Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Нервная клетка (нейрон) — это структурно-функциональная единица нервной ткани. Выделяют тело (сому) нейрона и его отростки. Отростки нейрона предста...полностью>>
'Пояснительная записка'
Среди многих проблем, стоящих сегодня перед российским обществом, проблема наркомании как глобальная угроза населению страны и национальной безопаснос...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочая программа «Литературное чтение» составлена в соответствии с требованиями ФГОС НОО, на основе «Примерной программы по литературному чтению» (М....полностью>>
'Памятка'
В связи с ликвидацией существующих несанкционированных парковок автотранспортных средств, в целях достижения необходимых условий антитеррористической ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Философия морали как теоретическая дисциплина

О полной несовместимости морали с опытом

Мораль и кризис общества

Характер учения об антиномиях

Причинность, закон и свобода Этика убеждения "Старение добродетели"

Кант: философия морали par excellence

Рациональное основание морали

Подавление инстинктов как философская привычка

Протест против неправильной жизни

Апории морали как кризис индивидуализма

Теодор В. Адорно

ПРОБЛЕМЫ ФИЛОСОФИИ МОРАЛИ

Москва Издательство «Республика» 2000

Theodor W. Adomo Probleme der Moralphilosophie (1963)

Herausgegeben von Thomas Schroder. — 1. Aufl. / Theodor W. Adomo. Nachgelassene Schriften. Herausgegeben vom Theodor W. Adomo Archiv. Abteilung IV: Vorlesungen. Bd. 10. Frankfurt a. М.: Suhrkamp, 1996.

Перевод с немецкого М. Л. ХОРЬКОВА

Die Heransgabe dieses Werkes wurde aus Mittein von Inter Nationes, Bonn, gefordert.

Издание этого произведения осуществлено при финансовом содействии Inter Nationes, Бонн.

Адорно Теодор В.

А31 Проблемы философии морали / Пер. с нем. М. Л. Хорь-кова. — М.: Республика, 2000. — 239 с. — (Б-ка этической мысли).

ISBN 5—250—02744—Χ

Издание содержит 17 лекций по философии морали, прочитанных в 1963 году выдающимся немецким философом Т. Адорно (Визенгрунд-Адорно) (1903—1969) и реконструированных по магнитофонным записям (1-е нем. изд. — 1996). Адорно считал, что философия морали как связное учение в наше время стала невозможной, и читатель в полной мере оценит парадоксальность его суждений. Большой интерес представляют проходящие через все лекции размышления о нравственной философии Канта. В переводе на русский язык книга публикуется впервые.

Для широкого круга читателей, интересующихся современными подходами к нравственной проблематике.

ISBN 5— 250—02744—Χ © Издательство "Республика", 2000

Лекция 1

7. 5. 1963

Уважаемые дамы и господа!

Как я вижу, вас немало собралось на лекцию, тема которой для молодых людей, должно быть, не представляет первостепен­ного интереса. Поэтому я ощущаю необходимость сначала объ­ясниться и одновременно извиниться перед вами, а также предо­стеречь вас от ложных ожиданий. Когда вы приходите на лекцию по философии морали к человеку, написавшему книгу о правиль­ной или, скорее, неправильной жизни1, то нетрудно предполо­жить, что вы — или, по крайней мере, многие из вас — ожидаете на этой лекции узнать что-то о том, как правильно жить, что вы, следовательно, хотели бы также непосредственно взять из этой лекции нечто и для самих себя, будь то для вашего личного или общественного существования, то есть для политической жизни, которую вы ведете. Сам вопрос о моральной2 жизни будет — по крайней мере, я на это надеюсь — поставлен в ходе этой лекции как самостоятельный вопрос. Именно он будет поставлен в фор­ме, возможна ли сегодня вообще правильная жизнь, или мы вынуждены оставаться в состоянии, которое я определил в своей книге в следующих словах: "В неправильной жизни не может быть жизни правильной"3. Впрочем, нечто подобное, как я об­наружил позднее, и даже в похожих выражениях, говорил уже Ницше4. Однако я в этой лекции не смогу вам дать что-то вроде непосредственных инструкций правильной жизни, и вам не следу­ет ожидать от меня прямой помощи для решения собственных проблем, будь то частные или политические (а политическое очень глубоко связано со сферой морали) проблемы. Философия морали — это теоретическая дисциплина, и как таковая, она всегда отличается от непосредственной моральной жизни. Кант сказал об этом даже, что для того чтобы быть порядочным, хорошим, справедливым человеком, не нужно изучать никакой философии морали5. Мне нравится по этому поводу мнение, относящееся к более позднему времени. В книге по этике Макса Шелера "Формализм в этике и материальная этика ценностей", диаметрально противоположной по своей позиции Канту, прово-

дится различие между этикой как непосредственным — как его называет Шелер, "жизненным" — мировоззрением, находящим отражение в максимах, сентенциях и пословицах, и философией морали, которая с человеческой жизнью непосредственно не свя­зана6. Проблемы, которые я здесь буду исследовать и которые в итоге войдут в сферу вашего философского образования, явля­ются, таким образом, целиком и полностью проблемами филосо­фии морали как теоретической дисциплины. И если этим я, так сказать, бросаю в вас камни, задевающие ваши головы (умы), то это все-таки лучше, нежели оставить вас в ожидании, что вы получите от меня хлеб. И если вы все же будете продолжать ожидать от меня хлеба, то, значит, брошенные камни не попали в вас или — хотелось бы надеяться — не причинили вам никакого вреда. Во всяком случае, тогда теоремы, которые вы узнаете, перестанут быть для вас ригористскими.

Когда я говорю, что камни могут в вас не попасть или что они не представляют для вас опасности, то под этими камнями я понимаю нечто определенное, что в известном смысле, возмож­но, устанавливает связь с вашими частными жизненными интере­сами. Насколько мне, с одной стороны, ясно, что подобная лекция по теории морали не сможет непосредственно помочь вам в вашем существовании, настолько мне, с другой стороны, ясно и то, что у вас есть вполне оправданный интерес узнать что-то о правильной жизни, хотя у меня и нет никакого права говорить· вам по этому поводу что-либо конкретное. А так как мне извест­но, сколь многие из вас питают ко мне большое доверие, мне меньше всего хотелось бы этим доверием злоупотребить, высту­пив — хотя бы даже во время лекций — в лживой роли гуру, этакого мудреца. Мне бы хотелось вас от этого уберечь, а кроме того, мне бы хотелось избавить и себя от недобросовестного поведения. Тем не менее, когда я с надеждой говорю, что не должна пропасть связь с вами, с вашими жизненными интере­сами, то имею в виду, что мне в этот момент хочется дать вам нечто, что еще не дано вам. Ибо насколько обоснован ваш интерес взять из лекции по философии морали что-то и для личного существования, настолько велика сегодня и опасность того, что краткие выводы из моих слов вы, может быть, станете использовать просто как практическое руководство. Философия морали действительно, и это следует сказать в самом начале, по своей сути тесно связана с практикой. Когда философские дис­циплины еще только формировались, философию морали назы­вали "практической философией", а основная работа Канта, по­священная философии морали, носит название "Критика прак­тического разума". Кстати, замечу, что понятие практического

здесь не следует путать с тем искаженным понятием, в которое оно превратилось в наши дни и которое имеют в виду, когда говорят о "практическом человеке", то есть о человеке, который знает, как половчее манипулировать вещами и как получше устроить свою жизнь. Но в философско-терминологическом смысле слова praxis и prattein восходят к греческому пониманию дела, деятельности. Точно так же и тематика практической фило­софии у Канта во второй части "Критики чистого разума" _ "Трансцендентальном учении о методе" — сформулирована в форме знаменитого и всем вам хорошо известного вопроса:

"Что мы должны делать?"7 Вопрос "Что мы должны делать?" у Канта, который, слава богу, не самый плохой свидетель по проблемам, о которых мы говорим, следует, таким образом, рассматривать как собственно сущностный вопрос философии морали и, позволю себе заметить, как решающий вопрос филосо­фии вообще. Ибо у Канта существует определенный примат практического разума над теоретическим8, и Фихте не выдвинул в этом смысле против Канта ничего нового, хотя сам он полагал иначе9. Но этот решающий вопрос философии сегодня в значи­тельной степени отодвинут на задний план. У меня постоянно возникает ощущение, что когда занимаются теоретическим ана­лизом — а теоретический анализ это всегда по сути анализ критический, — то после, как правило, спрашивают: "Да, хоро­шо, но что мы теперь должны делать?" Причем этот вопрос всегда звучит с некоторыми нотками нетерпения у говорящего:

"Да, мы долго, даже слишком долго занимались всей этой теори­ей и даже не знаем, что мы реально должны делать, но мы должны делать что-то конкретное!" Я не недооцениваю подобно­го рода мотивацию действий перед лицом того ужасного, что имело место во времена нацистов, но и сегодня в ситуации отрезанности от непосредственной активной политической прак­тики люди вынуждены задаваться вопросом: "Когда кругом воздвигнуты стены и всякое наше стремление к правильному поведению в обществе ограничено, что же в этом случае мы должны делать?" Но в действительности, чем менее осмысленной становится наша практика, тем меньше мы знаем, что нам следу­ет делать, и тем меньше мы можем поручиться за то, что есть правильная жизнь, особенно когда мы должны быть в этом уверены, чтобы как можно быстрее ухватиться за нее. Отсюда легко впасть в особого рода недоброжелательство против мыш­ления вообще, заняться своеобразным доносительством на тео­рию, откуда совсем недалеко и до доносов на интеллектуалов. Голо Манн, например, в ряде своих публикаций, одна из которых направлена против меня, бросает в адрес теоретиков, интеллекту-

алов упрек, что со всей этой теорией — он привлекает и мою работу "Теория полу образованности"10, повторяя мой вопрос:

"Что такое полуобразованность?" — что со всей этой теорией невозможно, так сказать, "ничего начать делать"". Этот упрек в "невозможности-ничего-начать-делать", это нетерпение сразу перейти к делу, усекающее теорию, несут в себе самих — телеоло­гически, — словно бы изначально присущее им тесное единство с ложной практикой, то есть с практикой, связанной с подавлени­ем, слепым исполнением чужой воли, насилием.

Уважаемые дамы и господа! Когда я, таким образом, прошу у вас известного терпения при рассмотрении вопроса о связи теории с практикой, то эта моя просьба немного потерпеть, возможно, оправдана тем, что в ситуации, подобной современ­ной, в отношении которой я не питаю никаких иллюзий и не хочу, чтобы их питали вы, все происходящее, по-видимому, связано с тем, что если кто-то желает обратиться к правильной деятель­ности, то он отказывается от каких бы то ни было размышлений:

он начинает действовать, движимый духом сопротивления, не размышляя и не думая о последствиях, и только потом смотрит, а что же из всего этого может получиться. Я бы даже сказал, что эта безоглядность, этот дух сопротивления, бунтарства пронизы­вают самую мысль, которая уже не позволяет управлять собой, чтобы служить постоянно меняющимся целям. Если вы позво­лите мне прибегнуть к языку парадоксов, то я бы сказал, что эта теоретическая безоглядность уже содержит в себе практический момент и что практика сегодня — не побоюсь сказать — в значи­тельной мере увязла в теории, то есть в сфере постоянно новых размышлений о возможностях правильной деятельности. Но и эта моя мысль будет звучать не так уж парадоксально и шоки­рующе, как это вам, возможно, покажется, если я, как бы воз­ражая самому себе, скажу, что само это мышление в конце концов является также и своеобразной формой поведения. Мыш­ление — это изначально не что иное, как форма, в рамках которой мы стремимся овладеть окружающей средой и усовер­шенствовать ее. Аналитическая психология называет эту функ­цию человеческого Я и человеческого мышления "проверкой реальности". Поэтому вполне возможно допустить, что практика в определенных ситуациях в гораздо большей степени ориентиру­ется на уже созданные структуры сознания, чем это имеет место в другое время и в других ситуациях. Во всяком случае, мне кажется, что ставить вопрос именно так, уже хорошо. Совсем не случайно, что знаменитое единство теории и практики, как оно сформулировано в марксистской философии и как оно позднее было теоретически развито Лениным, превратилось

конце концов в слепую догму "диамата", лишенную вообще какого бы то ни было теоретического смысла. Здесь в оболочке практицизма проступает как бесконечный иррационализм, так и основанная на репрессиях и подавлении человека практика. Оказавшись в таком состоянии, на первых порах достаточно просто остановиться и не слишком полагаться на знаменитое единство теории и практики как на что-то, что гарантировано и дано во всякое время. Иначе мы попадаем в ситуацию человека, которого американцы называют a joiner12, то есть человека, который должен всегда к чему-то присоединяться, всегда иметь какое-то дело, за которое он мог бы сразиться, и, окрыленный какой-нибудь вдохновенной мыслью, делать только то, что связано с каким-нибудь производством, питая иллюзию, что этим он изменяет ход вещей. Так он становится враждебен ко всем проявлениям духа, что в результате уводит его прочь от подлинного единства теории и практики.

Уважаемые дамы и господа! Мне представляется уместным, чтобы вы с самого начала убедились в том, что знаменитое высказывание Фихте "моральное понимается из самого себя"13, — если взять его безотносительно к контексту, в котором его употребил Фихте, — совершенно не имеет смысла (если ему вообще присущ какой-то собственный смысл); столь большую роль играет в данном случае историко-философский момент. Это означает, что в мире, в котором каждый ощущает себя лишь представителем вышедшего на историческую арену класса во всей конкретной реальности его идеалов, как это имело место в случае великих буржуазных мыслителей рубежа XVIII и XIX вв., подобная самоочевидность морального предстает совершен­но иначе, нежели в ситуации, в которой, помимо прочего, всякое важное дело, рождающее мысль, уже в самом себе имеет прокля­тую, роковую тенденцию, которая может мыслиться не иначе как деятельность, направленная против самой же себя, то есть против непосредственных реальных интересов человека, который ее со­вершает. Таким образом, главное, что я собираюсь вам сказать, сводится по преимуществу к тому, что мы обречены постоянно размышлять о проблемах философии морали, но не к тому, что я мог бы непосредственно назвать вам какие-нибудь нормы, ценности или определить, в чем состоит зло. Можно было бы также сказать, что сам предмет философии морали сегодня та­ков, что вопросы о нормах поведения, об отношении общего и особенного в поведении людей, о возможности воплощения блага и т. д. — все эти вопросы уже больше не воспринимаются во всей своей наивной непосредственности, будто все дело просто в плохом кормчем, как это кому-то может показаться вследствие

неправильного понимания ситуации, но что они, насколько об этих вещах вообще можно в наши дни говорить, поднимаются уже до уровня сознания. Философия морали в этом смысле означает, что проблематику категорий морали и все вопросы, связанные с поиском правильной жизни и практикой в высшем смысле этого слова, действительно необходимо осмысливать, причем без всякого страха и без каких-либо помех, вместо того чтобы верить, будто бы всю эту сферу, как сугубо практическую, было бы лучше полностью освободить от теоретических раз­мышлений. Ибо если от них в самом деле освободиться, то это в целом приведет к тому, что практику, которая в отличие от теории якобы содержит в себе нечто возвышенное и чистое, возможно будет перенимать лишь как что-то готовое, исходящее от определенных авторитарных сил, будь это народная традиция или кем-либо упорядоченное мировоззрение, а о том, что, соглас­но Канту, и представляет собой сферу правильной деятельности, именно о моменте свободы, без которого никакая правильная жизнь вообще немыслима, речи вообще уже идти не будет. Данное определение задачи всегда остающихся фрагментарными размышлений о философии морали, вроде тех, что я когда-то вам уже представлял, дается, помимо прочего, в соответствии с со­временным состоянием прогрессирующего — и хотелось бы уточнить: психоаналитического — психологического знания, ко­торое по своей сути стремится к тому, чтобы там, где существует Оно, то есть там, где царит бессознательное, темное начало, там должно быть Я; иначе говоря, там должно быть сознание. Пото­му что только через деятельность сознания, если угодно, через теорию, и возможна подлинная практика14.

Уважаемые дамы и господа! Мне бы хотелось сейчас указать вам на то — или, говоря иначе, высказать вам то, что, возможно, в вас самих в данный момент в большей или меньшей степени настоятельно требует выражения, — именно, что дело обстоит вовсе не так просто — будто для того, чтобы перейти к правиль­ной практике, необходима лишь правильная теория. Те из вас, кто был столь любезен и слушал меня внимательно, вероятно, заметили, что я ничего подобного и не говорил. Я только сказал, что в современной фазе развития общества как никогда в высшей степени и в особенной мере необходимо тесное соединение тео­ретического момента с практикой. Но, с другой стороны, необ­ходимо заметить — и, полагаю, следует специально сказать о том, что я в первую очередь выделяю здесь именно теоретичес­кий момент, — что теория и практика связаны друг с другом не в чистом виде и что они не существуют сами по себе без чего-то третьего. Скорее, если вы позволите мне слегка злоупотребить

10

заезженным оборотом, между теорией и практикой царят слож­ные, натянутые отношения. Теория, непосредственно не связан­ная с какой-либо возможной практикой — в первую очередь, это относится к искусству, связь которого с практикой крайне опос­редована и не выступает как прямая и очевидная (но тем не менее она все же есть!), — в действительности становится пустой, занятой только собой и равнодушной ко всему остальному иг­рой, или, что еще хуже, она превращается в элемент чистого образования, в мертвое знание, равнодушное к нашим живым духовным запросам и практическим интересам. Практика, в свою очередь, наоборот, — мне бы хотелось затронуть и этот вопрос, — существуя от имени своей власти над теорией лишь ради себя самой и избегая всякой мысли, опускается до простой производ­ственной деятельности. Подобная практика застывает в рамках данного. Она способна являть миру лишь людей, любящих все организовывать, которые верят в то, что если что-то правильно организовать, что-то правильно, с точки зрения его практичес­кого потребления, подать, то сразу возникнет нечто существен­ное. Эти люди даже не предаются размышлениям, не задумыва­ются над тем, а обладает ли на самом деле то, что они организу­ют, какой-либо возможностью реального существования15. Таким образом, я затронул собственно основную тему филосо­фии морали, а именно вопрос о тех нормах, которые, как учил Кант, выводятся как таковые только из чистой воли, и о тех нормах, которые в размышлениях о моральном определяют объективную возможность его осуществления, как полагал Ге­гель в пику Канту. Терминологически эта проблема обозначается через противопоставление этики убеждения и этики ответствен­ности. Думаю, в свое время мы поговорим об этом подробнее16.

Но при всем описанном положении дел, при том, что две отдельные дисциплины — теория и практика — не могут сущест­вовать друг без друга, потому что они, в конце концов, проис­текают из единства жизни, практика, тем не менее требует особо­го момента (и это положение я считаю особенно важным, потому что для определения морального оно, по моему мнению, являет­ся фундаментальным), который не восходит непосредственно к теории, который трудно определить и для которого, вероятно, лучше всего подходит понятие "спонтанность" (Spontaneitat), выражающее непосредственную деятельную реакцию человека в определенных ситуациях. Там, где этот момент не представлен (можно также сказать, там, где теория, в конце концов, ничего не желает), там никакая подлинная практика невозможна. Поэтому для создания теории морального существенно необходимо также ограничить в этом пункте притязания самой теории; иными

11

словами, показать, что к сфере морального действия относится также и то, что еще не оформлено в виде мыслей и что, с другой стороны, не позволяет себя абсолютизировать, не позволяет вести себя так, словно бы абсолют непосредственно присутствует в жизни, но что тем не менее обязательно находится в некоторой связи с теорией, если не хочет превратиться в полную глупость. Уважаемые дамы и господа! Точно определить момент, о кото­ром сейчас идет речь, чрезвычайно трудно, и не случайно, что это именно момент морального, точнее, необходимо подлежащий теоретическому осмыслению момент в моральном, которое на самом деле атеоретично: как только его начинают пытаться выразить теоретически, сразу возникает элемент абсурда. Од­нако, как мне кажется, ключевое слово этого исследования уже было произнесено, когда я говорил о понятии "сопротивление", о котором я, помимо всего остального, думаю, что в нем кроется большой теоретический потенциал. Поскольку о том, что сегодня должно что-то делать, мнение всех людей едино, то главное, о чем действительно следует подумать, по-видимому, заключает­ся в том, что, когда кто-либо в такой ситуации не хочет дей­ствовать или перед тем как начать действовать сперва удаляется на почтительное расстояние от господствующей связи с практи­кой, он на самом деле задумывается над чем-то существенно важным. Я полагаю, что в моменте сопротивления, в моменте не-со-действия царящему бесчинству, которое всегда является сопротивлением чему-то более сильному и поэтому в каждый свой миг несет на себе оттенок безнадежности, — в таком поня­тии сопротивления вы, возможно, действительно почувствуете то, что я имею в виду, когда говорю о том, что сфера морального в действительности не принадлежит теоретической сфере и что у сферы практики есть собственное философское обоснование.

Попытаюсь прояснить вам это на примере довольно простого случая, который произошел со мной в первые месяцы после возвращения в Германию из эмиграции (с тех пор минуло уже четырнадцать лет). Я имел тогда возможность познакомиться с одним уважаемым человеком, принадлежавшим к кругу "людей 20 июля". Однажды во время беседы я спросил его: "Вы хорошо знали, что шансы на успех вашего заговора были минимальны. Вам также должно было быть хорошо известно, что, когда вас поймают, вас ждет смерть столь ужасная, что это даже сложно себе представить. Как же вы смогли отважиться на действие?" И тогда этот человек — вы все хорошо знаете его имя, так что у меня нет необходимости его называть17 — сказал мне: "Бывают ситуации столь невыносимые, что вы уже больше не в состоянии содействовать царящему злу. И вам все равно, что произойдет

12

потом и была ли у вас возможность поступить как-то иначе". Он произнес это без какого-либо пафоса и, я бы сказал, без ка­ких-либо теоретических претензий. Но своими простыми словами этот человек как нельзя лучше объяснил мне, что привело его к кажущейся абсурдной акции 20 июля 1944 года. Думаю, именно этот момент сопротивления, когда человек попадает в невыноси­мые условия и стремится их изменить, невзирая на последствия своих действий и на условия, которые, если их предварительно теоретически рассмотреть, окажутся совсем неблагоприятными, — этот момент сопротивления и является тем пунктом, где следует искать иррациональность, или, лучше сказать, ирраци­ональный момент морального действия, где он, так сказать, локализован. В то же самое время вы видите, что эта ирраци­ональность потому является всего лишь моментом, что нашему офицеру теоретически было очень хорошо известно, сколь плох и мрачен этот третий рейх, и именно на основании своего крити­ческого теоретического отношения ко лжи и преступлениям, с ко­торыми он постоянно сталкивался, этот человек поступил так, а не иначе. Не будь у него этого отношения, не будь у него знания о зле и пороке, царившем тогда в Германии, он бы несомненно никогда не пришел к акту сопротивления. Затем наступает следу­ющий момент, когда — неважно, как это происходит на самом деле, — он говорит себе: "Этого больше не будет, я не могу позволить, чтобы это продолжалось, и неважно, что при этом произойдет со мной и моими товарищами". Это, возможно, дает вам первое представление о совместном моральном созревании, о конкретизации того, что обозначают термином "философия морали". Через этот момент, как я показал выше, в понятие философии морали привносится некоторый элемент несоответст­вия, отсутствия полной внутренней адекватности, и именно пото­му, что как чистая теория философия морали несостоятельна. Есть — и об этом непременно следует сказать — какой-то травмирующий стыд в том, что о ситуациях, подобных той, в которой оказались "люди 20 июля", и которые бог знает почему превратились сегодня в сцену для упражнений в мораль­ной диалектике, размышляют так, словно стоят на высокой кафедре, а вокруг, прямо как вы теперь, расположились в тепле и уюте слушатели, если вы, конечно, более или менее уютно сидите в своих рядах. В противоположность тому, что эти пропо­ведники называют "практикой" — и от этой "практики" не отказываются даже тогда, когда дело идет из рук вон плохо и способно только ухудшаться, — во всем этом есть момент Цинизма, избежать которого очень непросто. И понятию филосо­фии морали как теоретической дисциплины, о котором я говорил

13

с самого начала, в полной мере свойствен такого рода цинизм, и именно потому, что философия морали всегда, с редкой навязчи­востью, стремилась избавиться от моментов, подобных тому, о котором я только что вам рассказал и которые невозможно превратить в законченные элементы теории. В связи с этим можно сказать, что морально-философское созерцание, размышление о вопросах морали в том смысле, в котором моральное как некоторая деятельность всегда является чем-то большим, чем просто мышлением, в известном смысле всегда находится в проти­воречии к тому предмету, о котором размышляют. Бывают ситуации — и думаю, мы теперь все больше и больше погружаемся именно в такую ситуацию, — когда указанное противоречие, согласно которому то, о чем стараются размышлять, в действи­тельности может быть только сделано, становится особенно очевидным. С другой стороны, ситуация такова, что мы не в состоянии отделаться от этого противоречия. И когда я говорил вам о том, что суть дела заключается в осознании положения вещей, — а задача философии морали в наши дни прежде всего состоит как раз в формировании сознания, — то под этим положением вещей я имел в виду следующее: там, где речь идет о противоречиях, где противоречия заключены в вещах, которые нельзя исключить из поля зрения посредством теоретических манипуляций и игры в понятия, эти противоречия следует осмыс­ливать и учиться находить силы не отворачиваться от них, вместо того чтобы позволять им с помощью более или менее "основанно­го на логике" процесса творить из мира все, что заблагорассудится.

Несоответствие, о котором я сказал выше, особенно дает о себе знать в понятиях "мораль" и "философия морали", кото­рые, как всем вам хорошо известно, Нищие подверг уничтожаю­щей критике, хотя слово "мораль" вызывало неудобство еще задолго до него. К своему большому изумлению, я на днях обнаружил, что понятие "моралистический" употреблял в нега­тивном смысле уже Гёльдерлин18. Таким образом, проблема несоответствия стояла уже в эпоху так называемого классичес­кого немецкого идеализма. Слово "мораль" происходит от ла­тинского "mores", что означает — надеюсь, вы все это знаете — "нравы". Поэтому понятие "философия морали" иногда пере­водят как "учение о нравах" или как "учение о нравственности". Но если мы заранее не хотим лишать понятие "нравы" собствен­ного смысла и содержания, так что о нем нельзя будет думать как о чем-то самостоятельном, то сразу следует со всей определен­ностью сказать, что о нравах следует думать не иначе как о пра­вилах поведения, царящих в данных конкретных обществах, у данных конкретных народов. И поэтому можно сказать, что



Похожие документы:

  1. Повседневность как объект научного исследования

    Реферат
    ... протест против ... жизни была реакцией и против официальной церковной морали и против ... индивидуализма, властно пробивавшей себе дорогу. Толчком к осознанию общего кризиса ... неправильно ... как кризис повседневного ... Гуревич А.Я. Апории современной исторической ...
  2. Задачи книга. Исторические условия раз-вития философии в России. Опонятии философии вообще

    Документ
    ... горячо протестует против всякого угнетения ... неправильное представление о душе, которое неизбежно вырождается в ложную систему индивидуализма ... как возвратом к морали,. к морали уже мистической, всецело и до конца определяемой религиозным пониманием жизни ...
  3. И. Т. Фролов академик ран, профессор (руководитель авторского коллектива) (Предисловие; разд. II, гл. 4: 2-3; Заключение); Э. А. Араб-Оглы доктор философских наук, профессор (разд. II, гл. 8: 2-3; гл. 12); В. Г. Б

    Документ
    ... которые получили название апорий ("апория" в переводе ... , кризис родовой морали поколебали ... протестует как против индивидуализма, так и против таких сторонников коллективизма, которые, "видя в жизни ... Земли, приводило к неправильному выводу о том, что ...
  4. Мир философии: Книга для чтения. В 2-х ч. Ч. Исходные философ проблемы, понятия и принципы. М.: Политиздат, 1991. 672 с

    Реферат
    ... Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и ... протест против той слепой внешней силы, против ... апории, которые, как он ... неправильно рассуждает, приходят к неправильным ... это как индивидуализм и ... море, есть жизнь и не жизнь. Жизнь наша c тех пор, как ...
  5. А. С. Богомолов диалектический

    Документ
    ... жизнь, как ... как конкретизацию или даже иллюстрацию апорий против ... и индивидуализм, ... натуралистическому) происхождении морали Протагора ( ... «справедливый протест против бесчеловечности « ... логически неправильных рассуждений ... — Платон. Кризис античной «физики ...

Другие похожие документы..