но и снимки, запечатлевшие его экспедиции, его спутников, пейзажи тайги», фотография В. К. Арсеньева «в юнкерском мун­дире», несколько снимков Дерсу Узала: «...вот Дерсу с Арсеньевым, вот он у костра» [128].

В Ленинграде хранятся некоторые материалы, глав­ным образом фотографии членов семьи Арсеньевых, у внучатой племянницы путешественника Эллы Кон­стантиновны Хлопониной, часть семейного архива Кашлачевых имеется у вдовы племянника В. К. Ар­сеньева— Людмилы Николаевны Хлопониной.

В Москве бережно сохраняются семейные фотогра­фии, книги путешественника с его дарственными над­писями и другие материалы у его племянницы, Ната­лии Иннокентьевны Горелышевой, а у ее родственницы

бб

Тамары Алексеевны Фиалко есть подлинники писем до чери путешественника, Наталии Владимировны Ар­сеньевой, документы (в копиях) о жене путешествен­ника Маргарите Николаевне Арсеньевой и ее родите­лях— Н. М. и Ю. Н. Соловьевых.

У жителя г. Хабаровска А. М. Котова хранятся подлинники восьми писем В. К. Арсеньева (не ранее 1926 г.), адресованных владельцу. Историю своей пере­писки с Владимиром Клавдиевичем он подробно рас­сказал на «Арсеньевских чтениях» 7 апреля 1984 г., продемонстрировав упомянутые письма, свидетельст­вующие о глубокой заинтересованности их автора не только вопросами воспитания подрастающего поколе­ния, но и судьбой конкретного мальчика — Анисима Котова.

Нет нужды доказывать, насколько целесообразно было бы все документальные материалы В. К. Арсенье­ва сосредоточить в одном месте, приобщив их к его фонду.

Вскоре после смерти путешественника комиссия в составе представителей нотариата, научных органи­заций и Экспедиции экономических изысканий Уссурий­ской железной дороги2, в присутствии его вдовы, М. Н. Арсеньевой, произвела осмотр и опись кабинета на его квартире, указав в акте от 8 сентября 1930 г. на наличие систематизированной библиотеки, главным образом краеведческого характера, «в количестве книг и наименований согласно прилагаемого каталога» (при акте каталог библиотеки не обнаружен) и 15 рукопис­ных дневников В. К. Арсеньева, относящихся к его пу­тешествиям. В этом же акте отмечается, что «означен­ные книги и тетради комиссией сданы на хранение жене покойного Арсеньева», в чем она и расписалась в конце акта [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 25].

10 сентября 1930 г. комиссия в том же составе в помещении конторы нотариуса г. Владивостока про­извела осмотр материалов В. К. Арсеньева, собранных в семи папках (откуда поступили — не указано, но скорее всего они хранились в Экспедиции Уссурийской железной дороги), и в своем акте, перечислив эти ма­териалы, указала на изъятие из общих дел и передачу Экспедиции Уссурийской железной дороги некоторых

2 Учреждение во Владивостоке, где Арсеньев работал незадолго до смерти.

67

служебных документов, относящихся к работе В. К. Ар-сеньева в указанном учреждении (корешки чековой книжки, принадлежавшей Арсеньеву как руководите­лю экспедиции, квитанция от 29 августа 1930 г. о сдаче Арсеньевны 150 руб. в кассу экспедиции, мар­шрутная карта экспедиции В. К. Арсеньева 1927 г. от Хабаровска до Советской Гавани и др.)- О месте даль­нейшего хранения рассмотренных комиссией семи па­пок с материалами В. К. Арсеньева в акте не сказано [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 25].

В 1931 г. по поручению Дальневосточного краевого научно-исследовательского института, где также в по­следние годы работал В. К. Арсеньев, П. Бардунов ознакомился с материалами, хранившимися в кабинете путешественника (в служебном или домашнем — П. Бардунов не указывает), и составил докладную за­писку от 12 мая 1931 г. «О ценности в научно-исследо­вательском отношении оставшихся после смерти В. К. Арсеньева материалов и бумаг», рукописный экземпляр которой хранится в фонде В. К. Арсеньева [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 27], а машинописный — в «Личном деле сверхштатного доцента Государствен­ного Дальневосточного университета В. К- Арсеньева», хранящемся в Государственном архиве Приморского края [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 72—76]. В конце докладной записки указано, что к ней «прилагается список всех материалов, хранящихся в кабинете Вла­димира Клавдиевича Арсеньева».' К сожалению, этот список, являющийся ценнейшим документом, обнару­жить не удалось.

Автор докладной записки, раскрыв в общих чертах характер осмотренных им материалов и отметив их несомненную научную и практическую ценность, опре­делил и систему хранения: «Разложены по папкам, пакетикам и сверткам, на которых сделаны надписи рукою самого В. К. Арсеньева... и подобраны по груп­пам и разложены они самим покойным... Я не посмел нарушить тот порядок, который ввел в своих бумагах покойный Владимир Клавдиевич» [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 72—76]. В этих строках П. Бардунова видно не только уважение к памяти знаменитого исследова­теля, но и глубокое понимание необходимости и важ­ности сохранения его документального наследия имен­но в том виде, какой придал ему сам фондообразо-ватель.

68

Следовательно, Бардунов в 1931 г. застал в полном

порядке и документальный фонд, и библиотеку путе­шественника, насчитывавшую, как он указывает, более 500 книг и имевшую систематизированный ка­талог. Докладная записка П. Бардунова является цен­ным свидетельством, дающим хотя и общее, но все же реальное представление о составе и содержании фонда. Кроме того, в ней названы некоторые конкретные рабо­ты В. К. Арсеньева и других авторов, ныне отсутствую­щие в фонде.

В том же «Личном деле...» Арсеньева имеется не­сколько документов, касающихся истории его фонда, которые приводятся ниже полностью, так как они очень важны, а в фонде путешественника отсутствуют.

29 мая 1931 г. Дальневосточная краевая плановая комиссия (Далькрайплан) при Далькрайисполкоме3 в Хабаровске получила от ДВК.НИИ из Владивостока машинописную копию докладной записки П. Бардуно­ва и поручила своему научному сотруднику подгото­вить оправку и письмо в ДВКНИИ по вопросу сохра­нения и использования материалов В. К. Арсеньева.

Далькрайплан для выяснения правовой стороны это­го вопроса обратился к юрисконсульту Далькрайиспол-кома И. Гвоздеву, который 30 июня 1931 г. ответил: «Осветить вопрос об использовании материалов и бу­маг, оставшихся после умершего В. К. Арсеньева, с правовой стороны затрудняюсь, так как из переписки нельзя с точностью установить, являются ли эти ма­териалы личной собственностью В. К. Арсеньева, или они принадлежат тому учреждению, в котором он ра­ботал перед смертью, являются ли они продуктом труда самого В. К. Арсеньева или других лиц и распро­страняется ли на них авторское право. Полагал бы прежде всего определить научную ценность этих мате­риалов и в связи с разрешением этого вопроса дать поручение выяснить детально принадлежность этих материалов и что они собою представляют в правовом смысле. Только после этого можно будет решить вопрос о правовой стороне дальнейшего использования этих материалов. Одновременно, если эти материалы дейст­вительно имеют научную ценность, надо предложить принять срочные меры к сохранности этих материа­лов» [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 79—80].

3 В Далькрайплане В. К. Арсеньев работал в 1924—1925 гг.

69

На основании докладной записки П. Бардунова И ответа И. Гвоздева в Далькрайплане 30 июня 1931 г. была составлена следующая оправка:

«Докладная записка тов. Бардунова (12.V.1931 г.) ДВК научно-исследовательскому институту „О ценно­сти в научно-исследовательском отношении оставшихся материалов и бумаг после В. К. Арсеньева" говорит, по-видимому, о материалах и бумагах, оставшихся в служебном кабинете покойного в ДВКНИИ. К этому выводу приводит и указание Бардунова, что много ма­териала остается неизвестным, хранится в семье.

В соответствии с заключением юрисконсульта Далькрайисполкома тов. Гвоздева при сем прилагается письмо на имя проф. Савича (проект) по данному вопросу.

Кроме того, можно предложить еще следующий способ (практикующийся в СССР) сохранения и тех материалов, которые имеются в семье покойного. Это — признать высокую научную ценность для Даль­невосточного края всех материалов, оставшихся после Арсеньева, и объявить его домашний кабинет (со все­ми, конечно, материалами) государственной собствен­ностью (как кабинет Л. Н. Толстого, А. С. Пушкина, М. И. Глинки, Н. Г. Рубинштейна и т. д.) и сохранять его в неприкосновенности» [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 78].

Упомянутый в оправке Далькрайплана проект пись­ма на имя директора ДВКНИИ проф. В. М. Савича был одобрен, и письмо отослано 1 июля 1931 г. Вот его содержание:

«В Далькрайплан поступила «опия сообщения П. Бардунова (от 12.V.1931 г.) в ДВКНИИ (без прило­жения описка) о ценности в научно-исследовательском отношении оставшихся после смерти В. К. Арсеньева материалов и бумаг.

Далькрайплан весьма заинтересован не только в со­хранении, но и в использовании этих материалов и бумаг, почему и просит вас сообщить, определена ли научная ценность этих материалов, являются ли эти материалы личной собственностью В. К. Арсеньева, или они принадлежат ДВКНИИ, являются ли эти ма­териалы продуктом труда В. К. Арсеньева или других лиц и распространяется ли на них авторское право.

В связи с изложенным Далькрайплан предлагает прежде всего принять срочные меры к сохранности

70

этих материалов и, в случае положительного решения этого вопроса, выяснить детально принадлежность этих материалов и что они собою представляют в правовом смысле.

Вместе с тем крайплан просит вас решить вопрос о возможности сохранения в неприкосновенном виде всего ценного научного материала, который, быть мо­жет, имеется в семье покойного В. К. Арсеньева, конеч­но, после установления, что именно имеется, насколь­ко высока научная ценность имеющегося материала; опять-таки вопросы авторского права осветить, после чего можно будет поднять вопрос о создании кабине­та-музея имени покойного В. К. Арсеньева.

С ответом просьба не задержать» {ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 77].

Из этих документов видно, что дальнейшая судьба фонда В. К. Арсеньева беспокоила прежде всего те научные учреждения, в которых он работал. Предполо­жение Далькрайплана о том, что П. Бардунов осматри­вал не домашний, а служебный кабинет В. К. Арсенье­ва в ДВКНИИ, скорее всего ошибочно. Приведенный им довод в пользу своего предположения — указание П. Бардунова на оставшиеся неизвестными многие ма­териалы, хранящиеся в семье путешественника,— неос­нователен. Указание П. Бардунова вполне естественно: ведь оп осматривал не псе имевшиеся в семье В. К. Ар­сеньева документальные материалы, а только те, что хранились в домашнем кабинете путешественника. Та­кие материалы, как семейные фотоальбомы, фотогра­фии, переписка интимного характера и др., могли храниться не в кабинете, а в других комнатах квар­тиры В. К. Арсеньева, непосредственно у его жены, М. Н. Арсеньевой.

О том, что П. Бардунов осматривал домашний ка­бинет, говорит и тот факт, что он одновременно позна­комился и с личной библиотекой В. К. Арсеньева, хра­нившейся, несомненно, на его квартире, а не в ДВКНИИ, о чем свидетельствует упомянутый акт осмотра домашнего кабинета от 8 сентября 1930 г.

Беспокойство за судьбу архива путешественника высказал в 1933 г. и соавтор некоторых опубликован­ных работ В. К. Арсеньева — Е. И. Титов: «И теперь, когда Арсеньев уже умер, даже еще не привели в по­рядок его литературного наследства, не разобрали рукописей» [337, с, 110],

71

Архивом В. К. Арсеньева интересовались не только на Дальнем Востоке, но и в Москве. И. И. Халтурин в письме от 5 февраля 1963 г. Е. Д. Петряеву сообщал: «Я очень жалею, что после его (В. К. Арсеньева.— А. Т.) смерти не поехал во Владивосток, чтобы приве­сти в порядок и сдать куда-'нибудь его архив. Об этом тогда беспокоился Горький» [286, с. 318]. В этом же письме высказывается уверенность относительно гибе­ли архива Арсеньева, а также содержатся ценные све­дения о некоторых материалах фонда Владимира Клав-диевича, в частности о ныне хранящихся в нем маши­нописной рукописи книги «В горах Сихотэ-Алиня», о верстке тома 3 неосуществленного собрания сочине­ний и об отсутствующих теперь других рукописях и гранках (каких именно — не указано) из этого собра­ния сочинений. Предположение И. И. Халтурина о гибе­ли архива В. К. Арсеньева, к счастью, оказалось оши­бочным.

Известно, что жена В. К. Арсеньева, Маргарита Николаевна, была его верным помощником. После смерти мужа она не только бережно хранила его ма­териалы, но и старалась их издать. Она доработала (как смогла) и издала неоконченную книгу «В горах Сихотз-Алиня», напечатала несколько отдельных рас­сказов и очерков, переиздала книгу «По Уссурийскому краю», подготовила к печати и издала книгу «В дебрях Приморья» и другие работы.

М. Н. Арсеньева умерла 21 августа 1938 г. После ее смерти материалы оставались на квартире, где про­живала дочь, Наталия Владимировна Арсеньева.

10 сентября 1938 г. Приморский филиал Географи­ческого общества СССР обратился с письмом к Н. В. Арсеньевой, вероятно, в развитие устных перего­воров с ней о возможности приобретения филиалом книг, карт и документальных материалов ее отца [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 297], на что указывает и со­ставленный ранее сотрудниками библиотеки филиала список рукописей, дневников, географических карт и

4 И. И. Халтурин познакомился с В. К- Арсеньевым в 1928 г. в Москве и вскоре получил его согласие на переработку для детей книги «Дерсу Узала. «Детский» вариант книги вЫшел уже после смерти В. К. Арсеньева, в 1932 г., выдержал не менее шести изда­ний и переведен на многие языки. В 1946 г. И. И. Халтурин обрабо­тал для детей рассказы В. К Арсеньева «Встречи в тайге» (см. [285, с 177]).

72

других материалов В. К. Арсеньева [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 28].

Переговоры завершились приобретением архива В. К. Арсеньева Приморским филиалом ГО СССР, но было ли это приобретение документально оформле­но, остается неизвестным: ни актов приемки, ни сда­точных описей, ни денежных документов обнаружить не удалось. Поэтому точной даты поступления доку­ментального фонда,, а также личной библиотеки В. К- Арсеньева в ПФГО нет. Лишь на одном из фото­альбомов В. К. Арсеньева имеется помета: «Остатки альбома Арсеньева В. К., найденные в его библиотеке 1.XI.38 г. Г. Красюк» [АГО, ф. ВКА, оп.4, № 51, листы не нумерованы]. Это дает некоторую возможность предположить, что «библиотека В. К. Арсеньева по­ступила в ПФГО не позднее 1 ноября 1938 г., несомнен­но, поступил одновременно с ней и личный архивный фонд путешественника5. Впрочем, неизвестно также ме­стонахождение библиотеки в момент найденных в ней остатков альбома. Не исключено, что она находилась еще на квартире, а не в Приамурском филиале ГО СССР.

В связи с тем что фонд самого Приморского филиа­ла ГО ССОР был до 1972 г. не обработан и не опи­сан, найти в нем нужные документы при крайне огра­ниченном времени оказалось очень трудно. Попытки в этом отношении почти не дали результатов. Удалось только обнаружить в одном из писем бывшего ученого секретаря ПФГО Н. А. Навиндовского от 22 марта 1950 г. беглое упоминание о годе приобретения архив­ного фонда В. К. Арсеньева у его дочери — 1941-м [АГО, ф.ВКА, оп.2, № 34, листы не нумерованы]. На чем основана эта дата, автор письма не указывает, а из личной беседы с ним выяснилось, что он назвал ее предположительно. Из беседы автора этих строк с бывшими соседями Н. В. Арсеньевой, И. Емолоным и его женой, проживавшими в квартире Арсеньевых одно­временно с Н. В. Арсеньевой, стало известно, что в 1941 г. Н. В. Арсеньева «продала библиотеке книги отца за 5 тыс. руб.», а в 1943 г. после ее отъезда из

5 Н. Е. Кабанов указывал, что «в архиве В. К- Арсеньева сохра­нилась личная библиотека, которая соединена с основными книжны­ми фондами библиотеки Приморского филиала Географического об­щества» (см. [100, т. 6, с. 262)).

73

Владивостока «приехали На машине какие-то мужчины и забрали все, что было в квартире Арсеньевых»6. Ни этих мужчин, ни содержимого, забранного ими, Емоловы не знают. Понятно, что за достоверность этих сведений ручаться не приходится.

Судя по сообщению владивостокской газеты [386, 17.11.1938], фонд и библиотека Арсеньева взяты на хранение в Приморский филиал ГО СССР не позднее 17 ноября 1938 г. в значительном объеме и в до­вольно упорядоченном состоянии, как это можно видеть из списка сотрудников библиотеки ПФГО И. Агрономовой и М. Лютц от 11 апреля 1938 г., где указано 81 наименование папок и конвертов с материа­лами Арсеньева (папки и конверты к настоящему вре­мени в фонде не сохранились), а в некоторых случаях оговорено и наличие конкретных номеров на отдельных папках и конвертах (№ 30, 31, 39, 44, 45, 47, 54, 56, 60, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 72, 74, 2707), но без указания на почерковую принадлежность этих номеров. Не ис­ключено, что номера на папках были проставлены са­мим фондообразователем или его женой.

По этому же списку можно судить и о составе ма­териалов фонда: путевые дневники 1906—1927 гг., руко­писи отдельных работ В. К. Арсеньева и других иссле­дователей, книга «Дерсу Узала» с пометами автора, гранки тома 3 неосуществленного собрания сочинений В. К. Арсеньева, служебная и личная переписка, подго­товительные материалы к работам (в том числе карто­тека— три ящика), карты, планы, чертежи, фотогра­фии, диапозитивы, газетные вырезки и др.

О составе фотографических материалов фонда по состоянию на 13 июля 1943 г. дает представление дру­гой описок, составленный теми же сотрудниками биб­лиотеки ПФГО И. Агрономовой и М. Лютц [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 31, л. 1—4], а по состоянию не позд­нее 17 июля 1965 г.— по статье Г. Пермякова [276]. О составе и объеме материалов всего фонда в целом по состоянию на май 1946 г. можно судить по записи в инвентарной книге Приморского филиала ГО СССР [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 32, л. 1—7]. Кроме того,

6 Запись беседы с И. и П. Емоловыми от 13 апреля 1972 г. во Владивостоке (27, собр. А. И. Тарасовой].

7 Упоминание в списке от 11 апреля 1938 г. папки под № 270 наводит на мысль, что когда-то у Арсеньева было не менее 270 па­нок с материалами, а к 1938 г. их осталось всего 81.

74

в фонде сохранился недатированный список экспедици­онных дневников В. К. Арсеньева, составленный М. Н. Арсеньевой [АГО, ф. ВКА, оп.2, № 26, л. 1—3]. Не совсем точный список экспедиционных дневчиков и других материалов В. К. Арсеньева напечатан Н. Е. Кабановым [100, т. 6, с. 259—262]. Все перечис­ленные учетные документы позволяют составить до­вольно ясное представление об объеме и составе мате­риалов фонда В. К. Арсеньева и установить степень его сохранности по состоянию на апрель 1972 г.

Что было и чего нет

Выше уже говорилось о том, что ни акта поступле­ния фонда В. К. Арсеньева, ни сдаточных описей обна­ружить не удалось. На вопрос о том, существовали ли эти документы, не могли ответить бывшие ученые сек­ретари ПФГО Н. А. Навиндовский и Б. А. Сушков, а с В. Г. Приходько встретиться не довелось. Б. А. Суш­ков лишь сообщил, что принял все дела от В. Г. При­ходько без акта и без всякой фактической проверки наличия документальных материалов Приморского фи­лиала ГО СССР, в том числе и фонда В. К. Арсеньева.

В ходе производимой мною научно-технической об­работки фонда В. К. Арсеньева и в результате беглого просмотра документальных материалов архива и кан­целярии самого Приморского филиала ГО СССР уда­лось обнаружить несколько актов и списков, а также запись в инвентарной книге архива филиала о мате­риалах В. К. Арсеньева по состоянию на май 1946 г. С этой записи, а также с других документов, относя­щихся к истории фонда В. К. Арсеньева, пришлось снять машинописные копии и приобщить их к учетным материалам фонда [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 32, л. 1 - -7, № 34, л. 1—6]. Все эти учетные документы, дополняя друг друга, позволяют в известной мере определить степень сохранности фонда и уяснить, какие же кон­кретно материалы ныне в нем отсутствуют.

Несомненно, самой ценной частью фонда являются экспедици@нные тетради. Сам В. К. Арсеньев писал 8 марта 1928 г. Н. Е. Михайлову: «Я имею 27 мелко исписанных дневников, типа толстых (общих) тетрадей в клеенчатых переплетах» [РФ ГЛМ, ф. 37, оф. 4807/1— 7, листы не нумерованы]. При этом он не поясняет, входят ли в это число только собственно путевые

75 дневники или все вообще экспедиционные тетради, как-то: журналы определений астрономических пунк­тов, дневники метеорологических наблюдений и слова­ри удэгейского языка. Если предположить, что В. К. Ар-сеньев имел в виду все без исключения имевшиеся у него экспедиционные тетради, независимо от характе­ра записей и целевого назначения каждой тетради, то остается непонятным, почему в упомянутом выше не­датированном списке его дневников, составленном М. Н. Арсеньевой, указано большее число тетрадей: не 27, а 33. В списке же И. Агрономовой и М. Лютц 1938 г., а также в инвентарной книге ПФГО по состоя­нию на май 1946 г. числится 27 тетрадей, в опублико- панном списке Н. Е. Кабанова — 30 тетрадей.

Сличение этих списков между собой и с составлен­ной мною де-визу описью дневников показывает, что наиболее полным и точным является список М. Н. Ар­сеньевой и что в настоящее время в фонде отсутствуют следующие дневники:

1) дневник 1911—1913 гг.—две тетради со сквозной нумерацией страниц — с 1 по 483; числится только в описке М. Н. Арсеньевой8;

2) дневник 1927 г.—одна тетрадь, с. 1—130; чи­слится только в списках М. Н. Арсеньевой и И. Агроно­мовой и М. Лютц. Этот дневник в настоящее время хра­нится во Владивостокском краеведческом музее им. В. К. Арсеньева под шифром «МПК 603», куда был передан В. И. Кошелевым 13 февраля 1951 г.;

3) черновые путевые записи 1906 г.— одна тетрадь, с. 193—351; числится только в списке М. Н. Арсенье­вой;

4) записи метеонаблюдений на маяке Николаев­ском—три тетради, страницы не указаны; числятся только в списке М. Н. Арсеньевой. В фонде имеется одна тетрадь (самодельный блокнот из 98 листов) с записями и заголовком рукою неустановленного лица: «Тетрадь для записывания метеорологических наблю­дений Николаевского маяка с 1 января 1910 г. по 1 июля с. г.». На обложке-титуле имеется штамп: «В. К. Арсеньев». По всей вероятности, эту и еще две тетради передал В. К. Арсеньеву смотритель маяка

8 В. К. Арсеньев указывал, что на с. 94—102 дневника 1911 г. имелась сделанная им запись удэгейской сказки «Чиктам Куай» («Ле-'дяной Лебедь»?), поправки к которой он дал в дневнике 1927 г. (см. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, с. 401—402]). -

76

A. Я. Майданов. Возможно, М. Н. Арсеньева по ошибке включила в список и эти материалы как дневники свое­го мужа [АГО, ф. ВКА, оп. 5, № 39, л. 1—98].

Итак, суммируя учетные данные, можно констати­ровать, что в фонде В. К. Арсеньева отсутствует семь тетрадей, из них: одна тетрадь (дневник № 2 1927 г.) хранится во Владивостокском музее, а другая тетрадь (записи А. Я. Майданова метеонаблюдений на Нико­лаевском маяке 1910 г.), ошибочно приписанная

B. К. Арсеньеву, в фонде В. К. Арсеньева присутствует, но относится не к дневникам В. К. Арсеньева, а к ма­териалам других лиц; три экспедиционные тетради В. К. Арсеньева (две тетради дневника 1911—1913 гг. и одна тетрадь черновых путевых записей 1906 г.) и две тетради (А. Я. Майданова) с записями метеонаб­людений на Николаевском маяке. Последние пять те­традей, отсутствующие в фонде, числятся только в списке М. Н. Арсеньевой, в остальных же учетных до­кументах не упоминаются. Описок М. Н. Арсеньевой, несомненно, был составлен до поступления фонда в Приморский филиал ГО СССР. Отсюда можно за­ключить, что в составе фонда В. К. Арсеньева в момент поступления его в ПФГО указанных пяти экспедицион­ных тетрадей и не было, а те дневники, что имелись, полностью сохранились до настоящего времени.

К сожалению, относительно других материалов фонда этого сказать нельзя.

В настоящее время в фонде В. К. Арсеньева отсут­ствуют следующие числящиеся в учетных документах материалы:

По докладной записке П. Бардунова

от 12 мая 1931 г.

1. Разин А. Й. «Археологическая разведка на берс гу Уссурийского залива».

2. Красовский, полк[овник]. «Сообщение об архео­логических находках в окрестностях г. Николаевска».

(Возможно, эти работы были взяты во временное пользование вместе с другими материалами по архео­логии научным сотрудником ИАЭ АН СССР 3. В. Ка­закевич у М. Н. Арсеньевой по расписке от 2 октября 1936 г. [АГО, ф.ВКА, оп.2, № 36, л. 1]. Сведений о возвращении этих материалов не обнаружено.)

3. Автор не указан. «Манзовская война в Уссурий­

207

ском крае»9. (Эта работа кем-то была выделена из фонда В. К. Арсеньева и ныне хранится в архиве са­мого ПФГО.)

4. Арсеньев В. К. «Описание берегов».

5. Арсеньев В. К. «Шантарские острова».

6. Леонтович С. «Русско-орочский словарь».

7. Протодьяконов. «Русско-ороченский словарь, (1888)»,0.

8. Арсеньев В. К. «Статья по поводу смерти Ф. Нан­сена».

9. Арсеньев В. К. «Работа о женьшене».

10. Отчеты, программы, проекты лекций и другие материалы по деятельности В. К. Арсеньева в Дальне­восточном университете.

11. Коллекция карт (о ней см. с. 82—83).

По списку И. Агрономовой и М. Пютц

от 11 апреля 1938 г.

1. Арсеньев В. К. «Голодовка на р. Хуту».

2. Арсеньев В. К. «Экспедиция на Камчатку 1918 г.».

3. Арсеньев В. К. «Дерсу Узала. Книга с пометами автора».

4. Арсеньев В. К. «Этнография Дальнего Востока».

5. Чертежи к докладу Иванова из каменноуголь­ных разведок Южно-Уссурийской экспедиции.

6. Чертежи к докладу Масленникова «О трепанго-вом промысле».

7. Чертежи к докладу Надарова «О производстве ханшина».

8. Папка № 56 (бланки СПб. университета].

9. Папка № 69 (Котов. «Ого-Туляк-богатырь. Якут­ская былина»).

10. Математическая география и картография (биб­лиография).

11. Список книг на русском языке по библиографии Манчьжурии.

12. Табель китайских официальных праздников.

9 Имеется в виду вооруженное выступление китайцев-отходни­ков («манз) в Уссурийском крае в 1867—1868 гг., связанное с за­прещением русской администрацией хищнической добычи золота [184, с. 46]. Возможно, автором этой работы является Н. М. Тихме-нев, опубликовавший статью «Маизовская война» («Военный сбор­ник». 1909, № 2—7).

10 В списке не отмечено, в каком виде имелись словари С. Г. ]i[-, онтовича и А. и П. Протодьяконовых: в печатном или рукописном.

78

13. Курс английского языка заочного обучения для Плавсостава № 1—7.

14. Отчеты экспедиций Переселенческого управ­ления.

15. Арсеньев В. К. «Удэхейцы» (папка № 64) По записи 1946 г. в инвентарной книге ПФГО

1. Биографические материалы В. К. Арсеньева (ру­копись). 11 листов.

2. Археологические раскопки В. К. Арсеньева на Амуре. Рукопись. 11 листов.

3. Материалы по этнографии северо-востока Азии. Рукопись Арсеньева. 23 листа.

4. Журнал «Мурзилка» со статьей В. К. Арсеньева.

5. Материалы по деятельности В. К. Арсеньева в редакции Энциклопедии Дальневосточного края. Письма и заметки. 30 листов.

6. Центральное бюро краеведения (циркуляры, пере­писка и др.). 1 связка.

7. Материалы по этнографии гольдов. 1 связка.

8. Черновые материалы по антропологии. 14 листов.

9. Шкотовский район Приморской области. Рисунки из быта китайцев-отходников и других народов. 26 ли­стов.

10. Материалы Камчатской экспедиции А. Литви­нова. 1 связка.

11. Полуостров Янковского. 1917. Археологические заметки. 1 связка.

12. Машинописная рукопись Ястребова 1908 г. «Обзор Посьетского крестьянского участка». 33 листа.

13. Копия письма Г. Г. Пермякова Вере Клавдиев-не Арсеньевой. Машинопись. 12 листов.

Фотографические материалы фонда сохранились также не полностью. В настоящее время нет в (|)он;и следующих числящихся в учетных документах матг риалов:

По списку И. Агрономовой и М. Лютц

от 13 июля 1943 г.

1. Постройка Восточного отделения КВЖД.

2. Приложение к отчету Лопатина. Альбом фото­графий

11 Последние две единицы хранения (Ks 14 и 15) числятся так же и в записи 1946 г. в инвентарной книге ПФГО.

79

3. Экспедиция Свиягина.

4. Альбом фотографий к последней войне в Китае12.

5. Различные фотографии села Никольска-Уссурий-ского. 11 фотографий.

6. Фотография китайского короля13. 1 снимок.

7. Фотография Пугачева м. 1 снимок.

8. Порт Аден. 10 фотографий. I

9. Виды Порт-Саида и Египта. 17 фотографий.

10. Имение Шевелева. 4 фотографии.

11. Фотографии Японии. 10 фотопрафий.

12. Фотографии шахт. 32 снимка.

13. Фотографии Сахалина. 10 снимков.

14. Шмаковский. 4 снимка.

15. Снимок американского путешественника Смита. 1 шт.

16. Два альбома снимков Владивостока.

17. Альбом снимков Колымы.

18. Петропавловск. 30 фотографий.

19. Различные снимки природы интервенции15. 60 снимков.

20. Фотографии к отчету по командировке на Ко­мандорские острова. 266 фотографий.

21. Альбом снимков освящения знамени 4-го Во­сточно-Сибирского полка.

22. Снимки Викольска-Уссурийского. 75 шт.

23. Река Амур. 93 пл.16.

По инвентарной книге ПФГО

1. Фотоснимки по Камчатке (кинорежиссера А.Лит­винова). 65 снимков.

2. 6 неизвестных фотографий (в семейном фотоаль­боме В. К. Арсеньева имеется только 205 снимков [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 48, л. 1—42], а в инвентарной книге их указано 211. Следовательно, нет 6 снимков).

По описку И. Агрономовой и М. Лютц 1943 г. чис­лится всего 13 альбомов, из них шесть с семейными и экспедиционными снимками -и семь тематических (альбом к отчету Лопатина, альбом гидрографической

12 Вероятно, имеются в виду события 1900 г. (связанные с вос­станием ихэтуаней). 18 Так в списке.

14 Так в списке.

15 Так в списке.

16 Вероятно, «пл.» можно прочесть как «пластинки» (негативы).

80

экспедиций, альбом последней войны в Китае, дйа" альбома видов г. Владивостока, альбом Колымы, аль­бом освящения знамени 4-го Восточно-Сибирского полка).

По записи в инвентарной книге (1946 г.) значится

7 альбомов, из них шесть альбомов семейных и экспе­диционных фотографий и один альбом «не Арсеньева», но какой именно — не указано.

Таким образом, за четыре года (1943—1946), раз­деляющих даты составления этих списков материалов фонда В. К. Арсеньева, из фонда исчезли шесть альбо­мов фотографий (два альбома, вероятно, с семейными и экспедиционными снимками Арсеньева, четыре аль­бома тематических). К настоящему времени сохрани­лось семь альбомов, из них четыре альбома с семейны­ми и экспедиционными снимками Арсеньева и три альбома, посвященные отчету И. А. Лопатина, Хабаров­скому музею и экспедиции на о-в Врангеля.

Отсутствуют в фонде и подлинники писем А. М. Горького В. К. Арсеньеву (имеются только фото-,и машинописные копии пяти писем). О них есть све­дения только в одном документе — «Расшифровке к записи № 44 „Фонд В. К. Арсеньева" в инвентарной книге архива ПФГО»17: «Копии писем Горького (Пеш­кова) к Арсеньеву: фотокопий — 4, копия на машинке, заверенная Арсеньевым,— 1» [АГО, ф.ВКА, оп. 2, № 33, л. 1]. Однако в фонде заверенная Арсеньевым машинописная копия письма А. М. Горького не обнару­жена, и о ее местонахождении сведений не имеется. Что касается подлинников писем А. М. Горького, то они были переданы в 1945 г. в Архив А. М. Горького (Ин­ститут мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР), где они ныне и хранятся, хотя соответст­вующих документов об их передаче не обнаружено.

8 фонде сохранились только три письма музея и архи­ва Института литературы им. А. М. Горького Примор­скому филиалу ГО СССР с просьбой выслать в их адрес книгу А. М. Горького «Жизнь Клима Самгина», имевшую авторскую дарственную надпись В. К. Ар-

17 Фактически этот документ является своего рода актом о прие­ме-передаче фонда В. К- Арсеньева (при смене ученого секретаря ПФГО, в обязанности которого входило хранение фонда) от Н. А. На-виндовского его преемнику В. Г. Приходько, составленным пример­но в 1964 г. Следовательно, до 1964 г. заверенная Арсеньевым ма­шинописная копия письма А. М. Горького имелась в фонде.

81

сеньеву [АГО, ф.ВКА, on. 2, № 30, Л. 1—3]. Эта прось­ба была удовлетворена.

Не имеется в фонде и документов об избрании Ар-сеньева членом Русского географического общества и Вашингтонского национального географического об­щества 18.

Совершенно исчезла из фонда огромная коллекция карт, собранная фондообразователем. Вот как ее опи­сывает П. Бардунов: «Поражает необыкновенное оби­лие карт. Не говоря о сотнях чертежей, карт отдельных районов, планов, маршрутов, вычерченных собственно­ручно, на месте, есть не менее 300 карт (в трех сверт­ках), начиная от самых старых, изданных разными картографическими заведениями, и [кончая] отпечатан­ными яри Советской власти. Разумеется, больше всего карт Приамурского края, Восточной Сибири, Маньчжу­рии. Можно сказать, после Владимира Клавдиевича осталась целая коллекция разнообразных карт» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 27, л. 2].

О том, что в фонде Арсеньева имелось собрание самых различных карт, свидетельствует и Г. Г. Пермя­ков, указывающий на несколько связок карт Северо-Востока «в подлинниках, в фотокопиях и рукописных копиях», полученных Арсеньевым из Академии наук, Географического общества, Адмиралтейства и от гео­логов, военных и моряков [277, с. 75]. В сохранившей­ся в фонде путешественника рабочей картотеке имеет­ся раздел: «Карты в библиотеке Арсеньева» [АГО, ф.ВКА, on. 1, № 114].

Как явствует из записи П. Бардунова от 12 мая 1931 г., 'в фонде имелись также «карты населения Маньчжурии (с 2000 г. до н. э. до 1689 г, н. э.) с объяс­нительным текстом, составленные П. В. Шкуркиным и А. М. Барановым» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 27, л. 2; 133, с. 176—177]. О том, что у Арсеньева было 14 карт,

18 Удостоверение об избрании Арсеньева членом Русского гео­графического общества 28 января 1909 г. опубликовано фототипиче­ским путем в т. 6 Сочинений В. К- Арсеньева между с. 240 и 241 Там же, на с. 261, в кратком перечне материалов фонда Арсеньева Н. Е. Кабанов называет в числе научных обществ, избравших Ар­сеньева своим членом или наградивших медалями, Вашингтонское национальное географическое общество (следовательно, в фонде имел­ся об этом соответствующий документ). В настоящее время удосто­верение об избрании Арсеньева членом РГО хранится во Владиво­стокском краеведческом музее его имени, а соответствующий .доку­мент Вашингтонского общества пока не найден.

207

а осталось 13 (одна затерялась), он сам сообщает в письме Н. В. Кюнеру от 16 декабря 1928 г. [АИЭ, ф. 8, оп. 6, № 22, листы не нумерованы], а также упо­минает в своей работе об удэгейцах [79, с. 8], где ошибочно даны инициалы Баранова «И. Г.» вместо «А. М.».

Нет в фонде и рукописной карты Анадырского края в меркаторской проекции, масштаб которой: 40 верст в 1 дюйме, на 19 л. (значится в инвентарной книге 1946 г.).

В связи с отсутствием коллекции географических карт в фонде В. К. Арсеньева может создаться впечат­ление, чтр они в Приморский филиал и не поступали, но это не так. В списке И. Агрономовой и М. Лютц от 11 апреля 1938 г. под № 39 и 79 значатся географи­ческие карты (какие и в каком количестве — не указа­но); следовательно, они в фонде были. Можно предпо­ложить, что вся коллекция карт была кем-то выделена из фонда В. К. Арсеньева и ныне составляет часть так называемого «картографического собрания» Примор­ского филиала ГО СССР. При просмотре одной из описей этого собрания встретилось описание схемати­ческой карты путей сообщения Китая (М: 5000 000 ки­тайских ли) с отметкой в графе примечаний: «Из фон­дов Арсеньева».

По свидетельству Г. Г. Пермякова, в 1965 г. в фонде имелись так называемые «северные альбомы» Арсенье­ва. «Это большие серо-зеленые матерчатые книги, пол­ные фотографий, сделанных во время путешествий по Колыме, Чукотке, Анадырю, Камчатке - и Охотскому морю. На них чукотский мыс „Сердце Камень", селение Уэллен, жилища и одежда чукчей, эвенов, якутов, кам­чадалов и эвенков, быт северных народностей, вулка­ны Камчатки, северные олени, их лов и забой, нарты всех видов и множество других предметов этнографии северян. На обороте ряда снимков надписи рукой Ар­сеньева... Фотографии сделаны самим Арсеньевым и его друзьями учеными и краеведами: доктором Н. В. Кириловым, П. Т. Новограбленовым, Н. А. Ла­риным и другими. На снимках есть и даты: 1911, 1912, 1913, 1915 гг.» [276]. Эти альбомы (число их Г. Г. Пер­мяков не указывает) тоже отсутствуют в фонде Ар­сеньева.

Не оказалось в составе фонда и копийных материа­лов о В. К. Арсеньеве, переданных Ю. А. Семом

83

в 1972 г. (о передаче этих копий см. (380, 22.03.1972]). По словам Н. А. Навиндовского и Б. А. Сушкова, реги­страция вновь поступавших в фонд материалов от уч­реждений и разных лиц никогда не велась. Во всяком случае, никаких письменных свидетельств, касающихся этого вопроса, обнаружить не удалось.

Теперь трудно, а может быть, и невозможно уста­новить, где, когда и по чьей вине произошла «утечка» материалов фонда В. К. Арсеньева. 'Все же вероятнее всего большая их часть была утрачена еще до поступ­ления фонда в ПФГО.

О том, что сохранилось

Выше указывалось, что помимо опубликованных ра­бот В. К. Арсеньев оставил рукописное наследие, со­средоточенное главным образом в его личном архивном фонде, приобретенном в конце 1938" г. Приморским филиалом Географического общества СССР (Владиво­сток), а в 1979 г. переданном в Архив Географического общества СССР (Ленинград). Сейчас трудно сказать, в каком объеме и состоянии был принят на хранение в Приморский филиал ГО СССР этот фонд, так как ни акта приемки, ни сдаточных описей обнаружить не удалось, однако некоторые косвенные документы пока­зывают, что фонд к настоящему времени сохранился не в полном объеме и утратил свою прежнюю системати­зацию, которая была принята фондообразователем.

За исключением экспедиционных тетрадей и некото­рых других физически обособленных единиц хранения, материалы фонда хранились вплоть до 1972 г. в со­стоянии россыпи. В апреле — мае 1972 г. автором этих строк была произведена архивная обработка фонда, в результате которой появилась возможность дать ха­рактеристику его объема и содержания.

Фонд В. К. Арсеньева представляет собой комплекс документальных материалов в количестве 424 единиц хранения за 1888—1972 гг. Этот комплекс состоит главным образом из материалов, отложившихся при жизни Арсеньева, а также из материалов, собранных вдовой путешественника М. Н. Арсеньевой после 1930 г.; кроме того, небольшую часть комплекса со­ставляют материалы, переданные разными лицами и приобщенные к фонду в период 1945—1972 гг. Все ма­

207

териалы распределены по пяти разделам и занесены соответственно в пять описей: 1. Экспедиционные дневники, научные труды, научно-художественные про­изведения и материалы к трудам. 2. Материалы био­графические и по деятельности. 3. Письма. 4. Иллюст­ративные материалы. 5. Материалы других лиц.

Самой ценной частью фонда являются материалы первого раздела, в особенности экспедиционные днев­ники, сохранившиеся достаточно полно за период 1906—1927 гг. (всего 26 единиц хранения, в том числе 18 общих тетрадей в темных клеенчатых переплетах, 3 блокнота, 4 записные книжки и 1 самодельная тет­радь без обложки). Предварительный краткий обзор еще не обработанного фонда В. К. Арсеньева, содер­жащий неполный и не совсем точный список дневников, дал Н. Е. Кабанов (см. {100, т. 6, с. 255—263]).

Следует отметить, что наименование «экспедицион­ные дневники» является до некоторой степени услов­ным. Сам путешественник называл эти материалы по-разному: «экспедиционными», «рабочими», «путевыми» в сочетании со словами «дневники», «тетради». Приме­няя в своих исследованиях метод комплексного, т. е. всестороннего, изучения исследуемой территории, В. К. Арсеньев перед выступлением в экспедицию дол­го и тщательно к ней готовился, в частности старался заранее продумать систему ведения путевых записей.

В период экспедиций 1906—1910 гг. он вел в основ­ном три дневника: «Путевой» — систематическое описа­ние пути следования (поденные записи), «Дневник метеорологических наблюдений» и «Журнал астрономи­ческого определения пунктов». Кроме того, имелось несколько рабочих тетрадей, куда вносились наиболее пространные записи наблюдений, мыслей и фактов, могущих, по мнению путешественника, дать отт-ты мн поставленные перед экспедицией задачи. Несколько тетрадей специально были отведены для записи удч-гейских и орочеких слов, хотя немало словарных ма­териалов (главным образом вкупе с этнографическими) попадало и в другие экспедиционные тетради.

Впрочем, при всей сложности походных условий чет­кое разграничение записей по соответствующим тетра­дям путешественнику не всегда удавалось соблюсти. Нередко одна и та же общая тетрадь служила одновре­менно и путевым дневником, и рабочей тетрадью, и записной книжкой, и даже своеобразным альбомом,

85

куда наклеивались во время путешествия и по возвра­щении из него различные рисунки, планы, карты, фото­графии, документы, газетные вырезки. Только «Днев­ники метеорологических наблюдений» и «Журналы астрономического определения пунктов» строго отвеча­ли целевому назначению.

Случалось, что путешественник, отдалившись от экспедиционного отряда на значительное расстояние, не имел при себе дневниковой тетради и вынужден был делать 'беглые записи на случайных листках, обрывках газеты, а потом на бивуаке у костра переносить эти записи в более развернутом виде в тетрадь. Следова­тельно, у дневников (точнее —у некоторой части днев­никовых записей) имелись черновики, в фонде не со­хранившиеся. По-видимому, и отдельные дневники в походных условиях велись тоже как бы «начерно», а позднее переписывались в новые тетради самим пу­тешественником. Возможно, иногда переписывание вы­зывалось случайными причинами, например сильно подмокшую во время ливня или лодочной аварии тет­радь с трудно читаемым размытым текстом необходи­мо было обновить. Во всяком случае, относительно дневника 1906 г. для таких предположений есть ос­нования. В упоминавшемся списке дневников, составлен­ном Арсеньевой, указано: «1906 г. 3 тетради с 1 по 397 стр. 1906 г. 1 тетрадь —черновые путевые записи с 193 по 351 стр.» Иными словами, наряду с тремя беловыми тетрадями дневника 1906 г. существовала четвертая тетрадь — черновая, которая, судя по ее па­гинации, являлась продолжением подобной же тетра­ди, утраченной к моменту составления списка.

Вообще экспедиционные дневники В. К. Арсеньева являются сложным источником, требующим от иссле­дователей очень осторожного и внимательного подхода. Все они разные и по-разному связаны с его печатными работами. Работал Арсеньев над дневниками всю жизнь: дополнял новыми материалами, вносил поправ­ки в старые записи, подчеркивал или отмечал нужные места для выписок, сверял прежние наблюдения с но­выми. Таким образом, со временем часть дневников теряла свой первоначальный вид и назначение и посте­пенно превращалась в конгломерат различных по свое­му составу и содержанию материалов, обычно называе­мых подготовительными, рабочими материалами или научной «кладовой» фондообразователя. Хотя дневни­

207

ковая первооснова тетрадей сохранялась, но просле­дить ее систематически в массе другого, более позднего материала подчас бывает трудно. Те же причины усложняют и датировку тех или иных конкретных запи­сей, содержащихся в экспедиционных тетрадях.

По-видимому, некоторые экспедиционные тетради в процессе работы с ними автора не раз переформиро­вывались, а затем снова брошюровались. Об этом сви­детельствуют и неоднократное (два-четыре раза) пере­нумерование страниц в тетрадях, и авторские пометы на контробложках («Кончена систематика», «Страницы 121—126 перенесены в дневник метеорологических на­блюдений» и т. п.), и включение в тетради явно не дневникового материала.

Наиболее характерной в этом отношении является тетрадь № 3 дневника 1906 г. В ней, начиная со стра­ницы 297, идут поденные записи с 4 по 18 сентября 1906 г. вперемежку с дополнительными записями того же характера, относящимися к июлю и августу 1906 г., здесь же имеется одна запись от 10 ноября 1907 г. Далее идут вклейки на отдельных листах (абрисы, планы, записи этнографического содержания), за ни­ми—недатированное описание 21-дневной голодовки, испытанной экспедиционным отрядом В. К. Арсеньева в августе 1908 г. на р. Хуту [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 3, с. 352—361] 19. Затем идет продолжение поденных запи­сей с 19 сентябряпо 17 октября 1906 г., заканчиваю­щихся на странице 379. А на страницах 380—396 поме­щена недатированная рукопись одного из первоначаль­ных набросков известного эпизода с описанием пурги на оз. Ханка, опубликованного в книге «По Уссурий­скому краю» [100, т. 6, с. 48—56}. В нем отражены со­бытия, датированные автором в печатном варианте 1902 годом. Его главными действующими лицами янлн ются сам путешественник и проводник-наняец Дорсу Узала — будущий главный герой книг «По Уссурий­скому краю» и «Дерсу Узала».

О том, что этот набросок является олитературен­ным описанием эпизода на оз. Ханка, свидетельствует не только стиль описания, но и тот факт, что в дейст­вительности первое знакомство В. К. Арсеньева с Дер­су Узала состоялось 3 августа 1906 г. на р. Тадуши,

19 Это описание значительно отличается от печатных вариантов (см. [51, 31.01, 5.02, 17.03.1909; 54, с. 24—25; 100, с. 62—69]).

87

как это видно из подённых записей экспедиционного дневника 1906 г. (отрывок из дневника об этой встрече см. [277, с. 135—136]). Кроме того, «книжный» Дерсу совершенно -одинок, а реальный Дерсу имел брата, ко­торого называли русским именем Степан. Оба брата вместе сфотографированы Арсеньевым 15 сентября 1906 г. во время экспедиции [АГО, ф. ВКА, ост. 1, № 2, л. 1]. Следовательно, в этом первоначальном наброске рассказа, а также в опубликованном его варианте со­вершенно очевидно наличие художественного вы­мысла20. По признанию самого Арсеньева, книга «По Уссурийскому краю» была задумана и написана им как научно-литературная, а не «чисто научная» [ЦГАЛИ, ф. 1014, on. 1, №. 24, л. 2]. Об этом же узнаем из беседы В. К. Арсеньева с М. М. Пришвиным, происходившей в Загорске осенью 1928 г. «Арсеньев, между прочим, рассказал мне, как он ншисал свою книгу,— вспоминал впоследствии М. М. Пришвин.— Она вышла из дневников, которые он вел в экспедици­ях... Владимир Клавдиевич вел дневник в хронологиче­ском порядке, и ему пришлось преодолеть следующее препятствие, прежде чем решиться превратить свой дневник в книгу. Материал сам подсказывал автору необходимость несколько перетасовать события во вре­мени ради их художественной убедительности» [295, с. 192].

В. К. Арсеньев называл свою книгу «По Уссурий­скому краю» обработанным путевым дневником. Обра­ботка путевого дневника 1906 г. в ходе создания книги являлась сложным творческим процессом, один из мо­ментов которого отражен в подробно рассмотренной нами тетради № 3. Формирование состава ее материа­лов, по-видимому, в известной мере соответствовало первоначальному замыслу книги. Первооснову этой те­

20 Некоторые биографы придерживаются иной точки зрения: Н. Е. Кабанов, принимая этот набросок рассказа за отрывок путе­вого дневника 1902 г., настаивает на полном отсутствии в книгах В. К- Арсеньева элементов писательского вымысла (см. [100, т. 6, с. 259)); Л. И. Сем и Ю. А. Сем в своей публикации материалов дневника В. К. Арсеньева 1906 г. называют рукописный набросок рас­сказа о пурге «Воспоминаниями», придавая ему значение докумен­тального первоисточника мемуарного характера, при этом они со­вершенно не касаются причин хронологической неувязки между пер­вой встречей В. К. Арсеньева с Дерсу Узала в 1906 г. и их якобы совместным путешествием на оз. Ханка в 1902 г. (см. {312, № 8, с. 129, № 9, с. 133]).

88

тради составила последняя часть поденных записей 1906 г. (переписанная автором с черновика), сюда же были включены описания двух эпизодов (голодовки на р. Хуту и пурги на оз. Ханка), не относящихся к данной экспедиции. Вероятно, автор намеревался вставить эти эпизоды в книгу о путешествии 1906 г., изменив их действительную хронологическую принад­лежность. Позднее план книги уточнялся, менялся, и эти эпизоды, с 'их географической конкретикой, «не впи­сывались» в маршрутную схему и сюжетную логику книги, поэтому автор вынужден был от одного эпизода вообще отказаться (эпизод на р. Хуту впоследствии был включен автором в книгу «В горах Сихотэ-Алиня»), а другой отнести в начало книги, где дано описание экспедиции 1902 г. Таким образом, тетрадь № 3 дневника 1906 г. является как бы частью самого раннего черновика книги «По Уссурийскому краю».

Среди экспедиционных тетрадей В. К. Арсеньева есть и такие, в которых содержатся дневники не одной, а нескольких экспедиций. Так, например, общая тет­радь в черной обложке (ед. хр. № 27) состоит из днев­ников 1911, 1912, 1913, 1917 (начало) и 1927 гг., а тетрадь в коричневой обложке (ед. хр. № 28) заклю­чает в себе дневники 1917 (продолжение), 1918, 1923 и 1925 гг. Кроме того, имеются еще отдельно дневники 1926 г. (две тетради типа записных книжек) и 1927 г. (такие же две тетради, одна из которых хранится не в фонде, а в Приморском краеведческом музее во Владивостоке).

Экспедиционные дневники, снабженные многочис­ленными иллюстрациями, представляют собой резуль­тат огромного подвижнического труда их автора и яв­ляются ценнейшим источником по изучению Дальнего Востока. Их характерная особенность — обилие энцик­лопедических сведений о природе и населении, об лр-хеологии и истории Дальневосточного края. Дневники служили В. К. Арсеньеву основной базой для всех его осуществленных и неосуществленных работ. Многими дневниковыми материалами он щедро делился с колле­гами — Б. М. Житковым, А. А. Емельяновым, Л. С. Бер­гом, А. Н. Байковым, И. В. Палибиным и др.

Однако научными сведениями не ограничивается содержание дневников. В них нашли отражение фило-софско-лирические раздумья автора, навеянные обще­нием с природой, его мысли и чувства, связанные

207

с -трудностями путешествия и наблюдаемыми фактами тяжелой дореволюционной действительности. Дневники характеризуют их автора как человека исключительно­го мужества и целеустремленности, большого патриота своей страны, ученого-гуманиста и художника слова. В этом заключается не только познавательное, но и воспитательное их значение.

В последние годы путешественник готовил к печати монографию об удэгейцах «Страна Удэхе» и в связи с этим приводил свое дневниковое «хозяйство» в по­рядок: обновил надписи на обложках, пронумеровал заново все страницы. Для удобства пользования днев­никами он 'составил к ним предметно-тематический ука­затель на карточках по следующим рубрикам: этно­графия (наибольшее число карточек), археология, гео­графия, геология, климат, фауна, флора и др.

Монографию «Страна Удэхе» В. К. Арсеньев не успел закончить, рукопись ее затерялась и до сих пор не найдена, но все же этот труд не может считаться безвозвратно утраченным: фактическая его основа со­хранилась в экспедиционных дневниках и словарях удэгейского языка, составленных по всем отраслям бы­та и духовной культуры этого народа.

Дневники путешественника еще очень мало исполь­зованы, ссылки на них встречаются преимущественно в работах археологов и этнографов: А. П. Окладнико­ва, А. П. Деревянко, В. Е. Ларичева, Э. В. Шавкунова, Ю. В. Аргудяевой, Л. И. Сем, Ю. А. Сема, В. Г. Ларь-кина. Ученые самых различных специальностей, работа которых связана с Дальним Востоком, найдут в них ценный и малоизученный материал.

К экспедиционным материалам относятся также многочисленные хорошо сохранившиеся абрисы мар­шрутных съемок, кроки карт, картосхемы.

В первом разделе фонда кроме дневников имеется несколько неопубликованных статей и заметок В. К. Ар­сеньева по географии, экономике и населению Дальне­восточного края 20-х годов, предназначавшихся, веро­ятно, для служебного пользования.

Работ В. К. Арсеньева по этнографии в фонде почти нет, если не считать некоторых небольших по объему материалов (см. с. 267 настоящего издания).

По археологии работ сохранилось значительно больше. Среди них только одна опубликована (уже «по­сле смерти автора) — «Археологические раскопки на

207

полуострове Песчаном, произведенный Ё. К. Арсёйье-вым в 1921 году» [259, с. 329—338] (о неопубликован­ных работах по археологии см. с. 255—256 настоящего издания).

Много материалов по археологии, в том числе со­ставленных В. К. Арсеньевым карт, содержится, как уже указывалось выше, в экспедиционных дневниках.

В этом же разделе имеется ряд рукописей (и мате­риалов к ним) широко известных книг В. К. Арсеньева: машинописный экземпляр работы «Ледниковый период и первобытное население Восточной Сибири» (Влади­восток, 1929); отрывки, наброски и материалы (на 32 л.) к книге «Сквозь тайгу» [34]; два правленных автором и М. Н. Арсеньевой машинописных экземпляра книги «В горах Сихотэ-Алиня» [97]; машинописный черновик (на 211 л.) переработанного варианта книги «Китайцы в Уссурийском крае» [57], предназначавше­гося для издания в томе 3 неосуществленного десяти­томного собрания сочинений (сохранилась 81 типо­графская гранка этого тома с титульным листом: «Собрание сочинений В. К. Арсеньева. Т. III. Китайцы в Уссурийском крае. Историко-этнографический очерк. М.—Л., 1931»). Следует отметить, что рукописей ран­них работ, а также книг «По Уссурийскому краю», «Дерсу Узала»21 и «В дебрях Уссурийского края» в фонде не имеется.

Большой вклад В. К. Арсеньев внес в дело охраны природы на Дальнем Востоке. С самого начала своей деятельности в крае (с 1900 г.) и до конца- жизни он вел неутомимую борьбу с хищничеством, бездумным, бесхозяйственным отношением к уникальным при­родным богатствам Дальнего Востока и был инициато­ром создания природных заповедников на Командор ских островах, на Камчатке и в Приморье. В фонде хранились фрагменты его работы по вопросам охраны природы и несколько набросков статей (с материалами к ним) о звериных промыслах Дальнего Востока.

В течение многих лет В. К. Арсеньев готовил труд по теории и практике путешествий, оставшийся неза­вершенным. Уже в ранних экспедиционных дневниках обычно в форме советов молодым путешественникам фиксировался его личный опыт. В 20-х годах он читал

21 В архиве ДВНЦ АН СССР хранится машинопись в 4-х то­мах книги «Дерсу Узала» с многочисленными авторскими поправка­ми, вставками, зачеркиваниями (без шифра).

91

лекции на тему «Теория и практика путешествий в Во­сточной Сибири» в Дальневосточном университете. Сохранились фрагменты этой работы и 12 пачек с ра­бочими карточками, систематизированными по следую­щим вопросам: «Материальные средства и документы», «Оружие, снаряжение», «Палатки», «Спутники и про­водники», «Дневники», «Списки литературы» и т. д. Фрагментарно представлена в фонде и другая неокон­ченная работа — описание путешествий на Камчатку в 1918 и 1923 гг.

Свидетельством широкого диапазона научных инте­ресов, а также необычайного трудолюбия В. К. Ар-сеньева является его вспомогательная рабочая картоте­ка. Карточки в ней систематизированы самим фондооб-разователем по 264 темам (с преобладанием этногра­фических). Назовем лишь некоторые из этих тем: история антропологии, история классификации рас, введение в этнографию, скифы, славяне, океанография, теория относительности, классификация животных, буд­дизм, появление русских на Амуре, история исследова­ния Уссурийского края, вымирание туземцев, история Аляски, древняя культура Гватемалы, Австралия, коло­низация народов, индусы, культ медведя, зоопсихоло­гия, Малайский архипелаг, Африка, пигмеи, наследст­венность и атавизм, календарь, Новгородская республи­ка, землетрясения на Камчатке и в Японии, неолит в России, охрана промыслов и т. д. В число тем (карто­теки вошли также названия почти всех народностей русского Севера, Сибири, Дальнего Востока и стран Юго-Восточной Азии.

Литературная «кладовая» Арсеньева-писателя пред­ставлена собственноручными недатированными выпис­ками из произведений русских и иностранных авторов.

Во втором разделе фонда сосредоточены материалы биографические (70 ед. хр.), которые позволяют более полно осветить некоторые этапы жизни и, деятельности В. К. Арсеньева. Сохранились автобиографические за­метки, анкета и списки печатных трудов (1923, 1929); «Послужной список» (до 1911 г.); документы о награж­дении орденом св. Владимира 4-й степени (14 октября 1907 г.), золотой медалью Амурского общества сель­ского хозяйства (28 сентября 1913 г.), дипломом 1-й сте­пени (1923) и натур-премией 3-й степени (1924) Глав­ного выставочного комитета Всероссийской сельскохо­зяйственной и промышленно-кустарной выставки в Мо­

207

скве, премией им. М. И. Венюкова Русского географи­ческого общества (присуждена на заседании РГО 30 мая 1917 г., но в связи с последующими событиями в стране не была вручена); дипломы и извещения об избрании членом различных научных обществ и обще­ственных организаций (1911—1930); приказы, удосто­верения и другие документы о военной службе (1906— 1918), о научной, служебной и общественной деятельно­сти (1906—1930); протоколы, отзывы, извещения и пе­реписка о преподавательской и лекторской деятельно­сти во Владивостокском педагогическом институте им. Ушинского, в Государственном Дальневосточном университете, в техникумах, народных университетах, рабочих клубах и научных обществах Хабаровска и Владивостока (1920—1930); записная книжка, счета, справки и переписка о поездке в Японию в составе экскурсии научных работников Дальневосточного уни­верситета (октябрь — ноябрь 1927 г.); алфавитный описок корреспондентов В. К. Арсеньева, описки учреж­дений и лиц, которым он высылал свои печатные рабо­ты (20-е годы); договоры, счета и переписка В. К. Ар­сеньева и М. Н. Арсеньевой с издательствами и редак­циями об издании его работ (1920—1937).

Большой интерес представляют обстоятельные слу­жебные отчеты В. К. Арсеньева об экспедициях в Анюйский район Приморья (1926) и по маршруту Со­ветская Гавань — Хабаровск (1927), а также материалы об участии его в работах Приморской экспедиции и Дальневосточной киноэкспедиции «Совкино» . (1928— 1929).

Деятельность путешественника в области охраны природы нашла отражение в следующих материалах: докладная записка В. К. Арсеньева о вреде лесных пожаров (не ранее 1906 г.); составленная им схсмитп-ческая карта Чукотского полуострова с указанием леж­бищ моржей (1926); переписка с Государственным ко­митетом по охране природы, Главнаукой, Всероссий­ским обществом по охране природы и другими учреж­дениями об организации природных заповедников на Дальнем Востоке (1926—1929); переписка с Метеорит­ным отделом АН СССР и отдельными лицами о поис­ках метеоритов на территории Дальневосточного края (1926—1928); большая подборка писем местных жите­лей В. К. Арсеньеву о местах обитания промыслового зверя (1914—1915).

93

Небольшая группа материалов по участию В. К. Ар« сеньева в подготовке Сибирской Советской Энциклопе­дии состоит из переписки и семи его рукописных ста­тей для очередных томов (1927—1929): «Женьшене-вый промысел», «Спальный мешок»', «Полог, или спаль­ная палатка», «Саке», «Опиум», «Татуировка», «Япон­ская циновка».

Из материалов, собранных после смерти В. К. Ар-сеньева и приобщенных к фонду, наибольший интерес представляют: неопубликованные воспоминания брата путешественника — А. К. Арсеньева о малоизвестной экспедиции В. К. Арсеньева 1912 г.; вырезки из газет и журналов с отзывами о печатных работах В. К. Ар­сеньева (1913—1959); неопубликованные отзывы о кни­гах Н. Е. Кабанова, М. К. Азадовского и др., посвя­щенных жизни и деятельности путешественника. Имеется более 30 писем и телеграмм с выражением соболезнования по поводу смерти В. К. Арсеньева, в том числе от А. М. Горького (копия), профессоров В. М. Савича, Ф. Ф. Аристова, А. Либуса (Прага), Б. Ведича (Кельн) и др.

Третий раздел фонда составляет переписка (111 ед. хр.), охватывающая большой период времени (1904— 1938). В основном это письма к В. К. Арсеньеву, соб­ственных его писем в фонде очень мало (9 ед. хр.), и большинство из них, естественно, являются чернови­ками, причем часть черновиков написана М. Н. Ар-сеньевой.

Следует отметить, что В. К. Арсеньев вел огромную переписку и относился к ней с исключительной акку­ратностью. На каждом полученном письме он делал помету «отвечено» и ставил дату ответа. Свои пись­ма строго регистрировал в особом журнале (несохра-нившемся), присваивая каждому письму номер. В по­следние годы жизни путешественник вынужден был прибегнуть к услугам личного секретаря, чтобы вовре­мя отвечать на письма, которых ежегодно приходило -по нескольку сотен (в 1928 г., например, Арсеньевым было получено около 500 писем).

В фонде сохранилась лишь небольшая часть эпи­столярного материала, но и она дает представление о широких научных и дружеских связях В. К. Арсенье­ва, содержит ценные сведения по истории отечествен­ной науки, в особенности периода становления иссле довательских работ на Дальнем Востоке в первые годы

207

Советской власти, помогает уяснить многие моменты биографии путешественника.

Среди его адресатов: Ф. Ф. Аристов, В. В. Арсень­ев, М. Н. Арсеньева, археолог Н. К. Ауэрбах, зоолог А. А. Емельянов и др.

Среди корреспондентов В. К. Арсеньева: русские и зарубежные ученые — Б. Ф. Адлер (18 писем), М. К. Азадовский (4), Э. Э. Анерт (3), Д. Н. Анучин (5), Ф. Ф. Аристов (8), Н. А. Байков (9), К. И. Ба-уэрман (2), Л. С. Берг (1), В. В. Богданов (12), А. А. Борзов (1), Г. С. Виноградов (3), Ф. К. Волков (2), П. П. Гнедич (2), Б. В. Давыдов (1), Б. М. Жит­ков (5), Е. Г. Кагаров (1), Г. А. Кожевников (7), П. К. Козлов (1), В. Л. Комаров (4), С. Нансен (1), Ф. Нансен (1, копия), Н. В. Насонов (4), П. Т. Ново-грабленов (2), С. И. Огнев (9), Е. П. Орлова (1), И. В. Палибин (9), П. И. Полевой (1), Г. Н. Пота­нин (3), К. Рейхерт (1), С. И. Руденко (3), К. Солл (1), В. Я. Толмачев (2), А. 3. Федоров (3), Е. М. Че-пурковский (1), В. Т. Шевяков (1), П. Ю. Шмидт (1), Ю. М. Шокальский (1), Л. Я. Штернберг (14), Ю. Яворский (1); писатели —Т. М. Борисов (1), А. М. Горький (5, копии), Е. Н. Пермитин (2), М. М. Пришвин (1); работники издательств и редак­ций— Я. Грунт (1), В. А. Попов, основатель журнала «Всемирный следопыт» (2), Н. П. Смирнов (1); участ­ники экспедиций В. В. Арсеньева — Н. П. Делле (1), Н. Н. Мазуров (1), Н. А. Пальчевский (2), Б. Н. Ро­берт (1) и др., участники Селемджйнской экспедиции 1928 г.; сотрудники Общества строителей Красного стадиона (Москва); разные лица, в основном читате­ли (26 писем) — с просьбами о высылке книг и фото­графий В. К. Арсеньева, о разрешении принять уч.четпе в его экспедициях, с откликами на его книги; стпрооб-рядцы местечка Междоречия Приморского края; орочи Советской Гавани.

В. К. Арсеньев придавал большое значение иллюст­ративным материалам, тщательно подбирал их для своих работ. Неизменным спутником всех его больших и малых экспедиций был фотоаппарат. Неудивительно, что в фонде имеется большой иллюстративный матери­ал (86 ед. хр.), составивший отдельную опись.

Сохранились два альбома экспедиционных фотогра­фий, а также сотни отдельных видовых и этнографи­ческих снимков, относящихся к разным экспедициям.

95

Недостатком большинства фотографий является отсут­ствие поясняющих надписей на них, поэтому трудно, подчас невозможно установить дату и конкретное их содержание, привязать к тому или иному географичес­кому пункту и к какой-либо определенной экспедиции. Подавляющее большинство фотографий не опубликова­но. Кроме подлинников в фонде имеется много фото­репродукций, изготовленных в основном в 60-х годах бывшим ученым секретарем Приморского филиала ГО СССР В. Г. Приходько.

Самые ранние фотографии относятся к 1900— 1909 гг. Индивидуальных фотографий самого В. К. Ар­сеньева очень мало (всего восемь снимков), на группо­вых фотографиях его можно встретить чаще: с солда­тами у бивуака (примерно в 1900—1903 гг.); во главе военно-охотничьей команды (около 1904 г.); с Дерсу Узала (1906—1907); с П. П. Бордаковым, Дерсу Узала и другими участниками экспедиции 1907 г.; с норвеж­ским путешественником Ф. Нансеном в здании Хаба­ровского вокзала (1913); с группой учителей в Хаба­ровске (около 1916 г.); в составе вьючного обоза Кам­чатской экспедиции (1918); среди крестьян-дальнево­сточников (начало 20-х годов); со студентами Дальне­восточного университета (1922); с известным коммуни­стом-дальневосточником Б. К. Рубцовым в Петропав­ловске (1923); с группой сотрудников Хабаровского краеведческого музея (приблизительно в 1924— 1926 гг.); с участниками экспедиции 1927 г.; с группой экскурсантов в Японии (1927); с участниками кино­экспедиции «Совкино» во Владивостоке (1928); имеет­ся несколько семейных групповых фотографий с В. К. Арсеньевым, а также семейный альбом, в кото­ром размещены фотографии жены путешественника М. Н. Арсеньевой и дочери Н. В. Арсеньевой, родите­лей жены, родственников, друзей и знакомых.

Интересен альбом с фотографиями залов и экспози­ций Хабаровского краеведческого музея, которым заве­довал В. К. Арсеньев в 1910—1919 и 1924—1926 гг. Есть и отдельный снимок археологического отдела это­го музей.

На индивидуальных и групповых Снимках можно увидеть известного охотоведа К. Г. Абрамова, провод­ника В. К. Арсеньева — 70-летнюю орочку Аннушку Бизанка (экспедиция 1927 г.), участников той же экс­педиции Н. Е, Кабанова и А, И. Кардакора, участника

207

экспедиции 1908 г. нанайца Тимофея Косякова, чл;-кор. АН СССР А. Н. Криштофовича, помощника режиссера «Совкино» Н. М. Фельдмана и многих других лиц.

В этом же разделе хранятся фотографии (видовые и этнографические) Камчатки, Чукотки, Командорских островов, Приморья, Японии, Маньчжурии, а также фотографии по дальневосточной флоре и фауне, по археологии (в основном предметов коллекций из сбо­ров В. К. Арсеньева, А. 3. Федорова, Л. Я. Штерн­берга) .

Любопытно отметить, что сохранились фотографии знаменитых (ныне утраченных) семи этнографических картин (всего картин, как известно, было десять), ис­полненных по заказу В. К. Арсеньева и по его эскизам художниками А. Н. Клементьевым и К. П. Трофимовым для экспонирования на Всероссийской сельскохозяйст­венной и промышленно-кустарной выставке в Москве в 1923 г., а в 1924 г. подаренных путешественником Читинскому музею (подробно о судьбе этнографиче­ских картин см. [286, с. 302—309; 378]).

Несомненную ценность представляют 80 негативов и 9 отпечатков, относящихся ж этнографической экспе­диции члена Общества изучения Амурского края К. Д. Логиновского в низовья Амура, на оз. Чля, р. Амгунь в 1906—1907 гг., о которой почти не сохрани­лось сведений. Этот материал предназначался К. Д. Ло-гиновским к напечатанию в подготавливаемой им боль­шой работе, так и не вышедшей в свет22. Среди нега­тивов сохранилось несколько листков бумаги с руко­писным планом этой работы. По некоторым надписям и пометам на обложках-разделителях можно предполо­жить, что к материалам К. Д. Логиновского В. К. Ар­сеньев обращался в связи с подборкой иллюстраций для своих работ. О подборе иллюстраций В. К. Ар­сеньевым свидетельствуют также многочисленные вы­резки из книг, журналов, почтовые открытки, фотогра­фии специальных рисунков с предметов музейных кол­лекций.

К иллюстративным материалам относятся и много­численные негативы (на стекле и частично на пленке), изготовленные в большинстве своем самим В. К. Ар-

22 Наши исследователи давно разыскивают материалы экспедиции К. Д. Логиновского. В необработанном архиве Приморского филиа­ла ГО СССР имеется рукописный предварительный отчет К. Д. Ло­гиновского об экспедиции 1906—1907 гг.

97;

сеньевым и размещенные в небольших' картонн робках с надписями (рукой путешественника, а т неустановленных лиц). Вот некоторые из .этих на, сей: «Этнография. Страна Удэхе», «Туземцы», «Кита цы», «Корейцы», «Негативы, уже использованные для' книги „Китайцы в Уссурийском крае"», «Негативы т книги немецкого издания»23,.«1906—1907гг.»,«1908/9г.» «От А. Н. Пелль. 13.Х.1921 г.», «Археология», «Геоло­гия», «Растительность», «Звери», «Реки» и др. Часть коробок не имеет надписей, в их числе и коробки с диапозитивами. На некоторых негативах снят В. К. Ар­сеньев.

К сожалению, фактическое распределение негати­вов по коробкам не соответствует надписям на них. Все негативы перемешаны. Для их систематизации не­обходимо сделать контрольные отпечатки, а также использовать описок произведенных В. К. Арсеньевым фотосъемок во время экспедиции 1906 г., помещенный им в начале путевого дневника № 2 за 1906 г. В опис­ке указаны дата съемки, номер катушки и негативна номер и название (содержание) снимка. Этот документ интересен и сак по себе, поскольку позволяет точно датировать некоторые широко известные фотографии и помогает уточнить прохождение маршрута экспедиции. Кроме того, из описка узнаем, что в эту экспедицию Арсеньев несколько раз фотографировал Дерсу Узала: «12 августа. Река Лифудзин. Снимки № 1 и 2. Дерсу Узала», «7 сентября 1906 г. Снимок № 8—9. Дерсу с Альпой24 на россыпях», «15 сентября 1906 г. СнйЩок № 11. Два гольда — Степан и Дерсу», «16 сентября 1906 г. Снимок № 12. Дерсу снимает кот&|», «18 октяб­ря 1906 г. Дерсу Узала в своем шалаше». Кем-то из членов экспедиции был запечатлен и сам В. К- Арсень­ев на групповом снимке с Н. А. Пальчевским и

23 Вероятно, имеется в виду берлинское издание книг В. К. Ар-сеньева «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», обильно снабжен­ное большей частью впервые опубликованными фотографиями [373?.

24 О собаке Альпе Арсеньев писал в эпизоде о 21-дневной голо­довке летом 1909 г. на р. Хуту: «В этот день вечером мы убили ее и мясо разделили на части. Бедная Альпа! Восемь лет она дели­ла со мной все невзгоды походной жизни. Своею смертью она спас­ла меня и моих спутников» [100, т. 6, с. 63]. В фонде Арсеньева со­хранился фотоснимок Альпы, на обороте которого рукой Арсеньева написано: «Тяжелые, неприятные воспоминания», а ниже этой запи­си приведена «родословная» Альпы, «предки» которой были «выве­зены графом Потоцким из Лондона за 1100 руб.» [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 49. Альбом экспедиционных фотографий 1900—1917 гг.].

207

В. И. Рубинским 10 октября 1906 г. Индивидуально снят еще один участник экспедиции — хорунжий Г. С. Бочкарев, остальные снимки или видовые (боль­шинство), или с изображением всего экспедиционного отряда в разные моменты (спуск с перевала, передви­жение по льду р. Кулумбе и т. п.).

Последний небольшой раздел фонда составляют работы и материалы других лиц (40 ед. хр.). Здесь прежде всего следует назвать работу жены путешест­венника М. Н. Арсеньевой «Краткий обзор маршрутов В. К. Арсеньева 1909—1910 гг. к северу от Советской Гавани» (машинопись, 3 л., с авторской правкой и под­писью). Известно, что Арсеньев не успел закончить подготовку к печати книги «В горах Сихотэ-Алиня», в частности не написал о последнем маршруте 1909— 1910 гг. М. Н. Арсеньева много работала над неокон­ченной книгой: восстанавливала по дневникам некото­рые маршруты, редактировала черновики, систематизи­ровала разрозненные части рукописи. Сохранившийся В фонде «Краткий обзор...» дает представление о про­деланной ею работе и является дополнительным источ­ником для творческой истории книги «В горах Сихотэ-Алиня».

Здесь же имеются работы участников экспедиции В. К. Арсеньева 1927 г. по маршруту Советская Га­вань— Хабаровск: Н. Е. Кабанова «Предварительный отчет о геоботанических исследованиях» (машинопись, € л.) и «Сведения, полученные от С. М. Крупина, ста­рожила села Копи» (Машинопись, 3 л.); В. М. Савича «Краткий предварительный отчет геоботанической пар­тии об изысканиях, произведенных по северному скло­ну водораздела рек Хор и Амур» (машинопись, с автор­ской правкой, 58 л.).

Ряд неопубликованных работ и материалов рп:»цых авторов свидетельствует о глубоком интересе fl. К. Ар­сеньева к истории исследований Сибири и Дальнего Востока. Среди них: «Путевые записки Г. И. Броников-ского о поездке в 1909 г. по Забайкальской области и Иркутской губернии для ознакомления с духовным бы­том бурят-ламаитов» (машинопись, 111 л., с замечания­ми и правкой В. К. Арсеньева); фотоальбом (80 сним­ков) — приложение к отчету о поездке И. А. Лопатина по рекам Уссури и Амуру летом 1913 г. по поручению Общества изучения Амурского края; «Краткие сведе­ния об Амтуноко-Кербинском районе» А. А. Ненсберга;

99

«Вулканы Камчатки» П. Т. Новограбленова; «Древнее языческое капище и легендарные плоты Охотского по­бережья» и «Извлечения из черновика рукописи „Ко-лымско-Приохотская окраина"» Г. И. Нордштерна; «968 обитателей бассейна р. Има по зимней 49-дневной всеобщей переписи» Н. А. Пальчевского; «Орографиче­ское описание района, расположенного к западу от селения Атамановского, обследованного автором в 1910 г.» Р. И. Термена; схематическая рукописная кар­та п-ова Янковского и района р. Сидеми, с обозначени­ем мест археологических находок (составлена М. И. Ян­ковским) ; фотокопии с планшетов экспедиции Л. А. Боль-шева в заливы Пластун и Де-Кастри в 1874 г. (46 л., на некоторых — пометы Арсеньева).

Кроме того, имеется список печатных работ (37 на­званий) и фрагменты рукописей трудов одного из пер­вых научных наставников В. К. Арсеньева — врача и этнографа Н. В. Кирилова, машинописный экземпляр опубликованного рассказа писателя Т. М. Борисова «На берегах Амурского залива» с авторской дарствен ной надписью В. К. Арсеньеву и другие материалы.

Материалы фонда В. К. Арсеньева, несомненно, при­влекут к себе внимание специалистов самых различных областей знания и помогут им в решении задач по дальнейшему изучению Дальнего Востока. В настоя­щее время эти материалы хранятся в Архиве Геогра­фического общества СССР в Ленинграде, куда были переданы из Владивостока согласно постановлениям Ученого совета Приморского филиала ГО СССР 11 мая и Президиума Географического общества СССР от 29 мая 1979 г. (акт передачи от 3 октября 1979 г. хранится в Архиве ГО СССР).

В заключение отметим, что помимо личного архив­ного фонда путешественника немало материалов о нем имеется в архивохранилищах Москвы, Ленинграда, Томска, Хабаровска и других городов страны.

ЭКСПЕДИЦИИ

Мечта осуществляется

Большая семья Арсеньевых, казалось, мало чем отличалась от множества других петербургских семей, живших на' скудное жалованье. Заработка главы семьи Клавдия Федоровича, медленно продвигавшегося по служебной лестнице в конторе Николаевской железной дороги, не хватало. Поэтому его жене Руфине Егоровне некоторое время пришлось держать маленькую швей­ную мастерскую, в которой работали три женщины: сама Руфина Егоровна, Матрена Петровна Алексеева и Мария Михайловна Хлопонина, в недавнем времени вернувшаяся из Барнаула, где ее муж служил на же­лезной дороге. У Хлопониных был сын Владимир, ставший близким другом Володи Арсеньева, а позд­нее— мужем его сестры Веры Клавдиевны. Рассказы Хлопониных о жизни в Барнауле, о природе и населе­нии Западной Сибири и Алтайского края производили на Володю Арсеньева неизгладимое впечатление.

Отличительной чертой семьи Арсеньевых была не­обычная тяга к знаниям. Отец, Клавдий Федорович, выходец из крепостных крестьян Тверской губернии, был умным, целеустремленным человеком. Не окончив никакого учебного заведения, он самостоятельно подго­товился и сдал экзамен на звание домашнего учители. Нелегко ему было в те времена, когда в обществе презрительно относились к людям «низкого» происхож­дения, подняться от простого конторщика до «генераль­ской» должности начальника Московской окружной железной дороги, получить звание личного (.1898) и по­томственного (Ш01) гражданина г. Петербурга. Стра­стный любитель чтения,, он составил небольшую, но хорошо подобранную библиотеку. Другим его увлечени­ем была домашняя «оранжерея», размещенная в не­большой комнате. Этот уголок природы дополняли клетки с певчими птицами, которых он очень любил.

207

Клавдий Федорович Арсеньев, отец путешественника

Мать, Руфина Егоровна, также принадлежавшая к крепостному сословию, на протяжении всей своей жизни с увлечением читала художественную литерату­ру, интересовалась театром, была хорошей рассказ­чицей.

В семье жили две бабушки. Александра Семеновна Кашлачева в молодости жила в доме помещика, ис­полняя работу экономки. Ее дочь Руфина дружила с хозяйской дочерью, своей сверстницей, от которой выучилась 'немного говорить по-немецки. Держалась Александра Семеновна несколько чопорно, с большим чувством собственного достоинства. Выдержанная, спо­койная, немногословная, всегда тщательно одетая (любила белоснежные кружевные воротнички и / чеп­

207

чики), она не баловала внуков, была с ними ровна, требовательна и справедлива.

Аграфена Филипповна Гоппмайер была в некотором отношении противоположностью Александры Семенов­ны— простая, общительная, веселая. Всегда окружен­ная внуками, она то тела, то рассказывала им сказки, много смеялась, шутила. Жизнь у нее сложилась тяже­лая. Муж ее, Федор Иванович, был легкомысленным, пьющим и очень ленивым человеком. Он управлял имением какого-то помещика, но фактически ничего не делал. Любимым его занятием было лежание на диване с трубкой (с длиннейшим чубуком). Фактически Аграфена Филипповна исполняла за него эту долж­ность. Она была энергичной, умной, деловой, хотя со­вершенно неграмотной. Много раз она просила мужа усыновить их сына Клавдия, родившегося до офици­ального оформления брака, но ответ был неизменным:. «Завтра». В 1866 г. Ф. И. Гоппмайер умер. Так и остал­ся Клавдий неусыновленным. Положение незаконно­рожденного наложило на его характер свой отпечаток. После смерти мужа Аграфена Филипповна с сыном; Клавдием отправилась в Петербург, где зарабатывала на жизнь стиркой, уборкой и глажением белья [27, собр. А. И. Тарасовой].

В семье Арсеньевых очень любили собираться по вечерам за общим столом и читали вслух для детей, пока они были маленькими. Детей было девять своих и десятая — приемная девочка-сирота, племянница Аграфены Филипповны1. Все жили дружно, с детства были приучены к труду и дисциплине. В доме всегда было шумно, весело. Любили петь всей семьей хором. Среди товарищей по учебе у старших сыновей, Анато­лия и Владимира, был Аполлинарий Рудаков, будущий известный ученый, профессор Восточного института во Владивостоке, оставивший воспоминания о В. К. Ар-сеньеве [АВ ИВ, ф. 96, on. 1, № 100, л. 1—\об\

Атмосферу семьи Арсеньевых характеризует в не­которой мере сохранившаяся самодельная тетрадочка 1891 г. (размер 11X3 см), принадлежавшая сестре путешественника Руфине Клавдиевне [27, собр.

1 Сыновья; Анатолий (1870—1938), Владимир (1872—1930), Клавдий (1873—1918), Александр (1883—1962); дочери: Руфина (1876—1956), Вера (1877—1964), Ольга (1879—1918), Лидия (1881— 1918), Мария (1889—1981) и приемная дочь Капитолина Кокина (го­ды жизни неизвестны).

103

Клавдий Федорович Арсенькв отец рутешественника

В. В. Богдановой]. В ней было пронумеровано 25 ли­стов, но три из них кем-то вырваны. Каждый лист со­держит только одну запись-автограф, сделанную или членом семьи Арсеньевых, или кем-то из друзей и зна­комых. Вот некоторые из этих записей: «Лучше самому терпеть, чем беду сделать кому-нибудь. К. Арсеньев»,— написал Клавдий Федорович (л. 4). «Не красота лица, не прелестный вид, но доброта души счастливыми тво­рит. Мама» (л. 19). Эта запись —единственный сохра­нившийся автограф матери путешественника Руфины Егоровны. «Хлеб, соль ешь, правду режь. В. Арсень-ев (л. 2)—так выглядит запись Володи Арсеньева. А вот что написал друг Володи Эдуард Пельц: «Прав­да светлее солнца» (л. 7). Есть здесь и «крамольная»

207

запись в виде перефразированной пословицы: «Живи не так, как бог велит, а как хочется. В. Кривцов» (л. 17]. «Как поживешь, так и прослывешь. Б. Савельев» (л. 14). Эти немудреные записи известных пословиц и иных сентенций имеют, как видим, определенную на­правленность и выражают нечто похожее на девиз-жизни каждого из «авторов»; кроме того, они свиде­тельствуют о том, что «авторы» были единомышленни­ками.

Почти все дочери Арсеньевых окончили женское 6-классное профессиональное училище, где обучались главным образом домоводству. Клавдий Федорович считал, что женщинам вполне достаточно этого обра­зования. Лишь одна из них, Лидия, очень похожая внешне и по характеру на брата Владимира, не подчи­нилась воле отца и училась в Рождественской гимна­зии. В 1903 г. «подвергалась испытанию в педагогиче­ском совете императорской Николаевской Царскосель­ской гимназии из латинского языка, в чем и выдано ей свидетельство за № 850» [27, собр. Н. И. Горелыше-вой], а затем окончила курсы фельдшериц. А, самая младшая из детей—Мария, обладавшая хорошим го­лосом и слухом, после окончания петербургской шко­лы «Аннен-шуле» (на бывшей Кирочной ул.) училась в Москве в частной музыкальной школе профессора Московской консерватории Андреева сначала по клас­су фортепьяно, а потом по вокалу. Приемная дочь Ка-питолина окончила Петербургскую консерваторию и выступала в Народном доме (у нее было прекрасное контральто), затем вышла замуж за Б. Савельева и уехала 'в Иркутск, где преподавала в музыкальной школе [27, собр: А. И. Тарасовой].

Сыновей Клавдий Федорович воспитывал иначе. С раннего детства обучал их каллиграфии, много им читал, особенно о путешествиях. Он очень любил гео­графические карты и атласы. Мальчикам нередко да­вал задания: проложить на карте тот или иной мар­шрут, совершить воображаемое путешествие. Занятия детей ручным трудом, рисованием, черчением охотно поощрялись. Лучше всех рисовал Володя. Сюжетом его рисунков чаще всего были путешествия и приключения двух маленьких человечков. Анатолий и Владимир еще интересовались оружием.

Большое влияние на братьев Арсеньевых оказал дядя Иоиль Егорович Кашлачев, знаток и ценитель

105

Руфина Егоровна Арсеньева, мать путешественника

природы, проработавший на железной дороге более 40 лет. Летом под Петербургом, в поселке Тосно, где Арсеньевы и Кашлачевы вместе отдыхали, Иоиль Его­рович устраивал короткие и длительные путешествия по р. Тосно на лодке с сыновьями и племянниками. Непременным участником этих плаваний был Влади­мир Арсеньев.

Позднее, вспоминая детство, Владимир Клавдиевич писал: «Я очень благодарен ему (отцу.— А. Т.) за то, что он сумел вселить в меня любознательность к стра­новедению в широком смысле этого слова... Если отец дал мне географическую канву, то брат матери

207

Й. Е. Кашлачев, страстный любитель природы,- указал, как по ней надо вышивать узоры» (щит. по [319]).

Клавдий Федорович хотел непременно дать сыновь­ям высшее образование. Владимиру прочил специаль­ность инженера-кораблестроителя. Но вышло по-иному. Все сыновья фактически стали путешественниками. Анатолий, капитан дальнего плавания, совершал круго­светные рейсы, Владимир посвятил свою жизнь иссле­дованию Дальнего Востока, Александр по окончании Московского Межевого института уехал к Владимиру на Дальний Восток и исколесил этот край вдоль и по­перек. Только Клавдий из-за больной ноги (туберкулез берцовой кости) остался «оседлым» человеком — рабо­тал в страховом обществе. Он любил музыку и хорошо играл на фортепьяно.

Каким же образом петербургский молодой человек Владимир Арсеньев попал на Дальний Восток, ставший для него второй родиной?

С детства определившийся у него интерес к путе­шествиям с годами все более усиливался. В юношеские годы появился еще интерес к этнографии. Двадцатилет­ний Арсеньев бесповоротно выбрал жизненное поприще исследователя-путешественника. Оставалось только найти реальные пути для осуществления избранной цели.

Одним из этих путей он считал военную службу, могущую дать, по его мнению, не только средства к жизни, но, при известной настойчивости, и возмож­ность заниматься географическими исследованиями. При этом Арсеньев видел для себя конкретные приме­ры в лице многих русских офицеров, начиная с Г.' И. Невельского, М. И. Венюкова и кончая Н. М. Пржевальским и П. К. Козловым.

Во время обучения в Петербургском пехотном юн­керском училище (1893—1895), где преподавал геогра­фию известный путешественник М. Е. Грум-Гржимайло, Арсеньев особенно заинтересовался Восточной Си­бирью и Дальним Востоком. Перечитав все, что было в библиотеке училища, он стал обращаться в другие библиотеки. Нередко покупал книги на мелкие сбере­жения, закладывая основу своей будущей личной биб­лиотеки. К концу пребывания в училище Арсеньев уже знал, куда ему нужно стремиться попасть на службу. Путешествие по Сибири и Дальнему Востоку стало его заветной мечтой.

107

В. К. Арсеньев (1890-е годы, Петербург)

Однако обстоятельства сложились так, что только в 28-летнем возрасте Арсеньеву удалось перевестись из Польши, где он служил по окончании юнкерского училища, на Дальний Восток. 5 августа 1900 г. он прибыл во Владивостокскую крепость для прохождения военной службы. Очень скоро вновь прибывший офи­цер, отличавшийся высокой дисциплинированностью, исполнительностью и редкой любознательностью, обра­тил на себя внимание полкового начальства. Среди офицеров было немало страстных охотников, обнару­живших в новичке не только близкого по интересам человека, но и целеустремленного исследователя. Бук­вально с первых шагов службы на Дальнем Востоке Арсеньев использует любую возможность, будь то ис­

207

полнение служебного задания или короткое время от­дыха, для изучения Русского острова (месторасполо­жение воинской части), окрестностей Владивостока и соседних с ним районов. В 1900—1901 гг. ему удается урывками обследовать р. Иман, а также область р. Суйфуна и весь Посьетскнй участок до оз. Ханка. Одновременно с этим он много читает краеведческой литературы, завязывает знакомство с видными мест­ными исследователями — Н. А. Пальчевоким, Н. В. Ки­риловым, М. Г. Шевелевым, А. К. Мольтрехтом, Ф. К. Геком и др., опыт и знания которых ему очень пригодились.

В 1901 г. Арсеньев вступает в члены Владивосток­ского общества любителей охоты, а в 1903 г.— Обще­ства изучения Амурского края, в музей последнего он передает зоологические коллекции [263, с. 6—7]. 6 октября 1902 г. его назначают исполняющим долж­ность заведующего охотничьей командой, а 9 января 1903 г.— начальником Владивостокской крепостной конноохотничьей команды, что позволяет ему совер­шать более отдаленные поездки и экспедиции, так как перед охотничьими командами ставились не только раз­ведочные, но и научные задачи [ГАХК, ф. Р-537, on. 1, д. № 138, л. 29]. За эти годы он вместе с охотничьей командой буквально «излазил» по всем направлениям всю юго-восточную часть Уссурийского края до залива Святой Ольги. Центром его исследований были: Шко-тово, реки Сучан, Судзухе, Сяохе, Лефу и районы юж­ного побережья оз. Ханка. Дважды ему удалось перей­ти хребет Дадянь-Шань (западные предгорья Сихотэ-Алиня) и выйти один раз на р. Улахе к деревне Камен­ке, другой раз на р. Даубихе к урочищу Анучино и к почтово-телеграфной станции Лазаревой. Эти неболь­шие и непродолжительные экспедиции имели целью разведки военного характера, сбор статистических сведений о населении, изучение местности в колониза­ционном отношении. Попутно Арсеньев вел географиче­ские наблюдения, делал археологические раскопки, вел дневники, куда вносились наблюдения по географии и этнографии края. В 1902 г. им произведены раскопки в устье р. Шаморы близ Владивостока и на р. Цимухе около горы Ташан-моу, на вершине которой находились остатки старинного укрепления, в 1903 г.— на левом берегу р. Сучана, в 10 верстах от устья. Раскопочный материал он доставил в Петербург в Русский музей

109

В.К.Арсеньев (1890-е годы)

[АГМЭ, C-ll, № 780 (503), л. 17]. Во время своего отпуска Арсеньев обследовал памятники старины, оставленные древними племенами на реках Майхе, Цимухе и Конгаузе, составил подробное их описание, попавшее через Н. А. Пальчевского к председателю Приамурского отдела Русского географического общест­ва С. Н. Ванкову и приамурскому генерал-губернатору Н. И. Гродекову. Последний распорядился засчитать потраченное отпускное время как командировку и вы­платить Арсеньеву суточные деньги [44, с. 224].

Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. Арсеньева назначили начальником сначала двух, а за­тем всех (т. е. четырех) охотничьих команд крепости Владивосток, объединенных в единый летучий отряд военной разведки. G этим отрядом, на правах батальон­ного командира, Арсеньев производил рекогносцировки около станции Надеждинской. Границами его разведок были: на севере — Никольск-Уссурийский, на западе — р. Суйфун и на востоке — р. Майхе2.

После окончания русско-японской войны Арсеньев был переведен в штаб Приамурского военного округа в Хабаровск, где тщательно готовился к дальнейшим исследованиям. К 1906 г. у него накопился значитель­ный личный опыт экспедиционной работы, дополненный изучением литературы по истории исследований Даль­него Востока и общих трудов по геологии, этнографии, археологии, ботанике, зоологии и другим отраслям знания, а также ценными указаниями по методике ис­следований со стороны Н. А. Пальчевского, Н. В. Ки­рилова, М. Г. Шевелева и других деятелей Общества изучения Амурского края.

Арсеньев поставил своей целью исследовать весь Уссурийский край до устья Амура включительно. Перед тем как начать собственные исследования, он изучил труды своих предшественников, вычертил карты их маршрутов, с тем чтобы не повторять их в своих буду­щих экспедициях, и на основе этого составил довольно подробную сводку того, что было сделано по изучению края до него. В эту сводку вошло более 40 имен рус­ских исследователей [100, т. 3, с. IX—XXII]. Следуя установившейся в русской науке традиции, Арсеньев решил, подобно П. П. Семенову.-Тян-Шанскому,

2 Кроме того, в литературе имеются сведения (без ссылки на источник) о том, что В. К. Арсеньев в 1904—1905 гг. со своим отря­дом охранял русскую границу с Кореей (см. [119, с. 3]).

110

Н. М. Пржевальскому, П. К. Козлову и другим иссле­дователям, применять метод так называемых «ком­плексных» экспедиций, т. е. всестороннего изучения исследуемой~территории.

На карте различными красками он показал уже обследованные им места — южную часть Уссурийского края — и места, которые намечались к обследованию: средняя часть -края вначале и северная часть в заклю­чение плана исследований. Таким образом, общее на­правление исследований — с юга на север — было кон­кретизировано тщательно разработанными маршрута­ми— главным и множеством боковых и параллель­ных,— показанными на карте красными линиями, охва­тывающими большие территории в меридиональном направлении.

Поражение в русско-японской войне заставило цар­ское правительство уделять больше внимания Дальне­му Востоку, его изучению и хозяйственному освоению. Это значительно облегчило осуществление плана иссле­дований Арсеньева. Приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер, сменивший в 1906 г. Р. В. Хреща-тицкого, был очень заинтересован не только в исполни­тельных офицерах и чиновниках, но и в людях, способ­ных в условиях бездорожного, дикого края с редким населением производить исследования научного, прак­тического и военного характера. Арсеньев за пять лет своего пребывания на Дальнем Востоке зарекомендо­вал себя наиболее способным для исполнения этой це­ли. Поэтому в лице П. Ф. Унтербергера он встретил полную поддержку своим начинаниям.

Намеченные на 1906—1910 гг. три экспедиции были задуманы Арсеньевым как одна, продолжающаяся из года в год экспедиция, в научную задачу которой вхо­дило изучение Уссурийского края в естественноисторн-ческом, географическом и этнографическом отношении, а практические ее цели были связаны с вопросами обеспечения неприкосновенности границ России.

Уссурийские (Сихотэ-Алиньские) экспедиции 1906 г.

Это была первая большая экспедиция Арсеньева, продолжавшаяся с 20 мая по 17 ноября. Арсеньев был

111

В. К. Арсеньев в экспедиции

очень рад тому, что наконец-то он может осуществить свою давнюю мечту —отправиться в настоящую серьез­ную длительную экспедицию, перед которой были по­ставлены сложнейшие задачи. «С удовольствием созна­ешь, что ты будешь вне сферы штабов, управлений и канцелярий и что тебя более не будут беспокоить пред­писаниями, телефонами и телеграммами» [61,3.09.1913]. Средства на нее были отпущены приамурским генерал-губернатором П. Ф. Унтербергером и Приамурским от­делом РГО. Целью экспедиции было исследование всей

112

горной области Сихотэ-Алиня к северу от залива Свя­той Ольги до бухты Терней (45° северной широты) и к западу от водораздела в системе истоков р. Уссури и ее притоков —Лифудзина, Ното и Имана. Кроме того, экспедиции поручалось обследование перевалов от мо­ря через хребет Сихотэ-Алинь севернее залива Святой Ольги.

В составе экспедиции был 21 человек: ее начальник В. К. Арсеньев и трое его помощников — поручик Г. Г. Гранатман, инженерный подпрапорщик А. И. Мерз­ляков и хорунжий Анофриев, а также флорист Н. А. Пальчевский3, четверо уссурийских казаков и 12 стрелков-охотников—Дьяков, Егоров, Загурский, Мелян, Туртыгин, Бочкарев, Белоножкин, Эпов, Мур-зин, Кожевников и др. Кроме того, во время пешего похода (май — июнь) от станции Шмаковки Уссурий­ской железной дороги до залива Святой Ольги (около 400 км) в экспедиции принимал участие начальник штаба Приамурского военного округа генерал-лейте­нант П. К. Рутковский, а с 3 августа в отряде появился еще один член экспедиции — проводник нанаец Дерсу Узала [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 1, л. 97—98]. Настоящее имя его было Дэрчу из рода Очжал (Оджал), жившего незадолго перед тем в верховьях Уссури, но почти целиком вымершего от какой-то страшной эпидемиче­ской болезни. Дерсу, его брату Степану и еще двум-трем представителям этого рода посчастливилось остаться в живых.

От залива Святой Ольги до бухты Терней отряд пробирался до середины октября. Здесь экспедиция разделилась. Н. А. Пальчевский, закончив свои ботани­ческие работы, отправился с шестью солдатами на шху­не «Паулина» через залив Святой Ольги во Владиво­сток. А. И. Мерзляков с семью солдатами пошел сухо­путьем тоже во Владивосток, имея задание попутно устранить дефекты съемки по рекам Тадуши и Спида-гоу. А В. К. Арсеньев с Г. Г Гранатманом, Дерсу Уза­ла и казаками Бочкаревым, Мурзиным и Кожевнико­вым направился пешком по берегу р. Санхобе к хребту Сихотэ-Алинь и, произведя там съем-ку, снова повернул к морю. Проходя по берегу р. Тетюхе, он обнаружил

3 Н. А. Пальчевский «направился прямо в залив Святой Ольги, где он в ожидании отряда решил заняться ботанизированием, а за­тем уже присоединиться к экспедиции и следовать с нею дальше на север по побережью моря [51, 12.09.1913].

113

многочисленные выходы руд цветных металлов. С р. Тетюхе, перейдя Сихотэ-Алинь, попал в верховья р. Имана и прошел до ее устья.

15 ноября отряд В. К. Арсеньева достиг русского поселка Котельного в 75 верстах от железной дороги. Нанять лошадей было не на что, решили добираться до станции Иман пешком. Это позволило Арсеньеву довести маршрутные съемки до конца. 17 ноября пу­тешественники прибыли на поезде в Хабаровск.

Экспедиция пересекла хребет Сихотэ-Алинь по че­тырем направлениям: с верховьев р. Уссури на р. Авва-кумовку, с р. Тадуши на р. Ното, с р. Тетюхе на вер­ховья р. Имана и с р. Санхобе на р. Иман.

Во время экспедиции был обследован район, давно вызывавший необходимость изучения в связи с пересе-

114

генческими, экономическими и военными нуждами. -Ведь на картах того времени основное его простран­ство было обозначено «белым полем с извивающимися, по вкусу картографов, змейками-речками» [395, 25.11. 1906], даже положение хребта Сихотэ-Алинь было на­несено приблизительно, и только прибрежная полоса шириной в 5 верст, снятая партией топографов под ру­ководством полковника Л. А. Большева, выделялась на этом белом поле.

На основании съемок (с барометрическим .определе­нием высот) бассейнов всех обследованных на этот раз рек и перевалов через Сихотэ-Алинь Арсеньев и Мерз­ляков составили подробную карту района с нанесением рельефа и всех населенных пунктов, включая одиноч­ные жилища.

В продолжение всей экспедиции ежедневно велись трехкратные метеорологические наблюдения, зафикси­рованные в одной общей тетради объемом 112 листов [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 4]. В дневник 1906 г. (три общие тетради) вошел огромный материал о природе и населении, об экономике и путях сообщения — по рекам, грунтовым дорогам и таежным тропам [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 1—3; 51].

С 9 августа по 11 октября 1906 г. Н. А. Пальчевский производил стационарное флористическое обследование в районе бухты Терней, представлявшем наибольший интерес для издаваемой в то время Петербургским бо­таническим садом «Флоры Маньчжурии», поскольку здесь простиралась настоящая терра инкогнита ботани­ческой науки. Флористические оборы экспедиции были распределены следующим образом: около 500 видов растений (4000 экземпляров) и 3 вида (каждый в 50 экземплярах) для издаваемого Ботаническим му­зеем Академии наук «Гербария русской флоры»; боль­шая коллекция мхов, шляпных грибов, паразитных грибков для издаваемого В. Л. Комаровым «Русского микологического гербария». Кроме того, было отправ­лено большое число коллекций сосудистых растений В. Л. Комарову, мхов—профессору Гельсингфорского университета В. Ф. Бротерусу, грибков — А. А. Ячевско-му, водорослей и лишайников — Л. А. Иванову и А. А. Еленкину. Все эти коллекции составили четыре больших ящика.

Во время экспедиции Арсеньев производил раскоп­ки старинных укреплений в Пади Широкой (бассейн

115

Дерсу Узала (1906 г.)

р. Арзамасовки), на р. Тадуши и на р. Арзамасовке около залива Святой Ольги4. Весь найденный археоло­гический материал,-отправленный в Русский музей в Петербург, свидетельствовал о наличии следов культу­ры бохайцев в этом районе. Кроме того, сделал описа­ние остатков старинной крепости на р. Улахе.

Зоологические коллекции включали 60 экземпляров птиц, около 50 особей земноводных пресмыкающихся, около 400 экземпляров рыб и 500 экземпляров насеко­мых (20 коробок). Кроме того, было привезено боль­шое количество препарированных голов млекопитающих и шкурок зверей. Весь этот материал был отослан в Зоологический музей Академии наук. Энтомологиче­ская коллекция направлена, в Петербург А. П. Семено-ву-Тян-Шанскому в четырех плоских ящиках. Следует отметить, что обор насекомых Арсеньев производил по инструкции Н. А. Пальчевского [АГО,' ф. ВКА, on. 1, д. № 28, л. 697].

Экспедиция привезла около 50 образцов горных по­род, большое число предметов этнографических кол­лекций и массу фотонегативов.

После окончания составления отчетов об экспедиции 1906 г. В. К. Арсеньев выступил в Приамурском отделе РГО 7 апреля 1907 г. с докладом «Горная область от залива Святой Ольги до бухты Терней и далее по р. Иману», отметив, что обследованный им район на­воднен китайцами-отходни'кам'И, которые занимаются хищнической охотой и эксплуатацией аборигенного на­селения [396, 10.04.1908]. Докладчик демонстрировал отлично исполненную карту района с нанесенными на нее маршрутами экспедиции, а также многочисленные коллекции. На докладе присутствовали не только чле­ны Приамурского отдела РГО во главе с П. Ф. Унтер-бергером, но и многие хабаровчане. Успех докладчика был полным, ему горячо и долго аплодировали не столько за выступление, сколько за ту огромную рабо­ту, которую он проделал во время экспедиции. 14 ок­тября 1907 г. путешественник был награжден орденом св. Владимира 4-й степени [ЦГА РСФСР ДВ, ф. Р.-4412, on. 1, № 18, л. 21].

В 1906 г. В. К. Арсеньев делал также раскопки старинных ук­реплений на Амуре (городище на горе Щучья на левом берегу Аму­ра, в 3 верстах от Мариинска-Успенского) {АГМЭ, С-11, № 780 (503), л. 24. Печ. экз. этикетки (коллекция № 1983), с текстом и подписью В. К. Арсеньева].

116

1907 г.

Экспедиция 1907 г. является продолжением преды­дущей, началась она в июне по заранее разработанно­му маршруту. Экспедиционный отряд состоял из на­чальника В. К. Арсеньева, флориста Н. А. Десулави, студента-палеонтолога из Киева П. П. Бордакова, ин­женерного подпрапорщика А. И. Мерзлякова, провод­ника Дерсу Узала, той же, что и в прошлом году, группы сибирских стрелков и уссурийских казаков, двух орочей-переводчиков.

В общих чертах организация экспедиции была такая же, как и в 1906 г. Изменения были сделаны только в снаряжении. Опыт прошлой экспедиции подсказал, что лошадей лучше заменить мулами, более выносливы­ми для путешествия в горах, тяжелые медные чайники сменить на легкие алюминиевые котелки, вместо ши­нелей взять куртки из шинельного сукна, суконные ша­ровары заменить штанами из шинельного сукна, обувь сшить по образцу орочской (унты), добавить плотничий инструмент — бурав, рубанок, долото, напильник и по­перечную пилу, по-иному закупорить сухари, спички, фотографические пластинки, чтобы они не отсыревали. Кроме того, был значительно увеличен набор подарков для местных жителей: мужчинам предназначались топоры, пилы, берданки, огнеприпасы, а женщинам — бусы, иголки, нитки, серьги, кольца, зеркала, пуговицы, стеклярус, всевозможные цепочки, брелоки.

Научное снаряжение как в прошлой, так и в после­дующих экспедициях составляли: буссоль Шмалькаль-дера, шагомер, два барометра-анероида, гипсометры, тер­мометры, гигрометры, анемометры, горный компас, гео­логический молоток, рулет, фотоаппарат, чистые тетра­ди, карандаши, материалы для препарирования расте­ний и представителей фауны. Средства на экспедицию (3000 руб.) дал приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер, участие в ее организации снова принял Приамурский отдел РГО.

На этот раз обследованию подлежала горная об­ласть хребта Сихотэ-Алинь между 45°—47° северной широты, бассейны рек, впадающих в море, верхнее те­чение рек, составляющих систему р. Имана и весь бас­сейн р. Бикина. Цели и задачи экспедиции были те же, что и в 1906 г.: военно-географическое, колонизационное и естественноисторическое изучение района.

117

Отряд Арсеньева 13 июня 1907 г. выехал на поезде' из Хабаровска во Владивосток, откуда на миноносцах «Грозный» и «Беспощадный» под командой капитана П. Г. Тигерстедта попутно был доставлен 30 июня в залив Джигит [396, 23.10.1907]. Отсюда и начались исследовательские маршруты 1907 г.

В июле были обследованы реки Синанца, Иодзыхе, Дунгоу, Билимбе, оз. Благодатное, бухта Терней, пре­одолен перевал через Сихотэ-Алинь. В августе путе­шественники обследовали морское -побережье вплоть до р. Такемы и всю эту реку до ее верховьев. 4 и 5 ав­густа отряд Арсеньева находился на р. Санхобе, о чем свидетельствуют два любопытных документа, найден­ные в Томске краеведом из поселка Кавалерово При­морского края Владимиром Павловичем Хохловым. Один из них стоит привести полностью1.

«Удостоверение.

Дано это удостоверение от начальника Экспедиции по исследованию горной области от бухты Терней к се­веру по побережью моря, хребта Сихотэ-Алинь и реки Бикина штабс-капитана Арсеньева запасному матросу (ратнику ополчения Порт-Артура) Ивану Клавдиеву Гаврину, Вятской губернии Орловского уезда Шарапов-ской волости деревни Паламоховокой, в том, что ему как бывшему моряку действительно отведена земля в прибрежной полосе (3 версты) от берега моря по реке Санхобэ, впадающей в бухту Терней, как это ука­зано на прилагаемом при сем плане. Мера эта и распо­ряжения эта временные до окончательного вырешения этого вопроса заведующим Переселенческим делом При­морской области. Вышеизложенное свидетельствуется подписью и печатью.

Оправка: Распоряжение заведующего Переселенче­ским делом в Приморской области от 24 июня 1907 г. за № 2730.

4 августа 1907 г. Р. Санхобэ.

Начальник экспедиции штабс-капитан

Арсеньев».

Внизу иод текстом слева поставлена круглая печать С надписью: «Экспедиция шт.-кал. Арсеньева по иссле­дованию Уссурийского края 1906—1908 г.» [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 103, on. 1, д. № 2, л. 47].

Второй документ, датированный 5 августа 1907 г., аналогичен первому, с тою лишь разницей, что выдан

207

сразу на имя трех человек: Понасюка Петра Адамови­ча, крестьянина села Горыстыт Седлецкой губернии Влодавского уезда Кривовербской волости, Логыненко Степана Никитовича, крестьянина Полтавской губер­нии Пирятинского уезда той же волости, и Креца Семе­на Николаевича, крестьянина села Костыри Гроднен­ской губернии Брестского уезда Нолчинской волости, в том, что «они приписываются к новопоселенной дерев­не на реке Санхобэ (бухта Терней)» [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 103, on. 1, д. № 2, л. 1].

Оба удостоверения написаны рукою В. К. Арсеньева и с его подписью. Они точно датируют прохождение маршрута экспедиции и свидетельствуют о том, что Ар­сеньев уже тогда занимался (конкретными, практиче­скими, делами переселенцев непосредственно на местах. Даже по этим кратким документам видно, с каким вниманием к каждому человеку и к его нуждам отно­сился путешественник, хотя он до предела был занят исполнением огромной программы экспедиционной работы.

В сентябре путешественники пересекли хребет Си­хотэ-Алинь и вышли к истокам р. Арму, снова перешли Сихотэ-Алинь и по р. Билимбе вышли к морю, обесси­ленные голодовкой. Здесь их нашел капитан П. Г. Ти-герстедт и доставил в бухту Амагу. Отсюда путешест­венники по берегу моря достигли р. Амагу, поднялись на Амгунские гольцы и проследовали по р. Кулумбе до моря, снова испытав голодовку. В октябре дошли до устья р. Наины и по побережью до мыса Белкина, откуда пешком медленно двигались на север по намыв­ной полосе прибоя и достигли р. Кусуна, где почти месяц пришлось жить в наскоро сделанных землянках в ожидании ледостава. В начале декабря по рекам Кусуну и Уленгоу поднялись на Сихотэ-Алинь и вышли к р. Бикину.

Последний маршрут в октябре —декабре Арсеньев прошел с двумя наиболее выносливыми стрелками и с проводником Дерсу Узала, а своего помощника А. И. Мерзлякова с остальной частью отряда, коллек­циями и мулами направил во Владивосток, откуда тот должен был отправиться в Хабаровск. В конце октября Мерзляков прибыл в Хабаровск, отпустил людей и стал ждать возвращения Арсеньева, предполагавшегося в ноябре. Но прошел ноябрь, почти весь декабрь, а Владимир Клавдиевич не возвращался. Его задержали

119

трудности зимнего перехода. В день ему удавалось пройти не более 3 верст, особенно много задержек было на р. Уленгоу, так как горные обвалы засыпали узкую долину реки камнями и буреломом.

Долгая задержка экспедиции вызвала опасение за ее участь. По приказанию П. Ф. Унтербергера была организована спасательная экспедиция во главе с А. И. Мерзляковым, которая выступила 25 декабря. Через пять дней произошла встреча двух отрядов в не­большом удэгейском селении на р. Бикине. Новый, 1908 г. встретили в тайге. За праздничным ужином В. К. Арсеньев, обращаясь к своим товарищам с ново­годним тостом, сказал: «Пройдут долгие годы, но наша работа и труд, затраченные на изучение Уссурийского края, не пройдут даром, а принесут нашему отечеству и пото'мству величайшую пользу. Верю, что через 40— 50 лет нас будут вспоминать добрым словом» (цит. по [235]).

Несмотря на все трудности (две голодовки и встре­ча зимней стужи 'без теплой одежды, оставшейся в уне­сенной бурей лодке), экспедиция 1907 г., продолжав­шаяся семь месяцев, выполнила всю намеченную про­грамму: были исследованы реки и горы прибрежной полосы Приморья общей протяженностью до 400 верст. При этом путешественник сделал 16 боковых маршру­тов в сторону Сихотэ-Алиня, совершал тяжелые пере­ходы через него. В общей сложности экспедиция пре­одолела более 1000 верст по восточным склонам Сихотэ-Алиня.

В январе 1908 г. экспедиция вернулась в Хабаровск. Три следующих месяца ушли на составление отчетов экспедиции и на изучение геологии по трудам, имев­шимся в Приамурском отделе РГО (А. А. Иностранцев, И. В. Мушкетов, М. Неймайр и др.). В конце марта и начале апреля 1908 г. Арсеньев выступил в Приамур­ском отделе РГО с тремя докладами о завершенной экспедиции по следующей программе: «Состав экспеди­ционного отряда. Организация экспедиции. Маршруты и дневники экспедиции. Методы исследований. Распре­деление рабочего дня экспедиции (по часам). Как нуж­но путешествовать по Уссурийскому краю. Побережье Татарского пролива. Пути к северу. Реки. Колонизация. Этнография. Экономическое положение местного на­селения. Юридические обычаи. Торговля. Хунхузы. История Уссурийского края по легендам. Метеорологи-

120

xеские наблюдения. Флора. Фауна. Орография. Заклю­чение» {396, 12.03.1908].

3 апреля 1908 г. газета «Приамурье» отмечала, что

доклады сопровождались демонстрацией большого ко­личества фотографий, коллекций и «мастерски испол­ненной рельефной карты... в масштабе 5 верст в дюй­ме»5 и что они имели «огромный успех... Говоря о насе­лении обследованной полосы, лектор мастерски нарисо­вал слушателям... простодушного ороча, жалеющего тайгу... и китайца-торгаша, паука тайги. И любовь к нашей глухой, первобытной тайге и к ее обитателям... сквозила в каждом слове лектора. Большую наблюда­тельность, уменье разобраться в массе интереснейшего материала выказал г. Арсеньев. Прослушанное нами сообщение т. Арсеньева мы считаем серьезным и ценным вкладом в местное краеведение». Далее высказывалось пожелание, чтобы Арсеньев, предпослав своему докла­ду обзор литературы, напечатал его, и тогда доклад приобретет значение «капитального труда, который мо­жет поставить имя лектора близко к именам уже при­знанных исследователей Приамурья» [396, 3.04.1908]. (Это пожелание Арсеньев исполнил позднее, опублико­вав в Хабаровске уже после завершения третьей экспе­диции «Краткий военно-географический и военно-стати­стический очерк Уссурийского края».)

Во время экспедиции 1907 г. Арсеньев производил археологические раскопки старинных укреплений меж­ду бухтой Терней ичр. Кусуном, на вершине прибреж­ной горы в заливе Пластун, на р. Такеме, на горе на берегу р. Иодзыхе, впадающей в залив Пластун-Джигит, и «а той же реке в низовьях долины недалеко от берега моря, между заливом Святой Ольги и бухтой Терней (граница этих укреплений тянется до р. Кузне­цовой), на месте старинных орочских стойбищ на р. Амагу около моря. [396, 29.03.1908]. Найденные пред­меты были переданы в Хабаровский музей и в Этно­графический отдел Русского музея. Эти и последующие раскопки позволили Арсеньеву составить археологиче­скую карту Приморья.

Все пройденные маршруты были сняты с помощью буссоли Шмалькальдера и шагомера, производились определения астрономических высот и метеорологиче-

8 Ныне эта карта найдена в ГО СССР, реставрирована и пере­дана на хранение в Рукописный отдел Библиотеки АН СССР [388, 26.11.1975].

121

ские наблюдения. Ценнейшие сведения самого разнооб­разного характера фиксировались в экспедиционных дневниках (сохранилось пять тетрадей общим объемом 579 листов). Поденные путевые записи содержатся только в одной тетради и охватывают период с 11 июня по 29 июля 1907 г. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 8 —«Путе­вой дневник № 4», с. 574—761}. Еще в одной тетради заключен «Дневник метеорологических наблюдений 1907 г.» с ежедневными записями с 1 июля 1907 по 4 января 1908 г., остальные три тетради являются экс­педиционными рабочими дневниками, куда вносились записи наблюдений по этнографии, геологии, орогра­фии, по фауне и флоре, описания путей сообщения, за­ливов и бухт с военно-оборонительной точки зрения, экономико-статистические сведения, антропометриче­ские таблицы и т. д. В тексте и на вклейках множество рисунков (в основном этнографического содержания), абрисов съемки и других материалов [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 5—9]). Впоследствии эти экспедиционные дневники шслужили материалом для книги «Дерсу Узала». Арсеньев довольно подробно рассказал в по­следней главе о том, как он вернулся из экспедиции в Хабаровск вместе с Дерсу, как Дерсу жил в его семье и как погиб от руки неизвестного грабителя на станции Корфовской. Недавно была опубликована очень подробная версия гибели Дерсу, где названо даже имя убийцы—беглого каторжника, а также ука­зано, где это произошло — Корфовская деревня. Прав-, да ли это или правдоподобие, судить трудно, так как основанием версии служит предание [205, с. 136—143].

Трудности этих двух экспедиций не только не охла­дили энтузиазма путешественника, но преисполнили его решимостью отправиться в еще более трудное и дли­тельное путешествие. «Надо горячо любить науку и быть фанатиком дела,—писала газета „Приамурье" 29 марта 1908 г.,— чтобы подвергать себя лишениям среди суровой и дикой природы. Между тем г. Арсень­ев, как известно, собирается вновь в большое 14-месяч-иос путешествие в северную, еще более дикую часть Сихотэ-Алиньского хребта».

1908—1910 гг.

Эта экспедиция была снаряжена Приамурским от­делом РГО. Средства были отпущены, как и раньше,

207

очень незначительные — 5000 руб. (из них 3000 руб. выделил генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер). В со­став экспедиции входили: начальник В. К. Арсеньев, его помощник штабс-капитан Т. А. Николаев, геолог С. Ф. Гусев, охотник-любитель И. А. Дзюль, флорист Н. А. Десулави, семь сибирских стрелков — П. Вихров, С Глегола, М. Марунич, И. Туртыгин, М. Курашев, И. Рожков и П. Ноздрин, два уссурийских казака — Г. Димов и И. Крылов. К отряду присоединились кита­ец Чжан Бао (Дзэн Пау), известный своей борьбой с хунхузами, и нанаец Тимофей Косяков.

По составленному заранее плану экспедиции надле­жало произвести всестороннее обследование северной части Уссурийского края от нижнего течения Амура до побережья пролива Невельского и от р. Хора до оз. Ки-зи. Одной из задач экспедиции было отыскание крат-, чайшего летнего пути от Хабаровска до Императорской Гавани. По соглашению с Переселенческим управлени­ем на экспедицию возлагалось исполнение следующих работ: описание и определение общей площади пригод­ных для переселения участков, топографирование их, определение состава и глубины почв, сбор статистиче­ских сведений о населенности района, выяснение нали­чия дорог, троп и других путей сообщения. Как и в прежних экспедициях, основной научной задачей В. К. Арсеньева и в этом путешествии были этнографи­ческие исследования, в первую очередь изучение удэ­гейцев и орочей. Кроме того, он принял предложение газеты «Приамурье посылать в редакцию с оказией небольшие путевые очерки о движении экспедиции.

Северная Часть Уссурийского края в то время была настолько слабо изучена, что существовавшие карты не давали представления о действительном течении рек, положении водоразделов и протяженности параллель­ных горных хребтов. Кроме Амура, Императорской Га-Вани и побережья залива Де-Кастри, все остальное пространство, где предстояло работать экспедиции, представляло собой настоящую «лесную пустыню», в которой не было даже намека на тропинку. Полное бездорожье и отсутствие жилых мест делали этот район первобытных Дебрей совершенно недоступным для ис­следователей, некоторые из них пытались туда проник­нуть, но эти попытки оканчивались неудачей, а иной раз и человеческими жертвами.

Неудивительно, что из всех экспедиций Арсеньева

123

эта была самой продолжительной (19 месяцев), самой трудной и самой результативной в научном отношении.

24 июня 1908 г. отряд в составе В. К. Арсеньева, С. Ф. Гусева, И. А. Дзюля, двух казаков и шести стрел­ков выехал из Хабаровска, затем прошел вииз по Амуру до селения Троицкого, откуда на лодках по р. Анюю поднялся до хребта Сихотэ-Алинь и к 1 авгу­ста достиг перевала через хребет у верховьев притоков р. Анюя. Вскоре вое продовольственные запасы кончи­лись, и отряд испытал жестокую 21-дневную голодовку.

Другой отряд экспедиции во главе с помощником начальника Т. А. Николаевым повез различные запасы для экспедиции во Владивосток, откуда выехал в Импе­раторскую Гавань, оставляя по пути на побережье про­довольственные базы без опасения за их целостность, гарантией которой, по мнению В. К. Арсеньева, явля­лась честность орочей. В Императорской Гавани оба отряда должны были встретиться, но из-за голодовки отряд Арсеньева задержался на реках Хуту и Буту. Т. А. Николаеву пришлось выйти из Императорской Гавани на поиски пропавших членов экспедиции. 25 августа Николаев обнаружил отряд Арсеньева на р. Хуту в самом критическом положении: китаец Чжан Бао и нанаец Тимофей Косяков были тяжело больны, остальные обессилели и не могли передвигаться.

По прибытии в Императорскую Гавань люди из от­ряда Арсеньева проболели более двух иедель, а двух человек пришлось отправить во Владивосток из-за крайней слабости. От Императорской Гавани экспеди­ция направилась по побережью к югу, а затем прошла по течению р. Самарги до ее истоков. Здесь, сделав еще несколько дополнительных -маршрутов, экспедиция 28 января 1909 г. вышла к Амуру и остановилась в 120 верстах от Хабаровска. В. К. Арсеньев, оставив от­ряд на отдыхе, поспешил на несколько дней в Хаба­ровск, где 2 февраля сделал в местном отделе Геогра­фического общества сообщение о ходе экспедиции и о достигнутых ею результатах. Докладчик заострил вни­мание на бедственном положении прибрежных орочей, оставшихся в 1908 г. без рыбы из-за хищнической, не­законной ловли ее японцами в устьях рек. Голодовка принудила орочей оставить насиженные места и дви­нуться на поиски какого-то неизвестного озера вблизи моря, по слухам богатого кетой [51, 4.02.1909]. 3 фев­раля Арсеньев представил составленный им «Предвари­

207

тельный краткий колонизационный отчет работы экспе­диции Приамурского отдела имп. Русского географи­ческого общества. 1908 год» [ЦГА РСФСР ДВ, ф 702 оп. 5, № 688, л. 1—28].

Эта часть маршрута экспедиции кратко описана В. К. Арсеньевым и в очерках, печатавшихся в газете-«Приамурье» [51], и более подробно в книге «В горах Сихотэ-Алиня». Остальной маршрут с марта 1909 по январь 1910 г. получил очень краткое описание в не­больших работах В. К. Арсеньева, ставших библиогра­фической редкостью [54, с. 1—36; 100, т. 6, с. 85—110]. Неопубликованные экспедиционные дневники 1908— 1910 гг. не содержат систематического описания пути следования. Упомянутый маршрут можно проследить-только по дневникам метеорологических наблюдений и журналам астрономического определения пунктов, ко­торые Арсеньев вел на всем пути следования экспеди­ции, а также по многочисленным маршрутным съемкам и картосхемам с нанесенными на них маршрутами.. Кроме 'того, сохранилось письмо В. К. Арсеньева к М. Е. Жданко от 4 мая 1909 г., написанное на р. Уй-(около Императорской Гавани) и содержащее доволь­но подробное описание маршрута с 17 февраля по-4 мая 1909 г.6.

С возвращением В. К. Арсеньева из Хабаровска экспедиция продолжила работу. 16 февраля 1909 г. она направилась от оз. Синда вниз по Амуру до устья р. Анюя (селение Найхин), далее по рекам Пихце и Тормасуни и 14 марта достигла хребта Сихотэ-Алинь перешла через него и вышла на р. Икбу, а затем на р. Копи.

28 марта отряд достиг берега моря и на лодках до­шел до мыса Кекурного, откуда пешком 5 мая пришел к маяку Святого Николая в Императорской Гавани. Далее маршрут пролегал по побережью моря к северу. 27 мая Арсеньев достиг бухты Аука, затем, минова» бухту Мосолова, мыс Сюркум, 10 июня дошел до мыса Чидиве (Чапчаны), а 15 июня экспедиция остановилась-на недельный отдых в заливе Де-Кастри.

От этого залива экспедиция направилась к селу Мариинско-Успенекому на оз. Кизи, откуда на лодках дошла до устья р. Хоюля и 13 июля снова подошла

Подлинник письма неизвестен. Заверенная машинописная ко­пия его хранилась во Владивостоке у Н. А. Навиндовского (опубл.. 1333, с. 134-136]).

125

к хребту Сихотэ-Алинь, перевалив который, на лодках по рекам Ясемаль и Чичемаль вошла в р. Тумнин и 27 июля прибыла в Императорскую Гавань. Август, сентябрь и октябрь ушли на обследование бассейна рек Хади, Тутто, Ма, Уй, Чжуанко, впадающих в Татарский пролив в районе Императорской Гавани.

В конце октября экспедиция начала последний и самый трудный переход от Императорской Гавани на север, дошла до р. Тумнина и по одному из ее притоков поднялась до перевала через Сихотэ-Алинь. К этому времени в отряде осталось только три человека: В. К. Арсеньев и сибирские стрелки И. Рожков и П. Ноздрин. Остальные по болезни или по окончании срока службы выбыли из экспедиции.

Зима в тот год была особенно суровой и снежной, с частыми бурями. Проводники-орочи из-за недостатка продовольствия и корма для собак отказались вести отряд в горы. От р. Угди (приток р. Акура) Арсеньев и два стрелка без проводников на лыжах пересекли Си­хотэ-Алинь, на что им потребовалось 76 дней. Каждый из' троих тащил нарту с коллекциями, инструментом и продовольствием. Взяв направление от перевала на запад, а затем северо-запад по р. Хунгари, отряд толь­ко 11 января 1910 г. вышел к Амуру, к селу Вознесен­скому. Здесь экспедиция закончила свою работу и 21 января вернулась в Хабаровск.

Арсеньев привез восемь экспедиционных тетрадей {всего 956 л.), из них три тетради — полевые рабочие дневники (без поденных записей пути следования), три тетради — «Дневник метеорологических наблюдений» и две тетради — «Журнал астрономического Определении пунктов» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 10—17]7. В рабочих тетрадях помимо ценнейших сведений о природе й на­селении обследованного края содержатся многочислен­ные абрисы съемок (в основном на вклейках), обшир­ный вопросник (с ответами) по обследованию рек, све­дения о хищническом японском рыбном промысле в крае, множество рисунков и образцов орочекой резьбы

7 В фонде сохранилась еще одна тетрадь — «Путевой дневник ]A 4 (с. /70—867). Маршруты экспедиции 1908—1909 гг.», перепле­тенная вместе с экспедиционным дневником 1906 г. {АГО, ф. ВКА, ©п. 1, № 3]. В ней кроме разнообразных сведений научного характе­ра имеются записи о количестве писем, отправленных в ходе экспе­диции в редакцию газеты «Приамурье» в 1908—1909 гг. Всего Ар­сеньев отправил более 70 писем, из них только половина дошла до адресата и появилась в печати.

207

по бересте, схематичеШсие карты и планы местности с указанием памятников старины, а также словарные материалы (орочского и удэгейского языков). Кроме экспедиционных тетрадей Арсеньев доставил многочис­ленные фотографии, разные коллекции (в том числе и водорослей, которые определил проф. ё Окамура в. Токио) и более 120 листов маршрутных съемок [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 19—23], для большей точности кото­рых им было астрономически определено 26 пунктов [ЛОА, ф. 277, on. 1, № 222, л. 2]. Во время этой экспе­диции хребет Сихотэ-Алинь был пересечен семь раз, были исследованы долины многих рек, впадающих в море и в р. Амур.

После составления отчетов об экспедиции В. К. Ар­сеньев выступил 8 апреля 1910 г. в Приамурском от­деле РГО с докладом о результатах путешествия, со­провождавшимся демонстрацией коллекций, фотогра­фий, путевых дневников. Зал был полон слушателей, пораженных грандиозностью результатов экспедиции! Хотя доклад продолжался свыше двух часов, публика еще долго не расходилась, желая узнать подробности путешествия. В репортерском отчете о докладе газета «Приамурье» 10 апреля 1910 г. отметила огромное на­учное значение исследований Арсеньева и поставила его имя в один ряд с именами великих русских путешествен­ников Н. М. Пржевальского и П. К. Козлова. С оконча­нием третьей экспедиции в целом было завершено ис­следование Приморья.

Все три рассмотренные выше экспедиции по своим задачам, целям и методу исследований были однотипны­ми и совершались в аналогичных условиях. Для всех этих экспедиций характерно то, что путешественник де­лал много параллельных (основному направлению экспе­диции) маршрутов. Этим достигалась большая точность в познании закономерностей строения рельефа, в наблю­дениях характера смены растительного и животного ми­ра. Все это позволило представить общую картину пояс­ности ландшафтов Сихотэ-Алиня. Отличительная черта маршрутов Арсеньева состояла в проведении исследова­тельской работы в одних и тех же наиболее характерных для данного региона местах зимой и летом. Кроме то-тр, маршруты разрабатывались не только на текущий

127

год, но и в (перспективе последующих экспедиций, все они объединялись общей целью—наиболее полно и все­сторонне изучить край. Такой комплексный подход к изучению природы и населения края позволил в даль­нейшем, В. К. Арсеньеву принять самое активное участие в разработке проблемы развития и размещения произво­дительных сил Дальнего Востока. За время экспедиций путешественник провел в пути в общей сложности 32 месяца и исследовал пространство в несколько тысяч квадратных километров, более 25 раз пересек хребет Сихотэ-Алинь. Можно представить, с какими трудностя­ми и лишениями были сопряжены эти путешествия, если иметь в виду, что материальные средства были ничтож­ны (за 4,5 года израсходовано только 11 900 руб.8), тех­ническое оснащение примитивно, а число участников не­велико. «Четыре раза я погибал с голоду. Один раз съели кожу, другой раз набивали желудок морской ка­пустой, ели ракушки. Последняя голодовка была самой ужасной. Она длилась 21 день. Вы помните мою люби­мую собаку Альпу— мы ее съели в припадке голода и этим спаслись от смерти. Три раза я тонул, дважды под­вергался нападению диких зверей (тигр и медведь). Глубокие снега едва не погубили весь отряд. Страшно истомленные, мы вышли к Амуру в 1910 году. Подряд 76 дней мы шли на лыжах и тащили за собой нарты. И ничего!» — так «подытожил» Арсеньев в письме А. М. Иванову отг20 июля 1910 г. испытанные им труд­ности [ЦГАЛИ, ф. 1014, on. 1, № 24, л. 2].

Общее научное и практическое значение этих экспе­диций огромно, что неоднократно отмечалось биографа­ми путешественника. Будучи исследователей «с широ­ким диапазоном понимания географического ландшаф­та» [202, с. IV], Арсеньев не мог удовлетвориться описа­нием статических, существующих форм поверхности, а пытался определить их происхождение. В связи с этим

8 Насколько ничтожна эта сумма, можно судить хотя бы по то­му, что на Амурскую экспедицию, формально возглавлявшуюся Н. Л. Гондатти, только на один 1912 год были ассигнованы следу­ющие средства. На обследование местностей, сопредельных с Мон­голией И Маньчжурией,—20 000 руб.; на почвенно-ботанические ис-«дедования районов Якутск—Вилюйск—25 500 руб., Якутск—Усть-Мая—24000 руб., Якутск—Нелькан-Аян—10350 руб., верховья Ви­тима—15 150 руб., верхняя Ангара—20 700 руб., Троицко-Савский уезд—16650 руб.; на агрономические обследования и метеонаблю­дения—78 000 руб. по Амурской области и 13 330 руб. по Примор­ской области [395, 6.03.1912].

128

он много внимания уделил разрушительной деятельно­сти вод в крае и процессам глубинной эрозии в Сихотэ-Алине. Именно с этими явлениями Арсеньев связывал образование в Сихотэ-Алине каменистых осыпей и кар­стовых пещер, изучение которых впервые было начато им самим. Таким образом, он является первым спелео­логом края. Оставленные им описания знаменитой Мак-рушинской пещеры, расположенной в сопке Зарод в верховьях рек Хулуая и Тапоузы, пещер в бассейне рек Арзамасовки и Горбуши (Дунмацы) до сих пор не утратили своего познавательного значения [100, т. 1, с. 180, 199, 200, 279].

Посетив все районы Сихотэ-Алиня, Арсеньев первым из географов отметил ряд закономерностей в его строе­нии, в частности указал на крутизну его восточных скло­нов и на пологость западных. Позднее эти данные спо­собствовали разрешению некоторых вопросов орогенеза Сихотэ-Алиня. Намеченные им основные типы рельефа горной страны — вершины хребтов, базальтовые плато, каменистые россыпи и гольцовые осыпи — позднее были уточнены и изучены советскими геоморфологами. Произ­веденная Арсеньевым барометрическая нивелировка и измерение гипсотермометрами отдельных вершин и пе­ревалов (ему принадежит честь открытия и наименова­ния 22 перевалов и вершин хребтов, где он прошел пер­вым) дали возможность судить об общем поднятии и высотах Сихотэ-Алиня.

В ходе своих экспедиций Арсеньев впервые в истории края смог подробно изучить гидрографическую сеть и нанести на карту многие ранее неизвестные реки, опре­делить их истоки и притоки, проследить истинное на­правление, течений, установить время паводков и ледо­става. Исследуя приморские реки, он выявил ряд ха­рактерных особенностей: быстрые подъемы воды, по­вышенные скорости течения, низкая температура (от + 1° до 4-9°), частые наводнения и образование но­вых русел. Им подмечена и такая своеобразная черта этих рек, как резкое изменение направления течения (в верховьях — вдоль горных хребтов, а с принятием в себя притока — поперек горных складок). Интересны также его попытки классификации речных долин, уста­новления принадлежности их к тектоническим или денудационным формам.

Арсеньев исследовал береговую полосу Японского » моря и Татарского пролива, дал описание 25 бухт и

129

заливов, изучал строение и форму морских беретов, выяснял роль водорослей как своеобразного буфера, предохраняющего от разрушения крутые берега. В. К. Арсеньев написал специальную работу «Описание берегов», оставшуюся ненапечатанной и сейчас счи­тающуюся утраченной {АГО , ф. ВКА, оп. 2, № 27, л. 2].

Большой вклад внесли экспедиции Арсеньева в кар­тографию «рая. Его маршрутные съемки, подкреплен­ные высотными и астрономическими определениями, позволили впервые создать довольно точные для того ;времени карты Уссурийского края. Съемочный матери­ал Арсеньева был использован также при составлении горным инженером Э. Э. Анертом 40-верстной гипсо­метрической карты Приамурского края [41, с. 15]. Ввиду того что до Арсеньева одноверстные и двухверст­ные съемки производились только до Сихотэ-Алиня, а дальше к востоку не было даже 10-верстной карты, штаб Приамурского военного округа издал половину карт арсеньевских маршрутов, с остальных же из-за недостатка средств снял фотографические копии [ЛОА, ф. 277, on. 1, № 222, л. 2]. В дальнейшем при более подробном изучении районов Приморья съемоч­ные материалы Арсеньева использовались как обяза­тельные. Появившуюся в 1916 г. в печати первую 10-верстную карту Арсеньев исправил и дополнил по своим рекогносцировкам (см. [100, т. 1, с. 261]). В советский период полуинструменталшые съемки Ар­сеньева использовались при издании отдельных план­шетов карт Дальнего Востока [175, с. 44]. Подробней­шим образом изучены ныне заслуги Арс«Вьева в теле­графировании районов Дальнего Востока кабаравчани-ном Г. Ю. Титовым, выступившим с очень ценным в научном отношении докладом на «Арсеньевских чте­ниях» 1984 г. в Хабаровске.

Во время съемок и изучения местности путешествен­ник тщательно выяснял название географических объ­ектов, а некоторым из них сам давал наименования. Так, на картах Приморья после экспедиций Арсеньева появилось немало новых или ранее неизвестных на­званий. В результате особых исторических условий то­понимика Приамурья и Приморья к началу XX в. пред­ставляла собой, довольно пеструю и во многом запутан­ную картину. Это объясняется недостаточной геогра­фической изученностью края, а также существованием

130

аборигенных (тунгусо-маньчжурских) и русских гео­графических названий наряду с китайскими названия­ми нередко даже одних и тех же географических объ­ектов. Кроме того, имелось огромное количество адап­тированных (чаще всего искаженных) названий с тун­гусо-маньчжурской, русской или китайской языковой основой. В этих условиях было неизбежным появление ряда сходных и сбивчивых названий.

Арсеньев одним из первых исследователей Дальнего Востока занялся серьезным изучением топонимики. Он собрал огромный материал непосредственно на местах исследований и обрабатывал его с помощью востоковедов — профессоров П. П. Шмидта, А. В. Гре­бенщикова, переводчиков А. А. Шильникова, П. В. Шкур-кина и др. Он успел систематизировать и напечатать только часть этого материала в одной из своих ра­бот {57, с. 57—61], остальные сведения рассеяны по многим его книгам и статьям. Особенно ценным в топонимических изысканиях Арсеньева является вы­явление 'первоначальных, неискаженных вариантов старых, исчезнувших или видоизмененных аборигенных названий. Большое научное значение имеют сохранив­шиеся словарные записи путешественника, среди кото­рых есть множество выявленных им удэгейских и ороч-ских топонимических терминов (географической «но­менклатуры»), т. е. нарицательных имен географиче­ских объектов (например, река, долина, гора, озеро и т. п.).

Он записал также аборигенные названия, относя­щиеся к определению сторон света, направлению ветра, течению рек и т. д. Все эти словарные материалы мо­гут помочь в раскрытии смыслового значения собствен­ных географических имен тунгусо-маньчжурского про­исхождения. Анализируя географические названия, принятые в Уссурийском крае, Арсеньев использовал не только собственные материалы, но и работы своих предшественников, старые и новые географические карты.

В результате он пришел к выводу, что дальнево­сточная топонимика имеет местный тунгусо-маньчжур-окий характер, что замена некоторых аборигенных гео­графических названий китайскими происходила в позд­нейшее время, начиная со второй половины XIX в., ко­гда в крае начали появляться китайские отходники. В этой связи Арсеньев указывал, что на картах При­

131

морской области, основанных «а съемках 1857 г., нет ни одного китайского названия. «Из этого мы вправе заключить,— 'писал он,— что в 1857 году китайцев в Уссурийском крае было еще так мало и были они там так недавно, что не могли маньчжурские географи­ческие названия заменить своими, китайскими. Эта за­мена произошла значительно позже» [57, с. 165].

Современные исследователи дальневосточной топо­нимики широко используют в своих работах труды В. К. Арсеньева.

Большое внимание было уделено изучению геологии, климата, метеорологическим и фенологическим наблю­дениям. Арсеньев впервые выделил две климатические области Приморья: восточную — морскую и запад­ную— более континентальную. В общих чертах он по­казал геологическое строение края, указал границы распространения м,ногих видов растительного и жи­вотного мира с подробным описанием каждого вида в отдельности. Он сделал оценку, исследуемого края с военной и хозяйственно-колонизационной точек зрения.

Несмотря на то что В. К. Арсеньев занимался все­сторонним изучением края со всей присущей ему осно­вательностью, все же в центре его внимания находи­лись этнографические исследования, о чем будет по­дробно рассказано в специальном очерке.

Экспедиционные исследования Арсеньева 1900— 1910 гг. составили основной фундамент всех его даль­нейших работ. Вернувшись из третьей экспедиции в конце января 1910 г. в Хабаровск, Арсеньев тотчас же приступил к обработке своих экспедиционных ма­териалов. Предварительный краткий колонизационный отчет он составил еще до окончания экспедиции и сдал его в Переселенческое управление 3 февраля 1909 г., когда приезжал на несколько дней из экспедиции в Хабаровск [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, оп. 5, № 688, л. 1—18]. Работал он исключительно интенсивно. К началу ноября 1910 г. ему удалось не только напи­сать служебные отчеты об экспедиции, но и подгото­вить значительные по объему доклады «Китайцы в Уссурийском крае», «Орочи-удэхе» и «Древнейшая история Уссурийского края», с которыми он выстуиал в Петербурге и Москве во время своей поездки туда зимой 1910/11 т., за что и был награжден малой сереб­ряной медалью Русского географического общества

207

[АГО, ф. 1, on. 1 (1911), № 65, листы не нумерованы;

384, т. 78, 1946, с. 267], а за доставленную этнографи­ческую коллекцию в Русский музей — серебряной ме­далью этого музея [АГМЭ, ф. Журналы заседаний совета Этнографического отдела Русского музея им. Александра III, № 283, с. 13].

Его научные заслуги стали настолько очевидны, что о них заговорили не только в столичных газетах [399, 25.02.1903, 20.03.1911; 398, 7.03.1911] и научных кругах, но и при дворе. Этому способствовало в некоторой мере и то обстоятельство, что управляющий Русским музеем великий князь Георгий Михайлович ходатайствовал перед царем о поощрении Арсеньева за принесенные им в дар этому музею коллекции. Путешественник был лично представлен Николаю II ([АДВ'НЦ, ф. 1, оп. 18, № 1, л. 2—3]. М. К. Азадовский вспоминает, что в Рус­ском музее была устроена выставка коллекций Ар­сеньева, которая «имела огромное значение в дальней­шей его' судьбе, так как покровителям Арсеньева уда­лось устроить посещение выставки царем, которому дал свои объяснения Арсеньев». Далее М. К. Азадовский приводит со слов самого Владимира Клавдиевича сле­дующий рассказ. «Арсеньеву было приказано убрать с выставки все черепа, кости и все предметы, связан­ные с культом погребения, так как Николай II тер­петь не мог всяких упоминаний о смерти. Арсеньева предупреждали, что царь большой знаток и любитель археологии... На этом основании Арсеньев ждал от ца­ря ряда специальных вопросов, однако все вопросы Николая и замечания были на редкость пусты и ба­нальны: вроде вопросов о времени, трудностях и т. д. Чувствовалось,— вспоминал Арсеньев,— что ему нечего спрашивать и он задавал вопросы лишь из светской любезности» [36, с. 156—157].

1911 г.

Еще в 1909 г., находясь в экспедиции, Арсеньев пи­сал известному гидрографу М. Е. Жданко о своих дальнейших планах: после окончания экспедиции 1908—1910 гг. съездить в Петербург, затем года два поработать над систематизацией своего материала и издать его, а в дальнейшем организовать самостоятель­ную экспедицию или к Берингову проливу — на Чукот-

133

екий полуостров, или к Ледовитому океану — на побе­режье Сибири; если же не удастся, то «войти в сноше­ние с Козловым или с Гедином и уйти с ними в Цент­ральную Азию» [333, с. 135]. Но прежде чем присту­пить к осуществлению этого плана, Арсеньев хотел еще раз на пять-шесть месяцев съездить в среднюю и север­ную часть Уссурийского края, чтобы восполнить неко­торые пробелы в своих экспедиционных записях.

24 февраля 1911 г. в Хабаровск прибыл новый приамурский генерал-губернатор — Н. Л. Гондатти. В. К. Арсеньев находился в это время в Петербурге и не представлял себе последствий этого факта. Перед отъездом из Петербурга он уже был поставлен в из­вестность о своем переводе из штаба Приамурского военного округа в Переселенческое управление и рас­считывал иметь более благоприятные условия для ис­следовательской работы, планируя на 1911 г. две не­большие экспедиции в Уссурийский край с целью по­полнения своих экспедиционных материалов [УКМ, письмо В. К. Арсеньева к С. А. Бутурлину (март 1911 г.)]. Но эти расчеты оправдались далеко не пол­ностью.

Вернувшись в Хабаровск в апреле 1911 г., В. К. Ар­сеньев в течение апреля — июня и ноября — декабря продолжал работу над экспедиционными 'материалами и 12 декабря 1911 г. закончил «Краткий военно-геогра­фический и военно-статистический очерк Уссурийского края»9—первое в русской науке подробное естествен-ноисторическое описание Уссурийского края, выполнен­ное на уровне передовых знаний своего времени, не по­терявшее научного значения до наших дней. В этой работе особенно ярко проявился научный универса­лизм В. К. Арсеньева в области краеведения. Большой знаток краевой литературы М. К. Азадовский утверж­дал, что «во всей дореволюционной географической ли­тературе, посвященной Дальнему Востоку, это издание занимает по своему значению и научной ценности пер­вое место», а в картографии Уссурийского края мар­шрутные карты В. К. Арсеньева, составившие вторую часть этого труда, «произвели полный переворот» [34, с. 35—36].

9 Эта работа частями была доложена автором в Приамурском отделе РГО 9, 14 и 24 декабря 1911 г., а в следующем году опубли­кована штабом Приамурского военного округа в двух томах в Ха­баровске [53].

207

Горная страна Сихотэ-Алинь, составляющая /s всей территории Уссурийского края, с выходом в свет рабо­ты Арсеньева перестала быть терра инкогнита и вошла в число районов России, имевших достаточно четкую для того времени общегеографическую, этнографиче­скую, экономическую и военно-статистическую харак­теристику.

Одновременно с этой работой были начаты и дру­гие: «Очерк древнейшей истории Уссурийского края» (к маю 1910 г. первая часть очерка была уже законче­на и выслана в Петербург Л. С. Бергу с просьбой на­печатать в каком-либо журнале) [ЛОА, ф. 804, оп. 2, № 35, л. 2], «Китайцы в Уссурийском крае», «Вымира­ние инородцев Амурского края», «По Уссурийскому краю» (в двух книгах) и «Орочи-удэхе» (будущая «Страна Удэхе») 10. В 1913—1914 гг. часть этих работ уже появилась в печати, « 1917 г. были готовы книги «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», и только «Страна Удэхе» осталась незаконченной, но и по этой монографии много было сделано. Достаточно сказать, что из пяти докладов, прочитанных В. К. Арсеньевым во время служебной командировки в Харбине в Обще­стве русских ориенталистов в 1916 г., три были посвя­щены в основном удэгейцам [60; 63; 64].

Эти факты со всей очевидностью показывают всю неосновательность утверждений недругов В. К. Ар­сеньева из чиновничьего окружения Н. Л. Гондатти о том, что обработка экспедиционных материалов пу­тешественника будто бы- шла очень медленно, несмотря на предоставленное ему необходимое для этой цели время [396, 24.02.1911]. Если прежние генерал-губерна­торы Н. И. Гродеков, П. Ф. Унтербергер11 и позднее

10 Такое количество одновременно начатых работ вызвало у Б. Ф. Адлера некоторые опасения: «Относительно Ваших работ! До­рогой мой, не разбрасывайтесь, бога ради! Не обижайтесь, но Вы знаете, говорю по самой сердечной дружбе. Обработайте одну рабо­ту, поставьте точку, сдайте в печать, затем другую, а то слишком много начато работ: ведь нужны силы и время их окончить» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1, л. 14].

11 Интересно отметить, что с П. Ф. Унтербергером у В. К. Арсень­ева навсегда сохранились самые хорошие отношения. В конце 1916 г. в одном из писем П. Ф. Унтербергер прислал ему из Петрограда свою фотографию с надписью: «Неутомимому исследователю Сихотэ-Алиня Владимиру Клавдиевичу Арсеньеву с чувством глубокого ува­жения. П. Унтербергер. 26.Х.1916 г., Г. Петроград» (АГО, ф.В. К. Ар­сеньева, оп. 3, Д. № 711

135

временно занимавший эту должность Н. Н. Мартос сочувственно относились к научным интересам Арсенье­ва, то сменивший их Гондатти всячески старался за­тормозить научно-исследовательские работы Арсенье-ва, возлагая на него обязанности, наполнение которых не только задерживало обработку экспедиционных ма­териалов, но и было связано с большим риском для жизни. Речь идет о так называемых служебных поезд­ках по краю, из которых самыми продолжительными были поездки 1911 и 1912 гг., одновременно являвшие­ся, научными экспедициями и проводившиеся «под флагом» Приамурского отдела РГО. О них в работах Арсеньева и в литературе сведения очень скупы.

Являясь официальным руководителем организован­ной правительством, в связи с постройкой Амурской железной дороги, Амурской экспедиции 1910—1912 г., Гондатти считал себя высшим авторитетом по вопро­сам изучения края и очень ревниво относился к успе­хам других исследователей. Пользуясь своей неограни­ченной властью царского наместника на Дальнем Во­стоке, он пожелал оставить вернувшегося из центра В. К. Арсеньева в Хабаровске формально на должности производителя работ Уссурийской межевой партии Пе­реселенческого управления, а фактически при своей «особе» в качестве чиновника особых поручений,2. Такая неожиданная перемена «в служебном положении путешественника не могла сулить ему ничего хорошего.

Вскоре Гондатти возложил на Арсеньева работу по борьбе с хунхузами и по очищению Уссурийского края от иностранных подданных (китайцев и корейцев), проникавших на русскую территорию без оформления и регистрации соответствующих документов и занимав­шихся браконьерством,s. Хотя Арсеньев сознавал всю необходимость и важность этой работы (с государствен­ной точки зрения), все же она его не привлекала. «Административная деятельность мне не по душе,— писал он с горечью П. К. Козлову 23 октября 1911 г.—

1а Занимаемая В. К. Арсеньевны должность вначале официаль­но именовалась: «состоящий при приамурском генерал-губернаторе производитель работ Уссурийской межевой партии», а позже; «чи­новник особых поручений при приамурском генерал-губернаторе» '[ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 135; оп. 4, № 747, л. 10].

13 «Неужели Н. Л. Гондатти не нашел другого человека для из­гнания хунхузов: Ваша жизнь слишком дорога для нас» — справед­ливо возмущался Б. Ф. Адлер в своем письме В. К. Арсеньеву от 5 октября 1911 г. САГО, ф. ВКА, оп. 3, Nk 1, л. 8].

207

Я с удовольствием променял бы даже губернаторский

пост на скромную роль географа-исследователя, хотя бы и в самом малом масштабе. Я мирюсь с новой рабо­той только потому, что она позволяет параллельно с ней вести и научные исследования, которые являются только дополнением моих прежних рабочих дневников. Гондатти (генерал-губернатор) 'именно хочет пристег­нуть меня к администрации,—а я брыкаюсь» [АГО, ф. 18, on. 1, № 21, л. 2; 257, с. 192]. Тем не менее он принялся за эту работу с большим знанием дела и с обычной для него добросовестностью. Известный ученый Б. Ф. Адлер, возмутившись по поводу нового служебного назначения В. К. Арсеньева, вместе с тем писал ему 22 февраля 1912 г.: «Поздравляю всякий уголок родины, куда вы попадете в качестве админист­ратора: вы честный человек, любите родину. Дело вам дано большое» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1, л. 11].

По личному приказанию Гондатти Арсеньев написал два доклада (от б и 10 июня 1911 г.) [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 6, 151—153, 155—157], в которых изложил план конкретных мероприятий по борьбе с хунхузами и браконьерами на ближайшие три-четыре года. За время своих 10-летних исследова­ний он хорошо изучил положение, занятия, быт и нравы различных категорий пришлого населения края. К докладам были приложены: 1) схематические карты Уссурийского края с показом стоянок китайцев и ко­рейцев и 2) проекты омет, расходов на эти мероприятия, в том числе на экспедицию в среднюю часть при­брежного района Уссурийского края, где, по наблюде­ниям Арсеньева, в последние годы особенно активно проявлялось браконьерство.

После утверждения сметы (3630 руб.) на экспеди­цию и получения открытого листа и секретной инструк­ции от генерал-губернатора Арсеньев 20 июня выехал из Хабаровска во Владивосток. Состав экспедиции был невелик: Арсеньев, его помощники— студенты Бутле­ров, Н. М. Усов и Н. М. Ощепков, ботаник Н. А. Десу-лави, переводчик Канцелярии генерал-губернатора А. А. Шильников, пристав Заольгинского стана К. И. Ми­хайлов и 13 «нижних чинов» полицейской и лесной стражи. Проводником был удэгеец Сале [44, с. 230]. Передвижение по Японскому морю осуществлялось на рейсовых пароходах Переселенческого управления и частного судовладельца графа Кейзерлинга.

137

5 июля отряд отправился из Владивостока на паро­ходе и 8 июля был в заливе Святой Ольги, откуда. Ар-сеньев послал свой первый рапорт на имя Гондатти о ходе экспедиции14. 15 июля прибыли на р. Нахтоту (мыс Гиляк)—последний пункт проникновения при­шлых браконьеров на побережье Японского моря. Здесь Арсеньев столкнулся не только с китайцами-соболев-щиками, но и с хищнически промышлявшими зверя корейцами. По собранным им на месте 'сведениям, в 1911 г. корейцы браконьерствовали к северу от мыса Гиляк на реках Самарги и Адами, а также на р. Куз­нецовой.

От мыса Гиляк экспедиция пешком направилась на юг, попутно осматривая все реки от устья до верхо­вий. Так были обследованы реки Нахтоху, Холонку, Сунэрл, Каньчжу, Кумуху, Тахобе, Кусун. На р. Кусуне отряду пришлось углубиться в горы, идти без тропи­нок, целиной, преследуя в течение четырех дней китай­ских браконьеров. Беглецов удалось настигнуть благо­даря помощи удэгейцев с р. Кусуна, напавших на их след.

4 августа экспедиция вышла на р. Соен и обследо­вала ее. Отсюда Арсеньев послал доклад военному гу­бернатору Приморской области о ходе исполнения основной задачи экспедиции — выселения не имеющих прав жительства пришлых китайцев и корейцев, зани­мавшихся хищнической охотой в тайге. За истекшее время со дня начала экспедиции, как сообщает в до­кладе Арсеньев, было задержано 25 китайцев и 13 ко­рейцев, уничтожено около 3000 снастей на соболя и разрушено большое число ловушек, загородей и других приспособлений хищнического способа охоты.

Далее экспедиция, продвигаясь по побережью, до­стигла р. Великой Кемы. 23 августа отряд выступил вверх по реке. Идти было очень трудно, так как при­шлось нести в котомках палатки, топоры, оружие и двухнедельный запас продовольствия. Работа экспеди­ции осложнялась и тем, что сохранить в тайне ее бли­жайшие маршруты было невозможно. Арсеньев должен

14 Всего сохранилось шесть докладов и рапортов Арсеньева с приложением к каждому из них схематической карты с нанесением маршрутов. Рапорты отсылались со случайной оказией [ЦГА РСФСР ДВ, ф 702, on. 1, № 716, л. 10—11, 18-19, 22-23, 28-35]. Эти до­клады и другие материалы экспедиций 1911 и 1912 гг. Арсеньев ши­роко использовал в своей работе «Китайцы в Уссурийском крае» [571.

207

был ставить в известность командиров рейсовых судов относительно пунктов, куда судам надлежало заходить для принятия на 'борт задержанных браконьеров, чтобы отвезти их во Владивосток, а оттуда другим парохо­дом—на их родину. Должности матросов на рейсовых судах исполняли главным образом китайцы15, кото­рые могли заблаговременно предупреждать браконье­ров, когда можно ожидать Арсеньева с отрядом и где последний раз приняты задержанные. Оповещенные матросами отходники-браконьеры уходили в горы с не­обходимым запасом продовольствия, и Арсеньеву при­ходилось идти за Сихотэ-Алинь и там разыскивать их. Именно так было на р. Великой Кеме.

Поднявшись вверх по р. Великой Кеме на 60 верст, отряд свернул на ее правый приток —р. Такунчи — и прошел до ее истоков у хребта Сихотэ-Алинь, пере­валив через который вышел на р. Арму. Таким обра­зом, от моря в глубь материка было пройдено 150 вере г по узким тропинкам, звериным следам, но чаще цели­ной, густым хвойным лесом. Река Арму, указывает Арсеньев, по праву считалась «царством соболя», по­этому здесь было особенно много «охотников» и их лес­ных хижин. Арсеньев в результате расспросов уста­новил, что в 1910 г. обитатели одной только хижины добыли 32 соболя, 102 кабарги и 422 белки.

В горах на р. Арму и в бассейне р. Такунчи отряд пробыл 17 дней. В этом районе было найдено и унич­тожено 26 лесных хижин, 4824 соболиные ловушки, 6552 волосяные снасти с'веревками для ловли пушных зверьков, 489 веревочных петель для ловли кабарги и огромное число деревянных заготовок для всякого рода хищнической ловли зверей: приколыши, крючья, баш­маки, плашки, тагуны. В лесных хижинах было найде­но 12 железных капканов для ловли выдр ГЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 18—19].

На обратном пути от Сихотэ-Алиня к морю у Ар­сеньева сильно разболелась нога. Только к 8 сентября он с трудом добрался до устья р. Такемы, где пришлось задержаться. Отсюда он послал два доклада (со схе­матическими картами): приамурскому генерал-губер-

15 По ст. 197 Торгового устава разрешалось на русских судах иметь иностранных матросов не более 'Л части. Законом 22 января 1911 г. разрешалось временно (до 1 января 1913 г.) на рейсовых судах Тихого океана иметь в числе судовой команды не более по­ловины иностранных подданных 157, с. 190].

139

яатору и военному губернатору Приморской области. Обследовав р. Такему, 'путешественник отправился на пароходе к мысу Золотой на р. Самарги, где, по со­бранным им ранее сведениям, 'браконьерством занима­лось много корейцев. Такой маневр был им предпринят специально для получения эффекта внезапности появ­ления. Затем от мыса Золотой Арсеньев спустился на юг до бухты Терней на р. Санхобе. 10—18 октября экспедиция обследовала эту реку со всеми ее притока­ми. Здесь было обнаружено 14 лесных хижин, задержа­но 23 китайца и один кореец.

18 октября Арсеньев послал очередной доклад ге­нерал-губернатору, в котором, в частности, отмечалось, что преследование отходниковраконьеров, конечно, имеет определенное значение, но этой меры недостаточ­но для искоренения браконьерства. Борьбу с таким злом, по его мнению, «надо начинать с самых крупных китайских фирм во Владивостоке, Никольске-Уссурий-ском, Хабаровске и Имане» [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 30]. Эта же мысль подчеркнута им в специальной монографии, где он указывает, что хищ­ническое истребление промыслового зверя служит ис­точником обогащения китайских купцов, эксплуатирую­щих не только аборигенов края, но и занимающихся браконьерством отходников. Крупные китайские торго­вые фирмы, заручившиеся всякого рода свидетельст­вами на право скупки пушнины, являются, по мнению автора, главными организаторами хищнических про­мыслов 'в тайге. Это они снаряжают целые партии китайских отходников-бедняков и всякий пришлый бродячий элемент в самые глухие, богатые пушным зверем уголки Сихотэ-Алиня. И им не составляет особо­го труда заменять выселенных русскими властями от­ходников вновь прибывающими, поскольку «надзор за государственной границей недостаточен» [57, с. 91, 92, 136].

Арсеньев считал необходимым конфисковать добы­тую браконьерами пушнину на пути ее вывоза из тайги п городя, так как выследить в тайге всех отходников-бр.жоньеров невозможно, а уничтожить все расставлен­ные ими сотни тысяч ловушек и капканов просто не­мыслимо [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, от. 1, № 716, л. 30].

От р. Санхобе Арсеньев морем добрался до р. Те-тюхе, обследовал ее и 23 октября 'вернулся «нота на

140

р. Санхобе. Отсюда экспедиция направилась по р. Си-це (приток р. Санхобе) на юг до залива Пластун, где 1 ноября закончила свою работу. Здесь Арсеньев напи­сал очередной доклад генерал-губернатору, в котором подвел итоги по выполнению 'возложенного на него поручения, отметив, что всего за время экспедиции бы­ло доставлено во Владивосток 136 незаконно прожи­вавших отходников-браконьеров для отправки их на родину, уничтожено 58 лесных хижин (в одной из ко­торых найдены винтовки, порох, патроны), а также огромное число ловушек, ям, загородей и других при­способлений браконьерства [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 34—35].

Из бухты Джигит экспедиция на пароходе прибыла во Владивосток, затем в 20-х числах ноября вернулась по Ж'елезной дороге в Хабаровск. Несмотря на мало­численный состав отряда, экспедиция 1911 г. по своим научным и практическим результатам явилась значи­тельным вкладом в дело исследования Уссурийского края и защиты его природных богатств.

Еще находясь в экспедиции, В. К. Арсеньев писал А. А. Достоевскому 29 октября 1911 г.: «Помимо адми­нистративной работы, к которой меня пристегнул ге­нерал-губернатор, я все время веду и научные работы, продолжая начатое мною обследование с 1900 г.» [ЛОА, ф. 723, on. 1, № 8, л. 4]. Далее в этом же пись­ме, а также в письмах к другим ученым (П. К. Козлову, И. В. Палибину), а также к своим родственникам он довольно подробно рассказал о научной стороне дея­тельности экспедиции 1911 г.

За три с половиной месяца (15 июля—1 ноября 1911 г.) экспедиция обследовала огромную прибреж­ную территорию —от мыса Золотой до устья р. Тетюхе, три раза побывала за хребтом Сихотэ-Алинь у истоков р. Имана (рек Арму и Кулумбе) 16. И хотя часть мар-

18 Ф. Ф. Аристов, а вслед за ним и другие биографы ошибочно сообщают совсем иной маршрут экспедиции 1911 г.: от оз. Ханка на восток с выходом на р. Даубихе, затем по ней вверх и оттуда снова на восток к истокам Улахе и через Сихотэ-Алинь к заливу Святой Ольги, отсюда на север по берегу моря к бухте Джигит, затем мо­рем на пароходе во Владивосток (см. [44, с. 229; 175, с. 34]). Эти явно недостоверные сведения попали и на некоторые карты, состав­ленные уже после смерти В. К. Арсеньева (см., например, карту мар­шрутов В. К. Арсеньева 1900—1927 гг. в статье Н. Е. Кабанова «Путешественник, ученый, писатель» [106, с. 339].

141

шрутов ие имела первояроходческого характера (Ар­сеньев уже работал здесь во время своих путешествий 1906—1908 гг.), значение экспедиции от этого не сни­жается: повторные маршруты дали возможность про­верить, уточнить и дополнить прежние исследования. В результате Арсеньевым были вычерчены профили всех пройденных маршрутов и составлено географиче­ское описание исследованного района.

Арсеньев производил исследования намывной поло­сы прибоя с целью выяснения созидающей и разру-' шающей деятельности моря и роли растений в закреп­лении берега. Кроме того, он вел фаунистические на­блюдения и сборы. В частности, им было собрано око­ло 700 особей жуков и отмечено, что в прибрежном районе этих насекомых адало.

Ботаническими исследованиями занимался в основ­ном Н. А. Десулави, собравший более 800 растений и совместно с Арсеньевым установивший точную границу резкой смены маньчжурской флоры охотской — в том районе граница проходит по р. Сунэрл (на 25 верст севернее мыса Олимпиады). По наблюдениям Н. А. Де­сулави и В. К. Арсеньева, переход от одной флоры к другой очень резок: маньчжурская флора сразу клиньями стала входить в охотскую; их ожидания встретить постепенные переходы и' приопосабливае-мость растений не оправдались [ЛОА, ф. 723, от. 1, № 8, л. 4}.

Ботаническими сборами занимался и сам В. К. Ар­сеньев, по возвращении из экспедиции выславший бо­танику И. В. Палибину свой собственный гербарий по охотской флоре (768 растений) в дополнение к пере­данному ранее ему же в Петербурге [ЛОА, ф. 854, оп. 2, № 6, л. 1]. Следует отметить, что систематичес­кие исследования флоры в Уссурийском крае .произво­дились только до 45° с. ш., т. е. до бухты Терней. По­следним здесь работал участник экспедиции В. К. Ар-сеньева Н. А. Пальчевокий в 1906 г. Следовательно, Арсеньев и Десулави явились первыми исследователя­ми северного прибрежного района, на север от бухты Терней до мыса Золотой, где до них не был ни один ботаник. Все растения собирались ими в нескольких экземплярах, что позволило выслать гербарный матери­ал одновременно в Хабаровский музей, Ботанический музей Академии наук и проф. И. В. Палибину.

Как указывает сам путешественник, «центром тяже

207

сти его исследований были этнография й археологии. Вместе с приставом Михайловым он произвел перепись всего аборигенного населения, живущего на побережье моря в районе от мыса Золотой до бухты Терней включительно. Арсеньев полагал, что этой переписью будет положено начало правильной, систематической статистики местного населения. При проведении пере­писи выясняли и записывали фамилию, имя, возраст и место рождения каждого жителя, число семейств, на­звание родов и откуда они происходят [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 42, л. 1—11; ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, оп. 5, № 289, л. 1—2].

Во время переписи Арсеньев хорошо изучил условия жизни тазов и удэгейцев и представил по этому вопро­су ряд докладов генерал-губернатору, в которых отме­чал, что эти народности разоряются, нищают, живут кое-как в шалашах и даже те из них, которые стали оседлыми, начинают вновь возвращаться к бродячему образу жизни, так как не имеют ни клочка земли, год­ной для хлебопашества. В связи с этим Арсеньев не­однократно просил о наделении землей всех вообще проживающих в крае аборигенов, и в первую очередь перешедших на оседлость тазов и удэгейцев в районе рек Великой Кемы, Тадуши, Пхусуна и др. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 45, л. 1—2]. Частично его требования были удовлетворены [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, оп. 5, № 289, л. 3], но в целом положение аборигенов края почти не изменилось.

Наряду с этими практическими мероприятиями Ар­сеньев занимался сбором фольклорных материалов, изучением шаманства, собрал коллекцию (около 40 предметов) по религиозному культу удэгейцев, в числе которой имелись некоторые сэвохи (изображения духа сэвэна) размером выше человеческого роста и два священных дерева — «тун», покрытых резьбой и рисун­ками, шаманская маска «хамбаба» и др. Были прове­рены ранее собранные словарные материалы и продол­жено составление «Орочского словаря», при этом осо­бое 'внимание обращалось на название предметов хо­зяйственного быта и на язык шаманов, которые камла- нили на особом, уже утраченном языке. Произведены раскопки старых могил, откуда добыто шесть ороч-.ских скелетов [ЛОА, ф. 723, on. 1, № 8, л. 3—4, ф.854, оп. 2, № 6, л. 1—2; АГО, ф. 18, on. 1, № 21, л. 2]. Боль­шой материал был собран о китайцах-отходниках, дав-

143

ший существенное дополнение к работе Арсеньева на эту тему.

По пути следования экспедиции Арсеньев составил описания всех крепостей (городищ), рвов, колодцев, дорог и других старинных памятников Уссурийского края, снял их топографически, зарисовал и сфотогра­фировал. Ему удалось проследить старинную дорогу, идущую вдоль берега моря от р. Сунэрл до бухты Тер-ней. Между реками Тахобе и Кусуном на берегах безымянных озер Арсеньев раскопал две стоянки ка­менного века и собрал коллекцию палеолитических каменных топоров, стрел, скребков, сколков, костей, зубов и раковин. На сохранившейся 40-верстной «От­четной схематической карте средней части прибрежно­го района в Уссурийском крае», составленной Арсенье-вым, показаны места раскопок стоянок каменного века, а также все места, где были найдены городища, следы дорог, каменные укрепления и другие памятники (всего на побережье от р. Сунэрл до р. Тетюхе на карте отмечено 25 пунктов) [ЛОА, ф. 723, on. 1, № 8, л. 5, ф. 854, оп. 2, № 6, л. 3].

Во время этой экспедиции Арсеньев вел дневник, который не сохранился. В архивном фонде путешест­венника есть только одна дневниковая страничка с за­писями 1911 г.— это список минералогических образ­цов, снабженный авторским пояснением: «Продолже­ние на с. 296/483 дневника 1911—1912 гг.» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, с. 906]. Упоминания о дневнике 1911 г. имеются также в дневнике 1917—1925 гг. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, с. 721—722]. В дневниках других экспедиций встречаются отдельные словарные записи, сделанные в 1911 г. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 12, с. 627— 629, № 11, с. 409, 415—420]. По-видимому, во время экспедиции занимались и фотографированием, В фонде хранится одна групповая фотография (два репродуци­рованных экземпляра) с надписью В. К. Арсеньева: «Студент Усов Н. М., пристав К. И., Шильников А. А., Арсеньев В. К. и Ощепков Н. М. в экспедиции 1911 г.» [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 9, л. 1—2]. Сохранилась карта В. К. Арсеньева части побережья Японского моря, на которой показана граница маньчжурской и охотской флористических областей [ЛОА, ф. 854, оп. 2, № 6, л. 7].

144

1912—1913 гг.

Перед очередной экспедицией в Уссурийский край Арсеньеву пришлось совершить кратковременную по­ездку на р. Виру.

С назначением Н. Л. Гондатти приамурским гене­рал-губернатором в «рае началась борьба с малейшим проявлением революционных настроений. В 1911 г. была подавлена забастовка рабочих, строивших Амур­скую железную дорогу, затем последовало распоряже­ние об отправлении войск на Тетюхинские рудники для расправы с рабочими, предъявившими ряд эконо­мических требований. «Жестокая реакция и произвол, злоупотребления и самодурство, выискивание „крамо­лы" и подозрительность — таковы были общие черты гондаттиевского режима» [330, с. 153—168].

В январе 1912 г. Переселенческое управление от­командировало В. К. Арсеньева в качестве чиновника особых поручений в распоряжение Гондатти «для исполнения поручений по рабочему вопросу» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 40, л. 2]. А уже в конце февраля по приказанию Гондатти Арсеньев предпринял 10-днев­ную поездку в район р. Виры (правый приток Амура) до станции Надеждинской с целью выяснения состоя­ния работ на бирских угольных «опях и условий быта рабочих. По возвращении в Хабаровск Арсеньев сделал доклад в Приамурском отделе РГО 8 марта 1912 г., содержание которого свидетельствует о том, что путе­шественник не преминул воспользоваться даже этой кратковременной поездкой для научных целей. Доклад сопровождался многочисленными диапозитивами и по­дробными картами [53а].

В докладе были приведены физико-географическое описание бассейна р. Виры, характеристика угольных копей (в 160 вередах от Амура, на левом берегу р. Ви­ры) и сведения об условиях жизни рабочих. По-види­мому, тондаттиевокий режим и занимаемое служебное положение не позволили Арсеньеву высказаться по «рабочему вопросу» со всей откровенностью. Он лишь отметил, что рабочие получают 15—18 руб. в месяц, "живут в бараках, спят на двухъярусных нарах. От по­луразвалившихся домишек и нищеты в деревнях Воло-чаево (50 дворов) и Русская Поляна (13 дворов) у него осталось тягостное впечатление.

Значительное место в докладе занимают этногра-

145

фичёскйё, археологические и топонимические наблюди н'ия. При описании р. Биры и ее притоков автор отме­чает, в частности, что аборигенные географические названия сохранились только в истоках этой реки, на остальной же территории бассейна они давно утраче­ны. Поэтому большинство гор, рек и урочищ вообще остается безымянным, только кое-где казаки ввели в обиход русские названия. Любопытная встреча про­изошла у Арсеньева на р. Бире с удэгейцами. Из рас­спросов 'Местного населения он узнал, что здесь живут тунгусы (эвенки) и «ламаки». Первые живут в верховь­ях Биры, вторые (их всего несколько семей) занимают­ся охотой и рыболовством 'по среднему ее течению. Заинтересовавшись загадочными «ламаками», Арсень-ев стал их разыскивать. На одной из отмелей реки он нашел места их летних стоянок и такие же точно, как у удэгейцев в Уссурийском крае, вешала из жердей для сушки рыбы, а также пустую юрту из корья. Через несколько дней удалось встретить и самих «ламаков» (троих" мужчин). Арсеньев заговорил с ними на удэгей­ском языке, и они поведали ему свою историю. Отцы их когда-то жили на р. Хоре в Уссурийском крае, но уже давно перекочевали на р. Виру. Все они из удэгей­ского рода Ламунка (отсюда искаженное казаками «ламаки»), язык их претерпел изменения, приняв мно­го эвенкийских и якутских слов.

Арсеньев успел произвести и археологические раз­ведки, .выявил четыре старинных укрепления, одно из которых посетил сам и дал его описание. Оно находи­лось в 14 верстах от казачьего хутора Надеждинского, на правом берегу р. Биры. Остальные три укрепления, по словам казаков, находились на реках Ижуре, Ине и на левом берегу Биры, около Красного Яра. Арсеньев предполагает, что постройка этих укреплений относит­ся к XIII в.

После поездки на Виру у Арсеньева осталось очень мало времени на подготовку Уссурийской экспедиции 1912 г. По своим служебным задачам она явилась про­должением экспедиции 1911 г. Из научных целей на первом месте стояла археология. Так как обе экспе­диции имели секретный характер, отчеты о них не были опубликованы (рукописи отчетов неизвестны). Об экспедиции 1912 г. сведения в литературе очень скудны. Это — небольшой газетный очерк В. К. Ар­сеньева о начальном этапе экспедиции [51, 29.%,

146

12. 24.07.1912; 104, с. 203—212], репортерская заметка о ходе и приближавшемся окончании путешествия [396, 8.01.1913] и краткие сведения, отдельные упоми­нания о ней в работах некоторых биографов. Так, Г. В. Карпов и Г. Г. Пермяков только упоминают об этой экспедиции; Ф. Ф. Аристов и Н. Е. Кабанов при­водят совершенно одинаковые, но ошибочные сведения о ее продолжительности и о маршруте: «В следующем, 1912 году, осенью, В. К. Арсеньев совершил опять небольшую экспедицию... На пароходе из Владивостока поехал на север до Нахтоху, затем берегом моря про­шел до р. Такемы, и уже в позднюю осеннюю пору, пе­ревалив Сихотэ-Алинь, он вышел на р. Арму, по по­следней спустился до р. Имана и уже по нему достиг линии железной дороги» [175, с. 34; 44, с. 230]. Эти явно перепутанные сведения о маршрутах двух экспе­диций 1911 и 1912 гг. попали и на некоторые маршрут­ные схематические карты экспедиций В. К. Арсеньева (см., например, [105, с. 339]). М. К. Азадовский дал краткие и в основном правильные сведения об экспе­диции 1912 г., опубликовал три отрывка из несохра-нившегося путевого дневника 1912 г. в книге В. К. Ар­сеньева «Жизнь и приключения в тайге» [104, с. 203— 242, 271].

На основании печатных и неопубликованных источ­ников 17 можно установить прохождение маршрута пу­тешествия (с разной степенью подробности), его участ­ников, продолжительность, полученные результаты и т. п.

План экспедиции был разработан В. К. Арсеньевым в январе — феврале 1912 г. и представлен генерал-гу­бернатору, который отпустил на нее 4695 руб. Состав участников (около 20 человек): начальник В. К. Ар­сеньев, переводчик А. А. Шильников, горный инженер Петров, Н. М. Ошейков, П. Савин, препаратор А. К. Ар­

17 Из неопубликованных источников сохранились: путевой днев­ник В. К. Арсеньева с 20 декабря 1912 по 14 января 1913 г. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, с. 915—947]; листы маршрутных съемок за пе­риод с 6 по 10 июля 1912 г. и с 18 декабря 1912 по б января 1913 г. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 24, с. 1—15; № 25, с. 1—40]; доклады и ра­порты В. К Арсеньева генерал-губернатору о плане, ходе и окон­чании экспедиции [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 113, 115—118, 123, 124, 127, 130—131, 169]; предписания генерал-губер­натора В. К. Арсеньеву, А. А. Шильникову, военному губернатору Приморской области ЩГА РСФСР ДВ, ф. 702, on. 1, № 716, л. 121, 125; ф. 1, оп. 7, № 1290, л. 1].

207

сеньев18, «нижние чины» '(городовые из Владивосто­ка—девять человек: М. Назарец, А. Попик, К. Зорин, П. Абросимов, Г. Кологривенко, И. Шкляр, В. Комаров и др.), лесники из Ольгинского уезда И. Миронов, Г. Пищулин и С. Бобров. Кроме того, экопедиции по­могали 'проводник М. Самусенко, приставы и помощни­ки лесничих в Анучине, заливе Святой Ольги, на реках Тетюхе и Имане19, а в зимнем походе участвовал удэгеец Оунцай Геонка.

6 апреля 1912 г. В. К. Арсеньев выехал во Влади­восток, где были сделаны последние приготовления к экспедиции, затем отправился на сборный пункт экс­педиции— в село Кремово, расположенное в 1,5 вёр­стах от станции Иштолитовки. С 16 по 20 апреля от­ряд находился в Кремово: подгоняли седла к лошадям (в г. Никольске-Уссурийском было куплено шесть ло­шадей) и приучали их к седловке. 22 апреля отряд выступил из Кремово двумя дорогами. Обоз пошел на деревню Осиновку и к р. Лефу. Остальные вместе с Арсеньевым отправились пешком через горы прямо к р. Лефу и 30 апреля дошли до урочища Анучино, откуда повернули на р. Даубихе и в мае достигли села Семеновки. Здесь в 12—14 верстах от села отряд Арсеньева прожил более 10 дней на Первой поляне, откуда направился через Чугуевку и перевал Сихотэ-Алинь в пост Ольги. На пути отряд Арсеньева задер­жал около 800 отходников-браконьеров. Из поста Оль­ги пешим ходом экспедиция прибыла в бухту Кема, откуда в августе спустилась на юг до р. Тетюхе. Во время этого перехода было задержано до 200 бра-

18 Арсеньев А. К., брат путешественника, в 1911 г., после окон­чания Межевого института в Москве, приехал вместе с братом на Дальний Восток, где работал долгие годы топографом. Участвовал в экспедиции 1912 г. (на начальном ее этапе). Последние годы жил в Новосибирской области. В 1962 г. написал воспоминания о В. К. Ар-сеньеве и о своем участии в его экспедиции 1912 г., которые пере­даны вместе с другими материалами в Архив Ленинградского отде­ления АН СССР [ЛОА, p. IV, оп; 63, № 1, л. 1—144; № 2, л. 1—25].

19 В воспоминаниях брата путешественника, А. К. Арсеньева, на­писанных 50 лет спустя, указан следующий состав экспедиции: ар­хеологи Шевелев и М. М. Гусев, горный инженер С. А. Петров, сту­денты-археологи Сергей Михайлович и Николай Степанович (фами­лии их не указаны), помощник Ольгинского лесничего П. П. Борда-ков, ботаник Н. А. Десулави, китаец Чжан Бао, шесть стрелков 36-го стрелкового полка, из которых двое (Захаров и Ш. Фазылов) уча­ствовали в прежних экспедициях Арсеньева [ЛОА, p. IV, оп. 63, № 2, л. 2—3, 24]. Этот список участников экспедиции показывает, что к воспоминаниям А, К- Арсед»ь.ев,а, следует отиоситься осторожно.

148

коньеров; На р. Тетюхе отряд разделился: Арсеньев с частью людей пошел по долине р. Тетюхе и проводил ее обследование почти до конца октября, а А. А. Шиль-ников с остальной партией отправился по . долине р. Тадуши. Затем обе партии встретились в заливе Святой Ольги, откуда были отправлены во Владиво­сток еще 250 задержанных браконьеров и хунхузов. Далее Арсеньев пошел в .верховья р. Аввакумовки. Шильников обследовал долину р. Пхусуна, потом сно­ва пошел в пост Ольги и оттуда на р. Сучан, где закон­чил свой маршрут.

Арсеньев с горным инженером Петровым и отрядом «нижних чинов» из 8 человек совершил зимний переход от Японского моря до станции Иман. Проводником был Сунцай Геонка. 20 декабря отряд Арсеньева выступил вверх по р. Такунчи и, пройдя 20 верст, начал подъем на Сихотэ-Алинь с восточной, очень крутой (от 40° до 50°) стороны, рассчитывая по западному лесистому и пологому склону добраться до истоков р. Арму. Пере­валив через хребет, путники раскинули палатки и оста­новились на отдых. Здесь фотографировали, украшали рождественскую елку. Вечером зажгли два костра, устроили лотерею. Все были в" хорошем настроении. После отдыха 26 декабря пошли на лыжах целиной вниз по р. Тунце. 4 января 1913 г. достигли р. Ганзехи, притока Арму, откуда началась нартовая дорога. Все грузы повезли на лошадях, а люди отправились по р. Арму пешком к орочскому стойбищу Лаолю (Лау-лу). Недалеко от этого поселка увидели в двухстах шагах от себя на льду р. Имана тигра, который, почуяв опасность, повернул и скрылся в чаще. 4

7—8 января прибыли в Лаолю. Отсюда Арсеньев с Петровым ездили в стойбища Сяньшихеза и Хозенгоу за продовольствием, по пути осмотрели орочскую школу с общежитием для учеников. Орочи дали отря­ду семь подвод.

Догда отряд пошел вверх по Иману, Арсеньев и Петров отделились от него и отправились на золотой прииск Попова в поселок Сидатун, где провели вмес­те с подоспевшим отрядом дневку. 12 января пошли далее вверх но Иману, а затем Но ее правому притоку Кулумбе. У устья Дананцы (Динанцы), левого прито­ка р. Кулумбе, поставили палатку. Вскоре снова вер­нулись в Сидатун. 15 января Арсеньев сделал описание и план старинных; укреплений на Имане близ стойби-

149

ща Сяньшихеза и села Котельного (Новопокровка)'. В верховьях Пиана отряд уничтожил 36 лесных хижин и задержал в поселке Сидатун всего 16 отходников-браконьеров, остальные убежали .в горы. Из Сидатуна экспедиция пошла по Иману до Уссурийской железной дороги и поездом прибыла в Хабаровск в конце янва­ря. 29 января 1913 г. В. К. Арсеньев телеграфировал Н. Л. Гондатти, находившемуся в то время в Петер­бурге: «Экспедицию закончил. Общую сводку результа­тов буду телеграфировать особо. Люди отлично рабо­тали. Продолжительными большими переходами глубо­кому снегу сильно утомлены. Прошу разрешения дать городовым месячный отдых. К составлению отче­тов приступил. Капитан Арсеньев» [ЦГА РСФСР ДВ ф. 702, on. 1, № 716, л. 169].

Экспедиция 1912 г. продолжалась почти 10 месяцев (с 6 апреля 1912 по 29 января 1913 г.) и обследовала Ни«олыск-Уссурийский, Иманский и Ольгинский уезды Приморской области. Большинство ее маршрутов не были первопроходческими, Арсеньев уже бывал на Имане в 1906 г. (на р. Кулумбе он даже узнал дерево, на котором тогда сидел в часы отдыха). На реках Такунчи и Арму он был в 1911 г.

За время этой экспедиции путешественник произво­дил раскопки древнего поселения (в 6 верстах от села Кремово), обнаружил здесь места старинных покину­тых жилищ; фотографировал и снимал топографически все встретившиеся ему на побережье Японского моря (от бухты Кема до р. Тетюхе) археологические памят­ники; собрал в этом районе много предметов каменного века (топоры, наконечники стрел и т. п.) и отправил этот материал (около 100 ящиков) в Хабаровский му­зей [396, 8.01.1913]. Историко-археологические мате­риалы экспедиции частично были использованы в книге «Китайцы в Уссурийском крае» [57] и в Статье «Мате­риалы по изучению древнейшей истории Уссурийского края» [55, с. 15—66].

Богатая этнографическая коллекция характеризует быт тазов, пришлых отходников — китайцев и корейцев. Часть этой коллекции — 15 предметов (китайские весы в футляре, деревянный ковш, рубанок, рожок и т. д.) — Арсеньев отправил в дар Этнографическому отделу Русского музея [АГМЭ, С-11, № 780 (503), л. 28], другую часть — Казанскому университету (см. [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1]). В этой экспедиции Арсеньев про­

207

должал работу ПО изучению удэгейцев: фотографиро­вал их нагими, занимался антропометрией, собирал образцы волос, составлял словарь и читал взятую с собой специальную литературу.

Антропологические сборы он отправил Д. Н. Анучи-ну в музей Московского университета [РО ГБЛ, 11223—228; 131, с. 182—183] и в Казань Б. Ф. Адлеру [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1]. Собранные главным обра­зом на высоких горах по гольцам растения были по­сланы в Петербург И. В. Палибину [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 46]. В Зоологический музей Академии наук поступили от В. К. Арсеньева шесть гадюк и два щито­мордника [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 11].

В 1913 г. в Хабаровске произошла встреча В. К. Ар­сеньева с Ф. Нансеном, который был участником экс­педиции из Англии в Сибирь через Карское море, орга­низованной англичанином И. Г. Лидом. Кроме Ф. Нан­сена в нее входили двое русских — член государствен­ной думы С. В. Востротин и секретарь русской миссии в Христиании (Осло) И. Г. Лорис-Меликов. На пароходе «Коррект» экспедиция 23 июля 1913 г. отправилась из Тромсе, 15 августа прибыла к Енисею, а 7 сентября «Коррект» снова вернулся в Тромсе, но без Нансена, который решил побывать на Дальнем Востоке. 22 сен­тября Нансен был во Владивостоке, а 23-го в 10 часов вечера прибыл в Хабаровск, где на вокзале его встре­чали представители городских властей и члены местно­го отдела РГО во главе с Арсеньевым. На следующий день Нансен посетил юбилейную выставку, библиотеку и музей в сопровождении Арсеньева, дававшего пояс­нения. Вечером в Городском доме происходило чество­вание Нансена, где он выступил с небольшой речью. 25 сентября для него была устроена экскурсия на па­роходе «Вурцель» вниз по Амуру, в которой принимали участие В. К. Арсеньев, А. М. Бодиско и др. Во второй половине октября - Нансен был уже в Петербурге. .На этом контакты двух знаменитых путешественников не прекратились. Они обменивались письмами, фото­графиями, книгами. Арсеньев 'пережил своего норвеж­ского коллегу всего на несколько месяцев. В фонде его сохранилось письмо (автограф) на немецком языке вдовы Ф. Нансена, являющееся ответом на посланное

151

ей соболезнование. Когда это письмо писалось, Арсеньева уже не было в живых. Приведем его дословныйперевод.

«Герр Арсеньев, благодарю Вас за теплое письмо от 17 июля сего года, в котором Вы выразили искрен­нее соболезнование по поводу постигшей меня тяжелой утраты. Вы просите у меня фотографию моего мужа, я хочу послать Вам одну из них. Однако в настоящее время я нахожусь в деревне, поэтому смогу выслать Вам фото только то возвращении в город. Преданная Вам Сигрун Нансен. 7 -сентября 1930 г. Г. Арсеньеву, Владивосток» [АГО, ф. ВКА, on. 2, д. 22, л. 1].

После экспедиции 1912 г. В. К- Арсеньев тщетно до­бивался у Гондатти разрешения на новые исследова­ния. Вплоть до Февральской революции 1917 г. (после которой Гондатти бежал из России) Арсеньеву, кроме кратковременных, чисто служебных разъездов по краю, не удалось совершить ни одной экспедиции.

Н. Л. Гондатти не отпускал В. К. Арсеньева в экс­педиции, ссылаясь на то, что необходимо обработать материалы прежних исследований, но фактически ли­шал его и этой возможности. В октябре — декабре 1915 г. Арсеньев по заданию Гондатти совершил слу­жебные поездки сначала в пост Ольги, в село Спас­ское и в г. Никольск-Уссурийский, затем в Посьетский район для организации охраны русских селений от нападений хунхузов (здесь ему пришлось трижды уча­ствовать в перестрелках). В апреле 1916 г. Гондатти в сопровождении Арсеньева находился в командировке во Владивостоке, затем в бухте Фельдгаузена, в селе Полтавке и на оз. Ханка. В начале мая 1916 г. он командировал Арсеньева в Никольск-Уссурийский, а в начале июня —в Маньчжурию, га города Харбин, Дайрен (Далянь) и др., заставив сидеть там без дела в течение трех месяцев. Только 3 сентября Арсеньев смог вернуться в Хабаровск.

Не видя никакой возможности для продолжения своих научных исследований, Арсеньев в конце 1916 г. уходит со службы от Гондатти. Однако, оставшись без всяких средств, в конце января 1917 г. снова вернулся на военную службу и был назначен штаб-офицером для поручений при штабе Приамурского военного округа, а 28 марта 1917 г. переведен в 13-й Сибирский стрелко­вый запасной полк, затем выдвинут на пост комиссара по инородческим делам, но в начале мая был мобили­

152

зован на фронт империалистической войны. Благодаря ходатайству Академии наук и Русского географическо­го общества 27 мая Арсеньев получил разрешение вер­нуться из Ачинска в Хабаровск, где был прикоманди­рован к штабу Приамурского военного округа и одно­временно возобновил работу в Хабаровском музее в должности директора. А в начале июня приступил к обязанностям комиссара по инородческим делам в Приамурском крае. Не удовлетворяясь докладами сво­их помощников с мест, он сам обследует положение аборигенного населения в районе устья Амура (3— 12 августа 1917 г.), в бассейне среднего течения Аму­ра: на р. Тунгуске (17 сентября—4 октября 1917 г.), на реках Олгоне, Горине, Куре (20 ноября 1917 — 5 февраля 1918 г.).

О результатах своей поездки в устье Амура Арсень­ев подал 12 августа 1917 т. комиссару Временного правительства по делам Дальнего Востока А. Н. Руса­нову два доклада, в которых показал бедственное по­ложение нивхов-рыбаков, обираемых пришлыми и ме­стными купцами, контрабандистами и перекупщиками [ЛОА, ф. 142, on. 1 (до 1918 г.), № 71, л. 60—64; 327, с. 50—55]. О двух других поездках с целью инспекти­рования положения местных жителей, более длитель­ных, чем предыдущая, а также об экспедициях 1918— 1923 гг. сведений в литературе почти не имеется. Един­ственным пока источником для освещения этих путе­шествий являются путевые дневники Арсеньева, кото­рые по причине их значительного объема опубликовать здесь не представляется возможным. Поэтому далее приводятся описания маршрутов и-]qo6bi[Hf[Hofl стороны этих путешествий в близком к дневниковому тексту пе­ресказе. .

Поездка в 1917 г. на р. Тунгуску

Арсеньев вместе со своим спутником Б. И. Ильенко­вым (Ильенко) добирался до Тунгуски по Амуру на катере «Сатурн». По дороге они посетили русские де­ревни Каменку, Николаевку, Архангеловку, монастырь и имевшиеся при нем школу и церковь.

19 сентября вошли в р. Кур. Останавливались 'В русских деревнях Новокурове (Восторгово), Преобра­женском, в нанайском стойбище Альды. Далее путе­

207

шествие продолжалось на лодке — проплыли по прото­ке Дурин 28 верст.

«Здесь,— пишет Арсеньев,— кроме гольдов и тунгу­сов живет много китайцев и корейцев; ©се они при­строились около гольдских женщин, все они хищничают в реке и тайно соболюют» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 1002].

23 сентября путешественники добрались на лодках до 'последнего нанайского стойбища Ойпу, состоявшего из четырех семей, где остановились на отдых. Через 10 верст от этого стойбища свернули в протоку Онне, оказавшуюся очень 'порожистой. Пришлось перетаски­вать лодку через пороги на руках. Плыли по ней 30 верст, изредка встречая нанайские и эвенкийские стойбища, до р. Олгона, на берегах которой имелось два «священных» места. Первое — два утеса, вершина одного из них походила на человеческую голову. На­найцы, проходя мимо этих скал, приносят жертвы «каменному человеку». Второе—сопка Калгалэ, на ко­торой возвышается нанайская резная деревянная ку­мирня.

25 сентября путники остановились у сопки Калгалэ в юрте эвенка Иннокентия Иванова. Обойдя несколько юрт, они отправились к эвенкам стойбища Нирян, состоявшего из трех семей, где пришлось разбирать долговые обязательства эвенков китайским купцам. Арсеньев узнал, что меновая торговля происходила здесь в удивительном соотношении: китайцы меняли чай и табак, оценивая последний в 240 руб. за пуд, на икру, оцениваемую ими в 6 руб. за пуд. При таких условиях кабальная задолженность эвенков китайским купцам, конечно же, была неизбежной [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 10091.

26 сентября к вечеру все эвенки съехались на сход­ку, выбрали нового старосту и комитет из двух чело­век, много говорили о своих нуждах, о тяжелых усло­виях жизни. По окончании сходки один старик эвенк по просьбе Арсеньева начертил в его дневнике схемати­ческий план верховья р. Кура с ее притоками [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 1010]. Вскоре все стали разъез­жаться по своим стойбищам. С Владимиром Клавдие-вичем эвенки расставались как с другом. В этот же вечер Арсеньев наметил на зиму 1917/18 г. маршрут по рекам Куру и Горину.

Утром 27 сентября путешественники отправились

207

на лодке в обратный путь. Эвенки дружески их прово­жали криками и для особой торжественности произ­вели несколько залпов из ружей. Отъезжающие долго махали им фуражками, пока лодка не скрылась за по­воротом. Арсеньев пытался читать в лодке, но боль в пальце руки мешала сосредоточиться. На следующий день прибыли в нанайское стойбище Гармахты и оста­новились в квартире учителя С. Н. Трипольского. Здесь Владимир Клавдиевич вскрыл себе наточенным ножом нарыв на пальце, но боль все же беспокоила его еще несколько дней.

29 сентября путешественник занимался путевым дневником: вносил записи, наклеивал вырезанные эвенками из бересты прекрасные фигурки животных. Затем он отправился в лес, где около нанайского стойбища нашел несколько бурханов (фигурки идолов) и медвежью голову, надетую на сук. Бурханов ему приобрести не удалось, так как нанайцы побоялись, как бы отсутствие этих фигурок не навлекло на них несчастье, болезни и даже смерть.

1 октября путники снова были в дороге. 2 октября заходили в деревушку Красный Яр, имевшую, по выра­жению Арсеньева, «грустный вид». Затем проплыли на лодке мимо деревни Шаманки (Преображенка) и заночевали в лесу. На следующий день сошли в дерев­не Новокурове (Восторгово), здесь немного отдохнули у заведующего переселенческой продовольственной лав­кой А. А. Ломовского. Вечером того же дня останови­лись в нанайском селении Уликэ, где обошли все жи­лища. Удалось найти нанайца, который вычертил Ар-сеньеву план р. Уликэ [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 1018]. Арсеньев отметил особую бедность, царившую во всех посещенных им населенных пунктах.

Следующее стойбище нанайцев на/Дяфе оказалось еще беднее, чем остальные. Здесь путники наняли лод-]. ку с тремя гребцами и 5 октябряприбыли в Богородич-но-Федоровский эвенкийский монастырь, где и остано­вились [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 1029].

На этом записи о маршруте кончаются. По-видимо му, в 10-х числах октября 1917 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск и был по его прошению уволен с военной .службы и переведен на гражданскую в чине коллеж­ского советника [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, :№ 18, л. 24].

155

Олгон-Горинская экспедиция 1917—1918 гг.

Олгон-Горинская (или Кур-Олгонская) экспедиция планировалась Арсеньевым еще в 1914—1915 гг., но осуществить ее тогда не удалось, хотя с большим тру­дом уже были найдены средства, налажены контакты с заинтересованными учреждениями, однако «начальст­во» в лице Н. Л. Гондатти не разрешило ее.

Поездка на р. Тунгуску 1917 г. была в какой-то ме­ре разведочной. Уже тогда Арсеньев планировал сле­дующую, 'более длительную поездку на реки Кур и Горин. Л. Я. Штернберга как председателя 2-го отделе­ния Комиссии РГО яо составлению этнографических карт России очень интересовал вопрос об этническом составе населения северо-восточной части Приамурско­го края, т. е. именно этого самого темного в этногра­фическом отношении уголка, и он с нетерпением ждал, когда же Арсеньев сможет туда отправиться [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 81, л. 5—8; 335, с. 66—67, 69—70].

И вот наконец Владимиру Клавдиевичу удается организовать эту экспедицию [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, л. 387—452]. Средства на нее дал инженер В. А. Федоров, командировавший своего доверенного Г. К. Петрова для ознакомления с положением пушно­го промысла и торговли в том районе. В ней кроме Арсеньева и Петрова приняли участие два студента — Н. П. Делле и Г. Д. Куренков (А. Н. Липский).

Экспедицию Арсеньев снарядил привычным для не­го набором инструментов и научных приборов, но фото­аппарата на этот раз у него не было, о чем он очень сожалел.

20 ноября Арсеньев и 'Петров выехали из Хабаров­ска и на следующий день прибыли на станцию Ин, где их .встретили Делле и Куренков, выехавшие из Хаба­ровска раньше. 22 ноября на нанятых двух 'подводах они отправились со станции Ин сначала по р. Ину, а потом по р. Урми. Лед на реках был еще слабый, ехать пришлось медленно, проводник-эвенк дважды проваливался и сильно вымок. Пришлось сделать остановку на левом берегу Урми, недалеко от устья р. Ина.

23 ноября путешественники поднялись в путь. Идти по тонкому льду с лошадьми было крайне опасно, но иной дорога не было. Девять раз проваливались люди и трижды —передовая лошадь. К вечеру отряд добрал­

207

ся до устья р. Оль (Вол) и остановился в яоселке рыбаков, состоящем из трех домов. Отсюда решено бы­ло двигаться сухопутьем, оставив часть груза на хра­нение у одного из рыбаков. Путешественники шли пра­вым 'берегом р. Урми, состоящим сплошь из замерзшего кочковатого болота.

25 ноября устроили дневку в нанайском стойбище в Токине, состоящем из одного пустого летнего жи­лища и русского барака. Здесь на дереве Арсеньев обнаружил висевшие медвежьи лапы, череп и кости.

2 декабри перешли в стойбище Кукан, находившее­ся в 10 верстах от Колдока, где путешественникам рас­сказали, что раньше в Кукане устраивали ярмарку (съезжалось до 80 эвенкийских семейств), но позже ее перенесли в Талакан, и жизнь в Кукане замерла, даже священник перестал посещать его жителей, а часовня пришла в полное запустение, окна в ней были разбиты. В Кукане пробыли пять дней. Здесь Арсеньев очень много работал с информатором, который был шаманом, от него он узнал и записал в дневник множество ин­тереснейших сведений по географии и этнографии района. В частности, немало записей касается вопросов шаманства. Так, Арсеньев отмечает широкое распрост­ранение шаманства, проявляющееся в том, что в каж­дой семье есть шаманский бубен и каждый старший может хоть немного шаманить, кроме того, перед нача­лом камлания главного шамана всегда понемногу кам-ланят почти "все присутствующие, начиная с младших. Большой интерес представляет подробно записанное им в дневнике лично наблюдаемое камлание эвенкий­ского шамана, ири этом не была упущена ни одна деталь костюма и принадлежностей шамана.

Члены экспедиции, кроме Г. Д. Куренкова, поже­лавшего остаться у эвенков, вышли из Кукана 8 декаб­ря и, продвигаясь целиной, дошли до гор Дикранга, состоящих, по мнению Арсеньева, главным образом из слюдяного сланца. К вечеру достигли местности Ka[n-чакакта, где эвенк из Талакана П. Г. Павлов ждал путешественников с четырьмя "оленями и двумя санями.

9 декабря отряд снова отправился в путь. То с пра­вой,, то с левой стороны стали встречаться горы, покры-, тые лесом, а сбоку тянулись большие мари20. Олени

20 Марь — местный термин, обозначающий кочковатое или круп­нобугристое болото.

157

бежали быстро, но часто приходилось обходить наледи и полыньи. По шути испортился шагомер, и Арсеньеву пришлось самому отсчитывать шаги. На отдыхе в юрте у эвенка Михаила Бубякина Арсеньеву подарили при нем же вырезанные эвенками берестяные фигурки раз­ных животных.

На следующий день экспедиция достигла селения Талакан (Солонец). Эвенки отвели гостям целый дом, накормили горячим картофелем с мясом, подали чай с молоком. Здесь в течение шести дней путешественни­ки ожидали оленей. Арсеньев и его спутники читали А. Шопенгауэра, ходили на охоту. И как всегда, Вла­димир Клавдиевич вел этнографические наблюдения. 15 декабря эвенк Федор Бубякин пришел с семнад­цатью оленями, вслед.за ним прибыли и другие эвенки тоже с оленями. На следующий день В. К. Арсеньев с Н. П. Делле ходили за образцами горных пород, а после обеда продолжили свое путешествие. Шли цели­ной по берету р. Итэрсэ. Ночевали в «палатке. Ночью олени ушли далеко назад, потребовалось немало вре­мени на их возвращение. Снова тронулись в путь в 10 часов утра, к 3 часам дня перевалили горный хре­бет и спустились в долину р. Куруна. Затем, пройдя около 15 верст, встали биваком на мари в лесу.

18 декабря продолжили маршрут вниз по р. Куруну еще на 15 верст. Долина реки, отметил Арсеньев, пред­ставляла собой оплошную марь, только но берегам тянулись смешанные леса, а с правой стороны долины виднелись невысокие горы. Утром следующего дня оставили р. Курун и через перевал вышли на живопис­ную реку Кукан, где вскоре и остановились на отдых. Необходимо было накормить оленей перед большим переходом. Однако ягеля здесь не оказалось, так как прошел пал.

20 декабря при 30-градусном морозе направились через болото к безымянному хребту, подъем на кото­рый длился с утра до самых сумерек. «Хребет являет­ся водоразделом между бассейнами р. Урми и р. Кура, очень высок и величественен»,— записал Арсеньев в дневнике. Арсеньев назвал его по-эвенкийски Быгин-Быгинен, что означает «начальник над начальниками» (л. 387) 21. На хребте был устроен бивак, из-за силь­ного ветра палатку натянули с большим трудом.

21 Здесь и далее в скобках указаны листы дневника В. К- Ар-сеньева (АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27].

207

Наутро преодолели по льду реки 5 верст. Дальше шли целиной по глубокому снегу через лес. Вскоре отряд разбился надвое: эвенки с оленями пошли впе­ред без остановки, а Арсеньев и студент Делле решили отдохнуть. К середине дня они догнали эвенков, уже успевших поставить палатку на берегу р. Уликэ. Здесь пробыли пять дней. У встретившихся русских лесорубов (девять человек, среди них одна женщина) достали немного хлеба. 23 декабря переводчик эвенк Г. К. Попов и спутник В. К. Арсеньева Г. К. Петров заболели. Владимир Клавдиевич один ходил на лыжах на охоту и видел следы тигра.

26 декабря утром выступили на лыжах. Из-за бо­лезни эвенк Г. К. Попов остался у лесорубов. Преодо­лев в течение дня невысокий, но очень длинный пере­вал с р. Уликэ на р. Биракан, путники остановились н отдых. Днем Арсеньев ходил на р. Биракан, неширо­кую, извилистую, протекающую среди смешанного леса. Здесь он видел много звериных следов, в том числе тигровых. 28 декабря пошли по р. Биракану. Караван оленей теперь увеличился с 8 до 29 голов. Свернули на р. Пучахун и двинулись по ней вверх. У Арсеньева раз­болелась нога, идти по глубокому снегу было очень трудно, прошли только 9'/г верст (л. 393).

На следующий день шли без отдыха до самой ночи через пологий на подъеме и крутой на спуске перевал от р. Пучахуна на р. Нирянь, все время через старый смешанный лес. Идти было неимоверно тяжело, особен­но в сумерках, люди часто падали .и с трудом подни­мались. За час проходили не более версты. Г. К. Пет­ров предложил ночь провести в тайге, но В. К. Арсень­ев не согласился. Наконец лес стал редеть, показалась небольшая марь и слабый отсвет костра. У путников словно (.прибавилось силы. Через четверть часа они сидели в палатке и пили чай.

30 декабря — поход по р. Куру. После часового пу­ти лес кончился, и отряд вышел на большую марь, де­ревьев почти не было. Здесь Арсеньева поразила дикая красота местности. Вдали виднелась лишь синяя полос­ка хвойного леса, а за ним — величественный горный хребет Ян-де-Янге, тянувшийся на северо-восток. «Снежные вершины его уходили вдаль и там сливались с туманной синевой. Только острые пики чуть-чуть вы­делялись своей розовой окраской при свете заходящего солнца, Редкая 'по красоте картина» (л. 401—402).

159

Сначала по мари, затем через березовые, смешан­ные и хвойные леса, перейдя три протоки, отряд к ве­черу достиг р. Кура, вскоре нашли приют у гостепри­имного якута Михаила Сургучева в стойбище Лан, где в ожидании посланных за продовольствием и оленями нанайца и эвенка простояли десять дней. Здесь же 31 декабря Арсеньев делает краткую запись: «Дневка. Украшение елки. Встреча Нового года. Пустили раке­ту» (л. 403—404). В этом же стойбище 1 и 3 января 1918 г. члены экспедиции присутствовали при камла­нии якутского шамана П. И. Леонтьева. Оно подробно описано Арсеньевым в дневнике, там же дан рисунок атрибутов шамана—бубна и колотушки, а также его головного убора. Владимир Клавдиевич во время этой длительной остановки вел подробные дневниковые записи. Кроме того, занимался чтением книг по практи­ческой геологии и о поучениях Будды. 9 января нанаец Егор Очжал возвратился с провизией.

10 января путники двинулись на восток, шли вдоль хребта Ян-де-Янге хорошо протоптанной тропой. К за­кату прибыли к палатке эвенков. Вскоре сюда привели и оленей с вьюками. Утром продолжили маршрут вдоль хребта Ян-де-Янге. Впечатление от красивой горной панорамы, отмечал Арсеньев, усиливалось контрастом между высокими остроконечными горами и равнинной марью. К утру 12 января олени преподнесли путешест­венникам «сюрприз» — съели большую часть сухарей, так как вьюки с продовольствием не были убраны. Но все же путешественники решили продолжить путь, перешли р. Сагде Виру, истоки которой находятся в западной части Ян-де-Янге, и вышли к р. Болгуку.

Весь день 14 января посвятили экскурсиям на хре­бет Ян-де-Янге: с большим трудом поднялись на севе­ро-восточную вершину хребта, где Арсеньев произвел измерения температуры воздуха и атмосферного давле­ния; затем по прорубленным. топором в снегу ступеням взобрались на ближайшую высшую точку, откуда от­крывался великолепный обзор. Вечером вернулись в стойбище эвенков, беседовали с ними и слушали их сказки. Вскоре пришли с оленями антагинские эвенки, совершив большой путь через перевал хребта Ян-де-Янге. В связи с задержками в пути и из-за недостатка продовольствия Арсеньев решил изменить маршрут: идти не к р. Горину, а к оз. Болонь.

15 января двинулись в путь вместе с антагинскими

207

эвенками. Перейдя через хребет Ян-де-Янге, за перева­лом сразу же стали биваком в густом хвойном лесу, чтобы можно было собрать оленей. Впервые пробовали вкусное густое белое оленье молоко, похожее на сливки. На ночлег устроились рано, так как предстоял большой переход. На следующий день прошли 20 верст скучного, по мнению Арсеньева, маршрута: «широкие сопки с пологими увалами, поросшие смешанным ле­сом, заваленным буреломом» (л. 441).

17 января подошли к р. Уркану, берущему начало на хребте Ян-де-Янге. Здесь отряд около двух палаток эвенков поставил и свою. А наутро продолжил мар­шрут от р. Уркана к р. Хочену. Антагинсиий старшина охотился с ружьем Арсеньева и убил медведя. На днев­ке ели медвежье мясо и лепешки из муки. Вечером в палатке читали опять о буддизме.

20 января долго собирали оленей, разбредшихся в поисках корма, и наконец отправились в путь. Прой­дя 16 верст, устроили привал на мари среди редко­лесья. -

На следующий день достигли р. Харби, на бере­гу которой было нанайское стойбище Дзяфэ (что означает «блоха»), где находились только женщины и дети, все мужчины были на охоте. Здесь путь с оленя­ми закончился. Арсеньев, рассчитавшись с эвенками, дружески попрощался с ними. Дальше отряд продол­жил маршрут на двух предложенных нанайскими женщинами нартах с собаками. К вечеру он подошел к другому нанайскому стойбищу — Хуту, где также не было мужчин, а женщины с детьми попрятались, но привились два старика, один из них немного понимал по-эвенкийски, и с ним удалось объясниться, после че­го все жители успокоились.

22 января дошли до нанайского стойбища Гогдомон-гали—пункта, где Арсеньев закончил съемку, которую он вел по всему маршруту экспедиции. От стойбища Сипарюн решено было идти целиной прямо к стойби-' щу Торгон на Амуре. За день, без дороги, по глубоко­му снегу, среди лабиринта протоков р. Харби, прошли около 15 верст и вышли к оз. Болонь в том месте, где в него впадает р. Хими. В кустах лозняка остановились на отдых. 24 января Арсеньев с якутом Александром Лугановым направился через мари и болота на восток и достиг релки (сухая возвышенная полоса), поросшей дубняком и белой березой. Преодолев в оба конца

161

30 верст, путники вернулись на бивак. Вечерами зани­мались починкой одежды.

25 января начался тяжелейший переход через юго-западную часть оз. Болонь. «Шли в одних рубашках и обливались потом, последние версты еле-еле двигали ногами, и через каждые 200—300 шагов останавлива­лись, чтобы перевести дыхание» (с. 448),—пишет Ар­сеньев. К вечеру подошли к релке, где и остановились. Выяснилось, что продовольствия осталось на семь дней. Попытались на лыжах в лесу прокладывать путь для нарт, но снег был настолько рыхлым, что за день уда­лось преодолеть только 3—4 версты. Перед Арсенье-вым встал выбор: или продолжать путь на восток, к Амуру, или свернуть на оз. Болонь и идти к нанай­скому стойбищу Нергуль и далее к русскому селу Малмыжу. Не считая себя вправе рисковать жизнью своих спутников, Арсеньев отказался от намерения ид­ти целиной к Амуру, не зная, когда и в каком месте они выйдут к этой реке.

27 января в непогоду — шел сильный снег — Арсень­ев с якутом все же протоптали на лыжах нартовую дорогу до оз. Болонь и вернулись на бивак. Вечером и ночью свирепствовала вьюга, но к утру все стихло. Однако протоптанную накануне дорогу замело снегом. Тогда Н. П. Делле с якутом А. Лугановым отправи­лись на лыжах к нанайцам за собаками, чтобы потом все вместе смогли продвигаться на собаках. Три дня прошли в ожидании. 30 января Делле и Луганов вер­нулись с нартами и девятью собаками. «Велика была наша радость... Завтра в путь. Прощай, дубовая релка, я долго тебя не забуду»,— заканчивает Арсеньев свою запись в дневнике от 30 января (л. 452). Целиной, по бездорожью, с врезающимися в снег нартами, путники проделали более 15 верст и 31 января вечером достиг­ли стойбища Нергуль, откуда им предстояло ехать на лошадях до почтовой станции. В Хабаровск экспедиция вернулась 5 февраля 1918 г.

Об этой экспедиции Арсеньев очень коротко сообщил в письме от 20 декабря 1922 г. акад. С. Ф. Ольденбур-гу: «Я снарядил экспедицию в горную область Ян-де-Янте и с антагинскими тунгусами ушел в верховья р. Урми (приток р. Тунгуски, впадающей в Амур). Из гор Ян-де-Янге я прошел к озеру Болонь-Очжал на Амур и возвратился в Хабаровск» [АВ ИВ, р. 2, оп. 3,. № 27, л. 1].

162

Кроме поденных записей в дневнике этой экспеди­ции содержатся: начерченные Арсеньевым и его спут­никами-аборигенами схематические карты пройденных маршрутов, рисунки с изображением общих видов 8-местной палатки, которой пользовалась экспедиция; рисунки, воспроизводящие якутский орнамент и якут­ский старинный образ (икона); описок 13 образцов горных пород и минералов; описание отдельных пред­ставителей животного мира этого района — енота, ка­бана, хорька и др.; сравнительный словарик названий животных и птиц на русском, якутском, эвенкийском, нанайском и удэгейском языках, а также названий сто­рон света и отдельных слов на языке килей, уссурий­ских и амурских нанайцев и на русском; таблицы с показаниями барометра и температуры за весь период экспедиции; большое количество записей этнографиче­ского характера, в том числе сказания килей, амурских нанайцев, эвенков. Этнографический материал затраги­вает почти все стороны жизни аборигенов, особый ин­терес представляют записи о камлании, описания (с рисунками) атрибутов и предметов одежды шамана. На страницах дневника наклеены рисунки животных, предназначенные для детей, и фигурки животных, вы­резанные из бересты. За два с половиной месяца Ар­сеньев сумел собрать материал, по своему разнообра­зию и объему (149 л.) не уступающий материалам не­которых исследователей, в течение нескольких лет под­ряд работавших в полевых условиях.

Помимо дневника в фонде сохранились записи на карточках самых различных сведений, добытых в экс­педиции 1917—1918 гг., листы абрисов маршрутной съемки Арсеньева но рекам Урми и Олгону через хре­бет Быгин-Быгинен к оз. Болонь-Очжал и две карты р. Урми, начерченные нанайцами и тунгусами [АГО, тр. ВКА, on. 1, № 26, л. 1—27; № 105, л. 1—125; №25. л. 388]. В Хабаровском музее хранится карта, plieoiaH-иая Арсеньевым карандашам, с изображением оз. Би­чи, р. Горина и нижнего Амура (инв. № 5641). К лито­графированному экземпляру своей работы «Сообщение об Уссурийском крае...» [62] Арсеньев приложил несколько рисунков тунгусов с р. Урми, вырезанных из бересты и наклеенных на бумагу, с собственными пояс­нительными надписями.

Олгон-Горивджая экспедиция почти не отражена ,зв печати. Только рассказы Арсеньева «Быгин-Быгинен»

[92; 98, с. 103—104] и «В тундре» [87, с. 258—266] относятся к этой экспедиции. В последнем рассказе приведен маршрут: по р. Урми до ее верховьев, через хребет Быгин-Быгинен на р. Олгон и в горную область Ян-де-Янте. Путешественник намеревался подготовить к 1 февраля 1929 г. « возможно подготовил труд «Кур-Олгонская экспедиция в горную область Ян-де-Янге» [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-2441, on. 1, № 451, л. 174— 175], рукопись которого ныне считается потерянной. Касаясь богатства впечатлений от этой экспедиции, «Арсеньев говорил, что, если бы у него хватило сил, он мог бы написать две и даже три книги о Ян-де-Янге» {248, с. 103).

Экспедиция на Камчатку 1918 г.

Вернувшись из Олгон-Горинекой экспедиции, Ар­сеньев продолжал работать в Хабаровском музее. Но уже в начале мая 1918 г. он был приглашен Пере­селенческим управлением на должность начальника Камчатской экспедиции, а 17 мая был утвержден в этой должности приказом комиссара переселения Дальсовнаркома [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 19, оп. 3, № 1050, л. 5].

Представленная Арееньевым омета экспедиции на сумму 10 тыс. руб. была утверждена 17 июня 1918 г., а 26 июня Временное бюро по управлению Примор­ским переселенческим районом постановило организо­вать на Камчатке земельный отдел и назначить на должность заведующего устройством переселенцев В. К. Арсеньева (см. [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 19, on. 3, № 1050, л. 2—3, 16]). Итак, совмещая обе должности, начальника экспедиции и заведующего устройством пе­реселенцев, Арсеньев готовился к поездк-е на Камчатку.

Экспедиция планировалась как рекогносцировочная и была рассчитана всего на два месяца. Основная ее цель — изучение условий хозяйственного освоения Камчатки и выяснение пригодных для заселения зе­мель. Как и во всех остальных своих экспедициях, Владимир Клавдиевич ставил перед собой и научные задачи: географические, этнографические и археологи­ческие исследования.

В состав экспедиции входили В. К. Арсеньев и его помощник, фамилия которого не установлена (возмож­

207

но, им был или А. Ю. Савицкий, или В. А. Шрейбер). Кроме того, планировалось послать четырех земле­меров.

Перед отъездом на Камчатку Арсеньев сдал Хаба­ровский музей особой приемочной комиссии во главе с И. А. Лопатиным, но вскоре на месте И. А. Лопатина оказался А. Н. Липский, причинивший много неприят­ностей как В. К. Арсеньеву, так и музею.

4 июля Арсеньев- был уже во Владивостоке и при­сутствовал на заседании Коллегии землемерно-техниче-ской части, признавшей нецелесообразным отправлять с экспедицией четырех землемеров ввиду недостаточно­сти времени для полевых работ, так как экспедиции необходимо было вернуться во Владивосток с послед­ним пароходным рейсом [ЦГА РСФСР ДВ, ф. 19, оп. 3, № 1050, л. 14].

7 .июля в полдень пароход Добровольного флота «Сишан» во Владивостокском порту снялся с якоря и направился в Хакодате, куда прибыл 9 июля и просто­ял там на погрузке и ремонте четыре дня. Арсеньев почти не сходил с парохода. Из Хакодате отошли 13 июля и поплыли вдоль гряды Курильских островов.

«Утром я вышел на палубу и увидел великолепную картину,— записал путешественник 15 июля.— Некото­рые из вулканов дымились и выбрасывали пар и дым. Вечером, когда стемнело, в не!е появились красные отблески от лавы, вытекающей из курильских сопок» {АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, л. 462].

А вот какой впервые предстала взору Арсеньева Камчатка, когда «Сишан» подошел 17 июля к мысу Лопатка, южной части полуострова: «Голые скалы, всюду снег... Полное впечатление антарктического ма­терика. Нигде ни одной лодки, ни одного паруса, на берегах не видно жилищ. Снежная и каменная пусты­ня» (л. 463).

19 июля рано утром пароход причалил к Петропав­ловску. Здесь полуостров произвел на Арсеньева бо­лее благоприятное впечатление. «Насколько угрюмый и неприветливый вид имеет Камчатка со стороны мо­ря, настолько Авачинекая губа привлекательна». Ар­сеньев поселился в местной школе. Изучал город (л. 463). Вот каким увидел он Петропавловск в том далеком 1918 году: «Петропавловск имеет вид села.., Все дома деревянные. Одна улица и один тротуар... Около> домиков кое-где есть небольшие огороды. Неко­торые дома построены давно из корабельного леса... Это постройки времен Завойко и Невельского. К таким постройкам относятся: дом Завойко, обросший 'крутом старыми тополями, старинная церковь (против него), казарма и цейхгауз. Чем-то особенно сентиментальным веет от этих построек. Невольно переносишься в дале­кое прошлое и думаешь: как жаль, что я не жил в то время, когда русская армия и флот были гордостью России» (л. 464). Далее в дневнике с тревогой отмеча­ется, что памятники Лаиерузу, Берингу, памятник Сла­вы, часовня на братской могиле защитников города, дом В. С. Завойко, руководителя обороны Петропав­ловска в 1854 г.,— все это обветшало и может разру­шиться.

2 августа на судне «Командор Беринг» Арсеньев отправился в Усть-Камчатск, планируя подняться вверх по р. Камчатке и вернуться в Петропавловск к послед­нему пароходу. Судно шло вдоль восточного, высокого и обрывистого, берега Камчатки. По пути встретилось стадо китов, некоторые из них всплывали на поверх­ность около судна, и Арсеньев мог довольно хорошо рассмотреть этих гигантов.

5 августа «Командор Беринг» бросил якорь в Усть-Камчатске. Путешественник остановился у владельца рыбоконсервного завода А. Г. Демби, человека очень образованного, давшего много ценных сведений об осо­бенностях Камчатки и ее жителей. Проводником у Ар-сеньева был некто Кайдалов.

От местных старожилов Арсеньев узнал, что на пес­чаной косе при устье р. Камчатки между двумя заво­дами рыбопромышленника Демби когда-то было кам­чадальское поселение. 7 августа Арсеньев предпринял небольшие раскопки на песчаной косе и обнаружил там костяные изделия со следами обработки, большой обломок шлифованного каменного топора и другие предметы. Вместе с зарытыми в землю кухонными ос­татками встретились и медвежьи черепа. Этот факт позволил Арсеньеву сделать предположение о том, что медведь у камчадалов особым почетом не пользовал­ся. Арсеньев в дневнике начертил план и профиль рас­копок на 'песчаной косе (л. 470).

Демби предложил Арсеньеву свой катер для плава­ния вверх по р. Камчатке. Пришлось согласиться, так как наемный катер стоил 3—4 тыс. руб. 6 августа нача­лись переделки и ремонт катера Демби, а 10 августа

207

уже состоялась поездка вместе с братьями Демби в се­ление Камаки, находящееся на месте древнего итель­менского поселения, в 50 верстах от устья р. Камчатки. Здесь также были произведены раскопки (план раско­пок см. л. 486 дневника). Обнаружено несколько об­ломков каменных топоров и 12 шлифованных каменных топориков, два обломка каменной посуды, обломок жировой лампочки, долото, два обломка шлифовально­го камня, восемь обломков каменных скребков, пять наконечников каменных стрел и много сколков различ­ных камней. На раскопках Арсеньеву помогали 11 мальчиков селения Камаки, имена и фамилии кото­рых приведены в дневнике (л. 487). В Камаках пробы­ли шесть дней. Арсеньев наблюдал хозяйственную жизнь камчадалов, производил сбор статистических сведений.

22 августа В. К. Арсеньев, А. Ю. Савицкий, В. А. Шрейбер и А. Я. Дравнек на моторном катере вышли из Усть-Камчатска и поплыли по р. Камчатке вверх. Останавливались в двух деревнях: Черный Яр и Березовый Яр. К вечеру прибыли в селение Нижне-Камчатское, где их радушно встретили местные жите­ли. Собрался сход, долго беседовали. Ночь путешест­венники провели на берегу реки в своих палатках. В селении Нижне-Камчатское, расположенном ниже бывшего Нижне-Камчатского острога, местные жители показали Арсеньеву археологические находки: кусочек синего вулканического стекла с золотыми узорами, ста­ринные монеты (найденные на месте старого острога), три шлифованных топора и наконечник большой стрелы или дротика (найдены на противоположном, правом берегу, где жили ительмены) (л. 511). Из Нижне-Кам­чатского снова поплыли вверх и 24 августа достигли селения Ключевского, расположенного на правом бере­гу р. Камчатки, у подножия Ключевской сопки.

В Ключевском Арсеньев подробно обследовал усло­вия жизни населения. «Небольшая жалкая деревушка» имела 66 дворов коренных жителей и 11 — приписав­шихся; всего там проживало 420 человек, в том числе коренных жителей — 310, приписавшихся—85, корей­цев— 16, китайцев — 8, айнов—1 (л. 516). Санитарные условия в этой деревушке неудовлетворительные: пользуются речной водой,, почва загрязнена собаками и рыбьими отбросами. В 1916 г. была эпидемия оспы. За последние два года в Ключевском умерло 135 чело-

167

век. Больницы нет. Есть только фельдшерский пункт. При родах женщины сами помогают друг другу. Шко­ла существует издавна. Раньше была церковноприход­ская, с 1918 г.— министерская двухклассная. Имеется 68 учеников. В школе грязно, в последние два года совсем не было учебных пособий. Церковь здесь одна (св. Троицы), старая, небольшая, деревянная, трижды переносилась (остались следы в тех местах, где она раньше стояла) (л. 517).

Жители занимаются рыболовством, охотой на собо­ля, огородничеством и скотоводством. Ветеринарной помощи нет никакой. Кустарного производства не имеют. Гончарные изделия местным жителям неизвест­ны. Далее Арсеньев описывает торговлю, скупку пуш­нины, пути сообщения, связь, метеослужбу (наблюдения ведет народный учитель и посылает сводки во Владиво­стокскую метеорологическую обсерваторию).

Путешественник побывал и в селении Кресты (в 30'верстах от Ключевского), еще более бедном. Здесь всего девять дворов (137 жителей). Оопа также была в 1916 г., умерло 15 человек. Врачебной помощи кет, обращаются к фельдшеру в Ключевское. Школы нет. Одна церковь, ветхая, грубо сколоченная из бре­вен. Занимаются соболеванием и рыболовством. У всех есть огороды, сажают капусту, картофель, морковь, укроп и другие культуры (л. 516—517).

Ключевская сопка произвела на путешественника осо­бое впечатление. Он записал в дневнике: «Ключевская сопка сильно действует и выбрасывает густые клубы дыма. Если считать высоту вулкана в 5 верст, то, судя по масштабу, клубы дыма из кратера взлетают кверху еще на версту. По склону горы сбегает лава и катятся гигантских размеров раскаленные камни. Великолеп­нейшая кинематографическая картина... Ключевская сопка находится в 30 верстах от села. Она имеет вели­чественный вид. Соседняя с нею гора — тоже потухший вулкан, покрытый снегом» (л. 522—523).

25 августа жители селения Ключевского собрались в школе, Арсеньев рассказал им «о цели своего путе­шествия и о последнем перевороте чехословаков во Владивостоке» (л. 523). На следующий день он про­должил путь на катере. Путешественник отметил, что берега р. Камчатки низкие, поросшие лесом, удобных для поселения мест нигде не видно. Ночь провели в се­лении Кресты. Утром выступили в путь.

168

28 августа приплыли в селение Козыревское, где устроили часовую стоянку. Следующий остановки в 20 верстах от Козыревского, и мосникчи, кпн они .in лось, кишащей комарами. Пришлось стп'пнп. и я ком ар­ники и прятаться в них.

На следующий день путешественники проплыли око­ло 70 верст. Арсеньев делал записи в дневнике, п част­ности подробно описал условия жизни и быта жителей селений Козыревского и Щапино, где зимой 1916 г. также была эпидемия оспы, в Козыревском погибло 17 человек, в Щапино — 20. Школ нет, больниц тоже нет, медицинская помощь полностью отсутствует. Гон­чарных изделий нет, потому что в крае преобладают пески, глина имеется только в Милькове и у Камчат­ского мыса (л. 530, 550).

30 августа начались отмели из гравия. Арсеньев отмечает удивительно однообразный ландшафт низких берегов р. Камчатки, поросших тополями, ивами, бере­зами, осинами и другими лиственничными деревьями. Река очень извилистая, поэтому расстояния от селения до селения по сухопутью вдвое-втрое короче, чем по воде. Прошли за день около 40 верст и разбили бивак в лесу. Перед сумерками В. К. Арсеньев и А. Я. Драв-нек отправились с ружьями на охоту, встретили мно­жество медвежьих троп.

Хотя 1 сентября путешественники выехали рано, но им не повезло: «закапризничал» мотор. А. Я. Дравнек: (механик по образованию) взялся за починку. Это за­няло пять часов. Зато исправленная машина заработа­ла лучше. К вечеру отряд достиг дороги, ведущей к се­лению Щапино, и наутро продолжил свой путь вверх по реке. Арсеньев в своем дневнике отметил, что «Пе­реселенческому управлению необходимо на р. Камчат­ке установить пароходное сообщение с определенными рейсами. Это в значительной степени облегчит жизнь местного населения» (л. 534). 3 и 4 сентября отряд ". правел в селении Машура. Арсеньев разговаривал по телефону с селениями Мильково, Щапино и Кврганик

Утром 5 сентября распрощались с жителями селе-ния Машури и с В. А. Щрейбером, неожиданно отка-

22 Арсеньев отмечает любопытный факт: на Камчатке в 1918 г. .существовала телефонная связь. Например, жители селения Козы­ревского могли соединиться с селениями Щапино и Мильково. Прав­да, телефон часто выходил из строя на несколько месяцев, в таких случаях пользовались для связи услугами каюров (л. 525, 530).

169

завшимся продолжать путешествие и пожелавшим вер­нуться назад в Усть-Камчатск. Продолжили плавание с двумя провожатыми. Вскоре по обеим сторонам реки появились красивые виды. Теперь река шла среди гор, русло ее сузилась, течение стало быстрее. На отдых отряд остановился на правом берегу реки. Развели огонь. Арсеньев пошел на охоту, но одному в тайге стало очень тоскливо, и он вернулся. Характер многих дневниковых записей свидетельствует о том, что на­строение у него почти всегда <было тревожное, подав­ленное. По-видимому, опасение за судьбу родины, за судьбу близких не покидало его во время экспедиции.

6 сентября экспедиция прибыла в селение Кирганик и простояла в нем несколько часов. Далее отправи­лась без провожатых. В пути Арсеньев описал в днев­нике условия жизни в селениях Машура и Кирганик по программе-анкете (Арсеньев называл ее «статисти­ческой ведомостью»): место расположения населенного пункта, число дворов и число жителей, санитарные условия, врачебная помощь, школа, церковь, заработки, занятия, ветеринарная помощь, метеослужба, кустар­ные промыслы, торговля, скупка пушнины, транспорт, связь и т. д.

Как >и в предыдущих описаниях, здесь также преоб­ладает в ответах слово «нет»: нет больницы, нет врача, нет школы, нет никаких газет, нет ветеринарной помо­щи, нет кустарных промыслов. Но бывали эпидемии оспы, унесшие много человеческих жизней, и эпизоотии, уничтожившие почти все поголовье скота. Но обяза­тельно есть торговцы и перекупщики, наживающиеся на скупке пушнины у населения.

Кроме этих «анкетных данных» хозяйственного уклада жизни местного населения Арсеньев записывал сведения географического, фенологического, метеороло­гического, геоботанического, геологического и более все­го этнографического характера. Из всех селений сред­ней части р. Камчатки самым интересным в этнографи­ческом отношении он назвал Толбачик.

7 сентября — последний день на моторном катере. Стали чаще попадаться мели, 'река разделилась на про­токи. Дважды путешественники садились на мель. В конце концов добрались до селения Мильково, где пробыли три дня, посвятив все время его обследованию. Селение Мильково, как отметил Арсеньев, расположено на левой протоке р. Камчатки, называемой Антонов­

207

кой. Оно наиболее благоустроенное во всей долине ре­ки. Здесь имелось 69 дворов, 402 жителя, из них при­шлых только 10 человек. Имелся один фельдшерский пункт с аптекой, «о медикаментов почти не было. Шко­ла существует издавна, но обучение слабое. На 70 уче­ников всего один учитель (л. 550, 552). Население за­нималось 'В основном пушным промыслом, охотой, ого­родничеством и скотоводством.

11 сентября, оставив селение Мильково, направи­лись с вьючным обозом к селению Верхне-Камчатско-му. На всем протяжении этого пути были места, удоб­ные для земледелия. 12 сентября путешественники правели в Верхне-Камчатском-. Они разыскали место, где в начале XVIII в. стояли Верхне-Камчатский ост­рог и рядом с ним церковь. На месте острога постави­ли столб с надписью, а на месте церкви — крест.

Следующий маршрут, от селения Верхне-Камчат-ского до селения Шеромского, начали 13 сентября. Шли пешком по тропе, тянувшейся по полям и среди березового редколесья. Селение Шеромское, куда при­шли уже в сумерки, состояло всего из 10 домов с 44 жи­телями, среди них только двое грамотных. Имелась здесь церковь, но ни школы, ни фельдшерского пункта не было (л. 651).

Весь следующий день шли к расположенному в вер­ховьях р. Камчатки селению Пущино по местности, особенно благоприятной, по мнению Арсеньева, для земледелия. Ночевали в Пущино — «маленькой дере­вушке жалкого вида». В ней всего шесть дворов с 20 жителями. Нет ни больницы, ни школы, ни цевкви (л. 561). р

Утром 15 сентября вышли из Пущино. Здесь долина сузилась. Начались высокие террасы, медленный подъ­ем на Ганальский перевал. Пришлось трижды перехо­дить через реку. Заночевали у ручья. «Ганальский пе­ревал,--записал Арсеньев,— длинная безжизненная тундра... Водораздел между р. Камчаткой и р. Быстрой невелик. Подъемы очень медленные, пологие, так что избираешься на перевал незаметно. На Ганальской 'тундре уже попадаются террасы, поросшие мхом, голу­бицей и брусникой. Иногда ягод бывает так много, что обувь делается мокрой от ягодного сока» (л. 561).

В 7 часов утра выступили в поход. А. Ю. Савицкий с А. Я. Драанеком пошли по старой, заросшей тропе на поиски моста через реку, а В. К. Арсеньев остался

171

с лошадьми ожидать их возвращения, но ушедшие за­блудились. Арсеньев выпустил 10 сигнальных зарядов и послал двух камчадалов с тремя лошадьми на поис­ки заблудившихся. Камчадалы тоже не возвратились. Арсеньев решил идти к селению Ганалы, полагая, что камчадалы нашли его спутников и отправились с ними в Ганалы. В 12 верстах от этого селения Арсеньев, к своему удивлению, увидел выходивших из леса по­сланных им камчадалов с лошадьми. Оказалось, что они не нашли заблудившихся и возвращались назад. Немного позже на тропе показался Савицкий, с трудом переправившийся вброд через реку. В Ганалы пришли очень поздно, там Дравнека не оказалось. Решили на­чать его поиски на рассвете.

- Утром местные жители сообщили, что с другой сто­роны к селению подошел какой-то человек. Это и был Драенек. Через час путники снова собрались в дорогу, решив следовать по р. Быстрой на лодке. На остановке они отправились «а охоту и убили трех медведей, «занимавшихся» рыбной ловлей. «Рыбачивших» медве­дей было так много, что можно было убить еще деся­ток. 17 сентября в 10 часов вечера из-за дождя вынуж­дены были встать на бивак. По-видимому, лодочное путешествие и охота на медведей произвели на Ар­сеньева большое впечатление — запись этого дня в дневнике он закончил словами: «Воспоминания эти останутся на всю жизнь» (л. 567).

В течение следующего дня, несмотря на дождливую погоду, плыли по р. Быстрой. К вечеру, вымокшие до нитки, прибыли в селение Малки и были очень рады человеческому жилью. Весь следующий день провели на горячих железисто-сернистых ключах. Приняли две полуторачасовые ванны. Температура воды в источнике так высока, что невозможно держать в руках кружку с водой. Горячих источников здесь несколько, над од­ним из них сделана крытая купальня, каждая ванна стоит 50 коп.

19—20 сентября продолжали путь от селения Мал­ки до селения Начики. Впервые вещи везли на подво­дах, а сами шли налегке. Привал устроили на берегу небольшой речки, берега которой были завалены гни­лой рыбой. К утру вода в лужах покрылась льдом. 22 сентября подошли к селению Начики, расположенно­му «а левом берегу реки того же названия и имеюще­му всего 43 жителя. Здесь, по словам местного насе­

172

ления, бывают такие большие заносы, что даже теле­графные столбы оказываются под снегом. Пурга иной раз длится 17 суток подряд. Из селения Начики выеха­ли на подводах 23 сентября. Отсюда начался спуск к Авачинскому бассейну. Бивак устроили, не доходя 7 верст до селения Коряки.

24—25 сентября на подводах, взятых до самого Петропавловска, продолжали спуск к Авачинской губе. Побывали в селениях Коряки и Завойко. Дорога все время шла по очень живописным местам, с великолеп­ным видом на Коряцкий и Авачинокий вулканы. В Пет­ропавловск прибыли вечером 26 сентября.

В обратный путь отправились 6 октября на военном транспорте «Якут» тем же маршрутом, что и на Кам­чатку. Это плавание прошло, по славам Арсеньева, довольно благополучно, «если не считать смерч, водо­ворот и аварию ночью в Сангарском проливе» (л. 578). Возвратились во Владивосток 14 октября. Вскоре Ар­сеньев передал в Музей ОИАК вулканический пепел Ключевской сопки (см. [264, с. 10]).

Камчатский дневник Арсеньева содержит массу све­дений о природе полуострова, о его животном и расти­тельном мире. Арсеньевым ежедневно велись и метео­рологические наблюдения, также зафиксированные в дневнике. Большой интерес представляют «статисти­ческие ведомости» о 15 посещенных Арсеньевым насе­ленных пунктах, о социально-экономическом положе­нии их жителей. В этих «ведомостях» скупым «анкет­ным» языком увековечены вопиющие факты тяжелой жизни камчадалов в период, предшествовавший уста­новлению Советской власти. «Школы нет, и в ней не имеется надобности, потому что почти все дети в селе­нии вымерли» (л. 563),— читаем запись о селении Гана­лы. «Около селения находятся большие болота. Ревма­тизм и чахотка» (л. 542)—это о селении Кирганик. «Оспа была в зиму 1916/17 т. Медицинской помощи никому «е подавалось. Умерло взрослых 8; детей 12. Третья часть населения» (л. 528)—так происходило в селении Щапино.

Арсеньев обращает внимание на трудолюбие корен­ного населения Камчатки. «С утра до вечера они в ра­боте,— пишет он о жителях селения Камаки.— Мальчи­ки помогают мужчинам снимать корье с бревен, ловить рыбу. Никто не гуляет, не тратит напрасно времени... Девочки тоже работают и помогают матерям... В празд-

173

ничные дни мужчины не работают в поле, а сидят до­ма, но не сложа руки, а точат топоры, починяют до­машние вещи» (л. 502).

В то же время Арсеньев не скрывает своего возму­щения по поводу любителей легкой наживы, прибыв­ших сюда из внутренних областей страны и даже из-соседних государств и занимающихся торгашеством и перекупкой, а также возмущается той категорией рус­ских переселенцев, которые в ожидании пособий не желают трудиться и ведут образ жизни, характеризуе­мый путешественником тремя словами: «Лень, невеже­ство и пьянство» (л. 507). Он отмечает, что спекулян­ты и скупщики пушнины не только обирают население,, но и развращают его, спаивают, тормозят развитие земледелия, которое почти заглохло, потому что все ко­ренные жители большую часть времени заняты охотой на соболя, а ведь еще в середине XIX в. камчадалы сами себя обеспечивали продовольствием, занимались хлебопашеством, сеяли гречиху, рожь, ячмень. К 1918 г.,. с горечью отмечает путешественник, лишь в селении Ключевском отчасти сохранилось земледелие, им за­нимается только одна шестая часть жителей этого се­ления (раньше занимались все). На одном и том же-месте, удобряя почву, сеют ячмень и коноплю в тече­ние 200 лет и получают неплохие урожаи. Глубина за­пашки 7 дюймов. Из земледельческих орудий в селении Ключевском имеется шесть плугов, две сохи, крюки для копания сараны (л. 482, 518). В селении Мильково-хлебопашество угасло давно. Никто уже из старожилов-не помнит об этом занятии, хотя оно здесь несомненно существовало. Об этом свидетельствуют, по мненик> Арсеньева, два жернова времен XVII столетия, лежа­щие неподалеку от Милькова в лесу (л. 553).

Огородничеством занимаются не очень широко, но почти все жители обследованных селений. Выращивают картофель, капусту, огурцы, репу, свеклу, укроп, мор­ковь, редиску, брюкву, салат, редьку и другие культуры только для себя. Во всей долине р. Камчатки наиболь­шее число огородов в селении Мильково (67 дворов из-69 имеют огороды) (л. 478, 518, 528, 547, 553).

В дневнике имеется немало этнографических сведе­ний: о добывании огня, о земледельческих орудиях,, о постройке дома, о строении лодки и нарт, об отноше­нии к медведю, о тотемном медведе, о пережитках По­читания родового бога реки, о родовом огне, о празд­

174

нике вскрывания реки, о воззрениях на падающие звезды, о приметах, об орнаменте, об измерении рас­стояний (л. 472, 488—490, 501—503, 508, 510, 515, 535, 536, 541, 548, 568, 569). Здесь же Арсеньев приводит сведения о первобытном письме коряков (л. 508), о не­которых сохранившихся от ительменского языка сло­вах (л. 502, 533). Этнографические описания нередко сопровождаются рисунками путешественника.

Арсеньев сообщает в дневнике, что на Камчатке со­хранились старинные русские песни «как наследие первых землепроходцев — казаков Камчатской коман­ды Якутского пешего казачьего -полка» и высказывает предположение о том, что в Колымском крае, вероятно, еще больше сохранилось старинных русских песен, ска­заний и пословиц (л. 484). Несколько песен В. К. Ар­сеньев записал от 63-летнего камчатского казака Е. К. Клочева в селении Камаки (л. 483—484, 512— 513).

В. дневнике имеются выписки из литературы о Кам­чатке, свидетельствующие о том, что Арсеньев брал с собой в экспедицию, как всегда, несколько научных книг. Характерно начало дневника: на первых двух страницах помещены рукописные схематические карты Арсеньева, на одной из них показан путь парохода «Сишан» от Владивостока до Петропавловска, на дру­гой — маршрут экспедиции на Камчатке. Выдержки из дневника были опубликованы В. Т. Кучерявенко в жур­нале «Вокруг света» [207].

К 1927 г. у путешественника была готова работа «Путешествие на Камчатку в 1918, 1922 и 1923 гг.». Местонахождение рукописи пока неизвестно [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-2441, on. 1, № 451, л. 174].

Сохранилось несколько фотографий, видовых и эт­нографического содержания, на двух из них имеются надписи Арсеньева: «Камчатка. 1918», «Селение Миль­ково. 1918» [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 18, 67, 70].

По возвращении с Камчатки Арсеньев решил не ехать в Хабаровск. Он остался во «Владивостоке и 1 ноября 1918 г. был зачислеНх младшим инспектором рыболовства Управления рыбными промыслами23 на

29 Название этого учреждения позднее несколько раз менялось и широко известно как Дальрыба.

175

Дальнем Востоке [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 1], где проработал восемь лет, занимая должности старшего инспектора, а затем заведующего отделом.

В период гражданской войны и интервенции еа Дальнем Востоке В. К. Арсеньев делал все возможное для сохранения природных богатств края, музейных и библиотечных ценностей. Он одним из первых поднял вопрос о запрещении передачи в аренду российских островов Тихого океана. американским и японским капиталистам и заключения с «ими кабальных догово­ров об эксплуатации природных богатств края и о скупке пушнины и ценных кустарных изделий у або­ригенов.

Одним из первых Арсеньев начал бить тревогу и по поводу огромного ущерба, наносимого иностранными и русскими предпринимателями уникальной природе Дальнего Востока, и поставил вопрос об организации природных заповедников.

В это трудное для родины время путешественник пережил и личную трагедию. Его родители, Клавдий Федорович и Руфина Егоровна Арсеньевы, брат Клав­дий Клавдиевич с женой Еленой Леонардовной, две сестры, Ольга Клавдиеваа и Лидия Клавдиевна, были зверски убиты грабителями в ночь с 24 на 25 ноября 1918 г. на хуторе Дубовщина близ села Батурина на Украине, где с( 1913 г. жил с семьей вышедший в от­ставку Клавдий Федорович.

Вот что вспоминает очевидица этой трагедии пле­мянница путешественника, дочь его сестры Лидии Клавдиевны:

«Мне было восемь лет тогда, но я хорошо помню дом деда «а Дубовщине около села Батурина, все рас­положение усадьбы, внутреннюю планировку комнат, их обстановку... Мы в 1918 г. жили в Москве. Моя мать, Лидия Клавдиевна, работала фельдшерицей в Бахрушинской (теперь Остроумовской) больнице. Отец, Иннокентий Михайлович Кондаков, преподавал л Межевом институте. В Москве в это время было очень голодно, а в семье — двое маленьких детей (я и моя четырехлетняя сестра Ирина). Дедушка при­гласил нас к себе да Дубовщину, чтобы мама могла ухаживать за больной бабушкой, дни которой были сочтены (рак).

И вот летом 1918 г. мы с родителями приехали

176

в Батурин. Там в это время были и другие сестры моей матери: Вера Клавдиевна Богданова с мужем и детьми и Ольга Клавдиевна, больной, психически неполноцен­ный человек (после перенесенного в детстве менинги­та). К осени мой отец и другие мужчины из Батурина уехали. Остались только дедушка, его сын Клавдий Клавдиевич (хромой, на костылях) и Владимир Федо­рович Богданов — муж моей тети Веры Клавдиевны. Остальные были женщины и дети. Вера Клавдиевна с семьей жила в отдельном флигеле, стоявшем в неко­тором отдалении от основного дома.

В тот вечер, 24 ноября 1918 г., все поужинали (кар­тофель с молоком и простокваша), Ольга Клавдиевна легла спать, остальные сидели, разговаривали. Часов в 8—9 вечера разорвалась граната,— по-видимому, сигнал для действия бандитов. В это время моя мать выходила в тамбур, бандиты выстрелили в нее первую и ранили (выбили один глаз). К маме кинулась Елена Леонардовна (ур. Пельц), жена дяди Клавдия Клав-диевича, и начала перевязывать ей голову. Ворвавшись в комнату, бандиты потребовали денет у деда, он от­казал. И тут же был застрелен. А бабушка как сидела в кресле, так и умерла от разрыва сердца, но бандиты и в нее стреляли «для контроля». Затем была очередь Клавдия Клавдиевича, а Елена Леонардовна долго от них бегала, очень кричала, звала на помощь. Бандитам никак не удавалось се убить. Наконец, после несколь­ких ранений, она была застрелена. Меня мать толкнула под кровать (Ирина спала), потом бросилась на коле­ни перед бандитом. Бандиты выстрелом в голову убили ее. Позже, когда они искали деньги по всему дому, мне удалось затащить и Ирину под кровать. Вернув­шись сюда, бандиты заглянули и под кровать, по, ве­роятно, увидев Ирину (я была за ней), оставили се.

Они убили шесть человек: деда, бабушку, мою мпп,, тетю, дядю и его жену. Работница Домна, узнав банди­тов, когда они еще только подходили к дому, успела спрятаться в подвале за бочку. Утром она пошла в село Батурин и рассказала о беде. Тогда-то бандитов словили (ими оказались жители села Батурина) и при­вели к дому Арсеньевых для опознания. Я узнала двух бандитов. Их вскоре расстреляли. Остальным удалось уйти от возмездия.

Утром пришли из флигеля тетя Вера Клавдиевна и ее муж Владимир Федорович Богданов и раосказали

177

что ночью слышали какие-то выстрелы, крики, но выйти побоялись—время тогда было такое, что выстрелам не удивлялись. Вера Клавдиевна и Владимир Федоро­вич с помощью соседей 'похоронили родных (шесть гробов несли на кладбище одновременно) и через не­делю, забрав меня и мою сестру Ирину с собой, уехали в Киев, где жила сестра моей матери — Мария Клав­диевна. В Батурине никого не осталось. Только один раз вскоре после трагедии туда приезжал мой отец И, М. Кондаков, чтобы отвезти некоторые оставшиеся п доме деда вещи к знакомым в т. Конотоп, находив­шийся от Батурина в 25 верстах. Больше никто и ни­когда из семьи Арсеньевых в Батурине не бывал.

Потом стало известно о том, что побудило грабите­лей напасть на дом Арсеньевых. Дядя Клавдий Клав-диеяич работал инкассатором и не всегда имел воз­можность сразу же сдавать деньги в банк. Бандитам было известно, что иногда он хранил деньги дома. В тот страшный вечер ему должен был заведующий магазином принести деньги для сдачи в банк. Об этом бандиты тоже знали. И решили поживиться. А заве­дующий магазином в тот день не пришел (вернулся с дороги, услышав взрыв гранаты где-то неподалеку). Поэтому бандитам поживиться ничем не удалось. Пе­рерыв второпях в шкафах и столах, не найдя ничего существенного, напуганные звонком будильника, бан­диты убежали, похитив несколько серебряных ложек и вилок. Дед жил очень скромно, сначала на свою пен­сию, а потом на жалованье сына Клавдия Клавдиевича. Единственной ценностью в доме деда был рояль, на котором любили играть Клавдий Клавдиевич, его жена Елена Леонардовна да приезжавшая из Киева к род­ным младшая дочь Арсеньевых — Мария Клавдиевна» [27, собр. Тарасовой].

Как ни тяжела была эта трагедия, Арсеньев не под­дался горю. Он увлеченно работает в Управлении рыб­ными промыслами, готовится к будущим экспедициям. Большую моральную поддержку в тот период ему оказал председатель Общества изучения Амурского края, видный ученый Николай Матвеевич Соловьев, в семье которого путешественник встретил не только внимание, доброту, горячее сочувствие, но и глубокое понимание его интересов и устремлений как исследова­теля, особенно со стороны старшей дочери Соловье­вых— Маргариты Николаевны, ставшей в 1919 г. же­

207

ной В. К. Арсеньева, после расторжения его первого брака с А. К. Кадашевич. 20 декабря 1920 г. у Арсенье­вых родилась дочь Наталия (умерла в 1970 г. в Благо­вещенске). Этот брак оказался счастливым. По при­знанию самого путешественника, сделанному незадолго до смерти, он часто думал «о доме, о своей дорогой семье», о том, что Дома он «отдыхает душой», что его «раем и утешением» являются жена и дочь [ЦГАЛИ,, ф. 196, on. 1, № 8, л. 2 об.].

Но вернемся к деятельности В. К. Арсеньева. Работая в Управлении рыбными промыслами, путе­шественник сталкивается с труднейшими проблемами экономической жизни северной и северо-восточной части Дальнего Востока. В особо катастрофическом положении оказался Колымский край, который с 19.17 г. не снабжался ни продовольствием, ни пред­метами первой необходимости. На Колыме процветали хищнический убой морского зверя, скупка пушнины к спаивание аборигенных жителей. Экономическая зави­симость населения Колымы от американских про­мышленников, пользовавшихся его беспомощным поло­жением, обусловила массовый вывоз различных мехов, и изделий из оленьих кож в Америку и Японию. В связи с этим 30 марта 1920 г. был поднят вопрос Управлением рыбными промыслами об организации Колымской экспедиции на средства рыбопромышлен­ников братьев Демби. Основная ее цель была, конеч­но, коммерческая, но многие работники Управления,, в их числе и В. К. Арсеньев, поддерживали идею об организации экспедиции для получения возможности вытеснить американскую контрабандную торговлю. Было решено поручить этой экспедиции и научные исследования. Самым желательным членом предпола­гавшейся экспедиции был назван В. К- Арсеньев [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4411, on. 1, № 29, л. 46—48). Этой экспедиции не суждено было осуществиться, по-видимому, ив-за нападения японцев в начале апреля 1920 г. на Владивосток, во время которого В. К- Ар­сеньев снабдил отступившие войска Народно-револю­ционной армии топографическими картами ([ГАПК ф. 117, оп. 5, № 7,, л. 59]. Кроме того, он неоднократ­но с февраля 1920 по май 1921 г. -консультировал тех­нический комитет Военного совета/Приморья, в соста­ве которого были С. Г. Лазо/ В. М. Сибирцев,. А. Н. Луцкий и др., по поводу .выбора районов для

179

размещения партизанских баз, .недоступных для япон­ских интервентов24.

И все же Арсеньев не оставляет мысли о новых экспедициях. В феврале 1922 г. он обдумывает воз­можное свое участие в экспедиции в северную часть Сихотэ-Алиня под руководством геолога И. П. Толма­чева, но и на этот раз его планы постигает неудача.

Путешествие в Гижигинский район 1922 г.

Одновременно с работой в Управлении рыбными промыслами Арсеньев преподает в Педагогическом институте им. Ушинского и в Дальневосточном уни­верситете. Кро'ме того, работает заведующим этногра­фическим отделом музея Общества изучения Амур­ского края.

15 ноября 1921 г. приказом Управления рыбными и морскими звериными пр01мыслами на В. К. Арсенье-ва было возложено дополнительно! заведование Ги-жигинск'йм промысловым районом Охотско-Камчатско-го края 1[ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 80]. В конце мая 1922 г. он подает заявление декану восточного факультета Дальневосточного университета с просьбой разрешить ему командировку в Охотско-Камчатский край. Приказом Отдела народного про­свещения Временного приамурского правительства от 8 июня 1922 г. ему была разрешена командировка в Охотско-Камчатский край «с научными целями, на собственный счет, с сохранением содержания» [ГАПК, ф. 117, оп. 5, №7, л. 16, 18].

Дневник экспедиции сохранился полностью, в поден­ных записях отражен ее маршрут [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, л. 584—636]. В литературе, кроме отдельных упоминаний и некоторых сведений об опасности и труд­ности этой поездки, других данных нет.

Более месяца пришлось Арсеньеву ждать отплытия из Владивостока парохода «Кишинев», который дол­жен был доставить его в Гижигу. Наконец 23 июня Н)22 г. в 4 часа дня разрешили погрузку небольшого экспедиционного багажа, а в 8 час. 30 мин. вечера пароход отчалил. «Проводив глазами Владивосток,

24 Устные воспоминания участника гражданской войны на Даль­нем Востоке Н. К. Ильюхова, сообщенные А. И. Тарасовой ученым секретарем ПФГО Б. А. Сушковым [27, собр. А. И. Тарасовой].

180

когда в туманной ночной мгле скрылись последние его огоньки (это было в 12 час. 30 мин.)» (л. 584), Арсеньев спустился в каюту и лег спать.

Наутро, когда раздался звонок к чаю, Арсеньев вышел на палубу. Море было тихое, пароход шел плавно, без малейшей качки. Весь этот день путешест­венник составлял учебную программу по первобытной культуре для Педагогического института им. Ушин­ского, вечером писал письма и послал жене теле­грамму.

25 июня погода стала портиться, пошел дождь. В 7 час. вечера дошли до о-ва Ишим, а еще через пару часов — до о-ва Хоккайдо и остановились в бух­те, в порту Хакодате, где задержались до 29 июня. Здесь выяснилось, что «Кишинев» идет только до Ямска, а дальше надо будет добираться на шхуне «Пенжияа». Во время этой стоянки Арсеньев осматри­вал город, читал, по вечерам в кают-компании слушал с удовольствием прекрасную музыку — игру на пиа­нино.

Погода стояла хорошая, и плавание вдоль западных берегов о-ва Хоккайдо было приятным, но 1 июля с наступлением сумерек начал подниматься ветер. 2 июля после полудня заштормило. Командир судна ла­тыш Г. М. Гросберг решил переждать непогоду и бросил якорь у северной оконечности о-ва Хоккайдо, около пррлива Лаперуза. К вечеру сюда подошли под защи­ту берега еще шесть судов. Ветер все крепчал, паро­ход качало всю ночь (крен в обе стороны до 20°).

4 июля снялись с якоря благодаря искуснейшему маневру командира. Он позволил ветру и волне снести пароход за остров, где было значительно тише, сделал поворот на 180° и пошел к проливу Лаперуза. К ве­черу минули мыс Анива о-ва Сахалин. Волнение на море постепенно стихало. Последующие два дня — облачные, серые, туманные. Море серое. Корабль про­шел мимо больших курильских проливов.

7—16 июля пароход плыл вдоль западного берега Камчатки, «удивительно ровного, тоскливо однообраз­ного» (л. 595). Погода все время была хмурая, холод­ная, туманная. 17—20 июля был сильный ветер, начал­ся настоящий шторм. Корабль вновь встал на якорь у берега. 21—22 июля плыди-от р. Ичи до Тауйска при большой качке —море после бури еще не успо­коилось. Берега стали гористые, красивые. Следующие

207

два дня стояли в Тауйской губе, посетили .селение Тауйское.

25 июля пароход «Кишинев» совершил1 переход от Тауйского селения к р. Оле. Стояли сильные туманы,, было сыро и холодно. Настроение у Арсеньева было' под стать погоде. «Тоска по дому, по семье» (л. 605) — эта лаконичная запись говорит о многом.

Через день остановились в селении Ола. Оно рас­положено на красивом, удобном месте недалеко от Охотского моря.

27—28 июля — переход от Олы к Ямску. Этот от­резок пути «Кишинев» плыл вдоль берега с великолеп­ными горными панорамами. «Особенно интересен,— отмечает В. К. Арсеньев,— проход между берегом по­луострова Пьягина и ближайшим камнем, напоми­нающим по своим очертаниям собор в готическом сти­ле. Здесь у самого камня 60 сажен глубины. В прохо­де сумасшедшее течение, которое все время прижимает пароход или к камню, или к берегу» (л. 607). Вообще условия плавания около п-ва Пьягина были очень тяжелыми и рискованными.

29—30 июля — стоянка в Ямской губе. Здесь 31 июля в 8 часов утра Арсеньев высадился на берег. «Жуткое чувство закралось в сердце, когда я увидел удаляющийся пароход—признавался он о своем днев­нике.—Я долго стоял на берегу и смотрел, долго смо­трел до тех пор, пока он не стал маленьким, едва заметным и наконец не скрылся за мысом. Тогда я по­шел по берегу к единственному жилому домику, рас­положенному на длинной косе... Когда пароход ушел, я сразу почувствовал себя отрезанным от мира» (л. 607—608).

В домике, принадлежавшем купцу И. Ф. Соловью25, собралось шесть человек в ожидании шхуны «Пенжи-на» и четыре человека, направлявшихся в селение.

25 И. Ф. Соловей торговал чаем в Порт-Артуре, во время рус­ско-японской войны был разорен. Русское правительство дало ему право на эксплуатацию (с соблюдением закона) рыбалок и лежбищ от р. Олы до р. Пенжины. Он открыл пять-шесть факторий (мага­зинов) в Оле, Ямске, Наватоме, Гижиге и других местах. Летом зивозил туда товары и менял их на пушнину. И. Ф. Соловей нани­мал шхуну «Пенжина» для перевозки товаров. Шхуна была неболь­шая, моторно-парусная (12 парусов и 14 человек команды). Соловей оказывал содействие некоторым экспедициям и поездкам В. К. Ар­сеньева (воспоминания 1972 г. члена экипажа шхуны «Пенжина» Н. А. Егорова [27, собр. А. И. Тарасовой]).

207

Домик состоял из одной небольшой комнаты, разде­ленной перегородкой. В комнате имелось семь одно­спальных нар. Рядом с домиком помещался склад то­варов. Здесь-то и пришлось Арсеньаву пробыть более 20 дней, так как шхуна все не появлялась. Закралось подозрение, что она вовсе не придет.

Все же этот вынужденный «простой» путешествен­ник старался использовать. Он обследовал Ямскую ла­гуну и ее окрестности, начертил ,в дневнике схематиче­скую карту лагуны (масштаб: в 1 дюйме 10 верст), описал и вычертил профиль побережья моря между "Ямской губой и р. Молкачаном, совершил экскурсию к эвенкам Уяганского рода на р. Молкачане. записал некоторые сказания. Дорога пролегала через тундро­вые болота и была так тяжела, что Арсеньеву при­шлось заночевать у эвенков и лишь на следующий день .с новыми силами преодолеть обратный путь. Эвенки жили в летниках, сложенных из бересты и соломенных диновок. «Это совершенно обнищавший народ» !(л. 610), —заключил Арсеньев свои наблюдения.

20 августа наконец-то прибыла шхуна «Пенжияа»26 ш выяснился ее дальнейший маршрут: сначала на р. Туманы, затем на реки Вилигу, Широкую, Наяхан я в Гижигу, а оттуда снова в Ямск.

Трое суток стояла шхуна под погрузкой и 22 авгу­ста в 8 час. утра снялась с якоря, а утром следующего дня подошла к ,р. Туманы. Арсеньев сошел на берег для инспектирования рыбалок и обследования местно­сти. В дневнике появились сведения о размере промыс­ловых рыбных запасов и об условиях погрузки в этом районе.

В ночь на 24 августа шхуна вышла в море, но вскоре из-за густого тумана вынуждена была стать яа якорь. Шхуну сильно качало. Арсеньев все это вре­мя лежал, «не поднимая головы, не ел и не пил. Ужас­ные страдания: тошнота, болезненное воспаление же­лудка, головная боль» (л. 625). Так простояли всю ночь. За это время судно отнесло довольно далеко

29 В «Воспоминаниях» Арсеньева указано, что «Пенжина» была задержана в Гижиге атаманом Бочкаревым (Озеровым). Вообще в -«Воспоминаниях» довольно подробно изложен эпизод, связанный с действиями белобандитов (см. (44, с. 238—239]), о чем в дневнике Арсеньев умалчивает из опасения, что дневник может попасть в ру-жи бандитов.

183

к югу. Командир опасался бури и решил выйти в море, где шхуна держалась на парусах без якоря.

25 августа пристали к берегу недалеко от р. Вили-ги. Арсеньев ходил к эвенкам, купил кое-что у «их для Владивостокского м,узея. Всю ночь 26 августа были в пути, наутро высадились у р. Товатомы. Здесь Ар­сеньев сделал съемку местности, посетил горячий ключ и Молельную сопку (апапиль)—место жертвоприно­шения коряков. Вечером снялись с якоря и направи­лись в Наяхан. Погода все время была ветреная, сы­рая. «За все лето,— писал Арсеньев,— было только несколько дней солнечных, теплых» (л. 626).

Плавание по Гижигинской губе подходило к концу. Впереди предстояли только две стоянки — в Наяхане и Гижиге, где надо было погрузить рыбу и взять двух пассажиров.

В Наяхан прибыли 28 августа и узнали о том, что в Гижиге появились белобандиты. Капитан шхуны «Пенжина» эстонец А. М. Мангель, человек исклю­чительно смелый и мужественный, опасаясь захвата шхуны и всех ее пассажиров белобандитами, решил срочно уйти ив Наяхана, но пришлось весь день 29 августа пробыть на стоянке из-1за сильного северо-восточного ветра. Настроение у всех было тревожное, подавленное. На следующий день подплыли к Гармаде, чтобы набрать воды, но вследствие отлива не смогли подойти к источнику.

31 августа к вечеру пришли в Гижигинский залив. Узнав, что здесь также появились белобандиты, капи­тан решил немедленно идти в Пенжинскую губу, поль­зуясь попутным ветром. В 9 час. вечера «Пенжина» снялась с якоря. На следующий день начался шторм. Судно шло под двумя парусами со скоростью 7,5 мили в час. В полдень стал приближаться центр циклона. Страшный шквал налетел на шхуну, и она накренилась набок. Судно относило на запад.

2 сентября море стало успокаиваться. Поздно вече­ром добрались до р. Вилиги, высадили на берег мест­ного жителя и повернули к Ямску, где решено было насадить всех пассажиров и сдать груз И. Ф. Соловья обратно. Вечером наступил штиль. Море стало «удиви­тельно красивое, и особенно ярко был виден теневой сегмент земли» (л. 629).

4 сентября подошли к Ямску. Здесь все было спо­койно. Стоянка длилась три дня. Арсеньев обследовал

184

лежбища ластоногих, находившихся в трех местах (в дневнике на л. 629 — составленный им чертеж рас­положения лежбищ).

На лежбище Товатомского мыса, по словам местных жителей, собиралось более 1000 нерп. Самое подходя­щее время для охоты на ластоногих, указывает Арсень­ев,— это август и сентябрь. Местные жители охотятся только на нерп и только с дубинками, так как стрельба из ружей заставляет животных покидать их лежбища, и они не возвращаются иногда по нескольку лет. Ар-сеньеву рассказали, что в 1920 г. одна японская шхуна, потерпев убытки на рыбной ловле, пришла в Ямскую губу. Японцы посетили все три лежбища. Охота оказа­лась столь удачной, что все трюмы шхуны были запол­нены кожами нерп. А в следующем году на лежбищах было почти пусто.

Как отмечает Арсеньев, для местных жителей мор­ской зверь — необходимое средство для жизни. Нерпо­вый жир они употребляют в пищу, мясо идет на корм собакам, шкуры — на продажу, обмен. Убой ведется разумно, бьют только взрослых животных, молодняк оставляют.

6 сентября в 11 час. вечера «Пенжина» снялась с якоря и, обогаув п-ов Пьягина, вошла в Охотское море. Ночь была лунная, море спокойное. Следующие два дня погода стояла отличная, со шхуны были видны Ямские острова и около них стадо сивучей. В дневнике Арсеньев сделал зарисовку северо-восточной части самого большого из Ямских островов — о-ва Матыкиль (л. 634).

Утром 9 сентября начался ветер, скоро перешедший в сильный шторм (10 баллов). Казалось, гибель судна и 18 пассажиров неминуема. И вдруг в полночь 13 сентября ветер стих.до штиля. Такая приятная не­ожиданность даже напугала всех. На следующий день из-за сильной качки подняли паруса. \ 15 сентября ввиду поднявшегося ветра судно было вынуждено лечь в дрейф. Только во второй половине дня, когда море немного успокоилось, снова включили мотор. На следующий день подул попутный ветер, и капитан Менгель воспользовался им для продвижения на юго-запад.

В это время в Японии где-то шел тайфун, а его «от­голоски» коснулись южной части Охотского моря. 18 сентября начался шторм. Это заставило «Пенжину»

207

дрейфовать к о-ву Сахалин. Настроение у всех упало. Мыс Анива (на о-ве Сахалин) стал представляться чем-то недосягаемым, землей обетованной. «Никогда еще мыс этот не казался мне столь дорогим, желан­ным» (л. 635),— записал путешественник.

19—22 сентября, несмотря на довольно сильный ве­тер, капитан Менгель искусно вел шхуну. Вечеромг 21 сентября барометр стал быстро задать, появились сильные зарницы. Команда шхуны приготовилась встре­тить шторм со шквалами, а может быть, и тайфун. Но гроза прошла стороной.

«Земля! Земля! Земля!» — такая радостная запись появилась 23 сентября в дневнике Арсеньева (л. 635). Сильный ветер заставил шхуну встать под прикрытие берега. На острове взяли воду. Все почувствовали себя спасенными, впервые спокойно заснули и отдохнули за ночь. Наутро шхуна, обогнув мыс Анива, вошла в про­лив Лаперуза «Прощай, бурное, неприветливое Охот­ское море... Прощай!» (л. 636). Шхуна пристала у мыса Крильон (с восточной стороны) для пополнения запаса пресной воды.

Последняя запись Арсеньева в дневнике помечена 26—28 сентября: «Плавание на шхуне „Пенжина"" вдоль западного берега о-ва Хоккайдо (Иессо). Погода летняя, штиль. У нас нет нефти, и мы торопимся ско­рее дойти до Хакодате. На днях надо ждать шторма или тайфуна. Часов в 9 утра...» (л. 636). На этом по­денные записи обрываются. Далее три странички за­полнены записями о соболе, морской корове и мамонте, причем запись о мамонте обрывается на середине пред­ложения. А на следующем листе (640-м) начинается дневник поездки на Командорские острова в 1923 г.. Вероятно, при окончательном формировании этой еди­ницы хранения, состоящей из разных и разновремен­ных записей, названной Арсеньевым «Путевым дневни­ком 1914—1925 гг. № 1», некоторые листы во время переплетной работы почему-то не были включены (возможно, они потеряны или уничтожены самим ав­тором). В составе других материалов фонда путешест­венника они также не обнаружены.

Остается предположить, что дальнейшее плавание от Хакодате до Владивостока прошло благополучно. В «Воспоминаниях» Арсеньев сообщает, что в Хакодате-он застал пароход «Кишинев», перешел на него и при­был во Владивосток в начале октября (см. [44,.

186

с. 239]). Точная дата ишшрищения Арсеньева во Вла­дивосток неизвестна, но 15 октябри 1922 г. во владиво­стокском клубе «Маяк» он «ознакомил аудиторию с жизнью и особенностями вымирающего камчатско-тижигинокого населения» [390, 17.10.1922].

Об этом путешествии, таком опасном и трудном, Арсеньев написал в письме С. Ф. Ольденбургу от 22 декабря 1922 г.: «Летом 1922 г. я совершил очень интересную поездку в Пенжинсмий залив. Пришлось возвращаться на маленькой парусной шхуне, и я едва не погиб в тайфуне, который носил нас по Охотскому морю 9 суток» [АВ ИВ, р. 2, он. 3, № 27, л. 2].

Сохранилась одна фотография, относящаяся к этой экспедиции, с надписью В. К. Арсеньева: «Сел. Ямское. Летники. 1922 г.». По-видимому, первоначально сним­ков было много. 'Есть сведения, что на пароходе «Ки­шинев» был сделан групповой снимок В. К. Арсеньева, капитана Г. М. Гросберга и членов команды. Возмож­но, среди неразобранных негативов В. К. Арсеньева (а они размещены в 54 коробках и 5 папках — огром­ное количество) окажется немало снимков, относящих­ся к этой и ко многим другим экспедициям [АГО, <р. ВКА, оп. 4, № 67, с. 85, 86].

Экспедиция в Гижипинский район дала путешест­веннику материалы для его статей, очерков, докладов о морском промысле, об охране природы, в частности для очерка «Гижигинекий промысловый район» [73, № 5, с. 17—37; № 6, с. 17—34].

Поездка на Командорские острова 1923 г.

В конце 1922 г. закончилась борьба Народно-рево­люционной армии, партизан и всех трудящихся Даль­него Востока с интервентами и белогвардейцами, длившаяся свыше четырех лет. Навсегда пал режим белогвардейцев и оккупантов, отмеченный террором, грабежом и гибелью многих тысяч рабочих и кре­стьян. Огромный ущерб был причинен экономике Дальневосточного края. Общий убыток составил свы­ше 600 млн. золотых рублей. Сильно пострадал транс­порт: было разрушено 600 железнодорожных мостов, более половины всех паровозов вышли из строя, уведе­ны из портов все крупные морские суда, более чем в два раза уменьшилось число речных судов. Многие

207

предприятия были выведены из строя, в несколько раз уменьшилась добыча золота, и почти наполовину со­кратилась посевная площадь в крае [370, с. ПО].

День вступления Народно-революционной армии во Владивосток, 25 октября 1922 г., стал поистине истори­ческим днем для нашей страны. «Занятие народно-революционной армией ДВР Владивостока,— писал В. И. Ленин 26 октября 1922 г. в приветственной теле­грамме приморцам,— объединяет с трудящимися мас­сами России русских граждан, перенесших тяжкое иго японского империализма. Приветствуя с этой новой победой всех трудящихся России и героическую Крас­ную Армию, прошу правительство ДВР передать всем рабочим и крестьянам освобожденных областей и горо­да Владивостока привет Совета Народных Комиссаров РСФСР» [5, с. 236].

15 ноября 1922 г. Дальневосточная республика вли­лась в состав РСФСР, и Дальневосточный край стал нераздельной частью Страны Советов. Впереди пред­стояла огромная работа по восстановлению народного хозяйства и ликвидации всех последствий интервенции в научной и культурной жизни края.

В. К. Арсеньев, стремясь как можно скорее восста­новить связь дальневосточных научных учреждений с центром, 20 декабря 1922 г. обращается с письмом к 'непременному секретарю Академии наук С. Ф. Оль-денбургу: «Мы, обитатели Дальнего Востока, были очень порадованы, когда узнали, что Вы живы и здо­ровы и стоите no-горежнему у кормила Академии наук.-... Общество [изучения Амурского края] не оставило сво­ей мысли об устройстве биологической морской стан­ции, «о хочет... работать концентрически, постепенно увеличивая радиус и масштаб... Пишу Вам об этом, Сергей Федорович, потому что Вы теперь имеете не­посредственное общение с нами как лицо, стоящее во главе учреждения и исследований окраин РСФСР. Самое главное — это то, что мы сохранили музей и библиотеку, а все остальное лучшее будет впоследст­вии. Много зла нам причинила интервенция. Музей два с половиной года был реквизирован. Нас в него не пускали» [АВ ИВ, р. 2, оп. 3, № 27, л. 3 об.].

За время интервенции сильно пострадало остров­ное хозяйство Дальнего Востока, несмотря на огромные усилия В. К. Арсеньева и других работников Управле­ния рыбными и морскими звериными промыслами со­

207

хранить от расхищении уникальные природные питом­ники края. В 1921 г., н спили « возбуждением нопроса об аренде Командорских остропоп ни 10-летший срок японской фирмой «Кухара», Арсопьен н докладе пред­седателю Совета по делам рыбных и звериных про­мыслов на Дальнем Востоке подчеркивал, что это «по принципиальным соображениям совершенно недопусти­мо... Японцы могут поднять на них (Командорских островах.— А. Т.) свой флаг сперва хотя бы в виде арендаторов, а затем и полноправных хозяев» [ЦАМВТ, ф. Дальрыбы, оп. 6966, № 1, л. 16].

Даже после разгрома интервентов на Дальнем Во­стоке хищнические акции со стороны иностранных предпринимателей не прекратились. В апреле 1923 г. Арсеньев, сообщая в Наркоминдел СССР о высадке на Командорских островах команд иностранных судов для скупки пущнины и убоя морских зверей, просил принять самые решительные меры по ограждению островов от иностранных хищнических шхун [ЦАМВТ, ф. Дальрыбы, оп. 6966, № 1, л. 78].

Арсеньев, назначенный 26 января 1923 г. Дальры-бой заведующим находящимися в водах Дальнего Во­стока островами, с огромной энергией взялся за дело. Охрана островов, постепенный переход от охотничьего промысла к промышленному звероводству, организация питомников ценных пушных зверей, оснащение остро­вов радиотелеграфной связью — это далеко не полный перечень вопросов, которые предстояло разрешить в кратчайшие сроки.

В соавторстве с охотоведом А. Д. Батуриным В. К. Арсеньев в начале 1923 г. составил проект «Вре­менного положения об условиях и порядке использова­ния островов Дальнего Востока для промышленного звероводства» с объяснительной запиской к нему. Главное внимание в этих документах уделено мерам по защите промысловых животных от хищнического убоя, по восстановлению их численности и созданию базы для промышленного звероводства [ЦАМВТ, ф. Даль­рыбы, оп. 6967, № 8, л. 18—25].

Командорским островам Арсеньев придает особое значение «как территории исключительной ценности государственного пушного хозяйства» [ЦАМВТ, ф. Дальрыбы, оп. 6967, № 8, л. 22]. В феврале 1923 г. он ставит вопрос перед Дальревкомом о безотлагатель-'ном снабжении Командорских островов, считая, что

189

ввиду приближения теплого времени и открытия нави­гации надо немедленно приступить к закупке продо­вольствия, предметов «первой необходимости и промыс­лового снаряжения» [ЦАМВТ, ф. Дальрыбы, оп. 6966, № 2, л. 139]. А 18 июня отправляется на пароходе «Томск» в командировку на эти острова с целью до­ставить жалованье служащим и продовольствие . насе­лению, а также вывезти с островов добытую за сезон 1922/23 г. пушнину. За весь период этой поездки в дневнике Арсеньева сохранились поденные записи, по­зволяющие проследить ее маршрут [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27,-л. 640—659].

До Камчатки добирались тем же путем, что и в по­следние две экспедиции: через Хакодате, где была двухдневная стоянка 20—22 июня и стало известно о приближении тайфуна, далее ,в т. Отару, где 25 июня Арсеньев осмотрел писаные камни «весьма древнего доайнского происхождения» (л. 643), в течение следую­щего дня прошли пролив Лаперуза и 27 июня начали плавание в Охотском море при легком ветре, дующем с юга.

Утром 30 июня Арсеньев заметил первых птиц, а в 3 часа дня показался берег Камчатки. К 6 час. «Томск» подошел к полуострову и бросил якорь. Трое суток простоял он на погрузке против р. Большой и 5 июля направился вдоль берегов Камчатки к Первому Ку­рильскому проливу. К утру дошли до о-ва Шумшу, где пришлось остановиться из-за сильного ветра, вызвавше­го через несколько часов настоящий шторм.

7 июля ветер начал стихать, и пароход «Томск», обогнув мыс Лопатка, взял курс на Петропавловск и следующим утром был уже в Авачинской бухте, где выяснилось, что к вечеру он должен оттуда идти в Усть-Камчатск. Воспользовавшись этой краткой оста­новкой в Петропавловске, Арсеньев посетил естествен-наисторический кабинет при школе 2-й ступени, со­зданный учителем этой школы П. Т. Новограбленовым, и сделал сообщение о своих путешествиях на север Приморья и на Камчатку [393, 11.07.1923]. В тот же день вечером «Томск» направился в Усть-Камчатск, куда прибыл утром 10 июля. Здесь Арсеньев пытался на моторном катере войти в р. Камчатку, но помешала плохая погода, и ему пришлось пешком отправиться на консервный завод, откуда он вернулся на паровом катере.

207

11 июля пароход н.и1л курс Мй Кпминдпрскне остро ва. Погода была холоднпи, море неприветливое, сто­ял туман. На следующий д«мп. ни гирн.шип ионпилнгь очертания о-ва Беринга, к берегу которого подошли вечером и .сразу же начали разгрузку, апниншую дное суток. 14 июля, обогнув с севера о-в Беринга, направи­лись к о-ву Медный. В 2 часа следующего дня бросили якорь в бухте Преображения, высадились на берег и приступили к разгрузке парохода, но постепенно погода портилась, и к вечеру начался шторм. Пароход ушел штормовать в море, а пассажиры остались на о-ве Мед­ный. В течение трех суток днем с помощью 25 солдат разгружали уголь, продовольствие, а ночью из-за ветра пароход уходил в море.

19—21 июля «Томск» совершил переход от Коман­дорских островов к Петропавловску, где стоянка дли­лась с 22 июля по 9 августа. Это позволило путешест­веннику заняться выяснением ряда вопросов, связан­ных с освоением Камчатки, ведь он являлся активным участником работы постоянной Комиссии по камчат­ским делам при Дальревкоме, созданной в конце 1922 г. и начавшей функционировать в начале 1923 г.. [196]. Кроме того, он имел некоторое время для своих: научно-исследовательских работ, чтения лекций и уча­стия в экскурсиях.

В это посещение Петропавловска Владимир Клав-диевич особенно сблизился (знаком был и раньше) с первым камчадалом — исследователем Камчатки П. Т. Новограбленовым и с активным участником борь­бы за освобождение Дальнего Востока от белобанди-тов, впоследствии видным историком-востоковедом Б. К. Рубцовым, в то время прибывшим на Камчатку в качестве начальника отряда по ликвидации бочка-ревских банд в районе Гижиги.

29 июля под руководством Арсеньева и при участии Новограбленова были произведены раскопки на севе­ро-западном берегу Култучного озера [255]. В дневни­ке имеются схематическая карта (масштаб: в 1 дюйме 50 саженей) места раскопок и краткие сведения о древней селитьбе [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, л. 654]. Вечером того же дня Арсеньев прочитал лекцию в клу­бе им. Коминтерна на тему «Землетрясение на Камчат­ке и в других местах земного шара в 1923 г.» [393, 29.07.1923].

Группа в составе В. К. Арсеньева, П. Т. Новограб­ленова, Л. Е. Колмакова, капитана парохода «Томск»

191

К. А. Дублицкого, Маркова, М. И. Савченко и Ю. Н. Кириловой (дочь врача и этнографа Н. В. Кири­лова) 4 августа совершила восхождение на сопку Ава-чинского вулкана, а Арсеньев к тому же еще спускался в кратер вулкана.

9 августа «Томск» поднял якорь и вышел в море. «Прощай, Петропавловск,— записал путешественник,— вероятно, я больше не увижу тебя» (л. 653). Действи­тельно, эта встреча Арсеньева с Камчаткой и Петро­павловском оказалась последней.

Всю ночь шли вдоль восточного берега Камчатки, утром бросили якорь у мыса Лопатка. 11 августа, про­должив плавание, через Первый Курильский пролив вошли в Охотское море. Наутро следующего дня остановились против рыбалки Центросоюза, около Большерецка. С 13 по 17 августа пароход вынужден был дрейфовать в открытом море. Когда же ветер не­надолго стих, «Томск» подошел к берегу. Два дня шла погрузка, но 19 августа снова пришлось поднять якорь и остановиться в 4 милях от берега. 21 августа опять весь день грузились, а в полночь «Томск» отправился в обратный путь, держа курс к проливу Лаперуза.

По Охотскому морю плавание прошло благополуч­но, несмотря на сильный юго-восточный ветер. Пройдя пролив Лаперуза, 26 августа свернули на юг, по на­правлению к о-ву Хоккайдо. Погода стояла теплая ( + 18°С). В дневнике имеется ряд зарисовок солнечно­го диска, луны и описание наблюдений. Вечером, в 6 час. 45 мин., Арсеньев наблюдал деформированное солнце, а в 7 час 52 мин—затмение луны [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, л. 657—658]. На следующий день начался шторм. «Томск» продолжал идти вдоль о-ва Хоккайдо.

28 августа утром вошли в порт Хакодате и остано­вились «а внешнем рейде. Вечером следующего дня вышли в Я'понское море, а 1 сентября «Томск» пристал .к владивостокскому берегу.

В дневнике этой поездки кроме поденных записей и упоминавшихся выше материалов содержится подроб­ное описание способа ловли белухи и нерпы неводами. В фонде путешественника выявлена фотография участ­ников восхождения на сопку Авачинското вулкана с надписью В. К. Арсеньева: «Партия В. К. Арсеньева на пути к Авачинскому вулкану. На тундре среди зарослей кедрового сланца в 18 верстах от вул­

207

кана. 4.VIII. 1923. Фотографировал Новограбленов. 1) Л. Е. Колмаков. 2) В. К. Арсеньев. 3) М. И. Сав­ченко. 4) К. А. Дублицкий. 5) Ю. Н. Кирилова» [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 30, л. 1]. Есть снимок В. К. Арсенье­ва с Б. К. Рубцовым, сделанный Л. Е. Колмаковым в Петропавловске, с дружеской надписью Б. К. Рубцова В. К. Арсеньеву от 10 августа 1923 г. [АГО, ф. ВКА, оп. 4, № 29, л. 1]. Кроме того, в еще не обработанных материалах Приморского филиала Географического общества СССР хранится фотография В. К. Арсеньева и Б. К. Рубцова с надписью последнего: «Эта фотогра­фия (столько же неожиданная, сколько и приятная) всеми уважаемому Владимиру Клавдиевичу — в память неожиданных и лучших встреч последних лет, в па­мять хороших бесед и нескончаемых разговоров, в па­мять лучших воспоминаний, в пожелание светлых, пол­ных успеха, радостных дней и также будущих прият­ных встреч —от его компаниона по этой фотографии, такого же „бродяги", но молодого — Б. К. Рубцова.

П/х „Томск". Мыс Лопатка. 10.VIII.1923 г. Борис Рубцов».

К сожалению, отчет и 265 фотографий к отчету по командировке на Командорские острова не сохрани­лись [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 31].

Арсеньев был первым человеком с большой совет­ской земли, посетившим Командоры — далекие, зате­рянные в океане острова, до жителей которых полити­ческие новости доходили спустя месяцы, иногда — годы. Поэтому путешественник счел необходимым привезти командорцам газеты, брошюры, Советский кодекс зако­нов о труде, Уголовный кодекс, различные инструкции [226].

Вскоре после возвращения во Владивосток он соста­вил тезисы и план работы по охране морских бобров у мыса Лопатка и по организации там заповедника [ЦАМВТ, ф. Дальрыбы, оп. 6965, № 2, л. 13—18]. 17 января 1925 г. в Дальневосточном отделе РГО Ар­сеньев сделал доклад о своем восхождении в 1923 г. на действующий Авачинский вулкан и о спуске в его кратер [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-2422, on. 1, № 948, л. 102]. Поездка на Командорские острова и Камчат­ку обогатила Арсеньева и дала ему материал для ря­да работ, из которых опубликованы: «Командорские острова в 1923 году» (на русском и английском язы­ках), «В кратере вулкана», «Дельфиний промысел»

193

(первая в научной литературе работа о белухе), «На острове Ионы» и неоиубликованы: «Путешествие на Камчатку в 1918, 1922 и 1923 гг.» (найдена только одна машинописная страница этой работы—17-я, где рас­сказывается о возвращении из путешествия) [АГО,. ф. ВКА, он. 1, № 78, л. 1], «Оленеводство в Охотско-Камчатском крае» и «Убой морского зверя» (сохраня­лись в виде отдельных листков с приложенными к ним выписками из литературы и рукописной схематической картой Камчатки, составленной Арсеньевым) [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 52, л. 1—15]. Кроме того, выявлены его материалы к статье «Нерпа» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 54, л. 1—184].

Благодаря экспедициям 1918—1923 гг. Арсеньев? получил возможность составить необходимые рекомен­дации, переданные им в 1924 г. в ВСНХ, об использова­нии и охране природных богатств северных районов-Дальнего Востока.

Все новые и новые экспедиции, к которым так стре­мился путешественник, давали новые материалы, и он не успевал полностью их обрабатывать. Постепенна «долгов» становилось все больше, а вместе с ними рос и дефицит времени. Изыскать возможность не только для завершения начатых работ, среди которых главной была монография «Страна Удэхе», но и для написания новых — это желание стало у Арсеньева чем-то вроде «навязчивой» идеи.

Ему казалось, что если он уедет из Владивостока или вообще с Дальнего Востока, где он широко изве­стен как знаток края и потому осаждаем со всех сто­рон вопросами, просьбами, поручениями, заданиями, то на какой-то другой работе в каком-то другом городе он будет иметь больше свободного времени. По-види­мому, Владимир Клавдиевич сознательно закрывал глаза на то, что истинная причина его непомерной за­нятости коренилась вовсе не в характере его должности и не в местожительстве, а в «ем самом, в его натуре. Неуемная энергия, глубокая заинтересованность делом и людьми, стремление во что бы то ни стало вложить во всякую работу максимум сил и знаний, сознание своей гражданской ответственности, неподдельный эн­тузиазм и широкий круг интересов — эти прекрасные

207

качества натуры Арсеньева неминуемо влекли за собой отчаянную нехватку времени.

Надеясь в Хабаровске получить возможность зани­маться подготовкой своих работ к изданию, Арсеньев принимает предложение Дальневосточного отдела на­родного образования снова стать директором Хабаров­ского музея и в начале октября 1924 г. уезжает из Владивостока, пока без семьи. В Хабаровске в ожида­нии обещанной квартиры он остановился в семье своего друга С. С. Бабикова, где «14 месяцев прожил в про­ходной комнате за занавеской, без стола» [104, с. 233], не имея ни своей библиотеки, ни материалов.

Надежды его на «свободное время» совершенно не оправдались, о чем свидетельствует перечень занимае­мых им должностей. Арсеньев с приездом в Хабаровск снова попал в тот же водоворот огромной созидатель­ной работы, которая была так характерна для всего Дальнего Востока той поры. Его полностью захватил -масштаб происходящих на глазах и намеченных в пер­спективе перемен. И он с толовой уходит в практиче­скую работу, занимая должности: директора музея, заместителя председателя Дальневосточного (б. При­амурского) отдела РГО, ученого секретаря Кабинета народного хозяйства при Дальплане и заведующего отделом охоты на морского зверя в Управлении Даль-рыбы, переведенном в конце 1924 г. тоже в Хабаровск.

Кроме того, Арсеньев участвует в работе Третьей .Дальневосточной областной конференции (февраль 1925 г.), выступает с двумя докладами на Дальнево­сточном краеведческом совещании (май 1925 г.), чита-ет лекции по краеведению в Хабаровском педагогиче­ском техникуме (летом 1925 г.). 21 августа того же года президиум Дальревкома командировал его в Мо­скву и Ленинград как своего представителя на тор­жества по случаю 200-летнего юбилея Академии наук.

Дальняя дорога явилась для Арсеньева своеобраз­ной передышкой, отдыхом. В дорожных раздумьях он все чаще и чаще возвращался к мысли о нереальности своих планов относительно научно-литературных заня­тий в Хабаровске. Это особенно тяжело было созна­вать после успеха, выпавшего на долю его первых научно-художественных книг — «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала», переведенных вскоре на не­мецкий язык и изданных в 1924—1925 гг. в Германии J373]. Вот что писал, в частности, по этому поводу

195

издатель этих -книг Е. И. Пеппель в Москву в Госиздат 31 марта 1925 г.:

«Могу вам с гордостью сообщить, что первые издан­ные мною за границей труды В. К. Арсеньева были чрезвычайно тепло приняты немецкими читателями, а также и в ученых кругах. Газетные рецензии о сочине­нии В. К. Арсеньева и о нем как об ученом человеке блестящи.

Известные ученые, как проф. Нансен, доктор Свев Редин и Нестор немецких исследователей проф. Швейн-фурт, в вопросах о Сибири постоянно ссылаются на сочинения В. К. Арсеньева.

Я считаю, что, приняв на себя издательство (так в тексте.— А. Т.) бессмертного труда В. К. Арсеньева за границей, мог приложить хоть долю своего труда к тому, чтобы показать свету великого русского ис­следователя, чьи труды уже теперь приобрели для русского народа много новых заграничных друзей и безусловно имеют великую будущность» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 15, л. 1 об.—2].

Подобные отзывы Арсеньев стал получать довольно часто. Они придавали уверенность и вызывали еще более настойчивое желание освободиться от научно-организационной и административной работы и посвя­тить себя целиком научно-литературному труду.

Во время пребывания в Ленинграде на празднова­нии 200-летнего юбилея Академии наук путешествен­ник по совету своих друзей 30 сентября 1925 г. подал заявление в Музей антропологии и этнографии Акаде­мии наук с просьбой о зачислении его в научные со­трудники музея, полагая, что здесь он обретет наконец возможность закончить свой труд «Страна Удэхе» и взяться за очередные книги. Его просьба была удов­летворена, и он, пообещав в ноябре переехать с семьей в Ленинград, вернулся в "конце октября в Хабаровск, где его ждала еще одна новая обязанность. Он был назначен председателем организационного бюро I кон­ференции по изучению производительных сил Дальнего Востока. Созыв этой конференции, задачи, которые предстояло ей решать, явились воплощением давней мечты Арсеньева о планомерном изучении Дальнего Востока, о концентрации сил и средств для научных исследований, о координации деятельности всех мест­ных и центральных учреждений, призванных исполнять эту грандиозную задачу.

207

Переезд в Ленинград был на время отложен...

Подготовка к конференции (на ней Арсеньев дол­жен был выступать с несколькими докладами) требо­вала серьезной работы. Отсутствие материалов и биб­лиотеки ученого, тяжелые жилищные условия застави­ли его вернуться во Владивосток, к семье, где у него было, по его словам, «все, что нужно для научной ра­боты» [204, с. 233]. С этого времени (начало 1926 г.) Арсеньев стал делить свое время между Владивосто­ком и Хабаровском, но все же вплоть до 1928 г. имел более тесную связь с Хабаровском— столицей Дальне­восточного -края, где находились все краевые централь­ные учреждения. Намерение оставить Дальний Восток и переехать в Ленинград окончательно отпало. «Мне еще рано садиться в музей. Пока есть силы, хочу пора­ботать в поле» [204, с. 203].

Анюйская экспедиция 1926 г.

1 мая 1926 г. Дальневосточное районное переселен­ческое управление назначило В. К. Арсеньева на долж­ность производителя работ Дальневосточной экспеди­ции Наркомзема по обследованию заселяемых земель. Возглавлял ее известный ученый-почвовед Н. И. Про­хоров. Фактическим руководителем экспедиции стал В. К. Арсеньев [АГО, ф. 1, on. 1 (1926), № 42, л. 61].

В задачу экспедиции входило обследование в коло­низационном отношении района бассейнов рек Немпту, Мухени, Пихцы и Анюя, правых притоков Амура ниже Хабаровска. Кроме этой основной задачи Арсеньев ставил еще одну—для себя: сбор этнографического материала.

В экспедиции участвовали: В. К. Арсеньев, почвовед А. А. Амосов, лесовод Б. Д. Филатов, ботаник О. М. Неймарк (Полетико) и несколько проводников из орочей и удэгейцев, в числе последних — Сунцай Геонка, проводник Арсеньева еще во время экспедиций 1908—1909 и 1911 гг.

Экспедиционный отряд выступил из Хабаровска на лошадях 8 июля. Далее маршрут проходил через села Анастасьевку, Вятское, Елабужское, Сараиульское, Чолны, станцию Маяк и до Сязддоской протоки, от­куда В. К. Арсеньев с А. А. Амосовым (Амуро-Уссурий-ский отряд) отправились в лодках на р. Немпту, где

197

производили исследования до ее притока Юдгки, а Б. Д. Филатов с О. М. Неймарк начали обследование р. Мухени, поднявшись вверх на 80 км до ее среднего течения. После этого оба отряда снова соединились в селе Маяк у оз. Гаси и 9 августа пошли на лодках к устью р. Пихцы и по Амуру достигли села Троицкого, затем поселка Найхина, находящегося в устье р. Анюя. Отсюда на лодках по Анюю доплыли до его правого притока Монома, а по нему поднялись вверх. Затем снова опустились в Анюй и плыли до р. Тормасуни. На р. Тормасуни члены экспедиции производили обсле­дование района в колонизационном отношении, а В. К. Арсеньев занимался экономико-статистическим и этнографическим 'исследованием местного населения. Несмотря на то что Владимир Клавдиевич здесь забо­лел, все же свою работу он выполнил до конца.

Далее экспедиция снова вышла к Амуру и в сере­дине октября (по другим сведениям — 1 Октября) на пароходе вернулась в Хабаровск. Всего экспедиция длилась четыре месяца и во многом повторила мар­шруты 1908—1910 гг.

Было составлено четыре отчета: общий—В. К. Ар-сеньевым [193, с. 19—36], ботанический —О. М. Ней­марк (редактировал акад. В. Л. Комаров), почвен­ный— А. А. Амосовым и лесоводственный — Б. Д. Фи­латовым 27. Кроме того, Арсеньев составил еще отчет о работах возглавлявшегося им Амуро-Уссурийокого отряда (частично опубл. [331, с. ПО—111]).

В фонде В. К. Арсеньева имеется «Путевой дневник № 1. 1926 г.», куда внесены записи за период от 8 июля до 30 сентября 1926 г. Это записная книжка (размером 11x18 см) с рисунками и таблицами авто­ра, с вклейками крок [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 29, л. 1—77]. iB фонде имеется также «Путевой дневник экономического обследования № 2. 1926 г.», содержа­щий описание района Вятское — Воронежское — Хаба­ровск в колонизационном отношении (по выработан­ной программе), со схематическими рисунками Влади­мира Клавдиевича. Это тоже записная книжка того же размера, с записями простым карандашом [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 30, л. 1—230]. Сохранились «Абрисы экспедиции 1926 года. Пихца и Немпту. № 1—90»,

S[ Сведения об отчетах и частично о маршрутах экспедиции лю­безно сообщены мне биографом В. К. Арсеньева Н. Е. Кабановым, за что приношу ему сердечную благодарность.

207

датированные 11 июля — 31 августа 1926 г, [АГО,. ф. ВКА, on. 1, № 31, л. 1—46].

Кроме того, записи этнографического содержания имеются в «Путевом дневнике В. К. Арсеньева 1914, 1917, 1926, 1927 гг. № 2» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 27, 159 л.], большая их часть не датирована, поэтому крайне трудно определить записи 1926 г. в числе про­чих. Сохранились договор счета, расписки и другие документы экспедиции за июнь — декабрь 1926 г., а также «Отчет по обследованию Анюйского района ле­том 1926 года производителя работ В. К. Арсеньева», датированный 1 марта 1927 г. [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 47, л. 1—7, № 49, л. 1—39].

К сожалению, в фонде отсутствует двухверстная карта Анюйской долины, составленная и начерченная Арсеньевым с помощью Сунцая Геонки и других удэ­гейцев. По свидетельству режиссера «Совкино» А. А. Литвинова, эта карта хранилась на квартире пу­тешественника во Владивостоке (Бестужевская ул., 35). Размер карты был очень велик, и оператор «Сов-кино» П. М. Мершин в 1928 г. сфотографировал ее по частям, уменьшив во много раз. Сфотографированные части были склеены и сложены в. виде «книжки-рас­кладушки». П. М. Мершин изготовил два экземпляра такой книжки, один из которых А. Литвинов взял в киноэкспедицию (см. [218, с. 141]).

По возвращении из Анюйской экспедиции Арсеньев поставил вопрос об организации Анюйского заповедни­ка, рассматривавшийся на заседании Дальневосточного краевого отдела РГО в Хабаровске в 1927 г.; в состав­ленном заключении по этому вопросу отмечалось, что имеется ряд практических затруднений в осуществле­нии предложения Арсеньева.

Экспедиция по маршруту

Советская Гавань—Хабаровск 1927 г.

28 февраля 1927 г. В. К. Арсеньев извещал одного из своих московских корреспондентов, В. С. Арсеньева, о сборах в новую экспедицию из Хабаровска в Совет­скую Гавань и указывал при этом, что «придется быть в экспедиции свыше пяти месяцев, из коих 120 дней отряд пойдет по совершенно безлюдной и дикой мест­ности... придется пять раз долбить лодки... В экспеди­цию отправляется геоботаник В. М. Савич и заведую-

199

щий зоологическим отделом Хабаровского краевого музея Андрей Иванович Кардаков. Кроме них, в каче­стве проводников 'пойдут 6 человек туземцев. Путеше­ствие в высшей степени интересное, хотя, признаться, очень опасное. Отряд выступит в путь 1 мая сего года». И далее на этом же листе Арсеньев начертил синими чернилами схематическую карту Дальневосточного края и нанес на нее красным карандашом маршруты этой экспедиции [ОПИ ГИМ, ф. 43, on. 1, № 35, л. 30; 284].

Как видна из этого письма, план экспедиции был уже достаточно подробно разработан, но начать ее в предполагавшееся время не удалось по ряду причин, одной из которых 'была болезнь Арсеньева.

7 мая путешественник получил удостоверение Даль­невосточного краевого исполнительного комитета Сове­та рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов в том, что он командируется с экспедицией по маршруту Советская Гавань — Хабаровск.

Предстоявшее путешествие вызвало широкий инте­рес общественности. Редактор газеты «Тихоокеанская звезда» Я. Грунт обратился 24 мая 1927 т. к Арсеньеву с просьбой о присылке очерков непосредственно из экспедиции [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 19, л. 1]. 29 мая Арсеньев подписал составленные им план, программу и омету [ЛОА, ф. 277, оп. 3, № 50, л. 1—4], а 1 июня члены экспедиции отплыли из Владивостока в Совет­скую Гавань.

Эта экспедиция, как и предыдущая, была органи­зована Переселенческим управлением. Цель ее состоя­ла в выяснении перспектив заселения и экономическо­го освоения северных районов Приморья. Арсеньев ставил перед собой й еще одну задачу: продолжить этнографические исследования, производившиеся им в 1908—1909 и 1926 гг. Кроме того, с этой экспедицией Арсеньев связывал завершение подготовки к печати полной сводки своих исследований северной части При­морья за 1908, 1911, 1912, 1926 и 1927 гг., а именно физико-географического описания района (в границах: нижний Амур, Татарский пролив и р. Хор) и картогра­фического материала (съемки Арсеньева, являвшиеся в тот период уникальными) [209]. С этой целью им бы­ли предусмотрены повторные посещения некоторых мест, где он уже бывал ранее. Повторные маршруты давали исследователю возможность самопроверки,

200

уточнения своих наблюдений. Экспедиции предстояло пройти по таким глухим местам, «где еще не ступала нога человека». Был разработан маршрут: Советская Гавань —р. Хади— р. Тутто — р. Ноли—р. Копи — пе­ревал через Сихотэ-Алинь — р. Иггу —р. Дынми— р. Анюй —р. Тормасунь — Хорокий хребет —р. Му-хень —р. Немпту —селение Анастасьевка — Хабаровск.

В составе экспедиции были два отряда. В отряд В. К. Арсеньева вошли: его заместитель, сотрудник Ха­баровского музея зоолог А. И. Кардаков, студент Н. Е. Кабанов (пробывший в отряде только до 23 июля) и девять проводников-аборигенов, трое из которых были возвращены Арсеньевьш с р. Тутто, двое сопровождали Н. Е. Кабанова по его маршруту на р. Копи, а четверо остальных — орочи П. Хутунка, Ф. Мулинка, А. Намука и удэгеец С. Геонка—остава­лись в отряде до конца экспедиции. В дороге к отряду присоединились еще трое проводников: ороч С. Бизан-ка, удэгейцы М. Кимунка и Г. Кялондига. Отряд Ар­сеньева прошел весь вышеуказанный маршрут. Второй отряд — геоботаника проф. В. М. Савича, состоявший из студентов П. С. Гончарова, Г. И. Карева и К.К.Вы­соцкого, обследовал правый край Амурской долины до р. Пихцы включительно.

На экспедицию было отпущено: 7060 руб.—для отряда В. К. Арсеньева и 4545 руб.— для отряда В. М. Савича, 1 тыс. руб.— для отчетных камеральных работ. Продолжительность экспедиции — всего четыре месяца (с 1 июня по 1 октября 1927 г.).

Задачи, поставленные перед экспедицией, были вы­полнены полностью. Все члены экспедиции проявили мужество, стойкость в преодолении грозных стихий, полного бездорожья и последствий скудного обеспече­ния экспедиции.

Эта последняя крупная экспедиция В. К- Арсеньева полнее всех остальных освещена в печати как самим путешественником28, так и другими ее участниками29. Много внимания было уделено ей тогда же, в 1927 и 1928 гг., хабаровской газетой «Тихоокеанская звезда.

28 В. К. Арсеньев опубликовал ряд очерков-набросков год об­щим названием «Там, где не ступала нога человека» в газете «Ти­хоокеански звезда> [83], а также книгу «Сквозь тайгу» [94]—под­робный дневник экспедиции.

29 См., например, записки К. К. Высоцкого «Над головой—тай­га» 038, № 9, с. 132—144; № 10, с. 125—138].

207

и рядом других дальневосточных газет. Довольно по­дробно рассматривали эту экспедицию биографы В. К. Арсеньева. Поэтому не имеет смысла заново пе­ресказывать ход и результаты экспедиции, ограничимся лишь ознакомлением главным образом с неопублико­ванными материалами, относящимися к ней.

В фонде путешественника имеется довольно боль­шой материал по этой экспедиции: три путевых днев­ника, один из которых содержит поденные записи с 1 июня по 28 сентября, другой — записи метеорологи­ческих наблюдений и третий — материалы по этногра­фии, археологии, ботанике, зоологии, минералогии, то­понимике, с вклейками карт, абрисов, рисунков, карто­схем маршрутов 1927 г. и рукописной карты, составлен­ной Арсеньевым; машинописная рукопись книги Ар­сеньева «Сквозь тайгу» с рукописными вставками, правкой и подписью автора и материалы к этой книге (отрывки, выписки, наброски); «Отчет производителя работ РПУ Арсеньева»; «Предварительный отчет», ра­порт Арсеньева и его переписка, другие материалы 1927 г.; «О двух вариантах трассы проектируемой же­лезной дороги Хабаровск — Советская Гавань» (отры­вок из работы Арсеньева); «Там, где не ступала нога человека» (путевые заметки Арсеньева из экспедиции 1927 г., машинопись); «Путешествие на Молчаливые горы» — рассказ Арсеньева об экспедиции 1927 т., ма­шинопись; «Предварительный отчет о геоботаничеоких исследованиях» и «Сведения, полученные от старожила с. Копи С. М. Крупина, занимающегося сельским хо­зяйством» (записаны Н. Е. Кабановым); «Краткий предварительный отчет геоботанической партии проф. В. М. Савича об изысканиях, произведенных летом 1927 г. по северному склону водораздела рек Хор и Амур» (составлен Сашчем).

В фонде Арсеньева имеется также довольно боль­шое число негативов (пленочных), фотографий (группо­вых, видовых, этнографических), снятых главным обра­зом А. И. Кардаковым. На них запечатлены В. К. Ар-сеньев с некоторыми участниками экспедиции и с В. И. Двиганцевым, у которого экспедиционный от­ряд останавливался в деревне Анастасьевке [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 28, л. 1—159, № 32, л. 1—87, № 33, л. 1—56, № 18, л. 1—5, № 34, л. 1—169, № 59, 1—32; оп. 2, № 50, л. 1—97, № 51, л. 1—187; on. 1, № 60, л. 28—35, № 57, л. 1—4, № 58, л. 1—6; оп. 5, № 8,

207

л. 1—6, № 7, л. 1—3, № 24, л. 1—58; оп. 4, № 32—37, 40, 57—61, 64].

Кроме того, во Владивостокском краевом музее им. В. К. Арсеньева хранится «Путевой дневник В. К. Арсеньева № 2. 1927» — записная книжка на 29 листах, а в Хабаровском краеведческом музее име­ется подробный отчет Арсеньева об этой экспедиции с приложенным к нему альбомом, в котором находится 100 фотографий (с надписями Арсеньева на многих из них), сделанных А. И. Кардаковым; на фотографиях

B. К. Арсеньев, Н. Е. Кабанов, А. Намука, Ф. Мулинка,

C. Геонка и др., а также этнографические объекты (жилье, одежда удэгейцев, орочей) и многое дру­гое [278].

Интересные сведения об этой экспедиции содержат­ся в неопубликованных письмах Арсеньева, рассеянных по разным архивам, музеям, частным собраниям. Часть материалов об экспедиции хранится в личных архивах ее участников Н. Е. Кабанова, К. К. Высоцкого и др.

Спутники В. К. Арсеньева

В книгах Арсеньева много внимания уделено его спутникам. Он не раз выражал им свою благодарность. «Я считаю своим долгом,— писал В. К. Арсеньев в пре­дисловии к первому изданию книг „По Уссурийскому краю" и „Дерсу Узала",— принести благодарность тем лицам, которые так или иначе способствовали моим начинаниям в деле исследования Уссурийского края. Среди морских офицеров я нашел доброжелателей и друзей... Если во время путешествий я и достиг хоро­ших результатов, то этим я в значительной мере обя­зан своим спутникам: Н. А. Десулави, Г. Г. Гранатману, А. И. Мерзлякову и П. П. Бордакову. Большую часть своего успеха я отношу к примерной самоотверженно­сти и честной 'службе солдат и казаков, бывших со мной в путешествиях... Несмотря на лишения, эти скромные труженики терпеливо несли тяготу походной жизни, и я ни разу не слышал от них ни единой жало­бы. Многие из них погибли в войну 1914—1917 гг. С остальными же я и по сие время нахожусь в пере­писке» [100, т. 2, с. XVII—ХХШ].

Арсеньев умел ценить дружбу. Это качество распо­лагало к нему людей, вызывало ответное дружеское

203

чувство. Можно без преувеличения сказать, что почти каждый из участников его многочисленных экспедиций был или стал его другом.

Вскоре по прибытии во Владивосток (1900) Арсень-ев познакомился с видным деятелем Общества изуче­ния Амурского края, ученым-лесничим, флористом Ни­колаем Александровичем Пальчевским (1862—1909), считавшим себя учеником В. Я. Циягера. Пальчевский в письме А. Ф. Флерову от 27 августа 1908 г. «писал о себе, что в свои 19 лет он послал профессору Петер­бургского университета А. Н. Бекетову коллекцию оренбургской флоры — 400 видов, а считаясь с 4-го класса гимназии «лучшим географом, получил от про­езжавшего через Оренбург Н. М. Пржевальского ябло­ко» [ЛОА, ф. 810, он. 3, № 775]. На Дальнем Востоке Пальчевский работал с 1884 по 1909 г. Им 'проводились исследования в устье Амура, на побережье Японского моря, в Южно-Уссурийском крае и на Сахалине.

Пальчевскому принадлежит заслуга первого ис­следования сорной растительности Приморья. Вместе с акад. М. С. Ворониным он впервые в науке изучил причину так называемого «пьяного» хлеба — настоя­щего бедствия Приморского «рая. Эта болезнь злачных вызывалась особым грибком, все стадии развития кото­рого Пальчевский изучил и доказал, что этот грибок генетически связан с ивреномицетами (группа сумча­тых грибов). Много 'внимания он уделил изучению лесов и лугов Приамурья и Приморья, сбору ботаниче­ских и зоологических коллекций, которые отсылал в Ботанический и Зоологический музеи Академии наук в Петербург. Его ботанические оборы были использова­ны при издании «Гербария русской флоры» и трудов акад. В. Л. Комарова.

Пальчевский занимался также этнографией: обсле­довал удэгейцев на р. Имане, которых тогда еще не различали с орочами, и настоял на необходимости 'спе­циального их изучения, что и было 'выполнено вскоре С. Н. Браиловским и Д. И. Дюковым. Кроме того, он составил орочский словарь и в 1907 г. отослал его в Петербург Л. С. Бергу, изучил жаньшеневый промысел на Имане. Массу энергии, труда и знаний вложил Пальчевский в дело организации Владивостокского музея Общества изучения Амурского края, начиная с 1892 г. постоянно доставлял туда этнографические и археологические коллекции. В 1896 г. им была сдана

207

коллекция по охотничьему промыслу из 13 предметов в Хабаровский музей. В Обществе изучения Амурского края он привел в порядок библиотеку, сделал целую серию докладов по вопросам изучения Дальневосточно­го края. Пальчевский читал курс водных и звериных промыслов во Владивостокском училище дальнего пла­вания. Легко себе представить, каким опытным, разно­сторонним, широко эрудированным человеком он являлся.

Неудивительно, что 'встреча с Пальчевским сыграла в жизни Арсеньева большую роль. От него молодой путешественник многое почерпнул как в области спе­циальных знаний (ботаника, зоология, этнография), так и в вопросах истории и методики исследований Дальневосточного края. Сам Арсеньев считал Паль-чевского своим первым научным наставником и руко­водителем. В 1902—1903 тг. они 'вместе совершали небольшие экскурсии в Южном Приморье, главным об­разом на побережье Японского моря, а затем Паль­чевский принял участие в качестве ботаника в первой большой самостоятельной экспедиции Арсеньева 1906 г., организованной Приамурским отделом РГО для обсле­дования хребта Сихотэ-Алинь, береговой полосы Заус-сурнйского края и верховьев рек Уссури и Имана.

Пальчевский обладал неуживчивым характером, в течение нескольких лет за что-то «дулся» на своего талантливого ученика, но незадолго до смерти, 24 янва­ря 1909 г., продиктовал своей дочери письмо Арсеньеву, в котором есть такие строки: «Милейший Владимир Клавдиевич! Размолвка с Вами... была для меня невы­носимо тяжелой, так как люди идей и труда должны работать в полном согласии... Итак, крепко жму руку милому таежнику Владимиру Клавдиевичу... Очень рад Вашим успехам в деле исследования края, но для поль­зы дела позволяю себе просить Вас поберечь свое здо­ровье, так как иначе может случиться то, что со мной, а именно, надорвавшись на Сахалине, я остав­ляю 'весь свой громадный фактический и описательный материал, собранный за 25-летие служения краю, не­разработанным» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 47, л. 1—2].

В. К. Арсеньев постоянно поддерживал связь и с Петром Петровичем Бордаковым, участником Сихотэ-Алинвакой экспедиции 1907 г., 'впоследствии крупным ученым, профессором, жившим в последние годы в Ал­ма-Ате. Там он написал книгу, в которой тепло вспо

205

минал об Арсеньеве, о совместном с ним путешествии [281, с. 50—62]. В 1929 г. Арсеньев послал Бордакову свою фотографию с автографом. Эта фотография через 40 лет совершенно случайно попала к автору этих строк и была опубликована [132, с. 128]. Сохранилась репродукция другой фотографии Владимира Клавдие-вича с надписью: «Дорогому Петру Петровичу Борда­кову в воспоминание о совместном странствовани» в 1907 г. В. Арсеньев. 16.VI.1930 г. Владивосток» [27, собр. Н. И. Горелышевой].

В 1905 т. во Владивостоке В. К. Арсеньев познако­мился с инженерным подпрапорщиком А. И. Мерзля« ковым (1878—1947), который стал участником его экспедиций 1906 и 1907 гг. Арсеньев высоко ценил Мерзлякова и подчеркивал, что своими успехами в ис­следовании края во многом обязан этому скромному, трудолюбивому, знающему человеку. Мерзляков прини­мал участие в составлении первого военно-топографиче­ского описания «рая. В 1946 г. он работал научным сотрудником Приморского краеведческого музея им. В. К. Арсеньева во Владивостоке и был активным членом комиссии по подготовке шеститомного собрания сочинений путешественника [242].

В экспедициях Арсеньева принимал участие кроме-Пальчевского и другой флорист — Нума (Николай)' Августович Десулави (1860 —после 1928), признанный знаток растительности Приамурья. Швейцарец по про­исхождению, он почти всю жизнь прожил в России. Неизвестно, когда он приехал на Дальний Восток, но с 1902 ir. начались его флористические исследования в окрестностях Хабаровска и продолжались по 1922 г. в самых различных районах Приморья. Несмотря на скромные средства (он был преподавателем француз­ского языка в кадетских корпусах —в г. Орле в конце 90-х годов и затем в Хабаровске), исследования про­водились им на собственный счет по личной инициати­ве. В предреволюционные годы Десулави работал в лесном ведомстве, которое «не использовало его по назначению... а превратило в чиновника» [224, с. 160]. В 1921—1922 гг. Десулави жил на Русском острове и собрал «почти полную флору этого острова» [ЛОА, ф. 70, оп. 2, № 164, л. 23]. Собранный им здесь герба­рий состоял из 800 с лишним видов, среди которых было несколько новых. Некоторые из этих растений описаны В. Л. Комаровым. Почти весь этот гербарий

206

был рассеян по разным учреждениям и в целостном виде не сохранился. С 1925 г. Десулави работал в должности ботаниканпомолога и помощника заведую­щего в Хабаровском лесном питомнике.

Десулави принимал активное участие в деятельно­сти Приморского отдела РГО и Хабаровского музея. Работа в этих учреждениях и общность интересов бы­стро сблизили Десулави с Арсеньевым. Он становится участником двух арсеньевских экспедиций: 1907 и 1908 гг. Его имя в этой связи встречается на страницах книг «Дерсу Узала» и «В горах Сихотэ-Алиня». В 1911 г. он вместе с Арсеньевым совершил трехмесяч­ную поездку для обследования прибрежной территории от мыса Золотой до устья р. Тетюхе. В эту поездку Десулави и Арсеньев установили границу маньчжур­ской и охотской флоры —по р. Сунэрл, расположенной севернее мыса Олимпиады.

Следует отметить, что в то время систематические флористические исследования в Уссурийском крае проводились только до 45° с. ш., т. е. до бухты Терней. Последним здесь работал Пальчевский в составе экспе­диции Арсеньева 1906 г. Следовательно, Арсеньев и Десулави явились первыми исследователями прибреж­ного района, на север от бухты Терней до мыса Золо­той, где до них не был ни один ботаник. Все растения собирались ими в нескольких экземплярах, что позво­лило распределить гербарный материал одновременно между Хабаровским музеем, Ботаническим музеем Ака­демии наук и проф. И. В. Палибиным. Десулави был превосходным коллектором. Свои сборы растений до­ставлял в Главный Ботанический сад, в Лесной инсти­тут, в Ботанический сад Юрьевского университета, в Хабаровский и Владивостокский музеи. Среди собран­ных им растений имелись новые виды, названные впо­следствии его именем. Часть растений была издана в гербариях, выпускавшихся Ботаническим садом Юрьевского университета и Ботаническим музеем Ака­демии наук. Имелись у него и собственные печатные труды (см. [307, с. 142]). Его коллекции обрабатывали /крупнейшие ученые — В. Л. Комаров, И. В. Палибин, И. П. Бородин, Н. И. Кузнецов и Д. И. Литвинов, с ко­торыми он состоял в переписке.

В одном из недатированных писем Десулави бота­нику Д. И. Литвинову, написанном явно в 1908 г., автор рассказывает о своем участии в экспедициях Ар-

207

сеньева 1907 и 1908 гг.: «В прошлом, 1907 г. совершил [я] 'маленькую экскурсию на миноносце от Владивосто­ка до бухты Джигит, где пробыл около месяца. По до­роге собрал немного [растений] в бухте Преображе­ния и в заливе Святой Ольги. Главный же обор из долины р. Синанцы30... По долине Синанцы путешест­вовал пешком и не мог взять с собой много материала для сушки, и потому те растения, которые были собра­ны мною раньше, я брал лишь в одном экземпляре или просто отмечал. Вследствие этого не мог послать в Академию наук и в Ботанический сад два одинако­вых гербария... В нынешнем, 1908 г. должен был сопро­вождать капитана Арсеньева, которому поручено было исследовать реку Дондон (Онюй), перевалиться через Сихотэ-Алинь и спуститься в Императорскую гавань. Так как капитан Арсеньев отправился в путь только 29 июня и движение но реке очень трудное и медленное и так как у меня в распоряжении оставался один толь­ко месяц... пришлось мне, к великому моему огорче­нию, вернуться, собрав маленький гербарий по нижне­му течению реки на протяжении 60 верст. Собранное на днях отправлю... Очень обязан был бы Вам опреде­лением некоторых интересующих меня растений прош­логоднего, 1907 г. сбора» [ЛОА, ф. 70, от. 2, № 164, л. 25-26].

Как известно, книга об экспедиции 1908—1910 гг. «В горах Сихотэ-Алиня» осталась незаконченной, дневника, отражающего событийную сторону этой экспе­диции, Арсеньев не вел, поэтому всякое новое свиде­тельство о путешествии на Анюй очень ценно, и тем более участника экспедиции, каковым является Десу-лапн. При подготовке книги «В горах Сихотэ-Алиня» Арсеньев составил список участников этой экспедиции, оставшийся неопубликованным. В нем имеются строки и о Десулави-. «Н. А. Десулави— известный флорист и альпинист (ученый, изучающий альпийскую флору.— А. Т.). Мужчина 45 лет, несколько сухопарый, роста

30 Для флористических исследований эта долина была особенно интересной. «Если я хочу представить себе девственную тайгу, то каждый раз мысленно переношусь в долину реки Синанцы...— писал Арсеньев.— Вверху ветви, деревьев переплелись между собою так, что совершенно скрыли небо. Особенно поражали своими размерами тополь и кедр... Сирень, обычно растущая в виде кустарника, здесь имела вид дерева в пять саженей высоты и в два фута в обхвате... Густой подлесок, состоящий из чертова дерева, виноградника и ли­ан, делает места эти труднопроходимыми» [100, т. 2, с. 27—28].

208

выше среднего, темный шатен, носивший усы и неболь­шую бороду. Обладал очень покладистым характером. Общая симпатия» [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 74, л. 1]. Сохранилась еще одно неопубликованное высказывание Арсеньева о Десулави в письме И. В. Палибину от 26 ноября 1911 г.: «Н. А. Десулави—-личность очень интересная, в высшей степени симпатичная, человек ин­теллигентный, образованный. Он давно уже работает по-ботанике. Центр тяжести его работ—папоротники » альпийская флора» [ЛОА, ф. 854, оп. 2, № 6, л. 2}. Одна­ко о продолжительности и конкретной работе Десулави в арсеньевской экспедиции 1908—1910 гг. до сих пор не было известно. Поэтому приведенный выше отрывок из письма Десулави в этой связи очень важен: в нем точно указано время пребывания Десулави в экспеди­ции— один месяц — и назван район его ботанизирова­ния— 60-верстная береговая полоса Анюя от его устья и далее вверх по течению.

В доме Н. А. Десулави и его жены Екатерины Ива­новны на Корсаковской ул., 78, в Хабаровске в 20-е годы Арсеньев был желанным гостем, а у другого участника экспедиции, Иосифа Антоновича Дзюля, жившего на станции Корфовской под Хабаровском, пу­тешественник любил останавливаться и совершать с гостеприимным хозяином экскурсии по окрестным го­рам Хехцир.

Авторитет Арсеньева-путешественника был огромен, попасть в его экспедиции стремились многие исследо­ватели, « особенно молодежь, студенты. 'Вот что пи­сал известный 'ботаник, профессор Дальневосточного университета, участник экспедиции 1927 г. В. М. Са-вич (1885—1865) В. К. Арсеньеву 3 февраля 1926 г.: «Глубокоуважаемый Владимир Клавдиевич! Ввиду обращения со стороны Переселенческого управления к ГДУ по ©опросу об изучении колонизуемых районов и в связи с тем, что в одну из экспедиций кандидатом назначен я, прошу Вас при переговорах в Хабаровске сообщить... я согласился принять на себя задание по району Дапп— Селемджа при условии, если Вы в этой экспедиции будете...» [Приморский краеведческий му­зей им. В. К. Арсеньева во Владивостоке (шифра не имеет)].

На просьбу ленинградского ученого проф. Б. А. Фед-ченко взять в экспедицию нескольких студентов В. М. Савич отвечал 26 апреля 1927 г.; «Я в этом году

209

еду по маршруту Хабаровск — истоки реки Хора. Места очень интересные — хорошо сохранившиеся леса маньч­журского типа. Кроме того, надеюсь добраться до гольцов С'Ихотэ-Алшя. Взять туда с собой Ваших сту­дентов (Ленинградского университета.— А. Т.) не мо­гу, так как сам вхожу в состав экспедиции Арсеньева, а щроект ее составлен очень скупо: только три опыт­ных таежника. Максимум, что удастся,— пристроить двух-трех студентов нашего университета» [ЛОА, ф. 810, оп. 3, № 924, л. 31].

Как правило, в экспедициях Арсеньева «случайных» людей не было. Он умел -подбирать себе шутников, без­ошибочно угадывать в человеке «божью искру», улав­ливать главное в характере, пробуждать высокие ин­тересы и стремления.

Прокоиий Савельевич Гончаров31 родился в одном из приморских сел в 1901 г. в бедной крестьянской семье. Во время интервенции «а Дальнем Востоке был в Сучанском партизанском отряде, проявил себя ум­ным и бесстрашным бойцом. Будучи студентом Дальне­восточного государственного университета, принял уча­стие в экспедиции Арсеньева 1927 г. По окончании уни­верситета был приглашен Арсеньевым в одну из руко­водимых им экспедиций 1930 г. Позднее закончил Лесо­техническую академию в Ленинграде и стал ее аспи­рантом. В 1939 г. защитил кандидатскую диссертацию на тему «Материалы к изучению типов леса хребта Сихотэ-Алинь и его отрогов», в которой использовал помимо материалов своих исследований, произведенных во время экспедиции 1927 г., также работы Арсеньева: «Краткий военно-географический и военно-статистиче­ский очерк Уссурийского края», «В дебрях Уссурийско­го края». К диссертации, хранящейся в семье П. С. Гон­чарова, приложен альбом фотографий, среди которых имеется много снимков, относящихся к экспедиции 1927 г., в том числе такая же точно фотография про­водника-удэгейца Сунцая Геонки, какая была опубли­кована журналом «Наука и жизнь» (1967, № 3), где она ошибочно представлена как фотография Дерсу Узала. В семье Н. С. Гончарова хранится и книга В. М. Савича «Типы растительного покрова севера

31 В книгу В. К- Арсеньева «Сквозь тайгу», изданную в 1930 г., и соответственно во все ее переиздания вкралась досадная опечатка и инициалах Гончарова: вместо «П. С.» напечатано «Г. П.».

210

Приморья» (Владивосток, 1928), явившаяся результа­том оГ>работки материалов экспедиции 1927 г.

П. С. Гончаров с начала войны находился в дейст­вующей армии и погиб в 1942 г. в Ленинграде. Его фа« милия занесена на памятную доску Лесотехнической академии. Чтят его память и в Приморье. Один из сов­хозов Красноармейского района назван «Гончаров-оким».

Примечательно, что и другие участники экспеди­ции 1927 г. стали видными учеными. Один из первых биографов Арсеньева, Николай Евгеньевич Кабанов, защитил докторскую диссертацию в 1947 г., написал ряд крупных работ по геоботанике и лесоведению. Много раз автору этих строк доводилось слышать его интересные, яркие рассказы об экспедиции 1927 г., о других его встречах с Арсеньевым. В настоящее вре­мя Н. Е. Кабанов живет в Москве, находится на за­служенном отдыхе, продолжает работу над биографией своего учителя.

Капитон Константинович Высоцкий (о нем, как и о Н. Е. Кабанове, упоминается в книге «Сквозь тайгу») после экспедиции 1927 г. участвовал в других научных экспедициях на Дальнем Востоке, стал кандидатом сельскохозяйственных наук, работал в заповедниках. В 1970 г. он прислал из Крыма в редакцию журнала «Дальний Восток» свои воспоминания, вскоре опубли­кованные на страницах этого журнала [138, № 9, с. 132- 144; № 10, с. 125—138], затем вышедшие от­дельной книгой в 1973 г. в Хабаровске. Из этой публи­кации видно, что у К. К. Высоцкого хранится упоми­наемый :в книге «Сквозь тайгу» потонувший во время лодочной аварии, но, к счастью, через несколько не­дель спасенный В. К. Арсеньевым дневник экспедиции вместе с экспедиционным имуществом отряда В. М. Са-пича. «Разбило нашу лодку, когда мы шли ' отдель­ной труппой (профессор В. М. Савич, два наших про­водника и я), выполняя особое задание большой ар-сеньевской экспедиции,— пишет К. К. Высоцкий.— Дневник, упоминаемый В. К. Арсеньевым,—мой днев­ник. Он передо мной на столе. Пролежав несколько недель в бурных водах горной дальневосточной реки, этот дневник являлся свидетелем нашего опасного при­ключения. Его текст, написанный простым карандашом, виден отлично до сих пор, даже кажется, что хрусталь­ные воды горного потока промыли его и сделали чище»

211

1138, № 9, с. 132}. В настоящее время К. Высоцкий — пенсионер, живет в Алуште, пишет художественные очерки, так что и в этом отношении идет по стопам своего учителя,

В фонде путешественника сохранились письма от участников его экспедиций, проводников, информато­ров, школьников. Среди этих писем, конечно же, нет ни одного от дорогих его сердцу друзей — Дерсу Узала, Капки, Чжан Бао, Око, Сале, Чин Лина, Тимофея Ко-сяшва из рода Бельды, Сунцая Геонки и многих дру­гих, потому что эти прекрасные люди в большинстве своем были неграмотными, к тому же многие из них рано погибли — кто от рук хунхузов, а кто от прочих опасностей таежной жизни.

Во время империалистической войны Арсеньев по­лучал письма из действующей армии: в 1916—1917 гг. от участников его экспедиций 1906—1910 гг. Г. С. Боч-карева, К. В. Зорина, И. Д. Рожкова (Рошкова). Это — малограмотные, безыскусные, но поражающие своей искренностью письма, написанные зачастую под дик­товку их неграмотных авторов товарищами по службе32.

Так, 11 января 1916 г. Г. С. Бочкарев сообщал: «Мы вам досылали маленькую посылку — немецкую каску. Получили Вы или нет? Мы жалали послать не­мецкий коробин, но у нас его не приняли... Мы Вашу посылку еще не получили, но как только получим, так сичасже вас уведомлю письмом» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 1—1 об.].

Имеется 12 писем за период от 1 января 1916 по 16 июня 1930 г. И. Д. Рожкова (Рошкова). Они напи­саны разными почерками—вероятно, Рожков был не­грамотным. Вот несколько отрывков из них.

От 23 января 1917 г. из действующей армии: «Пись­мо Ваше и перевод имел счастье получить, за что сер­дечно и неоднократно Вас благодарю... Я буду ожи­дать Ваших писем с величайшим нетерпением, которые я всегда ожидаю и с восторгом прочитываю по несколь­ко раз» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 8—8об.].

От 7 мая 1917 г.: «Получил я от Вас открытое письмо, за которое очень благодарю... Пока на нашем фронте полное спокойствие, тишина. Наши стрелки сходются с немцами и переговоры ведут нащет мира, а

82 Здесь и далее текст всех писем передается с сохранением ор­фографии подлинника.

207

так очень дружески относются, даже друг к другу хо-дют в гости» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 14—Моб.],

От 18 марта 1928 г.: «Письмо от извеснава вашего друга Илье Ражкова. Уважаемый друх, Владимир Клавдиевич. Во первых строках шлю привет, апишу а своей жизни. Жизнь наша незавидное, и вспоминалася мне о вас, и вздумал написать письмо и просить вас описать о своей жизни. Как вы живете, в каком поло­жении, если будит вам возможно, то, пожалоста, на­пишите мне письмо и нельзяли устроится около вас... Вспоминал я, как мы с вами ходили и были вами до­вольны, и желалба еще побыть евами и послужить вам насколько возможно» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, я. 17—17об.].

От 30 июня 1930 г.: «Дорогой Вл. Кл. пущеное ва­ми письмо от 16.V1.30 года я имел великое щастие получить... Обещаное вами книги я буду ждать с боль­шим удовольствием, за что останусь премного доволен, так как она послужит для меня великой памяткой. С почтением к вам Рошков» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 18].

Хранится в фонде Арсеньева большое число писем от разных лиц, в том числе и от детей, с просьбами о зачислении в ту или иную экспедицию [АГО, ф. ВКА оп. 3, № 86, л. 1—30].

А вот строки из письма спутника по экспедиции 1908—1910 гг. Павла Вихрова (которого Арсеньев на­зывал «мой унтер-офицер») от 9 февраля 1930 гл «Великий путешественник и труженик Уссурийского края, Владимир Клавдиевич, шлю Вам привет и воспо­минание реки Хутудату тяжелый и голодный минуты, которые переживали. Письмо Ваша получил... Желаю Вам жить 1200 лет как труженику России» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 2].

Или еще одно письмо проводника Михаила Са'му-сенко от 1 апреля 1915 г.: «Владимир Клавдиевич, я ваше письмо получил. Когда я ходил с вами провод­ником и я сознался вам, что у меня есть трехлиней­ная] винтовка, и вы сказали мне, хорошо что ты со­знался. И вы сказали, выдам удостоверение... 25 марта ходил на охоту искать волков и рысяв. Но я не нашел, а нашел двух минкуз (кабарга? — А. Т.). Одного убил, а другой убежал... Посоветайте мне написать прошение на винтовку, прошу покорнейше вас, вышлите мне чер­новик написать прошение на винтовку... Еще придпи­

213

саю я вам, что убита тигра 20 марта в Варваровки...

Владимир Клавдиевич, извините,, что я плоха начиртил план, что я неграмотный, что я показывал приметы иманов, низнаю, или лоподут у вас в картах или нет. Это совершенно правельно, что я вам показал. Розес-ните, что за белки летучия, -их 'нет, а есть у нас по лесу летают вроди мышей больших, из дерева на дере­во перелетают. Эти мыши живут в дуплях... Это письмо писал сын мой Иван Самусенко, мало грамотный» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 85, л. 3].

Сохранились, хотя и не в полном объеме, письма местных жителей края — охотников А. Г. Козина (от 18 июня 1930 г.), Ф. Субботина (от 26 июля 1911 г.)', крестьянина из Советской Гавани Калины Ивановича Копотева (за 1914—1930 гг.). Письма последнего со­держат сведения о первых приметах новой послерево­люционной действительности, о переменах, происходив­ших в жизни орочей. Почти в каждом письме сообща­ется о том, что орочи ждут Арсеньева, 'передают ему привет и всякий раз радуются, когда от него приходят весточки (Копотев прочитывал орочам письма Арсенье­ва). В одном из писем (от 3 февраля 1916 г.) Копотев сообщает о Павле Ноздрине, участнике экспедиции В. К. Арсеньева 1908—1910 гг.: «Павел Ноздрин ранен и был уволен домой [на] 9 месяцев, а теперь взят опять». Копотев в своих пространных письмах извещает Арсеньева и о заметных переменах в Советской Гава­ни: «Вы бы не узнали Советской Гавани, какое насе­ление стало у нас... Вот еще про орочей сообщу: у них предполагается свой кооператив, там же из них есть члены сельсовета и выбраны делегаты на съезд... У нас в Советской Гавани... устроен богатый клуб, еже­недельно спектакль, политграмота, чтение и прочие науки» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 86, л. 1 об., 9 об., 11 об.].

Такие новости радовали путешественника. Однако ему не довелось увидеть любимый им Дальний Восток и его аборигенов в полном расцвете. Теперь в Совет­ской Гавани, например, имеется библиотечный комп­лекс, площадь которого 1300 кв. м. В удэгейском селе Гвасюги, расположенном на живописных берегах Сук-пая, в 1969 г. открыт памятник первому удэгейскому писателю Джанси Кимонко, повесть которого «Там, где бежит Сукпай» издавалась на многих языках народов нашей страны, а также в Венгрии, Польше, Чехослова­

207

кии, Франции и других странах. Свыше 100 работ со­здал мерный нанайский профессиональный живописец, член Союза художников СССР Андрей Ичингаевич Бельды, среди них портрет одного из проводников В. К. Арсеньева — Камбуки Гейкера, портреты первых нанайских писателей Григория Ходжера и Андрея Пассара. Нанаец Кола Бельды, лауреат всесоюзных и международных фестивалей, заслуженный артист Якутской АССР, пел во многих странах Азии, Африки и Европы. Нивх Чунер Таксами — доктор исторических наук, юкагир Тока Одулок и нивх 'Владимир Санги — писатели. А сколько среди народностей Дальнего Во­стока имеется врачей, инженеров, учителей, агрономов, советских и партийных работников! Этого Арсеньеву не дано было узнать. Не знал он и таких известных ныне городов Дальнего Востока, как Комсомольск-на-Амуре, Магадан, Амурск, Арсеньев, порт Ванино, но он сделал очень многое для того, чтобы эти прекрасные города могли появиться.

Как-то, оглядываясь па прожитые годы, Владимир Клавдиевич писал:

«Когда я впервые прибыл в край... тогда не было ни дорог, ни троп, и потому путешествие по тайге со­пряжено было с лишениями и даже с опасностями для жизни. Помню, с каким трудом пробирался я на Лы­сую гору в истоках р. Седавки. Через 28 лет я снова попал туда и увидел каких-то молодых людей и де­виц, приехавших на автомобиле. Все они были веселы, шутили и смеялись. Им и в голову не приходило, что мимо них лроходит человек, который с тяжелой котом­кой за плечами в изодранной одежде и с потным лицом впервые проложил сюда путь» [46, с. 20].

К 100-летию со дня рождения замечательного ис­следователя недалеко от въезда в город, носящий его имя, сооружен мемориальный ансамбль. С шестиметро­вой высоты Арсеньев задумчиво смотрит на раскинув­шийся в долине светлый, прекрасный современный го­род— Арсеньев. Владимир Клавдиевич здесь не один. Рядом на скале «поселился» на вечные времена его преданный друг Дерсу Узала. А немного поодаль ви­ден обычный придорожный щит, на котором крупными буквами написано:

«Через десять лет, а может, через пятьдесят... где-то здесь завод поставят... город вырастет, поезда пойдут (В. К. Арсеньев)».

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В. К. АРСЕНЬЕВА

Этнографическая деятельность В. К. Арсеньева до последнего времени почти не освещалась. В работах Н. К. Картера, Н. Е. Кабанова, М. К. Азадовокого и некоторых других авторов даны лишь самые общие сведения об этом. Характерен в этой связи следующий факт: в замечательной, можно сказать, всеобъемлющей книге по истории русской этнографии С. А. Токарева [338] среди дальневосточных этнографов-краеведов упомянуты лишь В. И. Огородников и И. А. Лопатин» о В. К. Арееньеве «ет ни слова — так мало известно о нем до сих пор 'как об этнографе.

Только в 1972 г. появилась первая специальная статья о В. К. Арееньеве как об этнографе, написанная ленинградскими учеными Б. П. Полевым и А. М. Реше-товым [288, с. 74—78]. В ней сделана попытка рас­крыть в общих чертах значение этнографических иссле­дований путешественника и охарактеризовать его ос­новные работы. Несмотря на небольшой объем и на от­дельные вкравшиеся неточности, эта статья является! значительным вкладом, так как впервые подводит итог 30-летней работы Арсеньева по изучению дальневосточ­ных народностей. В целом авторы высоко оценивают заслуги Арсеньева как этнографа.

В настоящее время, после того как обработан лич­ный архивный фонд путешественника, появилась воз­можность дать обзор его этнографических исследова­ний не только по печатным трудам, но и по рукопи­сям, в том числе многочисленным экспедиционным дневникам.

Формирование научных взглядов

В. К. Арсеньев 30 лет (1900—1930) своей жизни отдал исследованиям Дальневосточного края, который! в тот период осваивался особенно интенсивно и требо­

207

вал всестороннего изучения. Неудачи России в русско-японской нойне 1904—1905 гг. заставили царское пра-нительство обратить внимание на вопросы обороны своей дальневосточной окраины, что также требовало знаний о ее природных условиях и населении. Экспеди­ционные исследования Арсеньева отвечали именно этим задачам.

Более десяти крупных экспедиций и многократных служебных поездок совершил В. К- Арсеньев в самые различные районы этого огромного края. Являясь пу­тешественником-энциклопедистом, он своими научными трудами внес ценный вклад в историю изучения Даль­него Востока. Его интересовало все: климат, геология, физическая география, экономика, статистика, пути со­общения, история и население этого региона. Он дал первое наиболее полное и достоверное естественноисто-рическое описание Уссурийского края, которое в доре­волюционной краеведческой литературе занимает одно из самых почетных мест.

И все-таки при всей широте своих научных интере­сов Арсеньев испытывал особое тяготение к историче­ским наукам. Не отказываясь от усвоенного им комп­лексного метода исследований, он сознавал необходи­мость «остановиться на одной какой-либо специально­сти» [104, с. 216; ЛОА, ф. 142, on. 1 (1925), № 6, л. 186] и начиная с 1910 г. стал считать ею этногра­фию. «Моей основной специальностью является музее­ведение и исследовательская работа в области этногра­фии и археологии Дальнего Востока, к которым я чув­ствую особую склонность и призвание. Все мои печат­ные труды касаются именно этих дисциплин»,— писал Арсеньев [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-4412, on. 1, № 18, л. 121]. Зарождение своего интереса к этнографии он относит к 1888 г. Некоторую роль в этом, возможно, сыграло посещение Арсеньевым Музея антропологии и этнографии на Васильевском острове в Петербурге, состоявшееся примерно в это время [ЛОА, ф. 142, оп. 1(1925), № 6 , л. 186].

Не имея высшего образования (он окончил трехго­дичное юнкерское училище), Арсеньев самостоятельно занимался повышением своих знаний, поэтому сумел подготовить себя к серьезной научно-исследовательской работе, в том числе этнографической. Следует o[Mej тить, что отсутствие высшего образования в известной мере сказывалось не только на содержании его трудов,

217

имеющих некоторый налет дилетантства, но и на поло­жении, занимаемом им в науке. Нередко в его адрес раздавались упреки в том, что он «самоучка», «выскоч­ка», «офицеришка» и т. п. Арсеньев не раз с горькой иронией писал об этом, подчеркивая, что хотя он в гла­зах некоторых «присяжных» этнографов всего лишь любитель, «однако за свои любительские работы все же получил две серебряные и одну золотую медали», что ему была присуждена премия им. М. И. Венкжова и что некоторые из его работ переведены на иностранные языки [ЛОА, ф. 208, оп. 3, № 20, л. 4]. Личные враги и завистники Арсеньев а старались всячески использо­вать этот его «минус», поэтому ему приходилось защи­щать свое научное реноме, особенно в период препода­вательской работы в . Дальневосточном государствен­ном университете.

С первых шагов своей исследовательской деятельно­сти на Дальнем Востоке Арсеньев столкнулся с мало­изученным коренным населением. Со свойственной ему пунктуальностью он стал записывать свои наблюдения над жизнью и бытом таежных народностей, но ему не хватало специальных знаний для серьезной этнографи­ческой работы. На помощь пришли научная литература и местные исследователи. Первыми учителями Арсенье-ва как этнографа были активные и либерально на­строенные деятели Общества изучения Амурского «рая— ботаник Н. А. Пальчевекий и врач Н. В. Кири­лов, сами небезуспешно занимавшиеся этнографией. Позднее их сменили петербургские ученые Б. Ф. Адлер и Л. Я. Штернберг, с которыми путешественник тапер-вые познакомился летом 1910 г. в Хабаровске и в дальнейшем установил тесный научный и дружеский контакт. Сохранилась обширная переписка В. К. Ар­сеньева с Л. Я. Штернбергом [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1; ЛОА, ф. 142, on. 1 (до 1918), № 67, 70, 87, ф. 282, оп. 2, № 20] и Б. Ф. Адлером [АГО, ф. ВКА» оп. 3, № 1; АГМЭ, С-11, 78(503)]. Особенно близок В. К. Арсеньеву был Л. Я. Штернберг—«один из луч­ших представителей старой буржуазной этнографии,, которые дали образцы применения стихийно-материа­листического подхода к явлениям культуры и общест­венной техники» [35, с. 273].

Как известно, в России и Западной Европе в конце XIX — начале XX в. господствовало эволюционистское направление в этнографии — наиболее прогрессивное из

207

всех буржуазных направлений позитивистского толка. Позитивисты-эволюционисты, исходя из идей естест­веннонаучной закономерности и прогресса, стремились к объективному познанию действительности, установле­нию общих закономерностей в истории. Но, как и вся­кому буржуазному мировоззрению, позитивизму была присуща ограниченность. «В области общественных наук, в частности в этнографии, буржуазные позитиви­сты-эволюционисты не видели качественных различий между отдельными формами общественного строя (социально-экономическими формациями), не видели неразрывной связи общественных явлений друг с дру­гом, в частности диалектической связи общественного базиса и надстройки» [388, с. 358]. В. К. Арсеньев был хорошо знаком с основными трудами русских (Э. Ю.Петри, Л. Я. Штернберг, Д. Н. Анучин) и за­падноевропейских (Д. Леббок, Э. Тайлор) эволюциони­стов-этнографов [104, с. 223] и безусловно не мог не испытывать на себе влияние их идей. Во всяком слу­чае, влияние Штернберга на формирование этнографи­ческих взглядов Арсеньева не подлежит сомнению.

Из довольно обширной переписки Арсеньева со Штернбергом явствует, что Арсеньев, находясь далеко от научных центров страны, продолжал изучать под его руководством новую русскую и иностранную лите­ратуру по этнографии, собирал и обрабатывал полевые материалы но разработанным Штернбергом инструкци­ям н программе, приобретал для центральных и мест­ных музеев этнографические коллекции. В свою оче­редь, Штернберг тоже нередко обращался к Арсеньеву за советом, просил разъяснения того или иного вопро­са, поручал сбор сведений по интересующим его проблемам, в частности о родственных названиях и нормах брака у орочей [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 81, л. 7]. В личном архиве Штернберга сохранились ма­териалы для его статьи «Народы Приамурского кран» с подробными выписками из этнографических докладов Арсеньева, прочитанных в 1916 г. в Харбине [ЛОА, ф. 282, on. 1, № 87, л. 102—108]. В их отношениях про­являлся характер подлинного научного сотрудничест­ва, взаимно обогащавшего обоих ученых. Случалось, что между ними возникали расхождения во взглядах по отдельным вопросам этнографии на научной, прин­ципиальной основе.

«Отчего вы, Лев Яковлевич, орочей-удэхе называете

219

кекарями? —писал Арсеньев Штернбергу в 1914 г.— Сами себя они так никогда не называют и обижаются,, когда их так называют. Уверяю вас, что название удэ-хе будет правильное. Слово „орочи" я прибавляю, что--бы указать, о ком именно идет речь. Орочи Император­ской Гавани только в насмешку называют их кяка,. кякала, кякари и кека, кекари. Я думаю, что, если на­род этот названия такие считает для себя обидными,, они (то есть названия) не будут истинными» [104, с. 221]. Сердечные, дружеские отношения с Арсенье-вым отнюдь не мешали и Штернбергу быть объектив­ным, хотя и несколько суровым, критиком работ своего-коллеги.

Арсеньев воспринял от Штернберга основное тре­бование к этнографу — знание языка изучаемой народ­ности. Он изучал не только удэгейский, но и орочский язык, в некоторой степени нанайский и др. Это помо­гало ему широко применять метод сравнительного ана­лиза, также воспринятый им от Штернберга. При под­готовке к печати удэгейского словаря, в котором наме­чалось три отдела: язык разговорный, язык поэзии и сказок (шаманский) и технический, Арсеньев пользо­вался консультациями Л. Я. Штернберга и П. П. Шмид­та, а также задержавшегося, в связи с войной, на Даль­нем Востоке венгерского профессора Б. Балога Барато-ши, положительно оценившего лингвистические мате­риалы путешественника и его собственный метод фонетической транскрипции записей орочских и удэ­гейских слов [104, с. 223].

«Штернберг был моим учителем и руководителем,— пишет Арсеньев в письме С. Ф. Ольденбургу от 14 сен­тября 1929 г.,—и я много обязан ему своей научной подготовкой. Он давал мне задания, советы и делал дружеские укоры в тех случаях, когда я... увлекался и самовольничал» [ЛОА, ф. 208, оп. 3, № 20, л. 12— 13]. Подобные высказывания содержатся также в ра­ботах Арсеньева о Штернберге [88; 89]. Однако эти высказывания не дают основания для преувеличения роли Штернберга в становлении Арсеньева как этно­графа. Следует иметь в виду тот факт, что ко времени встречи со Штернбергом Арсеньев имел уже за плеча­ми 10-летний опыт полевых этнографических исследо­ваний, что слово «учитель» употреблялось им не только в буквальном значении, но и как особая форма ува-, жения к заслугам того или иного ученого. Вообще сло­

207

во «учитель» толковалось им очень широко (например, его обращение к лесу: «Ты —мой учитель и друг»). Арсеньев всю жизнь занимался самообразованием и был рад любому случаю пополнить свои знания путем общения как с учеными-специалистамитак и с мест­ными знатоками края— старожилами, охотниками, проводниками. Многих из них он называл своими учи­телями, руководителями. И все же главными учителями Арсеньева, конечно, были книги. В своих письмах он не раз указывал, что всякую научную книгу читает по два-три раза («это уже не просто чтение, а изучение предмета» [АГМЭ, С-11, № 780(503), л. 6; 404, с. 223]. Богатые библиотеки Общества изучения Амурского края и Приамурского отдела РГО, книги, посылаемые из Петербурга Штернбергом, имели усердного читате­ля в лице Арсеньева. Даже на привалах во время своих экспедиций, в оснащение которых всегда входил необ­ходимый минимум книг, он изучал основные руковод­ства по естественноисторическим наукам. В экспедици­онных дневниках Арсеньева 1908—1909, 1914—1926 гг. имеются расписания вечерних занятий (по дням и ме­сяцам) но следующим предметам: этнография, зооло­гия, ботаника, геология, метеорология, астрономия и др. В путевом дневнике 1926 т. есть список: «Прой­денные мною предметы и прочитанные книги», в кото­ром дается 47 названий книг, среди них: «Дарвин — все четыре тома. Жизнь моря — Келлера. Жизнь жи­вотных Брема» и т. д. [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 3, 12, 25].

Близко знавший путешественника известный совет­ский фольклорист М. К. Азадовский отмечает, что

1 3 ноября 1910 г. В. К. Арсеньев писал Б. Ф. Адлеру в Петер­бург: «Я очень рад буду работать под Вашим руководством. Это по­следнее обстоятельство даст мне возможность почерпнуть от вас мно­го ценных сведений, много знаний... Благодарю Вас, что Вы дал» мне список научной литературы по этнографии» [АГМЭ, С-11, 780 (503), л. 6]; 21 февраля 1915 г. он обращался к Д. Н. Анучину » Москву: «Покорно прошу не отказывать письмами руководить мои­ми занятиями, давать указания и советы, чем очень и очень обяжете» [131, с. 186]. «Вы чересчур польстили мне, называя меня учителем,— писал Г. Н. Потанин В. К. Арсеньеву 19 октября 1916 г.—Я не чув­ствую себя способным на такую роль. Работаю чрезвычайно разбро-санно, без системы, и знания мои представляют пеструю картину» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 54, л. 1]. А 21 сентября 1929 г. Арсеньев пи­сал С. И. Руденко: «До известной степени Вы являетесь моим ру­ководителем по антропологии» [ЛОА, ф. 1004, on. 1, № 300, листы не нумерованы].

221

большое влияние на формирование этнографических взглядов Арсеньева оказали также труды Н. Н. Ми­клухо-Маклая, Г. Н. Потанина, Н. М. Ядринцева. «Из­любленные мысли» этих ученых «о родстве и единстве» всех народов и племен, составляющих «великое це­лое— человечество», были особенно близки Арсеньеву. Миклухо-Маклая он считал «одним из величайших этнографов всех времен и народов» и мечтал «о некоем повторении» его метода — «сослать» себя года на три к эскимосам на о-в Святого Лаврентия и др. Восхи­щаясь статьей Н. М. Ядринцева о Н. Н. Миклухо-Маклае, он сожалел об отсутствии специальных работ о самом Ядринцеве как этнографе. Арсеньев интересо­вался 'художественными произведениями, отображав­шими жизнь народностей Сибири, и «непревзойденным шедевром среди них считал „Сон Макара" В. Г. Коро­ленко» [34, с. 22; 35, с. 244, 247, 275]. С Г. Н. Потани­ным он переписывался именно по вопросам этногра­фии 2.

Бесконечное возмущение вызывали у Арсеньева расистские теории, допускающие разделение человече­ства на «высшие» и «низшие» расы, оправдывающие человеконенавистничество, эксплуатацию одних наро­дов другими. «„Дикарей", „диких людей" и „диких на­родов" нет вовсе,—писал Арсеньев,—есть народы „малокультурные" и народы „с высокой культурой"... Мышление так называемого дикаря нисколько не ниже мышления европейца... Человечество на земном шаре едино» (цит. по [302, с. 49]).

Арсеньев гневно осуждал хищническую сущность европейских и американских колонизаторов. «В Амери­ке,—писал он,— было не вымирание индейцев, а вы­резание их, избиение целых племен, причем уничтоже­нию подвергались... наиболее свободолюбивые, жизне­способные и гордые. Это мрачное пятно навсегда оста­нется на совести европейцев» [56, с. 341].

Широта и гуманистическая направленность взгля­дов, глубокий патриотизм, сознание гражданского дол­га сказались не только в научных трудах путешест­венника, но и во всей его общественной и служебной

2 Письма В. К. Арсеньева Г. Н. Потанину (1915—1916), храня­щиеся в библиотеке Томского университета, напечатаны в сокращен­ном виде Я. Р. Кошелевым в журнале «Сибирские огни» [194, с. 177— 178]. Письма Г. Н. Потанина (1916—1917) хранятся в АГО [ф.ВКА, оп. 3, № 54, л. 1—4].

207

деятельности, способствовавшей борьбе за улучшение жизненных условий народов Дальнего Востока. «Высо­кохудожественное изображение людей малых народно­стей, затерянных в Уссурийской тайге,—писал совет­ский этнограф Н. К. Каргер,—тех людей, которых во времена появления трудов Арсеньева никто не считал за людей, проникнутое высоким гуманизмом, свойст­венным лучшим представителям науки и искусства буржуазной эпохи, делает литературное наследство, оставленное В. К. Арсеньевым, весьма ценным и заслу­живающим широкого использования» [182, с. 137].

Хотя последний период деятельности Арсеньева па­дает на послереволюционное десятилетие, все же как этнограф он сформировался еще в дореволюционное время и не сумел воспринять метод марксизма. В этом кроется основная причина некоторых ошибочных выво­дов и утверждений в его работах. Кроме того, он, ко­нечно, не мог быть вполне свободен от длительного воздействия военно-чиновничьей среды, где протекала его служебная деятельность вплоть до 1917 г. Во вся­ком случае, предъявлять ему обвинение в немарксист­ских взглядах, как это пытались иногда делать, не только неправомерно, но попросту нелепо. В пер­вое послереволюционное десятилетие, как отмечает акад. Ю. В. Бромлей, «советская этнография отличалась большой пестротой взглядов», среди этнографов были представители различных школ и направлений, наблю­далась и «тяга к марксизму среди молодых ученых-этнографов, но она нередко сводилась лишь к примене­нию терминов, заимствованных из марксистской лите­ратуры, без глубокого освоения самой теории истори­ческого материализма», хотя и здесь, конечно, были исключения в виде отдельных работ П. И. Кушнера и В. К. Никольского о первобытном обществе [124, с. 198—199]. Арсеньев, как и некоторые другие этно­графы старшего поколения (например, А. Н. Максимов, с которым, кстати, Арсеньев был лично знаком и со­стоял в переписке еще до революции), оставался на позициях чисто эмпирического исследования.

Свои взгляды на предмет и задачи этнографии, на качества, которыми должен обладать этнограф, Ар­сеньев кратко изложил в одной из работ, напечатан­ной в 1916 г. По его мнению, историки и этнографы имеют общую цель — изучение народов. «В задачу этнографа,—конкретизирует он,— входит не только

223

описание современного состояния инородцев, но он дол­жен показать, каковы они были раньше, что у них оста­лось своего и что есть чужого, позаимствованного от «соседей. Этнограф должен быть психологом, филоло­гом, юристом и непременно лингвистом. Без языка здесь сделать ничего нельзя. Вот почему этнологиче­ские исследования относятся к числу наиболее труд­ных» [64, с. 50].

Вообще всякому исследователю Арсеньев предъяв­лял три основных требования: «1) уметь собрать ма­териалы, 2) уметь их доставить и 3) уметь их обрабо­тать. Если хоть одно из этих требований не выполнено, два других — аннулируются» [ЛОА, ф. 208, оп. 3, № 20, л. 7]. Полностью отвечая всем этим требованиям, он обладал еще и талантом общения с людьми, умением зызвать к себе доверие, расположить. Уважение к куль­туре изучаемых народностей, проявление большого такта и особого подхода при оборе сведений об их жизни и быте — эти качества Арсеньев считал необхо­димыми для этнографа [56, с. 348].

В результате комплексного изучения того или ино-то района Дальнего Востока в экспедиционных дневни­ках В. К. Арсеньева накапливались материалы по мно­гим отраслям знания, но более всего их было по этнографии. Комплексный метод, характерный для ра­бот Д. Н. Анучина3, Арсеньев применял и в своих этно­графических исследованиях, увязывая этнографические данные с археологическими и антропологическими.

В. К. Арсеньев строго придерживался прави­ла Н. М. Пржевальского — не отправляться в но­вое путешествие до тех пор, пока не напечатан отчет о предыдущем. Частенько в его письмах мелька­ют такие фразы: «Думаю эти два года просидеть на месте, уходя лишь в маленькие экспедиции, так как нужно окончательно обработать собранный мной за прошлые годы материал» [РО ГБЛ, 38—1943, М, 10872, № 37]; «В этом 1912/1913 году и на будущий 1913/1914 год я никуда не собираюсь. Решил отчитать­ся литературно от своих путешествий» [104, с. 218]. Но, несмотря на стремление закончить обработку своих

В. К. Арсеньев особенно чтил Д. Н. Анучина, глубоко изучал его труды; после личного знакомства зимой 1911 г. в Москве В. К. Арсеньев не прерывал с ним письменной связ1г до 1917 г. [АГО, <р. ВКА, оп. 3, № 4, л. 1—9}.

207

ми'ггрi[ii.'ioii, iii'[ же м полной мере ему этого сделать иг удллоп.: объем их был очень велик.

При рассмотрении этнографического аспекта дея­тельности Арсеньева следует все же учитывать тот факт, что он был не специалистом-этнографом, а нату­ралистом самого широкого профиля; ясно, что его этнографические исследования не могут претендовать на полноту и всесторонность. Тем не менее они пред­ставляют для этнографической науки огромную цен­ность.

Изучение удэгейцев

и работа над монографией «Страна Удэхе»

Начиная с 1906 г. В. К. Арсеньев сосредоточил вни­мание на удэгейцах (удэ, удэге, удэхе), маленькой народности Уссурийского края, о чем он сам сообщает и докладе приамурскому тенерал-тубернатору от 12 февраля 1914 г.: «С 1906 г. я работаю по этногра­фии над орочл'ми-удэхо» [ИГА РСФСР ДВ, ф. 702, он. 1, № 715, л. 73].

Раньше удэгейцы были известны под именами оро­чей и не выделялись этнографами в самостоятельную народность, хотя Л. И. Шренк и Палладий (П. И. Ка-фаров) делали некоторое различие между «настоящи­ми» орочами и «южными» орочами, или кякала (тазы). Народность орочи, с которой смешивали удэгейцев, разными исследователями именовалась по-разному: «орочи» (Р. К. Маак, Н. М. Пржевальский, М. И. Ве-нкжов, В. П. Маргаритов и др.), «орочоны», или «оро-чены» (И. П. Надаров, С. Г. Леонтович, С. Н. Браилов-ский и др.). Сами орочи называли удэгейцев «кякала» или «кякари»; от них этот термин вошел в научную литературу (Палладий, Л. И. Шренк). Позднее это название употреблял в несколько измененном виде — «кекари» — Л. Я. Штернберг. В 1897 г. впервые в печа­ти появился термин «орочи-удэ» в статье Н. А. Паль-чевского [268]. Вслед за ним С. Н. Браиловский на­звал удэгейцев «тазы-удихэ» и считал их особым племенем (ветвью) орочекого народа [123, с. 153, 430]. По классификации П. П. Шмидта, удэгейцы отнесены к орочам, состоящим - якобы из трех племен: орочэ, кякар и удихэ [363, с. 31]. Такая терминологическая пестрота еще более запутывала вопрос об этнографиче­ской самостоятельности удэгейцев.

225

Первоначально Арсеньев вслед за другими исследо­вателями называл удэгейцев то орочами, или орочена-ми, не выделяя их из этой народности, то кекарями, то тазами. Но по мере изучения их быта, языка, фоль­клора и пр. он все более и более убеждался в том, что этот маленький народ, расселенный по рекам Уссу­ри, Хору, Бикину, Пиану, Котш, Анюю, Мухени и по низовьям Хунгари, имеющий самоназвание «удэхе», следует выделить в самостоятельную этническую еди­ницу.

В путевом дневнике экспедиции 1906 г. Арсеньев еще не дифференцирует орочей и удэгейцев. В боль­шинстве случаев он описывает под именем орочей именно удэгейцев, что видно из указаний мест их рас­селения по указанным выше рекам, так как собственно орочи жили в северной и северо-восточной частях Уссурийского края по рекам Копи, Хади, Тумнину и по верхнему течению Хунгари. Но уже спустя два года в его экспедиционных дневниках появляется термин «орочи-удэхе». В работе 1912 г. «Краткий военно-гео­графический и военно-статистический очерк Уссурийско­го края. 1901 —1911» [53] Арсеньев впервые употребил в печати этноним «удэхе» и дал четкую картину рассе­ления орочей и удэгейцев. Часть южных удэгейцев, со­ставлявших обособленную труппу, он называл доныне сохранившимся наименованием «тазы».

К этому времени у Арсеньева накопился огромный материал но изучению коренных обитателей Уссурий­ского края, позволивший ему планировать написание обобщающей работы — историко-этнографической моно­графии об удэгейцах. В Петербурге, куда он приез­жал с докладами о своих экспедициях, на заседании отделения этнографии РГО 18 марта 1911 г. им было сделано сообщение о первых результатах работы по изучению удэгейцев по программе, охватывающей все стороны их быта, материальной и духовной культуры [52, с. XI—XII]. Затем он повторил этот доклад и сде­лал несколько других сообщений в Москве. Свое впе­чатление от выступлений Арсеньева выразил москов­ский этнограф В. В. Богданов: «Характерной особен­ностью материалов В. К. Арсеньева надо признать их проникновение во многие такие детали быта и с таким наглядным их воспроизведением, которые доступны только очень внимательному и вдумчивому исследова» телю» [117, с, 153],

226

Во время служебных поездок в 1911—1912 if. ПО Уссурийскому «раю Арсеньев попутно занимался ант­ропометрией удэгейцев, фотографировал их, собирал образцы волос, а также продолжил составление слова­ря удэгейского языка.

В письмах 1913 г. Б. М. Житкову и Л. Я. Штернбер­гу он сообщает о своей работе над книгой «По Уссу­рийскому краю», по завершении которой собирается заняться монографией об удэгейцах, указывая срок ее окончания— зиму 1914 г. Б. Ф. Адлер и Л. Я. Штерн­берг советовали не спешить с монографией, дополнить и тщательно проверить собранные материалы4, в кото­рых и сам исследователь видел много неясностей и пробелов, в частности, отсутствие антропологических данных, поэтому и обращался в этнографический отдел Русского музея с просьбой поручить обработку пере­данных им отделу еще в 1910 г. антропологических коллекций Ф. К- Волкову, с тем чтобы иметь описания и цифры измерений удэгейских черепов [АГМЭ, С-11, № 780(503), л. 32], что не было осуществлено5.

На весну 1914 г. Арсеньев планировал поездку к удэгейцам, но не получил на нее разрешения генерал-губернатора Н. Л. Гондатти. Он надеялся ©се же, что в следующем году ему удастся попасть в экспедицию вместе с находившимися в то время в Хабаровске за­стигнутыми войной венгерским профессором Б. Бало-гом Баратоши и польским антропологом С. Понятов-ским. Но ни в 1915 ни в 1916 г. Арсеньеву не удалось попасть к удэгейцам по вине все того же «главного чи­новника» края — Гондатти.

Ощущая недостаток в теоретических знаниях, Ар­сеньев погружается в изучение специальной" этногра­фической литературы. Это позволяет ему смелее брать­ся за обработку этнографических материалов, но в то

4 Б. Ф. Адлер 19 июля 1913 г. писал: «Теперь о Вашей работе об „орочах". Я писал уже Вам о ней прошлый раз. Повторяю сей­час лишь совет; не спешите с нею! У нас нет на русском языке эт­нографических монографий, Ваша работа может стать образцовой, но резко не спешите!» [АГО, ф. ВКА, оп. 3, № 1, л. 28]; об этом же писал Л. Я. Штернберг 16 октября 1913 г.: «Очень рад, что Вы бе­ретесь за уди со всей душой. Но не находите ли Вы, что Вам для дополнения следовало бы хоть на пару месяцев еще съездить к ним?» 1АГО, ф. ВКА, оп. а, № 81, л. 2].

5 Эта небольшая краниологическая коллекция (10 черепов) была осмотрена Г. Ф. Дебецом и изучена В. П. Алексеевым лишь в 1954 г. Ныне она хранится в МАЭ [38, с. 51—67].

227

же время убеждает быть как мбжпо бстороЖнёё ё сво­их выводах. Зимой 1915 г. он едет для консультаций по своему удэгейскому словарю во Владивосток в Во­сточный институт.

Во время служебной командировки в Харбин Ар-сеньев 6—15 июня 1916 г. выступал там на заседаниях Общества русских ориенталистов с пятью докладами, три из которых в основном посвящены удэгейцам. В том же году один из докладов был опубликован пол­ностью [64, с. 50—76], остальные — в конспективном виде [60; 63 и др.].

В докладе «Этнологические проблемы на востоке Сибири» Арсеньев «впервые лечатно формулировал тезис об этнографической самостоятельности удэгей­цев» [35, с. 278] и привел сравнительную таблицу этнографических признаков различия удэгейцев и орочей. К докладу была приложена карта расселения народностей Приморья. Этот доклад является наибо­лее ценной этнографической работой Арееньева, кото­рую условно можно разделить на две части. В первой автор останавливается на общих проблемах происхож­дения человечества и отдельных его групп, главным образом тех, что населяют русский Дальний Восток. Он поддерживает очень распространенную в то время гипотезу о том, что колыбелью человечества является Центральная Азия: «Как камень, упавший в воду, ро­дит круги, так и Центральная Азия дала народы, разошедшиеся в разные стороны» [64, с. 50]. Во второй части Арсеньев, используя сравнительный метод, сопо­ставляет орочей и удэгейцев по физическому типу, язы­ку, материальной культуре и мировоззрению, но допус­кает при этом ряд ошибок и противоречий, вызвавших довольно резкий отзыв Л. Я- Штернберга о всей рабо­те в целом. В письме В. К. Арсеньеву от 20 февраля 1917 г. Л. Я. Штернберг писал:

«Ваши „Этнологические проблемы" и доклады в „Вестнике Азии" я читал и должен Вам сказать, как преданный Вам человек, что на этих вещах лежит печать спешности и вследствие этого некоторой не­серьезности. Сейчас под рукой у меня нет „Этнологиче­ских проблем" и потому о них не буду распространять­ся. Но вот припоминаю, что доклад об удэхе у вас назван „Американоиды" и в „Проблемах" Вы их тако­выми считаете, а Ваши доводы по меньшей мере недо­казательны. Ваша сравнительная таблица составлена

207

Из случайных сопоставлений и вдобавок не совсем Чёр­ных. Фигурные столбы, например, есть и у орочей, и, между прочим, они вовсе не „обиталище черта"! По-вашему, шаманские маски, изображения духов (по­могающих шаману) и т. д.—все это напоминает амери­канцев, но Вам, очевидно, неизвестно, что у забайкаль­ских и других тунгусов имеются такие маски, а духи для борьбы имеются у всех сибирских народов. Неточ­но у В;ц- описание парт: у Вас, например, коряцкие и гиляцкие парты выходят тождественными. Между тем они совершенно отличного устройства.

Много-, много неточного и поспешного в Вашей статье: это псе результат провинциальной работы, и это жаль. Между прочим, по этой работе можно ду­мать, что Вам еще многое следовало бы дополнить и у удыхе. А хотелось бы, чтобы эта работа (об удыхэ) вышла образцовой. Тяжело мне огорчать Вас своим отзывом, но думаю, что для Вас полезно выслушать искренний голос весьма расположенного человека» |Л1'(), ф. ВКЛ, он. 3, № 81, л. Г) 6; 335, с. 69—70].

Тем не менее, несмотря па частные ошибки, Арсень­ев пришел к правильному выводу о разделении оро­чей и удэгейцев на две самостоятельные народности, родственные между собой. Однако и в последующие годы укоренившийся взгляд на удэгейцев как на часть орочей имел место в высказываниях некоторых ученых (С. К. Патканов [269], Л. Я. Штернберг [367]), в кол­лективной работе «Материалы по туземному вопросу на Дальнем Востоке» [229] и в некоторых этнокарто-графических работах. Комиссия по изучению племенно­го состава населения СССР и сопредельных стран Ака­демии наук СССР в 20-х годах приступила к состав­лению этнографической карты Сибири. К работе над ней кроме виднейших специалистов-этнографон

B. Г. Богораза, Б. Я. Владимирцова, С. К. Паткапона,

C. И. Руденко, Л. Я- Штернберга и др. был привлечен и В. К. Арсеньев, получивший экземпляр карты для проверки и, если понадобится, корректировки.

В письме в КИПС от 22 июня 1925 г. Арсеньев, отметив неправильности в показе на карте расселения нанайцев,, эвенков и некоторых других народностей, писал: «Прилагаю при этом схему Уссурийского края, Амгунского и Удского района и восточной части Амур­ской области. Из этой схемы видно, что значительные поправки мною внесены в Уссурийском крае и частью

229

в Амурской области» [ЛОА, ф. 135, оп. 2, № 30, л. 1]. К письму была приложена выписка из его доклада «Этнологические проблемы...», в которой показаны раз­личия между орочами и удэгейцами. «Мое мнение, эти два народа ошибочно объединены под одним названи­ем. Пора эту ошибку исправить»,-—писал он в том же письме. Примечание—автограф Арсеньева—к выпис­ке из доклада содержит указание на неправомерность названия «тазы, или удихэ», данного удэгейцам С. Н. Браиловсмим. «Такого созвучия „уди" вовсе нет в маньчжурском наречии — это противоречит звукосоче­танию языка»,— заключает Владимир Клавдиевич. Мнение Арсеньева, по-видимому, не встретило возра­жений, так как именно с этого времени термин «удэ­гейцы» прочно вошел в научную литературу и стал общепринятым называнием этой народности.

Работа над монографией об удэгейцах вследствие различных обстоятельств откладывалась из года в год. Во всяком случае, в 1916 г., как это видно из письма Арсеньева Штернбергу, к работе над монографией он еще не приступал [104, с. 226J. В следующем, 1917 г. изменений к лучшему в этом отношении не произо­шло. В конце 1917 — начале 1918 г. последовала экспе­диция в горную область Яи-де-Янге и к западным исто­кам реки Амгуни, а в июле — октябре 1918 г.— на Кам­чатку.

С 1918 по декабрь 1921 г. в письмах и других материалах Арсеньева сведений о работе над моногра­фией об удэгейцах не встречается. И только в автобио­графической заметке, датированной 16 декабря 1921 г., монография под впервые употребленным названием — «Страна Удэхе»— указана в числе обрабатываемых материалов [ГАПК, ф. 117, оп. 5, № 7, л. 4]. А через год в письме от 20 декабря 1922 г. Ольденбургу Ар­сеньев сообщал, что 'имеет «оригинальные и интерес­ные материалы» и хотел бы написать две работы: «Страна Удэхе» и «Памятники старины в Уссурийском крае», но для этого ему еще раз надо побывать у удэ­гейцев, чтобы продолжить работы по фольклору и выяснить некоторые неточности в своих записях (днев­никах), после чего он «с легкой душой взялся бы за перо», почему и просит, если представится возмож­ность, устроить ему «'полугодовые экспедиции в Уссу­рийский край» [АВ ИВ, р. 2, оп. 3, № 27, л. 1—2]. С аналогичной просьбой Арсеньев обращался /и к

207

П. Л. Комарову в Географическое общество 25 декабря1922 г. Г104, с. 241].

Из писем Арсеньева Штернбергу от 12 декабря 1923 г. [ЛОА, ф. 282, оп. 2, № 20, л. 16—17 об.] и от 20 октября 1925 г. [104, с. 229—230] видно, что если он и работал в этот период над материалами к моно­графии, то только урывками, так как был загружен служебными и общественными делами. Главное же, что ему мешало приступить к монографии,— это чрез­вычайная добросовестность и требовательность к себе: оп считал, что без еще одной экспедиции не имеет права публиковать эту работу.

Изыскивая все возможные средства для завершения «Страны Удэхе», Арсеньев в 1925 г. во время своего пребывания в Ленинграде по случаю празднования 200-летнего юбилея Академии наук решился было при-пять предложение Музея антропологии и этнографии АН СССР стать его сотрудником. На заседании совета МЛЭ 2 октября 1925 г. было постановлено избрать Лрстиьенп кандидатом на должность научного сотруд­ника 1-го разряда [ЛОА, ф. 142, on. 1 (1925), № 1, л. 71]. Но, узнав об этом и выразив признательность, Арсеньев сообщил о необходимости «на некоторое вре­мя остаться на Дальнем Востоке». Согласно новому его заявлению о том, что он и к 1 ноября явиться к месту работы не может, Правлению Академии наук пришлось исключить его из описка научных сотрудников [ЛОА, ф. 142, on. 1 (1925), № 1, л. 396, 412]. «Мне еще рано садиться в музей,—пояснил В. К. Арсеньев М. К. Аза-довскому в письме от 21 ноября 1926 г. мотив своего решения остаться на Дальнем Востоке.— В Академию наук для работы в музее я решил не ехать» [104, с. 233].

Действительно, после восстановления Советской власти на Дальнем Востоке Арсеньев был привлечен к большой практической работе тго социалистическому строительству и отдавал ей все свои знания, опыт и энергию. Практическая деятельность захватила Ар­сеньева, важность и значение ее были для него очевид­ны. Времени на научно-исследовательскую деятель­ность оставалось очень мало, если к тому же учесть, что в эти годы он преподавал в Дальневосточном уни­верситете, печатал книгу «Дерсу Узала» (1923) и ряд статей о пушном промысле на Дальнем Востоке. Мысль 9 [QM, НТ9 он не успеет довести до конца свою исследо-

231

вательекую работу по этнографии, постоянно тревожи­ла его, не давала 'покоя.

В это же время Арсеньев включился в работу, свя­занную с подготовкой к Всесоюзной переписи' населе­ния 1926 г., надеялся сам поработать на местах в каче­стве регистратора, чтобы попутно 'восполнить пробелы, которые он находил в своих этнографических материа­лах, что частично осуществилось. В конце 1925—нача­ле 1926 г. Арсеньев усиленно занялся обработкой этно­графических материалов по своим дневникам, так как имел непосредственное задание от Комиссии по подго­товке переписи коренного населения Дальнего Восто-' ка «дать регистраторам указания... дабы получить со­бранные по однородным признакам цифры и тем са­мым выяснить наличность удэхе» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 40, листы не нумерованы], обычно смешиваемых с орочами и тазами. Он пишет две небольшие работы об удэгейцах. Первая— статья «Тазы и удэхе» [81] — предназначалась в помощь регистраторам переписи, вторая — брошюра «Лесные люди — удэхейцы» [79] — представляла серьезную попытку хотя бы кратко обоб­щить собранный материал. В предисловии к этой ра­боте автор писал: «Настоящая брошюра есть краткое и популярное изложение большого труда „Страна Удэхе", над которым автор работает более 25 лет' и к изданию «оторого он намерен приступить в ближай­шем будущем» [79, с. 3—4]. Там же указано, что мо­нография планируется в двух томах, причем во втором томе будут даны фольклор, грамматика и словарь. Такое заявление можно понимать двояко: либо у авто­ра уже была готова или почти готова рукопись труда «Страна Удэхе» и он намерен в ближайшее будущем ее издать, либо он имел в виду большой, собранный за 25 лет своей работы в крае подготовительный материал к монографии в виде экспедиционных дневников, карт, фотографий, словаря, изданных и неизданных своих работ, которые считал лишь подготовительным мате­риалам к основному труду, и намеревался в скором времени все это обработать и издать. Вероятнее все-таки второе.

Несмотря на небольшой объем, работа «Лесные лю­ди — удэхейцы» содержит ценный фактический матери­ал, изложенный в трех разделах: «Внешний быт удэ-хейцев», «Общественный строй» и «Миросозерцание», Арсеньев достаточно обстоятельно показал дореволю

232

ционный уклад Жизнй «лесных людей», их нравы, обы­чаи и верования; что же касается выводов и обобще­ний, то их в книге мало, да и те нечетки. Очевидно, fiii[op имел в виду в дальнейшем развить свои мысли i[ капитальном труде. Читатель не найдет здесь и све­дений о начавшейся уже тогда коренной ломке в со­циальном положении и быту удэгейцев, о чем сам ав­тор предупреждает в предисловии, так как к этому промоин ему еще не удалось посетить их. В работе бы­ли отмочены некоторые изменения в расселении и заня­тиях удэгейцев в дореволюционный период. Раньше, указывает автор, удэгейцы жили в южной и прибреж­ной частях Уссурийского края, потом были оттеснены н центральные районы Сихотэ-Алиня; основными их занятиями были рыболовство и охота на мясного зве­ря, а позднее стала развиваться охота на пушного зверя.

Хотя работа содержит отдельные противоречивые суждения (например, о существовании у удэгейцев родимой собственности на рыболовные и охотничьи угодья), том не менее она была встречена очень хоро­ши и ученом мире, о чем свидетельствуют рецензии П. Н. Козьмина [189], Н. В. Здобнова [164] и Л. Я. Штернберга [366] и обращение к ней как к цен­ному источнику крупнейших советских этнографов — Д. К. Зеленина, Е. Г. Катарова и др.

Вскоре Лрсспьеву все же представилась возмож­ность побывать у удэгейцев. В 1926 и 1927 гг. он осу­ществляет две крупные экспедиции по поручению Дальневосточного районного переселенческого управ­ления: в Анюйский район и по маршруту Советская Гавань — Хабаровск. На Анюе путешественник собрал огромный этнографический и фольклорный материал, произвел посемейную перепись удэгейцев в населенных пунктах Ачжу, Колдок, Тормаеунь, Сира и Какасе.

Перед экспедицией 1927 г. была поставлена кон­кретная задача—выяснить ряд вопросов по этногра­фии удэгейцев: о принципах родового строя, о суде, браке, рождении ребенка, о погребении, о собственных именах, игрушках, праздниках, расписках, таежных знаках, календаре, о зодиаке, шаманстве, камлании, об отдельных еэвэнах (духи), о духе жилища, об апока­липсических цифрах 3 и 7, о растениях, о старшинстве птиц, рыб и насекомых, об орнаменте, о сказках и сказаниях (о происхождении кабана, о Монтоли, о

233

Кагэни). В путёвых Дневниках 192? г. содержится от­веты почти на все эти вопросы.

Экспедиция 1927 г., описанная в книге «Сквозь тайгу» [94], частично повторила маршрут путешествия 1909 г. в северной части Приморья, поэтому путешест­венник 'имел возможность наблюдать и те перемены в жизни (коренных народностей края, которые произо­шли за советский период. Помимо исполнения чисто служебных заданий и в той и в другой экспедициях Арсеньев «в часы досуга на биваках и в ненастные дни вел свои работы по этнографии», а также сумел пол­ностью проверить и исправить «большой словарь удэхе, параллельно собранный на Бикине, Анюе и Самарги» [АИЭ, ф. 8, оп. 6, № 22, листы не нумерованы; 133, с. 173—178]. Все-таки и после этих экспедиций он счи­тал, 4[q остались «места (и записи), требующие про­верки, места неясные: тут надо доделать, там еще раз опросить, в другом месте кое-что дополнить и т. д.» [АИЭ, ф. 8, оп. 6, № 22, листы не нумерованы]. Одним словом, сбор материалов для монографии, по мнению ее автора, юсе еще не был закончен.

В эти же два года Арсеньев составлял отчет об экс­педиции 1926 г., вычерчивал карты маршрутов, писал работы: «Быт и характер народностей Дальневосточно­го «рая», «Ледниковый период и первобытное населе­ние Восточной Сибири» (обе работы были завершены к маю 1927 г., но первая, в соавторстве с Е. И. Тито­вым, опубликована в 1928 г., вторая — в 1929 г.), а так­же ряд статей и докладов по вопросам районирования и хозяйственного освоения Дальнего Востока, о населе­нии края .как производительном факторе, о морских промыслах (всего напечатано в эти два года восемь статей и докладов). Кроме того, Арсеньев начал работу над книгами «В горах Сихотэ-Алиня» и «Сквозь тай­гу», опубликовал сокращенное издание двух книг («По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала») под общим названием «В дебрях Уссурийского края» и предпола­гал написать к осени 1927 г. довольно большую работу (60 с.) — «Передвижение народов на востоке Азии в древнейшие времена» (не была опубликована, место­нахождение рукописи неизвестно). Если из этих двух лет вычесть время, затраченное на экспедиции, на пе­дагогическую, организационную и общественно-админи­стративную работу, на поездку ш Японию в октябре — ноябре 1927 г., на ведение огромной служебной и лич­

207

ной переписки, которая сама по себе тоже является ли­тературным трудом, то получится такой итог, который прял ли позволит предположить, что у Арсеньева для работы над монографией об удэгейцах оставалось хоть какое-то реальное время.

I) последующие три года Арсеньева еще больше in хлестнул м общественно-административная деятель­ное п., (В 1928 г. он был избран действительным чле­ном Дальневосточного краевого научно-исследователь-емно институтп, зачислен на должность специалиста по обработке географических и картографических ма-черналоп Приморской экспедиции Дальневосточного районного переселенческого управления и научного сотрудника Этнологической секции Тихоокеанского ко­митета АН СССР. Кроме того, он возобновил препода -пательскую деятельность в Дальневосточном универси­тете, прерванную в 1923 г. В эти же годы он состоял членом Владивостокского окрисполкома и горсовета.)

К 1928 г. популярность Арсеньева как исследовате-лл и писатели стала огромной, а после знаменитого письма А. М. Горького от 24 января 1928 г. [146] про­должала сопутствовать ему, все расширяясь день ото дня, до конца жизни.

Советские и зарубежные издательства предлагали заключение договоров об издании и переиздании его книг, очерков, статей, в том числе намечалось издание собрания сочинений. Советские энциклопедии заказы­вали ему этнографические и краеведческие статьи. Для Сибирской Советской Энциклопедии им были подготовлены статьи «Женьшеневый промысел», «Япон­ская циновка», «Спальный мешок», «Полог или опаль­ная палатка», «Саке», «Опиум», «Татуировка» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 53]; для Дальневосточной Советской Энциклопедии—статьи главным образом о местных народностях и археологических памятниках Дальнего Востока [ГАХК, ф. Р-537, on. 1, № 122, л. 8, № 123, л. 20а]. Направленная из Москвы экспедиция «Совки-но» снимала под его руководством первые советские этногр а ф ические фильмы на Дальнем Востоке6.

6 С кинематографистами Арсеньев начал работать еще в дорево­люционное время. Летом 1914 г. он участвовал в составлении про­граммы съемок наиболее интересных видов Приамурского края и консультировал приехавшего в Хабаровск из Москвы оператора Бре-мера, работавшего на фабрике кинематографических лент А. А. Хан-жонкова ([396, 22.06.1914]. В 1928 г. Арсеньев консультировал съемки советских фильмов «Лесные люди» («Уда») в «По дебрям Уссурий-

235

В. К. Арсеньев со своими братьями Анатолием и Александром (1928 г., Владивосток)

Страстный популяризатор знаний о Дальневосточном крае, Арсеньев готов был поддержать любое начина­ние в этом плане, несмотря на свою занятость. Но все это отвлекало его от большой итоговой работы — монографии об удэгейцах.

Из докладной записки Арсеньева на имя заведую­щего Дальневосточным районным переселенческим управлением от 18 ноября 1927 г. узнаем, что работа над монографией все же планируется им на 1929 г. «Я должен к 1 февраля 1928 г. сдать отчет об экспеди­ции по маршруту Советская Гавань — Хабаровск,— говорится в докладной,— затем с 1 февраля 1928 г. я хотел бы засесть за обработку своих научных мате­риалов и к 1 февраля 1929 г. приготовить к изданию: 1. Физжсо-географическое описание северной части Уссурийского края с особой главой, посвященной воп­росам колонизации. 2. Все свои маршруты через Сихо-тэ-Алинь к северу от pp. Хор и Самарги в масштабе два километра в дюйме. 3. „Путешествие на Камчатку

ского края», в 1929—1930 гг.— «Тумгу» и «Оленные всадники». Эти фильмы вызвали огромный интерес как в Советском Союзе, так и за рубежом [114; 289, с. 56; 342, с. 119—121; 378а, с. 802—805; 388, 5.01.1929]. Подробно о создании названных фильмов рассказывали а своих работах А, А. Литвинов и В, А- Шнейдеров, (218; Ш\

236

в 1918, 1922 н 1923 гг." с уклоном статистико-экономи-, ческим 'и колонизационным. Есл!и обстоятельства сло­жится благоприятно, то после этих работ я намерен н.чдать: 1) „Страна Удэхе" — опыт этнографического исследования...» [ЦГА РСФСР ДВ, ф. р.-2413, оп. 7, Mi 7Н9, л. 319]. Слово «издать», заметим, отнюдь не 1М11ИЧИГГ, что работа уже готова. В той же докладной шшске и число подготавливавшихся им работ на бо­лее (И /(«ленный срок снова упоминается «Страна Удэ­хе» после книги «В горах Сихотэ-Алиня». Это под-гиерждпет, что работа над монографией об удэгейцах стояла и центре внимания путешественника.

Однако подорванное трудностями путешествий здо­ровье Арсеньева начало сдавать, и в августе 1928 г. ому пришлась поехать в санаторий на Кавказ, и только 29 октября он возвратился во Владивосток. По всей вероятности, именно в это время Арсеньев, отдохнув­ший физически и морально, начал трудиться непосред­ственно над рукописью «Страны Удэхе». В письме от 8 декабря 1928 г. он сообщил Н. В. Кюнеру: «Все мои предшествовавшие работы и статьи являются не более как подготовительными материалами для основной мо­ей работы „Страна Удэхе". Эта монография — цель моей жизни. Если бы мне не удалось ее издать, я счел бы это большой личной катастрофой. За 27 лет мне удилось собрать такие материалы, которые'уже вновь собрать не удастся... Итак, заканчиваю сбор своих ма­териалов, сверяю свои записи, проверяю словари, си­стематизирую и... пишу. Работа эта меня очень увле­кает» [АИЭ, ф. 8, оп. 6, № 22, листы не нумерованы]. Озабочивал только выбор редактора, так как согласив­шийся редактировать эту работу Л. Я. Штернберг умер. Арсеньев тяжело переживал его смерть. «По его указаниям и 'под его руководством я готовил к печати свою большую работу „Страна Удэхе", которую пред­полагал выпустить в свет под его редакцией...—гово­рил путешественник на общем собрании членов Влади­востокского отдела Географического общества 19 мая 1928 г., посвященном памяти Л. Я- Штернберга.—Вот почему для меня лично смерть Льва Яковлевича осо­бенно чувствительна. Свою работу „Страна Удэхе" я намерен посвятить памяти Л. Я. Штернберга» [ЛОА, ф. 282, on. 1, № 110, л. 20—28; 89]. Влияние Штернбер­га на этнографическую работу Арсеньева последний отмечал и в газетных статьях [88, 89], и в письмах

207

В. К. Арсеньев, художник С. И. Яковлев, писатель Т. М. Борисов (1920-е годы, Владивосток)

[104, с. 237]. Вопрос о новом редакторе так и остался нерешенным.

Свидетельств о том, как и сколько времени продол­жалась работа над монографией, пока не найдено, но можно с уверенностью оказать, что намерение В. К. Ар­сеньева направить свою деятельность только в русло этнографии не осуществилось. Не мог он стоять в сто­роне от жизни, скрываясь в тиши кабинета в то вре­мя, когда его знания нужны были людям непосредст­венно для практической работы в стране, вступившей на путь социалистического развития народного хо­зяйства. В 1930 г. Арсеньеву было доверено кроме прежних - многочисленных обязанностей руководство одновременно четырьмя экспедициями «то обследова­нию таежных районов в направлении проектируемых железных дорог» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 40, листы не нумерованы].

По-видимому, работа над монографией в какой-то мере продолжалась до последних дней жизни путешест­венника, но вряд ли могла быть завершена. В письме Ф. Ф. Аристову от 27 июня 1930 г. он писал: «Если я проживу еще несколько лет и если я закончу три науч­ных труда: 1) Страна Удэхе 2) Древности Уссурийско

238

­го края и 3) Теория и практика путешественника, я не буду жалеть жизнь, не буду цепляться за нее» [ЦГАЛИ, ф. 196, on. 1, № 8, л. 1—2].

19 июля 1930 г. Арсеньев выехал в низовья Амура для инспектирования экспедиционных отрядов, там простудился и вернулся во Владивосток 26 августа 1930 г. Несмотря на болезнь (крупозное воспаление легких), он был полон творческих планов, как это вид­но из его переписки с издательствами и из письма директору Дальневосточного краевого научно-исследо­вательского института, в котором он писал «е ранее 26 августа 1930 г. (т. е. за неделю до смерти): «В де­кабре сего года я кончаю работы по обследованию таежных районов в направлении новых железных до­рог и весь будущий, 1931 год намерен посвятить исклю­чительно этнографической работе по составлению сло­варя и грамматики туземной народности удэхе. В план моих работ входят записи на их родном языке. Работу wry я веду уже более 25 лет, что отмечено в записках Ампдемии наук СССР „Русские научные исследования. Этнография. 1926 г."7. Перед тем как приступить к окончательной обработке материалов, мне надо еще один раз съездить к удэхе и на местах проверить свои записи за прежние годы. Я должен посетить туземцев на pp. Самарги, Имане, Хоре, Анюе и Хунгари. Прошу ДВ краевой 'научно-исследовательский институт ассиг­новать мне на эту поездку 2000 рублей. В начале 1932 года мои рукописи объемом в 20 печатных листов бу­дут набраны на пишущей машинке. Вместе с тем я намерен обратиться к профеосорам-маньчжуроведам П. П. Шмидту и А. В. Гребенщикову с просьбой их про­редактировать. В. Арсеньев» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 40, листы не нумерованы].

Материалы для словаря и грамматики удэгейского языка, по свидетельству самого Арсеньева, занимали .в его монографии только 15%, остальные 85% падали «а этнографический материал [ЛОА, ф. 208, оп. 3, № 20, л. 12—13]. Словарь и грамматика вместе с фоль­клорными материалами должны были войти во второй том «Страны Удэхе». Возникает вопрос: почему же Ар­сеньев в письме к директору ДВКНИИ говорит лишь

т Имеется в виду сб. «Тихий океан. Русские научные исследова­ния» [366, с, 159].

239

о намерении подготовить к печати языковые материалы и совершенно не упоминает о первой, историко-этно-графической, части монографии? На этот вопрос мож­но ответить только предположительно. Возможно, пер­вую часть монографии автор считал в стадии предва­рительной готовности. Она, вероятно, представляла со­бой преимущественно многочисленные машинописные выписки из его полевых дневников, предварительно си­стематизированные им в соответствии с общим планом построения монографии. Возможно, эта машинописная рукопись была напечатана не в одном, а в двух-трех экземплярах, один из которых Арсеньев во время своей болезни, оказавшейся смертельной, мог передать (или дать согласие на передачу) уезжавшему на жительство в Германию морскому врачу, известному деятелю ОИАК, натуралисту Федору (Фридриху) Альбертовичу Дербеку8 для опубликования, по примеру других своих книг, ранее изданных там же на немецком языке. Дру­гой экземпляр этой машинописной рукописи (может быть, это была ныне затерянная папка № 64) остался в его домашнем архиве и вместе с прочими материала­ми в конце 30-х годов поступил на хранение в Примор­ский филиал Географического общества. Однако все это только предположения. В фонде Арсеньева рукопи­сей, относящихся к монографии «Страна Удэхе», нет [332, с. 68—73]. Сохранилось только восемь узких по­лосок бумаги (размером 8x8,5 и 8,5x21 см), на кото­рых имеется набросок рукою Арсеньева то ли оглавле­ния, то ли плана работы (без названия) об удэгейцах. Всего перечислено 11 разделов или глав («Обычаи и обряды», «Сказми и сказания», «Быт ;и правы», «Про­мыслы и инструменты», «Общие» (?), «Рождение де­тей», «Зодиак и миросозерцание», «Физический тип и характер», «Шаманство», «Погребение», «Одежда,

8 Есть основания предполагать, что именно Ф. А. Дербек опубли­ковал в 1956 г. в г. Дармштадте (ФРГ) монографию на немецком языке «Лесные люди удэхе. Исследовательские путешествия в райо­нах Амура и Уссури» под прозрачным псевдонимом «Фридрих Аль берт». Была ли использована им какая-либо часть рукописи Арсень­ева «Страна Удэхе», Фридрих Альберт не указывает. В предисловии к своей монографии он говорит, что решил восстановить в целостном виде устные и опубликованные рообщения своего друга В. К. Арсень­ева, умершего у него на руках (см. [373, с. 7—8]). Поэтому предпо­ложение о передаче рукописи «Страна Удэхе» Ф. А. Дербеку остает­ся лишь предположением.

207

украшение, игры»), причем многие разделы разбиты на ряд подразделов. Так, раздел «Сказки и сказания» содержит 16 подразделов: «1) Сказание о Сангасу. 2) Сказание об Онку. 3) Как рассказываются сказки. 4) Происхождение удэхе. 5) Легенда о тигре. 6) Ска­зание о кабане. 7) Язык сказок. 8) Сказка о Сендуня и Бшо. 9) То же о Кагени. 10) О болотной кочке. 11) Живой мох на дереве. 12) Красные волки Нэгуй. 13) Злой дух Богдыхе. 14) Пещеры Какзаму. 15) Про­исхождение удэхе от медведя. 16) Сказание о мысах» подразделы под № 5, 6, 7, 10, 12, 13, 15 зачеркнуты) АГО, ф. ВКА, on. 1, № 51, л. 1—8]. Следует отме­тить, что часть этих листков имеет авторскую пагина­цию (

По некоторым учетным документам фонда В. К. Ар­сеньева, в частности по «Списку рукописей, дневников, географических карт и других материалов В. К. Ар-ач1ьева» (1938) и по «Инвентарной книге Приморского филиала ГО СССР» (в записи за 1946 г.), видно, что в составе фонда Арсеньева имелась папка № 64, оза­главленная «Удэхейцы. Заметки. Машинописная руко­пись, 194 листа» [АГО, ф. ВКА, оп. 2, № 28, л. 1, № 32, л. 2]. Возможно, это и была вышеупомянутая первая часть рукописи (или черновика) «Страны Удэ­хе». Но после 1946 г. папка № 64 из фонда исчезла. О ее дальнейшей судьбе сведений не имеется. И все же труд Арсеньева над монографией нельзя считать без­возвратно утраченным: во-первых, поиски рукописи продолжаются и могут дать положительный результат, во-вторых, фактическая основа «Страны Удэхе» сохра­нилась в экспедиционных дневниках путешественника и в его словарях удэгейского языка [АГО, ф. ВКА, on. 1, № 1—3, 5—8, 10—12, 27—30, 32, 37—39], а некоторые положения даны им в ряде опубликованных работ. Эти ценнейшие материалы убеждают в том, что моно­графия, будь она завершена, оправдала бы надежды Арсеньева. Многое из того, что удалось ему наблюдать и зафиксировать, навсегда ушло в прошлое; в этом от­

241

лошенйй, hb-йиДимому, Монография действительно не имела бы себе равных, так как не было ни одного другого исследователя, который бы так же, как Влади­мир Клавдиевич, изучал удэгейцев в такой непосредст­венной близости и на протяжении столь длительного времени, причем в тот период, когда общий уклад их жизни, обычаи, верования еще не подверглись большим изменениям.

Не исключено, что когда-нибудь монография «Стра­на Удэхе» будет обнаружена и займет в науке надле­жащее место. Тогда-то появится возможность дать исчерпывающую оценку этнографической деятельности Арсеньева. При отсутствии главного этнографического труда ученого попытаемся все же выяснить, в чем за­ключается основное отличие исследований Арсеньева от работ его''предшественников, что нового внес он в изу­чение удэгейцев.

До Арсеньева изучением удэгейцев основательно за­нимались только два исследователя: И. П. Надаров и С. Н. Браиловсмий, хотя и они в этом отношении не был» первыми. Русские землепроходцы XVII в., участ­ники экспедиции Г. И. Невельского, М. И. Венюков, Н. М. Пржевальский, Палладий, Л. И. Шренк и многие другие исследователи оставили весьма ценные, но в большинстве случаев отрывочные сведения о корен­ных дальневосточных народностях (в том числе и об удэгейцах), но из-за недостаточно четкого употребле­ния ими этнонимов зачастую бывает трудно понять, какую народность конкретно имели в виду авторы. Под названием орочей они обычно описывали орочей вкупе с удэгейцами, иногда только орочей и совсем редко — только удэгейцев. Разобраться в вопросах расселения удэгейцев и орочей, в численности тех и других в от­дельности, а тем более уяснить конкретные различия в их материальной и духовной культуре по трудам этих авторов — задача не простая, а подчас и вовсе не раз­решимая.

Только сведения И. П. Надарова (благодаря точно указанному району его исследований) и С. Н. Браи-ловского (впервые четко отграничившего удэгейцев от орочей) можно с большей долей уверенности отнести к удэгейцам [243, с. 1—2; 123, с. 129—216, 323—433]. Однако первый автор все-таки называет их «орочами» и «ороченами» и не дифференцирует от настоящих оро­чей, а второй — называет «тазами или удихе», неправо­

207

мерно объединяя тех и других9. Таким образом, Ар-сеньев первым из исследователей установил истинное самоназвание удэгейцев, ставшее общепринятым, и изучал собственно удэгейцев, отграничив их и от та­зов, и от орочей. Одновременно с В. К. Арсеньевым изу­чением экономического и правового положения местных народностей, представляющего и этнографический ин­терес, занимались представители царской администра­ции на Дальнем Востоке (П. Ф. Унтербергер, В. В. Солярский и др.) с целью ускорить освоение земель этого края [340; 341; 326 и др.]. Но в их солидных трудах мнториалов об удэгейцах мало.

Надарови Браиловский изучали удэгейцев в тече­ние «грнниченного отрезка времени (соответственно и 1882—1883 и 1896—1897 гг.) и лично обследовали да­леко не всю территорию их обитания. Первый прошел долины рек Имама, Бикина, Вака, Улахе, Даубихе н IHH3 р. и рек Уссури, Сувгачи, Кии, Хора в 1883 г. Второй посетил долины рек Малой и Большой Судзухе, С.учннй m 1890 г. и побережье Татарского пролива от Илнднмстокв до р. Копи в 1897 г. Как видим, оба не ледошателя не были ни на побережье севернее р. Ко­пи, ни в Центральном Оихотэ-Алине; Надаров вообще Hi обследовал морского побережья, а Браиловский — западной границы расселения удэгейцев.

Арсеньев же покрыл густой сетью своих маршрутов почти весь Уссурийский край и особенно старался обращать внимание на районы, которые до него никто не исследовал, т. е. практически сумел охватить всю территорию обитания удэгейцев. Кроме того, исследова­ния Арсеньева, длившиеся много лет, хронологически продолжили наблюдения Надарова и Браиловского и стали важным этапом в изучении удэгейцев. Ему дове­лось наблюдать дальнейшую стадию разложения родо­вого строя, а затем и начальный процесс коренного пе­реустройства жизни местных народностей в связи с переходом их к социализму, минуя капиталистическую фазу развития. И не только наблюдать, но и принимать в этом процессе непосредственное участие, о чем по­дробнее будет сказано ниже. Вообще этнографические исследования Арсеньева, постоянно жившего и рабо-

9 Историография по изучению народностей Дальнего Востока подробно разработана в трудах В. А. Горцевской [146], А. В. Смо­ляк (323], Ю. А. Сема [314] и др. Автор данной работы исходит из общеизвестных и доказанных положений.

243

тавшего на Дальнем Востоке, имели непосредственную связь с практическими задачами охраны внешней без­опасности края и переселенческой политики. И в том, и в другом случае необходимо было знание населения края, условий его жизни, занятий, быта и т. п. В пос­лереволюционный период Арсеньев связывал свою этно­графическую работу с задачами советского строитель­ства, изучения и использования производительных сил Дальневосточного края Г80, с. 50—77].

Хотя в монографии Браиловского об удэгейцах та­кие .вопросы, как этногенез, материальная культура, религиозные верования, не получили достаточно полно­го освещения, все же она довольно обстоятельна и име­ет характер завершенного труда10. Арсеньев же, гото­вя большой труд «Страна Удэхе», в остальных своих работах, которые считал лишь подготовительными мате­риалами к ней, во 'избежание 'повторений опускал этно­графические обобщения и ограничивался только изло­жением предварительных результатов. Все теоретиче­ские рассуждения и выводы должны были войти в его монографию. Известная противоречивость в освещении и толковании отдельных фактов в разных его работах свидетельствует о том, что по мере накопления им зна­ний об удэгейцах для него становилось неизбежным подчас иное, противоположное прежнему, осмысление того или иного факта или явления, что вполне законо­мерно: ведь ученый не стоял на месте, а постоянно на­ходился в напряженном научном поиске, настойчиво

10 На основании отзыва А. Н. Харузина и Ф. И. Щербатского монография С. Н. Браиловского была удостоена малой золотой ме­дали Отделения этнографии РГО (см. [262, с. 37—40]). Авторы отзы­ва, отметив достоинства этого труда, указали и на его слабые сто­роны, в частности на незнание Браиловским языка удэгейцев. Своего рода отзывом можно считать и письмо Б. О. Пилсудского от 25 ок­тября 1902 г., напечатанное в газете «Дальний Восток» 1 декабря 1902 г.: «Читая на днях этнографическое исследование С. Н. Браи­ловского „Тазы или удихе", я был крайне удивлен, когда в конце книги в числе 8 рисунков я нашел два, которые представляют точ­ную копию моих фотографических снимков, при этом прилагаемых. Но тогда как снимки сняты мною на Сахалине и представляют гиля­ков, живущих на р. Тыми (мужчины — Нывзун 18 л., Часы 18—19 л. и женщины: Амкук—26 л. и Нинамит—16—17 л.), г. Браиловский поясняет миру, что это типы тазов, им подробно изученных (см. стр. 221: табл. IV, рис. 1; табл. V, рис. 1)... Может быть, Браилов­ский был сам введен в заблуждение кем-либо, передавшим ему мои снимки... Довольно, впрочем, мудрено исследователю небольшого племени, сделавшему перепись его населения, перепутать тазов с ги­ляками».

244

добиваясь разрешения возникавших вопросов. Но даже то, что было опубликовано Арсеньевым об удэгейцах, но многом дополняет и углубляет работы его предше-егненииков и до настоящего времени остается одним из иижисиших источников по этнографии Дальнего Восто-ин. Умение же сочетать научную достоверность с изоб-pn.[iiKviiiiiNM мастерством в этнографических описани­ях сиг пиите!' его исключительную черту. Знание им нсех дмплЫ! Лиги и жизни удэгейцев было по достоин­ству оценено многими учрчыми. М. К. Азадовский на основании печатных работ Арсеньева и длительного личного общении с ним утверждал, что его «осведом­ленность в этих вопросах была совершенно исключи­тельной и едва ли кто из лиц, занимавшихся этногра­фией Дальнего Востока, мог бы соперничать с ним в этом отношении» [34, с. 18]. Таков же и отзыв Л. Я. Штернберга: «Наиболее обстоятельно обследовал это племя (удэгейцев.— А. Т.) известный путешествен­ник по Амурскому краю и исследователь В. К. Арсень­ев, работавший над своим трудом около 25 лет. Труд этот („Страна Удэхе".— А. Т.) скоро будет опублико­ван» [366, с. 159]. А натуралист-исследователь, врач и друг В. К. Арсеньева, Ф. А. Дербек спустя четверть века после смерти путешественника писал: «Ни один автор не делал таких обширных наблюдений, как Ар­сеньев» [373, с. 7—8]. За помощью и консультациями к Арсеньеву непосредственно обращались такие видные этнографы, как Л. Я. Штернберг, В. В. Богданов, С. Ф. Ольденбург, Е. Г. Катаров, Г. О. Монзелер и др. К печатным трудам и рукописям путешественника неоднократно прибегали советские этнографы Б. А. Ва­сильев [130], В. Г. Ларькин [213], Ю. А. и Л. И. Сем [314; 315], В. С. Стариков [328] и др. В коллективном фундаментальном труде «Народы Сибири» [246] авто­рами соответствующего раздела С. В. Ивановым, А. В. Смоляк и М. Г. Левиным использованы главным образом работы Арсеньева.

Как к лучшему знатоку дальневосточных народно­стей обращались к Арсеньеву и кинематографисты, о чем уже упоминалось выше. Сохранился отзыв Музея антропологии и этнографии АН СССР об одном из фильмов. Приведем его полностью: «Картина „Удэ" — научный документ, зафиксировавший отдельные момен­ты быта с полнотой и точностью, недоступной никаким ИНЫМ средствам регистрации этнографических фактов.

245

В этом смысле фильм „Удэ", -как и всякая этнографи­ческая картина, никогда не 'потеряет своего значения для науки, тем более что научным руководителем съе­мок был В. К. Арсеньев, наш лучший знаток быта удэхе» [ЛОА, ф. 142, оп. 1(1929), № 13, л. 23—24]п.

В рамках дайной работы невозможно и нет необхо­димости останавливаться на 'подробных и точных описа­ниях Арсеньевым форм и типов семьи, общественных отношений, особенностей материальной и духовной культуры, обычаев, нравов, религиозных верований удэ­гейцев—они широко известны даже неспециалистам в силу огромной популярности его книг. Обратимся лишь к одной из самых актуальных проблем этногра­фии, занимавшей пристальное внимание Арсеньева,— к проблеме этногенеза дальневосточных народностей и к непосредственно связанным с нею его этнографиче­ским и археологическим исследованиям.

Вопросы этногенеза народов Дальнего Востока в трудах В. К. Арсеньева

В связи с проблемой происхождения народностей Приамурья и Приморья перед Арсеньевым возникла необходимость изучения истории их расселения, мигра­ций, взаимных контактов, родового состава каждой на­родности. Не менее важным было выяснение происхож­дения этнонимов, истинных самоназваний, а также на­званий каждой народности, бытующих у ее соседей. В той или иной степени все эти вопросы нашли отра­жение в этнографических исследованиях путешествен­ника, хотя специальных работ, посвященных этногенезу дальневосточных народностей и связанных с ним проб­лем, у Арсеньева нет.

Уже в первой его научной работе, «Кратком военно-географическом и военно-статистическом очерке Уссу­рийского края» [53], в главе, посвященной населению, даны статистические сведения по состоянию на 1906— 1910 гг. о численности и расселении удэгейцев и оро­чей (в