Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
на право заключения договора на выполнение ремонтных работ на объекте Гараж с поставкой и установкой секционных промышленных ворот в г.о. Краснознамен...полностью>>
'Автореферат'
ОТНОШЕНИЯ ПО РАЗМЕЩЕНИЮ И ИСПОЛНЕНИЮ ГОСУДАРСТВЕННОГО ЗАКАЗА: ОСОБЕННОСТИ ГРАЖДАНСКО-ПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ (НА ПРИМЕРЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И СОЕДИН...полностью>>
'Документ'
Иммунизация или прививка считается одной из важнейших мер, предпринимаемых для поддержания здоровья ребенка и самое надежное средство от губительных и...полностью>>
'Документ'
инти ажбэтни (к женщине) Красавец/красавица Мизьен/мизьена Вы замужем/женаты? Инти маарыса/маарыс? Можно тебя поцеловать? Нэжэм нбуссэк? Я тебя люблю ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Творчество советского писателя-сатирика Викто­ра Ефимовича Ардова (1900—1976) давно известно читателям. В этой книге собраны лучшие его про­изведения, писавшиеся на протяжении многих лет.

Рассказы и небольшие пьесы, вошедшие в эту книгу, касаются разнообразных сторон нашей жизни.

В. Ардову доступны не только злая сатира, но и мягкий юмор. Симпатия к иным персонажам во многих случаях подсказывает писателю забавные, но добрые решения сюжетов, тем, характеров.

О т автора. Эта книга есть древо моего твор­чества, как сказал бы на моем месте писатель про­шлогоXIX, а пожалуй, даже и XVIII столетия. Конечно, формулировочка несколько устарела. Но суть осталась. И потому автор данной книги не только назвал ее словами растительного царства ("Цветочки, ягодки и пр...»), но и разделы книги озаглавил, исходя из определений древесных. Как убедится читатель, в таком единообразии есть своя логика.

А засим прошу перейти к ознакомлению с пер­вым разделом.

Цветочки красноречия

Думали ли Вы когда-нибудь, дорогой читатель, о том, сколь часто и сколь повсеместно всем нам приходится выступать в качестве оратора — на со­браниях и в веселом застолье, при открытии нового объекта местной промышленности и на юбилее, на разборе персонального дела и на свадьбе, и т. д, и т. п.?..

Да, во множестве точек требуется применение навыков красноречия. И потому приспела уже пора, когда должно создать краткий самоучитель ораторского искусства. Вот почему мы решились на этот труд. Только наши образцы красноречия носят, так сказать, негативней отпечаток: мы. показываем здесь, к а к н е н а д о в ы с т у п а т ь.

Надеемся, читатель поймет, что такой метод чем-то даже эффективнее прямого обучения: прошту­дировав наш труд, легче избежать ошибок. А на­ряду с примерами речей, противопоказанных для использования, коими насыщено наше пособие, сами по себе впитываются в сознание будущего оратора — то есть читателя многие допустимые приемы красноречия. Впрочем, в некоторых слу­чаях виноват не оратор: обстоятельства вынуждают его говорить так, а не иначе. Но обстоятельства тоже надо критиковать, если они того заслужи­вают...

Вот почему мы начинаем книгу именно ЦВЕ­ТОЧКАМИ КРАСНОРЕЧИЯ.

ХОЗЯИН СВОЕГО СЛОВА

(Хочет — дает, хочет — берет обратно)

1. ЕГО РЕЧЬ [СТЕНОГРАММА]

П р е д с е д а т е л ь. Слово имеет прораб нашего строительства товарищ Капелюхов... Давай, Василий Васильевич!

К а п е л ю х о в. Товарищи, разрешите вас заверить, что наше строительство, безусловно, уложится в те са­мые сроки, каковые намечены для нас тем же самым планом. Более того, товарищи: от имени всего нашего коллектива строителей и от себя лично я беру обяза­тельство, которое мы, безусловно, выполним целиком и полностью,— сократить эти сроки на месяц-полтора... В общем, к Первому мая, товарищи, будете переезжать в новые квартиры, товарищи! Вот так. (Аплодисмен­ты.) Мы у себя всё тщательно подсчитали, товарищи, и пришли к заключению, что это — вполне реально, то­варищи! Вопрос только — в расстановке сил, в органи­зации, в правильном снабжении материалами... Но это Уже наша задача, товарищи. Вот так. Я вас прошу го­товиться к Первому мая занять те квартиры и те ком­наты, на которые вам, безусловно, выдадут ордера. Ми­лости просим к нам в ваш дом, товарищи пайщики! (Аплодисменты.)

2. БЕСЕДА С НИМ [БЕЗ СТЕНОГРАФИСТКИ]

— Та-ак... Ну, а вам — что?

— Я насчет дома, товарищ Капелюхов...

— Какого дома?

— Ну, как же!.. Который вы строите... Ведь ско­ро уже Первое мая, Василий Васильевич...

— Ну и что?

— Как «ну и что»?! Вы же слово давали!

— Какое еще слово?

— Ну, как же... на собрании тогда: обещали сдать дом к Первому мая...

— Разве?

— Неужели вы не помните?! Была же стенограмма…

—Кхм... неужели?.. Кхм... да-а... Стенограмма, говорите?.. А что ж, что стенограмма!.. Если у меня, по­нимаете, ни рабочих нет, ни материалов, ни докумен­тации даже приличной — окончательный проект при­слали только на прошлой неделе,— то как я могу закончить — да еще к Первому мая? — смешно!..

— Так вы же сами дали слово, товарищ Капелюхов!!

— «Слово, слово»... Хотел бы я видеть, как бы вы поступили на моем месте...

— Зачем же тогда вы это сделали?!

— Что «сделал»?

— Ну, давали слово...

— Вы же сами говорите: стенографистка была, собрание пайщиков, так всё официально... Как же не дать?..

— Тогда надо его держать!

— Что держать?

— Да слово же? Ваше слово! К Первому мая достро...

— Слушайте, что вы — маленький, что ли?.. Как я могу к Первому мая, когда у меня рабочих отняли на другой объект?! И потом: одного ордера на цемент, например, реализовать не удалось, чертежи мне при­слали только на той...

— Только на прошлой неделе. Вы это уже говорили. Я знаю.

— Ну, и я знаю все, что вы говорили и будете говорить. Пока, значит. Если я буду тратить время на разговоры, я и к октябрю стройку не сдам. Вот так. Желаю, так сказать...

3. РЕЧЬ ЕГО ЖЕ [СТЕНОГРАММА]

П р е д с е д а т е л ь. Послушаем, может, Капелюхова?.. Василий Васильевич, будешь говорить?

К а п е л ю х о в. Если позволите — два словечка... Товарищи, нас тут крепенько покритиковали за что?— за опоздание по срокам. И правильно критиковали! — надо сказать. Не буду здесь, понимаете ли, ссылаться на объективные причины — на ту же недохватку ра­бочей силы, на отсутствие материалов, например того же цемента, или даже на запоздание проектных чер­тежей... Это все товарищей будущих жильцов не ка­сается!.. За эти дела только у меня одного шея трещит. Вот так. Но я уполномочен сказать от лица нашего коллектива и от себя лично, что мы допущенные от­ставания, безусловно, исправим! Вот так. К Новому году готовьте ордера, товарищи, въезжайте, осваивай­те свою жилплощадь и так далее... (Аплодисменты). Коллектив строителей, возглавляемый мною, заверяет вас, товарищи, что мы отдадим все наши силы — че­му?— именно окончанию строительства к новому бюд­жетному и общегражданскому году. Вот так, товари­щи! (Аплодисменты.)

4. БЕСЕДА С НИМ ЖЕ [БЕЗ СТЕНОГРАФИСТКИ]

— А вот уже и Новый год прошел, Василий Васильевич...

— Ну и черт с ним... нашел о чем жалеть...

— Нет, я не в этом смысле... Я — насчет того, что вы обещали сдать дом к Новому году как раз...

— Да? Обещал? Ну что ж, принимайте, если хо­тите...

— Что же тут принимать?! У вас даже между­этажные перекрытия толком не готовы...

— А я вас не тороплю. Не хотите жить с такими недоперекрытиями,— не принимайте...

— Вы, наверное, смеетесь, товарищ Капелюхов! Са­ми даете торжественные обещания, а сами…

— Вас что, собственно, беспокоит? Что торжественное или — что обещание?

— Позвольте, ну нельзя же так, на самом деле... Вы второй раз уже даете слово...

— И еще пять раз дам, если понадобится. Что же я, из-за вас буду себе стенограмму портить? Эта сте­нограмма, если хотите знать, может пойти наверх. Там прочитают — увидят, что Капелюхов умеет себя
вести на собраниях. Вот так.

— А дом?

— Что ж дом... Дом мы, безусловно, когда-нибудь достроим. У нас в тресте не один только ваш домиш­ко строится. Это вы тоже учтите!

— Но согласитесь, что...

— Не соглашусь. Я не знаю, что вы там конкретно хотите сказать, но с вашей точкой зрения я все равно не соглашусь ни в коем случае! Вот так. Честь имею!

5. РЕЧЬ, РАЗУМЕЕТСЯ, ЕГО ЖЕ [И, РАЗУМЕЕТСЯ, ПОД СТЕНОГРАММУ]

К а п е л ю х о в. Ну, что говорить, товарищи, кри­тиковали нас сегодня крепенько. И теперь я вот под­считал: как же нам быть, чтобы как-то все-таки уско­рить сдачу этого пресловутого дома?.. И я думаю, что будет очень полезно в смысле темпов, если вы — имен­но вы, заказчики, а не мы, строители,— попросите, чтобы нам скорее дали государственную комиссию по приемке здания. Иной раз бывает, что на несколько месяцев отсрочивается сдача дома — из-за чего? — именно из-за того факта, что нет приемочной комиссии. А будет комиссия—мы ее не задержим. Это я вам могу торжественно обещать от лица, ну, и так далее... Вот так. Будет комиссия — будет дом, товарищи! (Жид­кие аплодисменты; громкие вздохи.)

6. РЕЧЬ ЕГО [НО БЕЗ СТЕНОГРАФИСТКИ]

— Товарищи, слушайте, ну, пойдите нам навстре­чу... И даже не нам,— при чем здесь мы? — пойдите навстречу людям, которые уже четвертый год ждут не дождутся нового дома. Вы походите по тем жилищам, где они, так сказать, ютятся, послушайте, что они гово­рят, чем дышат... Им наш дом нужен как воздух... А вы безжалостно оттягиваете их вселение — из-за че­го? — из-за каких-то мелких недоделок...

— Хороша «мелкая недоделка»! Водопровод не подключен!

— Так разве ж это наша вина, что в Горводопроводе сидят сплошные крючкотворы'?.. Они прицепляются черт знает к каким мелочам... Ну, давайте так: вы нам — актик о приемке, а мы вам — обязательство
все недоделочки закончить, ну... ну, в два месяца…, ну, в месяц... Договорились?.. А то ведь можно будет к вам привести делегацию от будущих жильцов, ко­торые, так сказать, сами вас попросят... Что? Уточнить обязательство? А вы нам продиктуйте текст, какой вас устраивает. Пожалуйста!.. В чем дело?.. Мы даем слово, что точно в указанные сроки все недоделки...

7. РЕЧЬ [СТЕНОГРАММА]

К а п е л ю х о в. Что ж, товарищи, приходится при­знать, что критиковали нас тут правильно. Это куда же годится, что люди давно живут в доме, а наряду с этим имеют место такие недоделки? Никуда это не годится!.. Но сейчас у нас нет возможности останав­ливаться на тех же самых недоделках. Сейчас перед нами стоит задача своевременно и качественно достро­ить корпус номер два. Вот об этом я хочу сказать. От имени коллектива строителей и от своего лично даю обязательство к Октябрьским праздникам закончить постройку корпуса номер два...

Г о л о с с м е с т а. А как же все-таки будет с недо­делками в нашем корпусе?

К а п е л ю х о в. Когда вы говорили, я вам не ме­шал? Да? И вас попрошу не перебивать. Вот так. Зна­чит, к Октябрьским праздникам мы, безусловно, цели­ком и полностью закончим новый корпус... (Частичные аплодисменты: аплодируют только будущие жильцы второго корпуса.) Мы у себя все тщательно подсчитали и пришли к выводам, что такой срок — вполне реаль­ный, товарищи. Вполне реальный! (Такие же аплодисменты.) Прошу товарищей готовиться к тому, что на праздники уже можно будет въезжать в квартиры, ко­торые мы достроим на все сто процентов, товарищи!.. (Бурные аплодисменты, перебиваемые глубокими вздо­хами жильцов первого корпуса.)

8. БЕСЕДА С НИМ [БЕЗ СТЕНОГРАФИСТКИ]

Смотрите пункт второй настоящей записи. Затем пункт третий. Затем—пункт четвертый. И так далее до тех пор, пока не догадаются этого мастера «обеща­ний под стенограмму» снять с данной работы...

ПОСОБИЕ ДЛЯ ОРАТОРОВ

Как известно, у нас широко распространены раз­личные совещания, заседания, собрания и т. д. Поэто­му каждый товарищ должен уметь при случае высту­пить и произнести соответствующую речь. И назрела уже необходимость издать пособие для начинающих ораторов. Мы попробовали составить такой труд.

В нашем пособии мы даем образцы выступлений, которые неуместны или мало подходят к тем обстоя­тельствам, в коих произносятся. Зачем мы это делаем? Исключительно для того, чтобы на этих конкретных примерах наглядно показать читателям, сколь важное значение при публичных выступлениях имеют тактич­ность оратора, знание обстановки и прочие предпосыл­ки и компоненты той или другой речи.

ОТЧЕТНЫЙ ДОКЛАД С ДЫМОВОЙ ЗАВЕСОЙ

Допустим, вам предстоит отчитываться в работе, достижения которой невелики или вовсе отсутствуют. Как тут быть? Очень просто: подымайте вопрос на та­кую принципиальную высоту, чтобы этого вопроса и видно не было на такой головокружительной высоте. Примерно так:

— Товарищи, прежде чем отчитываться в моей ра­боте заведующего баней номер восемь, я должен кратенько остановиться на том положении, которое за­нимали бани до революции. Всем нам, товарищи, из­вестно, что баня задыхалась в условиях проклятого прошлого. Она задыхалась в собственном паре и была оторвана от широких трудящихся масс.

Многие из нас, товарищи, впервые вымылись толь­ко после революции! А с другой стороны, дворянские и купеческие бани, они, товарищи, были в распоряже­нии шайки эксплуататоров, и эта шайка не подпу­скала к своим шайкам широкие массы!

Лучше всего условия царизма рисуются в таких цифрах: на каждую моющуюся человеко-единицу до семнадцатого года приходилось по ноль целых ноль-ноль семь мочалко-часов и семь целых ноль три шайко-веников. Пропадаемость белья в предбанниках со­ставляла ноль запятая шесть кальсоно-носков на чело­века.

(И т. д. и т. д.— с таким расчетом, чтобы из отпу­щенного на доклад времени осталось не более тридца­ти секунд.)

— Теперь, товарищи, я закругляюсь и перехожу собственно к работе бани номер восемь. Что? Мое вре­мя истекло? Ай-ай-ай, как досадно! Ну что ж, до дру­гого раза, товарищи!.. Ай-ай-ай!..

РЕЧУШКА НА СКОРУЮ РУКУ ПО ПОРУЧЕНИЮ МЕСТКОМА

Как известно, отдельные низовые профсоюзные ор­ганизации на сегодняшний день мало знакомы с тру­дящимися, которых они объединяют. И вот, следст­венно, в дом приходит по поручению профкома ора­тор, а к кому он пришел и зачем он пришел,— он толком не знает и вследствие этого говорит пример­но так:

— Товарищи, от имени местного комитета работ­ников колбасного треста «Кишка тонка» я склоняю знамена перед безвременно усопшим това... Как не усоп? Наверное не усоп? Что же у вас происходит? Свадьба? Так в чем же дело? Пожалуйста!.. От име­ни месткома могу только сказать, что все мы радуем­ся этому браку вместе с дорогим нам Феоктистом Семеновичем Пичу... Не Феоктист?.. И даже не Семено­вич? Как же зовут жениха?.. Ага!.. Так в чем же де­ло?! Пожалуйста!.. Ермолай Карпович Подтяжкин до­рог всем нам как работник и как человек. Поэтому от имени месткома желаю ему и его супруге благопо­лучия и по крайней мере троих детей... Что? Есть? Де­ти уже есть? Откуда же дети, когда сегодня свадьба у них?! Ах, это они только регистрировали брак сего­дня? Поздновато, поздновато — через семь-то лет!.. Но в чем же дело? — пускай так... Наш местком, который предоставил новорегистрированным супругам эту ком­нату, вероятно, когда узнает, что имеются дети, пой­дет им еще раз навстречу и... Как то есть две комнаты? Откуда же у них вторая комната?.. Да это какой номер квартиры? Номер семь?! А мне нужна квартира номер девять, а не семь!.. То-то смотрю: ничего не совпадает! Пичугин— не Пичугин, свадьба какая-то... Дети отку­да-то... Ну, я пойду... Может быть, еще застану там гражданскую панихиду... Так, значит, от имени местко­ма пока, товарищи, пока!

УКЛОНЕНИЕ ОТ ТЕМЫ

Бывает иногда так, что оратор знает, где и для че­го он выступает. Но его, как говорится, «заносит»: вместо высказываний на основную тему, которых от него ждут, он постепенно сползает к проблеме, может быть и актуальной, имеющей право на обсуждение, од­нако лежащей вне задач данного собрания.

Как пример такого уклонения в сторону мы при­водим речь на обсуждении спектакля в одном театре. Эту речь произнес заведующий буфетом — тем самым буфетом, который обслуживает зрителей. Вот дослов­ный текст речи:

— Разрешите мне от лица нашей точки, так ска­зать, проздравить. Мы очень рады, что при на­шем буфете такой организовался симпатичный театр. И ассортимент у вас,— ну, программа, или, как там го­ворится, номерья,— вполне, как сказать, на уровне прейскуранта.

Но теперь я хочу задать вопрос: как оно дальше бу­дет с кладовкой?.. Да, да, обыкновенная, знаете ли, наша кладовая, где продукты... Значит, продукт у нас для буфета завозится каждодневно. И как, например, антракт, то сейчас зрители кидаются — куда? — ясно, к нашей стойке. Также и сегодняшний день... Я же сам наблюдал: вон гражданка из четвертого ряда съела два пирожных. При ней товарищ, что сидит от нее сбоку, позволил себе бутылку пива плюс бутерброд,— так?.. А знаете, чем это грозит при нашей кладовке?! Нет, это я один знаю!.. Более того: вон с краю сидит това­рищ, который даже скушал севрюгу — в смысле пор­ционно, горячего копчения... А как я могу ручаться за данную севрюгу?! Теперь уже только вскрытие может нам показать: была ли она свежая!.. Про разные поста­новочки и номерья эти имеете привычку рассуждать, а под носом у себя ничего не видите!.. А санинспекция и обратно торготдел — они никаких певиц или там тан­цев не знают, они спрашивают исключительно с меня! Я уже два раза штраф платил, и дураков больше нет! Если продукты и дальше будут тухнуть такими тем­пами, то знаете за это куда можно попасть?.. А я для вас ваньку валять не мальчик! Ну, и вот!.. Ясно?!

РЕЦЕНЗИЯ ПЕРЕСТРАХОВЩИКА

Достаточно часто в наши дни обсуждаются произ­ведения литературы и искусства — даже в кругах и организациях, по сути своей далеких от процессов созидания подобных произведений. Естественно, что возникла большая нужда в образцах для речей, тракту­ющих вопросы и творения искусства и литературы. На­ибольший спрос, само собою разумеется, имеют советы и заготовки для высказываний п е р е с т р а х о в о ч ­н о г о х а р а к т е р а. Всегда ли оратор, выступающий на дискуссии по творческим проблемам, желает быть искренним? Всегда ли это полезно для него лично и для окружающих? Ясно, что не всегда...

Поэтому из образцов критического выступления мы приводим эталон для обсуждения перестраховоч­ного:

— Сегодня, товарищи, мы слушали певца, о кото­ром можно сказать, что он принадлежит к числу луч­ших исполнителей вокального жанра в нашей стране, но, к сожалению, занимает среди этой славной когорты одно из последних мест. У нашего артиста — прекрас­ный голос, которым он — увы! — еще плохо владеет. Особенно хорошо звучат у него верха, но порой и в зтом регистре вырываются фальшивые ноты и даже хрипы. Haш певец обладает редкой теперь итальянской вокальной школой «бельканто», хотя полностью осво­ить все богатство этой системы ему не удалось.

Лучше всего удаются нашему певцу нежные лири­ческие вещи, оставляющие, правда, зрителей холод­ными, ибо он не умеет исполнять их до конца прочув­ствованно... Силён также певец и в бурных, темпера­ментных местах своего репертуара, но проводит их без особого волнения. Надо прямо сказать: да, певец имеет собственную индивидуальную манеру, что, как известно, особенно ценится в любом искусстве! Нель­зя, однако, не отметить, что его манера страдает от­сутствием своеобразия и оригинальности.

Я считаю своим долгом прямо в лицо артисту ска­зать мои нелицеприятные суждения, которые, я на­деюсь, помогут ему самому разобраться в своих до­стоинствах и недостатках. А кто же не знает, как это важно для каждого творческого работника?..

Как легко увидит наш читатель, подобный текст речи может послужить также и содержанием пись­менного или печатного отзыва о явлении искусства, трактуемого здесь.

ОРАТОР ГОВОРИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ХОЧЕТ

Внимательные наблюдатели, вероятно, давно уже отметили, что случается и так: тот или иной оратор сообщает слушателям словно бы больше, нежели ему хотелось сообщить, Чаще подобные добавки возника­ют помимо воли говорящего. Случается даже, что эти дополнения идут во вред самому оратору: они делают­ся как бы самоопровержениями.

Но не исключены и такие положения, когда ора­тор сознательно добавляет в виде якобы нечаянных оговорок многое такое, о чем высказываться прямо он не желает. Тут имеет место притворство, более или менее скрытое (по воле говорящего). Мы приводим небольшую речь также и в этой манере, причем пред­лагаем читателям разгадать самим: нечаянно или на­рочно запинается и путает свои мысли данный вы­ступающий?..

— Товарищи, я не хотел говорить, потому что я не умею говорить и мне не надо говорить; но я дол­жен говорить, потому что я не могу не говорить и. мне необходимо говорить, хотя я отвык говорить и боюсь говорить... Товарищи! Все мы счастливы пиро­вать на свадьбе нашего дорогого директора. Вот он сидит — наш старый директор магазина — рядом со своей молодой женой... То есть я не то хочу сказать, что он для нее старый... Он, наоборот, молодой. Мож­но сказать: он еще щенок... то есть не щенок, конеч­но, а уже кобель... То есть не в том смысле кобель, что только об этом и думает, а... гм... нда... ну, в общем, лучшего жениха наша новобрачная и не могла бы себе сыскать... То есть не в том смысле, что она их искала все время, а в том только смысле, что он сам на нее наскочил... то есть набежал… в общем — налетел... Вокруг только и видишь, что вместо счастливого бра­ка получается один только брак... То есть я не в том смысле, что у них тоже брак выйдет с брачком... Бра­чок— он, безусловно, есть, но — где? — у нас в мага­зине. А в доме у себя наш директор ни за что не позволит этого, дома у него — все самое дорогое и све­жее, как все равно его жена свежая... вообще моло­дая... Даже надо удивляться, что новобрачная супру­га — эта замечательная, выдающаяся женщина — до сих пор почему-то не имела достойных себя женихов... То есть как раз сейчас она их заимела в лице нашего директора... То есть не их, а его одного... пока... И ди­ректор тоже заимел в ее лице подругу, с которой он будет вить себе гнездышко, которого ему так не хва­тало, хотя он как раз умеет хватать, и с такой ловко­стью... Нет, я только хочу сказать, что теперь наш до­рогой директор обрел наконец свое гнездышко, куда он будет носить и таскать... нет, не из нашего только магазина таскать, а из других — тоже... То есть я не то хотел сказать, что он таскает в смысле расхищает, но и в смысле покупает... Деньги-то у него, как мы знаем, есть, и немалые... Но он и сам не малый... Ну, не ребенок, чтобы зря разбрасывать деньги, когда мож­но бесплатно или там в порядке обмена... И менять он, слава богу, умеет... Нет, нет, я не о том, что он, допустим, менял жен чересчур часто... Да он и не так уже часто их менял: каких-нибудь четыре жены за три года — это же чистые пустяки по сравнению с тем, как он меняет товары и даже документы... Нет, не только документы по отчетности, аив своем лич­ном деле тоже... Товарищи, я, кажется, говорю лич­ное... то есть лишнее, а еще не сказал самого необ­ходимого. Я хочу сказать: вот он сидит теперь перед нами, наш замечательный, расхитительный... то есть наш восхитительный директор… вот он сидит... Нет, не в том смысле, что он сидит, потому что его поса­дили... Сегодня даже нет посаженого отца, и жених по­ка что тоже еще не посаженный... А его и не посадят, пока не пойма... то есть не поймут, какой он орел!.. Нет, не в смысле стервятник он есть орел, а в смысле широты размаха крыльев и там когтей, клюва... Он как начнет долбить, так будьте уверены: додолбит ко­го хочешь... пока его самого не долбанут как следует!.. То есть, простите: это не его долбанули, а я долбанул лишнее и потому наговорил здесь тоже лиш... нет, по­жалуй, самое нужное я сказал... в общем, я почти все сказал: что хотел сказать, я сказал, и что не хотел го­ворить— тоже сказал... Я извиняюсь.

О ЧЕМ ГОВОРИТЬ, КОГДА НЕ О ЧЕМ ГОВОРИТЬ

Если вам надо непременно произнести речь, а че­го говорить — вы решительно не знаете, то в этом слу­чае следует поступить так:

Вы должны выступить не первым, чтобы перед вами был предыдущий оратор. Тогда вы можете свою речь построить на том, в чем вы согласны и в чем не согласны с предыдущим оратором. Например:

— Товарищи, я должен сказать, что я в корне не согласен с предыдущим оратором, кажется товарищем Мущинером?.. Да. Товарищ Мущинер совершенно не прав, когда он говорит, что у нас в похоронном бюро «Свой труд покойника» все обстоит благополучно, Но товарищ Мущинер совершенно прав, когда он предла­гает увеличить число похорон за счет ускорения езды катафалков. Но товарищ Мущинер совершенно неправ, когда он предлагает поэтому проворачивать все похо­роны рысью или даже галопом. Однако товарищ Му­щинер совершенно прав, когда говорит, что надо бо­роться с тем, что кучера наших катафалков работают налево и подвозят на наших катафалках посторонних граждан, дрова, картошку и даже уголь. Но все-таки предыдущий оратор неправ, потому что он больше ничего не сказал, а значит, и мне нечего больше гово­рить...

Если же у вас в голове нет ни одной мысли и тако­вых не предвидится, а выступать надо на открытом воздухе или в очень большом помещении, мы предла­гаем другой выход.

Произносите всю речь с большими перерывами между каждыми двумя словами — будто бы для того, чтобы до слушателей лучше долетели сказанные слова. И повторяйте каждое слово пять, шесть раз — будто бы для того, чтобы слушатели лучше усвоили. Исполь­зуя такой метод, вы можете произнести чудную речь, не имея в голове ни одной мысли. Например:

— Товарищи!.. Мне думается, товарищи... Думает­ся мне... Мне... Мне думается... что все мы... Все... Мы все!.. Мы все рады... Рады, товарищи!.. Искренне, то­варищи! Все мы искренне рады открытию... Откры­тию… этой починочной мастерской... открытию, това­рищи, мастерской... той мастерской, которая будет чи­нить... чинить обувь... обувь будет чинить, товарищи! Кончаю, товарищи!.. Я кончаю!.. Все мы!.. Все!.. Кончил, товарищи!..

КАК ВТИРАЮТ ОЧКИ

В учреждении, где я работал, служил завхоз. Че­ловек он был нерадивый. И прямо на моих глазах дом, в котором помещалось наше учреждение, пришел в полный упадок. Даже потолок рухнул. А завхоз и после этого никаких мер не принимал.

И вот ему пришлось отчитываться на собрании, нашему завхозу. Обстоятельства дела всем на собрании известны, соврать – невозможно. Завхозу пришлось говорить истинную правду. Он говорил так:

— Товарищи! Я целиком и полностью виноват в том, что вверенное мне здание пришло – целиком и полностью – в плохое состояние. Каюсь: я проморгал, когда оно начало разрушаться… А когда потолок уже рухнул – ч а с т и ч н о, я, конечно, приказал разобрать кое-что вокруг и обещался приступить к ремонту. Но и этого я не сделал целиком и полностью. А когда я надумал обратиться в стройорганизацию, так, знаете, было уже поздно : там уже рабочую силу распределили, материалы распределили… В общем, ничего мне не дали. И по правде сказать, дело обстоит безнадежно, товарищи: надвигается зима, и наше здание скорее всего разрушится целиком и полностью…

___________

Тут бы и призвать его к порядку – этого завхоза. Но скажу прямо: у нас слиберальничали, не сумели заставить голубчика отвечать за свои грехи и работать на совесть. И вот я смотрю: через месяц на другом собрании завхоз о том же деле расказывает, словно его вины тут нет. То есть, товарищи, начинается о ч к о в т и р а т е л ь с т в о. Правда, пока еще не очень крутое. Словом, завхоз выступает уже так:

— Товарищи! Мне, конечно, не повезло, в стом смысле, что зданьице мне попалось так себе… Я, сколько мог, охранял его. Ну, а потом оно должно же было рухнуть?! Оно и рухнуло. А как же? Все имеет свой предел, товарищи, другой раз даже сталь отказывает. А тут – какие-то дранци, штукатурка, балчонки какие-то… Ну, правда, я сразу пошел навстречу этому зданию. Я подал команду доломать вокруг все, что можно! Правда, теперь мы частично остались под открытым небом. Ну что же? Если искусственное перекрытие ненадежно, пусть нас перекрывает, так сказать, атмосфера, которая защищает человечество от всех космических неполадок уже не первое тысячелетие, товарищи! Теперь насчет ремонта. Что можно сделать, когда в наших стройорганизациях сидят бюрократы?.. Ты к ним приходишь, а они тебе отказывают. Дескать, все у них распределено… «Где вы были раньше?» - говорят. Хорошо. А потолок, когда он рухает, разве он согласовывает сроки с ними или даже лично со мной, а? Но мы еще с ними поборумся – с этими строителями. Мы еще с ними будем драться, и крепко драться, товарищи! Пусть в будущем году, но все, что рухнуло, мы переложим на них, товарищи! Вот!

___________

Ну а еще через месяц завхоз представлял дело так, Что эта авария есть его собственная заслуга. Он говорил:

— Товарищи! Основным нашим достижением за отчетный период, конечно, надо считать то, что нам удалось целиком и полностью выявить все неблагополучия в перекрытиях и стенах нашего здания. Нас не обманула, понимаете ли, внешняя лакировка в этом отношении. Мы не стали замазывать отдельные дыры и трещины. Наоборот: я ему сразу подал команду рухнуть – тому же потолку! А когда этим перекрытиям пришлось пойти нам навстречу и рухнуть, то мы еще разрушили вокруг все, что можно. Зато мы сейчас имеем ясную картину состояния всего дома на сегодняшний день. Я скажу больше: мы пошли на то, чтобы в этом году не делать ремонта! Проверить, понимаете ли, на практике: чего оно соит – наше здание?.. Сколько оно еще может выстоять? И вот, если оно за зиму не даст полного разрушения, то мы подумаем о том, чтобы пойти навстречу этому зданию и найти с ним, так сказать, общий язык. Правда, скажу откровенно: в этом году наши стройорганизации пытались всучить нам кое-какие материалишки, лимиты и так далее… Но мы на это не пошли и не пойдем. Наша точка зрения - глубоко принципиальная: рухать так рухать! Ясно? Все!

СЛОВА-ПАРАЗИТЫ И ЛЕКТОР-ПАРАЗИТ

Общеизвестно, что в устной речи бытуют так назы­ваемые «слова-паразиты» — это те не требующиеся по смыслу речи отдельные словечки и даже словосочетания, которыми уснащают свои высказывания робкие и неряшливые в разговоре люди. (Ниже читатель най­дет перечень таких выражений.) Но вот что интересно: оказывается, кое для кого подобные словечки просто полезны!.. Для кого же?

А для тех лекторов, которые могут спрятать за сло­весным мусором и собственное невежество, и свою тру­сость, и нежелание говорить по существу. Если к оби­лию паразитических словечек добавить значительное количество, цитат — а в цитатах очень часто паразитом становится сам лектор, ибо тут он прячется за чужие слова, чтобы не отвечать самому,— то и получится, что на базе одной-единственной нехитрой мыслишки мож­но прочитать целую лекцию или доклад...

Берется простая мысль, допустим такая:

«Если молодой человек обоего пола полюбил лицо обратного пола, то нехорошо, когда он (м. ч-к об. по­ла) разлюбит его (л. обр. п.)».

Как мы видим, тезис нехитрый. В нем нет ничего дурного, но и нового, существенного тоже нет.

Добавим к изложенной выше мыслишке как можно больше слов-паразитов — каких? — а вот: конечно; бе­зусловно; разумеется; значит; выходит; это-это; это; это самое; тово-этого; как бы; вроде; на манер; более или менее; то есть; и т. д.; и т. п.; одним словом; короче говоря; между прочим; например; отчасти; что ли; скорее; если хотите; как говорится; с одной стороны и с другой стороны; в общем; в общем и целом; вообще; по сути; по существу; как бы сказать; так сказать; как сказать; все ж таки; в какой-то мере; допустим; пони­маете ли; понимаешь; понимаешь или нет; видите ли; представьте себе и др.

И еще начиним нашу основную мыслишку цита­тами...

И получится у нас недурная лекция на тему о люб­ви, которую охотно примут в любом клубе и которая может обеспечить не слишком богатое, однако же и не нищенское существование лектора.

А вот и полный текст подобной лекции:

— Товарищи, всем нам, так сказать, известно, что если, например, где-нибудь более и менее молодой че­ловек, конечно, тово... в общем и целом, вроде он как бы полюбит девушку, которая, короче говоря, со своей стороны, безусловно, увлечется, между прочим, этим самым, как мы говорили, молодым, так сказать, чело­веком, то, в общем, конечно, если хотите, так сказать, получится, что ли... или, вернее, как бы сказать, воз­никнет, безусловно, то, что мы, в общем и целом, назо­вем, если хотите, значит, ну, что ли, любовью... Вспом­ним стихи поэта: «(следует цитата)»...

Разумеется, такое, так сказать, чувство, как та же, как говорится, любовь, она, безусловно, тово... дает массу, значит, чего? — приятных, что ли, или я так ска­жу: если хотите, даже очаровательных впечатлений, которые, это самое... безусловно, приятно, между про­чим, и полезно, все ж таки, переживать, тем более что, так сказать, они, если хотите,—эти, то есть обоюдные, ощущения, поскольку, безусловно, с одной стороны, по­любил, так сказать, он, а с другой стороны, значит, и она также тово — чувствует это, в какой-то мере, бога­тое чувство. В романе нашего замечательного писателя сказано: «(цитата)»...

Конечно, очень хорошо, если, так сказать, и он и она продолжают, безусловно, испытывать эти, что ли, ощущения, скорее даже чувства или, если угодно, мож­но даже сказать, страсть... по отношению, выходит, Друг к другу и более или менее продолжительное, как бы сказать, время. Безусловно, они так и продолжают всецело ощущать или, лучше сказать, чувствовать, а то можно выразиться еще так: испытывать тово... при­вязанность по отношению один, так сказать, к другой и, значит, наоборот: другая к этому, понимаете ли, пер­вому... Но, к сожалению, встречаются, безусловно, та­кие, одним словом, нетипичные, так сказать, случаи, когда одна, видите ли, сторона со своей стороны вроде как бы охладевает, что ли, к той стороне, которая еще не успела, допустим, охладеть... И вообще тут начинается такой, что ли, так сказать, конфликт, ну, спор, да­же эксцесс, если хотите, в иных частных эпизодах, что ли... И получается, в общем и целом, что в то, понимае­те, время, как одна сторона ведет себя, допустим, пра­вильно — ну, так, как оно, представьте себе, сказано в известных решениях по вопросу: «(следует цитата)»... в это же, короче говоря, время другая сторона, как мы уже указывали, позволяет себе, в общем, неправильно­сти, которые, короче говоря, описаны в интересной брошюре о... «(цитата)». И это все ж таки часто приво­дит к чему? — а к тому, что, по сути, прекрасно сфор­мулировано в известной речи: «(цитата)».

А надо ли нам, понимаете ли, чтобы подобные, с позволения сказать, неприятности, несчастья и так да­лее, чтобы они, это самое, подстораживали нашу, так сказать, прекрасную, короче говоря, молодежь на ее, в общем, ясном, в сущности, жизненном пути? Великий классик литературы не зря воскликнул в свое время: «(цитата)!»...

Еще три-четыре цитаты — и лекция закончена. Ора­тор обеспечен жидкими аплодисментами и храпом слу­шателей. Директор клуба ставит галочку в ведомости проведенных мероприятий. Скромное вознаграждение перепадает тем, кто участвовал в организации данного мероприятия. Плохо ли?..

ОТМЫВКА ЧЕРНОГО КОБЕЛЯ

По закону каждый подсудимый вправе иметь за­щитника. И естественно, добросовестный адвокат же­лает смягчить участь своего подзащитного. Однако та­кое смягчение не должно бы идти за счет того, что ис­кажается суть дела и преступление подсудимого всяче­ски затушевывается. Увы, попадаются еще у нас за­щитники, которые готовы поступиться самой исти­ной— лишь бы это шло на пользу их клиентам. Вопре­ки пословице, подобные адвокаты стремятся «черного кобеля отмыть добела»... Как это делается? А вот вам кусок из адвокатской речи, произнесенной в защиту не­коего работника некоей продуктовой базы:

«...Да, многое, очень многое в обстоятельствах дела, казалось бы, говорит против моего подзащитного. С формальной стороны прокурор прав: показаниями свидетелей установлено, что сидящий перед вами на скамье подсудимых гражданин Гускин доливал водку водою там — в укромном уголке кладовой, где храни­лось доверенное ему государственное имущество. Но давайте же посмотрим на факты не только с чисто фор­мальной точки зрения, граждане судьи!.. Что именно разбавлял мой подзащитный? Чудесный эликсир, при­нятие внутрь которого могло бы спасти жизнь больному человеку или восстановить угасающие силы стар­ца?.. Нет, граждане судьи, мой подзащитный разбавлял ядовитое зелье, о котором современная медицина вы­сказывается в том смысле, что водка — яд, и яд губи­тельный!.. И получается, что мой подзащитный Гускин, добавляя в этот яд чистой воды, смягчал его будущее пагубное воздействие на тех несчастных, кои, заплатив за него из собственных скудных средств, вводили в свой — может быть, уже расшатанный предыдущим пьянством — организм эту отраву. Гускин, как истый человеколюбец — да, да, я не побоюсь назвать так мое­го подзащитного! — ослаблял проклятое зелье, состав­ляющее наиболее страшный бич современной цивили­зации. Более того: водку, которая, будучи утаенною путем замещения этой доли крепкого напитка простой водою, переходила, естественно, в собственность моего подзащитного, мой подзащитный выпивал сам. Сам! Вдумайтесь в этот факт, граждане судьи: сам!! С уди­вительным самоотвержением Гускин всякий раз, когда он потреблял украденную им — по мнению прокурора, а по-нашему — в благородных целях удержанную — вод­ку, как бы говорил людям: «Пусть уж лучше мой и без того изнервничавшийся от тяжелой и ответственной ра­боты кладовщика немолодой организм терпит урон от потребления алкоголя, чем какие-то неизвестные мне, но симпатичные моему сердцу старого человеколюбца люди — а не исключено, что это могли бы быть совсем юные существа, еще не понимающие толком, сколь опасна водка,— чтобы они оглушали бы свою централь­ную нервную систему, свой пищеварительный тракт этим проклятым наследием прошлого!» С точки зре­ния истинного гуманиста, чем больше выпил Гускин, тем большие заслуги перед человечеством он имеет!

Увы! Мой уважаемый противник — гражданин про­курор,— очевидно, не дошел до такой простой и ясной мысли. Более того: прокурор с особенным негодовани­ем говорил о технике разбавления водки в бутылях, которую применял мой подзащитный. К чему было за­держивать внимание суда на этих шприцах, резиновых трубках, при помощи коих отсасывались из стеклянной тары алкогольные напитки? Если цель благородна, а я думаю, что я вам убедительно доказал это, не столь уже существенно описание технических средств. Прой­дем мимо, мимо, граждане судьи! Вопрос с водою че­ресчур ясен для нас.

Идем дальше. Эпизод с подмачиванием сахара-пе­ска в мешках. Представитель обвинения демагогиче­ски восклицал тут по этому поводу: «А ведь этот сахар шел в детские дома и ясли! Следственно, Гускин от­нимал калории у младенцев и отроков!» Как мы видим, в таком высказывании нет недостатка в пафосе, и — пусть меня простит гражданин прокурор — в фальши­вом пафосе. Но попробуем и в этом эпизоде разобраться глубже. Наверное, и прокурору и вам, граждане судьи, известен такой медицинский термин: диатез. Известен? Я так и полагал. Диатез, или по-русски просто «золо­туха», поражает часто детей с самого рождения и до периода возмужания. Чем вызывается такая болезнь, выражающаяся и накожной сыпью, и нарушениями обмена веществ, и задержкой в росте ребенка? Вам это не известно, гражданин прокурор? Будто бы!.. Хо­рошо, я вам поясню. То есть я напомню об этом суду, но и вам неплохо бы знать, гражданин представитель обвинения, что главный возбудитель диатеза есть имен­но сахар. Сладкий сахар, который так же приятен ре­бятишкам, как, например, водка иным взрослым. И ко­торый, подобно водке, приносит вред их неокрепшим организмам. Гуманнейшая операция по частичному, так сказать, обессахариванию, производимая Гускиным посредством обливания мешков с сахаром все тою же безвредной водою, снижала опасность диатеза именно в тех детских учреждениях и школах-интернатах, куда поступали продукты из кладовой, возглавляемой моим подзащитным. А теперь, когда я восстановил в вашей памяти столь существенный момент в потреблении са­хара детьми, бросьте камень в моего подзащитного, граждане судьи! Бросьте, коли у вас поднимется рука для этого!»

Думается, продолжать пересказывать всю речь не требуется: метод такой защиты нам теперь ясен.

НАПУТСТВИЕ ПРИ КУЛЬТВЫЛАЗКЕ

У нас принято в выходные дни устраивать так на­зываемые «культпоходы», «культвылазки», «профпрогулки» и т. д. Зимою это обычно сочетается с лыжами. Летом чаще происходит в лесу или на реке. Профсоюз­ная организация иной раз контрактует пароход, кото­рый довозит участников «вылазки» до уютного уголка на лоне природы, сразу же отчаливает, а затем вече­ром возвращается, чтобы отвезти отдыхавших на лоне товарищей обратно. Разумеется, всякий раз руководст­во «вылазкой» бывает поручено товарищу, который об­ладает соответствующим опытом и облечен доверием со стороны членов профсоюза'. Именно опыт и застав­ляет такого руководителя произнести напутственное слово в тот самый момент, когда пароход, доставивший участников пикника, уже отвалил от пристани, но уча­стники «вылазки» не успели еще разбрестись по бере­гу, уединиться в роще и т. д. Вот оно — это слово:

— Дорогие друзья! Попрошу минуточку внима­ния!.. Наконец наша цель достигнута: все мы находимся в этом очаровательном уголке природы, где сочета­ются воздух, вода, лес и все вообще, что должно соче­таться... Митряшкин, Митряшкин, неужели ты не мо­жешь откупорить свое пиво чуть-чуть позднее?! Люди вокруг тебя боятся, что ты их забрызгаешь, и правиль­но боятся!.. Вон куда пана стрельнула... облил ни за что ни про что бедную девушку... да еще за шиворот ей напустил пивной пены!.. Не открывай второй бутылки! Потерпи немного!..

Да... Так я хотел сказать, что в нашем распоряжении уйма времени: пароход придет только в одинна­дцать вечера... Но между прочим: к этому сроку попро­шу всех собраться вот здесь — поближе к пристани. Пароход не может, понимаете, ездить по лесу и соби­рать вас всех на опушках и в кустарнике..

Как услышите гудки, сами все идите сюда!.. Нет, я знаю, почему я это говорю: прошлый год, когда мы устраивали такую же вылазку в Тишково, потом недо­считались восьми человек. И отставшие тоже хлебну­ли горя... Например, этот — как его?—из бухгалтерии... Ага, Ермачев — он потом пешком пёрся восемнадцать километров до железной дороги и нас еще ругал за плохое обслуживание. А разве капитан парохода или я — разве мы виноваты, что Ермачев проспал на суку какой-то там березы и приплытие парохода, и гудки, и наши ауканья, и все на свете?..

Люся Чернышева, то, что я говорю, тебя тоже ка­сается: перестань танцевать сейчас же! Даже музыки еще нет... Кстати о музыке: хотите, чтобы она подоль­ше была, не спаивайте сразу баяниста. И радиолу не ломайте: она висит на балансе нашего профкома. Вам же придется потом плясать «всухую», если сломаете баяниста или напоите радиолу... то есть — наоборот, ко­нечно... Хотя прошлый раз какой-то участник вылаз­ки— он из отдела главного механика, вот только фами­лию его я позабыл,— так он влил в радиолу бутылку портвейна и еще закуски туда набросал... Это — тоже ни к чему. Нам ремонт знаете во сколько обошелся?.. И вообще о спиртных напитках!.. Буфетчица меня слышит? Зина, я тебе говорю! Начнешь отпускать свой товар, только когда я разрешу. И в одни руки больше двух бутылок не давать. Да: и на детей не давать! А то они что делают? — берут на ребенка, а пьют сами... А? Что? Твой сын уже пьет пиво? А чем ты хвастаешь, Лягущенко? Что ты мальчишку приучаешь к алкого­лю с семи лет?.. Ну и глупо!.. Товарищи, дайте же за­кончить! Шахматы и кости для козла будете брать у Голенищевой... Как это ее нет? Только что была тут!.. Ну, значит, найдите ее: она далеко удрать не успела еще... Наверное, с Бурыгиным пошла. Я ее, слава богу, знаю. Конечно! Вон они подбираются к лесу. Рязанкин, догони мне Голенищеву сразу!.. Ага. Валяй беги за ними!

Теперь: лодки здесь чужие, не наши. Кто их знает: дадут они течь или нет! На городской станции, там, по крайней мере, берут в залог документы. Так по до­кументам потом можно установить: кто утонул, а кто — нет. А у нас сегодня договоренность, что наш профком отвечает перед лодочной станцией за всех вас. Значит, с нас цену невернувшейся лодки спросят, а кто пошел с нею на дно, так д:ы и не узнаем.,. Вы это учтите, то­варищи!..

Голыми. купаться категорически воспрещается.. Никто и не думает? Это сейчас вы не думаете. А как захмелеете, так не то что плавать... в прошлом году эти инженеры из литейного — Савчук, Гундосов, Трехкадушкин и еще тот — ну, с бородою, в очках, ах да, вспомнил: Порватов... они чудную игру затеяли: будто Нестеренко, их дружок, потонул и будто они его воло­кут на кладбище. И притом сам, с позволения сказать, «утопленник»—голый и пьяный, и вся четверка в чем мать родила! И еще умудрились уронить этого «утоп­ленника» на остатки костра. Так Нестеренко, когда его обожгло, завыл и босиком по горячим головешкам ки­нулся куда глаза глядят, да налетел со страху на кус­ты, ободрался весь... И всё это — нагишом... И смех и грех... Одним словом, потом пришлось из-за этого раз­бирать пять персональных дел...

Также попрошу воздержаться от сокрушения кус­тов, деревьев... вообще зеленых насаждений. Побереги­те лес: он нам пригодится на будущий год и вообще... Если надумаете вырезать на коре буквы и эти... ну, рисунки, — неприличных надписей и таких же силуэ­тов... избегайте. Это же деревья, а не забор! Так?

И последнее: насчет костров и вообще пожаров. Во-первых, кто устроит пожар в лесу, будет отвечать в уголовном порядке. Это тоже надо учесть. Но в про­шлом году было так, что Савостьянов, который у нас не работает теперь, он и пожар наделал и заснул рядом с костром. Так у него пиджак сгорел, половина брюк и почти все волосы. Ходил лысым более полугода. Хорошо это? Но он еще мужчина... А если теперь женщина обгорит в смысле прически, так куда это годится?!

Вот примерно всё, что я хотел сказать в связи с тем, что мы наконец дорвались-таки до дивной нашей природы. Да здравствует лето, товарищи! Да здравст­вует отдых с теми ограничениями, о которых я гово­рил! Ура!

РЕЧЬ ПО СЛУЧАЮ БРАКОСОЧЕТАНИЯ

Нельзя не признать положительным появившееся в последнее время стремление придать акту вступления в брак уместную долю торжественности. Дворцы бра­косочетаний в больших городах; приведение в достой­ный вид комнат, где находится стол браков в райзагсе; обилие цветов и подарков; праздничные одежды брачащихся, их родственников, свидетелей и сотрудников загса — всё это очень похвальные нововведения. Сюда же должно отнести и участие в торжестве бракосочета­ния уважаемых в городе лиц, каковые лица произносят речи на тему возникновения в данный момент новой молодой семьи. Чаще всего приглашаемы бывают де­путаты местных Советов. И это — тоже правильно. Не­правильными здесь могут оказаться только конкрет­ные обстоятельства, сопутствующие данному браку, ибо не всегда браки заключаются на разумных основани­ях,— но это уж по вине самих брачащихся...

Приводим ниже речь, которую принужден был про­изнести на одной свадьбе вполне почтенный това­рищ— член президиума райисполкома:

— Товарищи брачащиеся! Товарищи родственники и товарищи брачащихся товарищей! Я очень рад, что на мою долю выпало в вашем, лице, товарищ жених и товарищ невеста... то есть теперь уже — товарищ муж и товарищ жена, приветствовать созидателей новой мо­лодой советской семьи. Семья есть основа общества. Это вы сами знаете. А если бы не знали, то, может быть, и не вступили бы в брак. Нам нужны крепкие трудящиеся семьи, которые дадут нам крепкое трудя­щееся потомство... Вы заметили; я все время подчер­киваю слово «крепкие»... Почему я так делаю? Потому что вряд ли нужна обществу семья, которая распадает­ся чуть ли не в первые месяцы ее возникновения. Толь­ко что расписались юноша и девушка за этим столом,смотришь — а они уже стоят в очереди к столу напро­тив, где, как вам известно, регистрируются разводы... Так к чему было огород городить? Бот именно! Отры­вали людей от работы, принимали поздравления, вво­дили родных в расходы — там на подарки, на угощение, на цветы и так далее... И все оказывается — псу под хвост. Так разве ж это дело? Нет, товарищи, не дело. Скажу даже так: есть у нас еще такие типчики, ко­торые мало того, что разводятся сразу после бракосо­четания, но и вновь приходят чуть ли не на следующей неделе регистрироваться на такой же короткий срок... Только что я его поздравлял в паре с какой-нибудь, до­пустим, Нюрой, а он уже опять стоит передо мною на этом месте уже, допустим, с Олей или там — Катей. Хо­рошо это, по-вашему? А?.. Нет, вы скажите мне, моло­дой человек: вот вы лично способны так поступить?.. А?.. А?..

Что же вы молчите?.. Кхм... а... это... Простите, то­варищ жени... то есть муж, почему мне ваше лицо зна­комо? А? А? Стойте, стойте, как вас зовут?.. Игорь? Точно! Ну да! Я так и думал!.. Послушайте, Игорь, ведь это я вас сегодня четвертый раз поздравляю за этот год! Факт!.. Что? Второй? Врё... Кхм... А я говорю: чет­вертый раз! Нет уж, память у меня хорошая. Как ваша фамилия?.. Игорь Плисяк, точно!.. Я же помню: первый раз я вас поздравлял в январе и с вами рядом стояла такая полная шатенка... Я еще, помню, удивлялся, что она разговаривает басом... Было это? Что значит «нет»?! Можно ведь сейчас и по книге проверить... да! Как ее звали тогда? Точно: Люция! Я еще, помню, удивился, что очень уж редкое имя.,.

А в мае я вас опять поздравлял. С худенькой та­кой блондиночкой. Или нет; блондиночка была в тре­тий раз... А тогда стояла с вами сильно накрашенная девчонка с волосами морковного цвета... Как ее зва­ли? — подскажите мне, товарищ регистраторша! Что? Аделаида? Точно!..

Ну, хорош женишок!.. И я тоже хорош: взялся по­здравлять, не присмотревшись как следует... Может, у вас и супруга такого же типа? А? Гражданка неве... брачащаяся! Вы лично который раз регистрируетесь? Что? Первый? Не верю. Сотрудники загса проверили ваш паспорт? Ах, она — приезжая... Ну ладно. По крайней мере, мы не будем за нее отвечать... А вы, жени­шок... муженек... я, конечно, не имею права отменить ваш брак. Но я лично принимать участие в такой неод­нократной, что ли, церемонии отказываюсь. Считайте, что я вас не поздравлял и поздравлять не собираюсь. Не с чем поздравлять, если хотите знать! Соболезнова­ние вашей супруге я могу выразить. И то — только при условии, что впоследствии не окажется, что она из та­кой же породы, так сказать, многобрачных, как и вы сами. Дайте пройти мне! Всё!

РЕЧЬ НА ПОХОРОНАХ

Еще древние говорили: «О мертвых — либо хорошо, либо ничего». И воистину — сводить счеты с покойни­ком не пристало. Надо говорить над гробом только о заслугах усопшего товарища. А как быть, когда заслуг. было немного или когда заслуги отсутствовали начис­то?.. Конечно, в таком случае для оратора положение создается трудное, но отнюдь не безнадежное. Тут уже от гибкости ума и языка выступающего зависит: вый­дет ли оратор из затруднительного положения достой­ным образом или, наоборот, будет задавлен неумоли­мыми фактами...

Приводим образцовую речь на гражданской пани­хиде в некоем районном центре, произнесенную мест­ным Цицероном не без изворотливости и верного ощу­щения конъюнктуры...

— Товарищи! Друзья! Наш район понес серьезную утрату: скончался видный работник нашей районной номенклатуры товарищ Припускаев Афанасий Илла­рионович. Даже как-то не верится, что это он лежит здесь бездыханный — он, которого мы привыкли ви­деть снующим по всем нашим учреждениям и пред­приятиям до такой степени часто, что иной раз хоте­лось крикнуть покойнику: «Брысь! Шел бы ты хоть на минуточку домой!» Дааа... покойник, когда он еще не был покойником, был очень деятельный и активный работник. Помню, когда решено было вывести его из нашей номенклатуры, то он развил такую деятельность в свою пользу, что у двух или трех товарищей из на­шего руководства получилось нечто вроде предын­фарктного состояния на почве напора со стороны то­варища Припускаева. Он и навещал наших ответст­венных лиц по нескольку раз в день, и по телефону зво­нил домой и на работу, и писал всем, кому можно, в районе и даже в область с утра до ночи... Да, это был орел — наш покойный товарищ Припускаев...

Давайте вспомним, товарищи, сложный и поучи­тельный путь, что был проделан в нашем городе и райо­не Афанасием Илларионовичем... Правда, это будет нелегко, ибо покойник работал буквально на всех долж­ностях, которые имеются по его номенклатуре и спо­собностям. И даже на тех, которые превосходили таковые способности... Теперь уже мало кто помнит, сколько мест удалось сменить нашему незабвенному Припускаеву. Но я, как старожил района, могу все же смутно осознать, что начал он, кажется, с должности заведующего комбинатом бытового обслуживания. Ка­кой у нас комбинат, каждый знает по себе. Я, например, полгода не могу добиться, чтобы мне перелицевали там летнее пальто... Но это что! Вот когда покойник воз­главлял наш комбинат, счет времени операциям ре­монта или там окраски, химчистки и так далее шел в комбинате не на недели, не на месяцы, а — на годы. Да.. Мы потом на райисполкоме, когда снимали оттуда При­пускаева, рассматривали жалобные книги комбина­та— и все прямо ахнули: чего только не писали люди в эту книгу! Например: сдавала в химчистку платье средних лет женщина и сплошь и рядом впоследствии умирала от старости, а уже претензии предъявляла в этой книге ее внучка — то есть наследница усопшей платьевладелицы. И какую же стойкость надо было проявлять руководителю комбината, чтобы выдержи­вать натиск озверелых заказчиков! Какое завидное упорство отличало усопшего!..

Именно ценя такие редкие качества покойного, мы перевели его заведующим в загс. Там Афанасий Илла­рионович развернулся во всю ширь, как говорится. И квартала не прошло, как все бланки были перепута­ны... Приходишь, например, регистрировать новорож­денного, а тебе подсовывают рапортичку на покойни­ка... Или — вместо бракосочетания норовят зарегистрировать развод.. Умора, да и только!.. Когда нам после докладывали на бюро об этих забавных инцидентах, все просто животики надорвали... Но, безусловно, Припускаева переместили мы, кажется, в Заготскот — в районную контору. Но ведь не зря же этих животных называют скотиной,— правда? Чуткости от них ждать нельзя никакой. Допустил, например, тот же Афанасий Илларионович небольшие перебои с доставкой кор­мов,— эти самые волы, бараны, свиньи начинают себя вести именно по-свински: они своими бараньими моз­гами не желают сообразить, что в данном случае имеет место всего лишь временное затруднение, а сразу же начинают дохнуть, как нанятые... Им-то хорошо: они сдохли, их сактировали — и все. А куда девать Припускаева, относительно которого немедленно приходит ди­ректива из области: снять с работы!.. А? То-то и оно. Крепко мы тогда призадумались перед тем, как назна­чить нашего дорогого усопшего на новую работу... Но все-таки нашли выход: перекинули его в отстающий колхоз «Красная кочерга». Мы ему тогда так и сказа­ли — Припускаеву: «Давай поднимай колхоз; подни­мешь, наградим тебя как следует!» Он, безусловно, взял на себя обязательство. Даже подтвердил это резолю­цией общего собрания колхозников: мол, всё выполним и перевыполним... Но вы знаете, какое капризное дело это сельское хозяйство? Не то там дождей было мно­го, не то — жары... В общем, пришлось нам Припускаева перекинуть на место директора водочного завода. Тут он, безусловно, развернулся. План перевыполнял ежемесячно. А оказывается, именно в этом производ­стве перевыполнять-то и не положено. Почему? Пото­му что спирта на нашем заводе не делают. Спирт при­ходит в цистернах из области. Наше дело — только разбав... То есть я хочу сказать: созидать на данной основе водки и там ликеры...

Припускаев выдавал на базе данной цистерны боль­ше напитков, чем указано нормой. Натурально, на­шлись склочники, которые стали писать жалобы... Всех в районе ведь не угостишь, даже если ты руко­водишь целым водочным заводом... Дааа...

Крепко мы задумались перед тем, как посадить Припускаева заведующим ассенизационным обозом. Думали: тут-то трудно нарушить что-либо, или там — недооценить, переоценить, или там — разворовать..» Оказалось, и тут имеются свои затруднения. Нет, пе­ребоев с основным материалом не наблюдается. А вот средства очистки — те могут хромать: лошади, напри­мер, хромают в буквальном смысле слова. Если авто­мобиль — он требует технического внимания к себе, го­рючего и так далее... В общем, стали поступать сигна­лы, что это дело может выйти из берегов в масштабе всего города... Согласитесь, мы же не Помпея какая-нибудь, чтобы погибать — и от чего?.. Одним словом, ясно...

Делать нечего. Покойник был утвержден заведую­щим птицефабрикой. А куры, оказывается, еще более нежные существа, чем даже свиньи. И тоже, очевидно, среди кур никакой работы не велось: они не понимали, что можно попить не совсем чистой водички или не поклевать корму денек-другой без того, чтобы не бо­леть и не дохнуть... Ведь это же буквально курам на смех или даже курам на горе то, что там началось, на птицефабрике... Да... Сняли мы Припускаева. Вот тут он и начал ходить по инстанциям, требуя себе должности не меньше, чем прежние...

Он бы, наверное, и по сей день мелькал среди нас. Но вот — ирония судьбы: когда мы ему доверили ру­ководство лодочной станцией, Афанасий Илларионович неосторожно поехал сам кататься на лодках своей, так сказать, системы. А ремонт лодок, конечно, осуществ­лялся под его руководством… И вот вам результат: те­ло незабвенного товарища Припускаева вытащили из воды через три дня в дальнем затоне...

Спи с миром, дорогой друг, ты совершил все, что мог, в своей номенклатуре. Даже твоя смерть подтвер­дила, что ты как работник был всегда верен себе!

РЕЧЬ ПО ШПАРГАЛКЕ

К сожалению, всякого вида шпаргалки применяют­ся ныне у ораторов. И не всегда проходит безболез­ненно пользование записочками, печатными текстами, подсказками из президиума или с мест и т. д. Нам из­вестен случай, когда внезапно погас свет и благодаря этому обстоятельству аудитория постигла, что намерт­во умолкший докладчик решительно ничего не знает в вопросах, кои он освещал по печатному тексту, подго­товленному для него сотрудниками. Другой раз оратор потерял записочку, на которой изложено было все, что надо произнести, но обнаружил пропажу уже на трибуне. Долго шарил, бедняга, по карманам, ища свою шпаргалку, а затем так и ушел, не сказавши ни слова...

Ниже мы приводим драматический эпизод — тоже на почве заранее написанного другими лицами текста к докладу одного председателя райпотребсоюза на со­брании уполномоченных. Тут вышло так, что неверно сложены были страницы обширной шпаргалки: 1-я и 2-я страницы лежали правильно; 3-я страница была вложена в двух экземплярах, что обнаружил доклад­чик, только когда во второй раз кряду стал читать одно и то же. Затем лежала 5-я страница, а далее — 8-я и т. д. Что получилось из такого ералаша, вы постигнете, про­читавши речь, помещенную ниже. Надо еще учесть, что сам докладчик своей будущей речи до выступления не читал.

Мы начинаем нашу публикацию с конца второй страницы, поскольку до этого места все шло нормально.

— «...Таким образом, надо сказать, что повышение закупочных цен сыграло положительную роль. Уста­новлены цены и на продукты внеплановых заготовок. Дикорастущие...» Кхм... При чем тут это?..

Да, да, конечно, это — о ценах. Дикорастущие цены не должны иметь место. В общем, нельзя допускать, чтобы цены дико росли.

(Переворачивает страницу.) «Дикорастущие расте­ния...» Простите: оказывается, тут говорится не о ди­корастущих ценах, а просто о ценах на дикорастущие эти… растения. Тут вот приведено (читает): «Клюква, брусника, лекарственные травы, гробы...» Простите: грибы... И так далее. Идем дальше (читает): «Что ка­сается бакалейных товаров, то прирост их в ассорти­менте за прошлый год в целом составляет 15%, а по отдельным видам цифры складываются так:

Крупа —17%,

Макароны и мушки...»

Простите: не мушки, а — ушки. Ну, такие макарон­ные изделия...

«Ушки—12%,

Крахмал —8%,

Полуфабрикаты — кисель, ты и т. д.—25%,

Горох —11%.

Но это еще не потолок. Если нам спустят фонды, мы увеличим торговлю и по таким товарам».

(Переворачивает страницу.)

«Дикорастущие растения: клюква, брусника, лекар­ственные травы, грибы и так далее...». Кхм... Что-то очень много про дикорастущие...

«Что касается бакалейных товаров, то прирост их в ассортименте за прошлый год в целом составляет 15%, а по отдельным видам цифры складываются так:

Крупа —17%. Макароны и ушки...»

Кхе... Кажется, эти мушки... то есть эти чушки... простите: ушки уже были... Что там дальше-то? Да... представьте себе: опять ушки, крахмал, полуфабрика­ты и так далее... А какая это страница?.. Третья! И та была третья! Тогда понятно... Так. Перехожу к следую­щей странице...

(Читает.) «…зательно надо увеличивать торговые операции и по таким товарам, как горох...» Как?! Опять — про горох?.. Ах, простите: тут не горох, тут— порох. Да, да.

«...порох, патроны, удочки, сети, спинки...» Прости­те: спиннинги... А то я думаю: чьи еще спинки?.. Да. «Спиннинги и подсадные утки...» Наверное, подклад­ные утки... Нет, написано: подсадные...

Черт знает что! Неужели не ясно, что утки надо было отнести по разделу мясо-птица?! Что? Деревян­ные утки? Но ведь это же не про культтовары здесь... Почему же сюда включены игрушки?! Ах, охотникам нужны деревянные подсадные утки... Верно, верно, я позабыл... Так на чем я остановился?.. На утках...

«Подсадные утки и болотные подтяжки...» Что та­кое?! Ах, простите: не «подтяжки», а вытяжки — ну, сапоги такие... (Читает.) «Болотные вытяжки находят себе спрос у наших охотников и рыболовов...»

Ну, вот видите!

(Перелистывает, читает) «...сомненно приятно отме­тить, что в нашей системе растет число работников, которые работают исключительно на отлично и непре­рывно получают благодарность от покупателей. Тако­вы, например, товарищи Селезнев А. К., Копытин П.С., Незагоруйко Кс. Т., Нечипорская У. Ю. и другие. (Пе­релистывает страницу.) Особенно «отличилась» некая Судорожкина из Плюйдуньского сельпо...»

Почему-то «отличилась» взято в кавычки... (Чита­ет.) «Она получила дефицитный товар — импортные шерстяные кофты — и все кофты спрятала под прила­вок...» Да, правильно, значит, поставлены здесь кавыч­ки. (Читает.) «...спрятала под прилавок, желая эти коф­ты продать только своим знакомым с наценкою в свою пользу. Но рукав одной кофты высунулся из-под при­лавка, и покупательница, оказавшаяся, как установле­но впоследствии в милиции, В. Е. Мигуновой, пенсио­неркой, заметила красный рукав и спросила: «А это что?» Судорожкина ответила: «Не твое дело, корова!» Ай-ай-ай, как это можно — покупательницу и называть на «ты»! (Читает.) «Но Мигунова настаивала, что она желает поглядеть кофту. Тогда Судорожкина сказала: «Это — лыжные штаны». Но Мигунова не поверила и продолжала требовать, чтобы ей показали товар. Судо­рожкина со словами: «Пошла, пошла отсюда, покуда цела!» — ударила счетами Мигунову, которая полезла за кофтою сама. Мигунова не осталась в долгу...» Ага! Видите: покупательница в долгу не осталась, заплати­ла все-таки за кофту! Значит, Судорожкина ей всучила эту кофту с наценкой!.. (Читает, бормоча про себя.) Ах, простите, тут — совсем о другом. (Читает.) «...не оста­лась в долгу и удрала метров...» К сожалению, тут не сказано, на сколько метров удрала покупательница... Ах, виноват, тут не то написано... Мигунова не удрала, а «ударила метром по шее Судорожкину, которая в свою очередь порвала на покупательнице жакет»... Ай-ай-ай! Вместо того чтобы продать новую вещь, наша продавщица наносит ущерб костюму покупательницы... (Читает.) «Эта стычка закончилась протоколом в ми­лиции, дело передано в суд». Правильно! Но почему же такую... кхм... буйную хулиганку считать отличным продавцом? — непонятно! (Читает.) «Безусловно, Судо­рожкина ответит по суду и уже уволена из нашей си­стемы. Но и других работников прилавка надо преду­предить: подобные безобразия мы терпеть не станем!» Ага, значит, про тех — там про Копытина, Селезнева и других — тоже было сказано в кавычках, что они «от­личники», хе-хе... Нет, те действительно хорошие ра­ботники! Я помню: я сам подписывал список на их на­граждение... Тогда в чем же дело?!

---------------------------

Но мы-то с вами, дорогой читатель, знаем, в чем тут дело!..

ПОСЛЕДНИЕ МОГИКАНЕ

Они еще живы — эти дорогие нам всем как память вульгарные социологисты, приютившиеся теперь толь­ко в маленьких музеях периферии!.. Чу, вы слышите? Он ведет свою группу экскурсантов и объясняет ей:

— Этот зал посвящен раннему Ренессансу. Что та­кое есть Ренессанс в свете сегодняшнего дня? Ренессанс мы прежде всего определяем как желаемость бур­жуазии к усвояемости наиболее ценных сокровищ ан­тичной эпохи, каковые до такового не имели той цен­ности, как при таковом. Здесь, например, художник изобразил для нас свою собаку. Но возникает вопрос: какая это собака с социальной точки зрения? Как види­те, это — бодрая молодая собака, всем телом своим по­казывающая, что она уже отреклась от того мистицизма и мракобесия, которые мы имели в средние века и кото­рые мы найдем в соседнем зале. Правда, эта собака зад­ними лапами еще стоит на позициях авторитарного католицизма, но передними лапами она уже приветст­вует зарю начинающегося Возрождения.

Идем дальше. На этой картине художник изобразил не собаку, а, наоборот, море. Чем характеризуется это море? Оно характеризуется волнами. Если мы попро­буем дать анализ каждой отдельной волны, то мы прежде всего увидим, что перед нами — бурные, энер­гичные волны эпохи социального подъема. Эти волны дерзают и могут. Они, правда, немного заливают, но — куда? Они льются исключительно на нашу мельницу, товарищи! Конечно, художник мог бы написать какой-нибудь штиль или отлив, характерный для эпохи без­временья и застоя, но он этого не сделал, товарищи! Он брезгует мелкой зыбью и создает крупную штучную волну...

Идем дальше. Здесь мы видим выпивку и закуску эпохи Возрождения — то есть Ренессанса. Что можно сказать о таком ассортименте? Сразу заметно, что, ко­гда художник писал это полотно, буржуазия пережи­вала свой расцвет и еще не обвешивала покупателей и не пыталась скормить своим классовым соратникам харчи уцененного сорта. Посмотрите: как полновесно налиты бокалы и графины с вином! Не может быть и речи о недоливе... Насколько свежа дичь и говядина! Вы не найдете здесь ни одного яблочка, ни одного ли­мончика с брачком! Хочется возразить против того названия, которое присвоено этому жанру искусствове­дами: они почему-то озаглавили эти картины «Натюр­морт»— то есть «мертвая натура»... Нет, товарищи, мас­тер кисти изобразил эти яства столь живо, что надо их называть «живая натура». Да!..

Идем дальше... В углу вы замечаете мраморную ста­тую, изображающую двух гусей анфас... Это тоже — гордые, уверенные в себе и в своей эпохе гуси...

...Милый, милый экскурсовод! Один из последних могикан прелестного течения в нашем искусствоведе­нии, к счастью теперь изжитого!..

ПОБОРНИК ЭКОНОМИИ

— Товарищи! Сегодня у нас на повестке дня только один вопрос: о непроизводительных тратах времени, главным образом на заседаниях, совещаниях, собрани­ях и тому подобное.

Разрешите мне, товарищи, кратенько доложить вам, в чем смысл вопроса.

Если, товарищи, два человека заседают по часу, то получается расход в два человеко-часа. А если заседают, скажем, четыре человека, то уже потрачено четыре человеко-часа. Но, товарищи, меньше трех часов мы никогда не заседаем. Это будет сколько? — четырна­дцать человеко-часов... Что? Неправильно подсчитал? Очень может быть, товарищи: эти цифры у меня не подработаны. Но у нас меньше двенадцати человек ни­когда не заседают. Вот вы и кладите их: двенадцать на двенадцать... В общем, надо умножить людей на ча­сы, и получим расход...

Иду дальше: любой вопрос у нас на заседании отни­мает не менее сорока минут, а то и час. Значит, если мы умножим количество вопросов на количество часов плюс на количество людей, то мы получим гигантскую цифру. Мне вчера как раз это все пришло в голову, и я как раз вчера ужаснулся. Дай, думаю, поставлю сего­дня перед товарищами вопрос: как бы уменьшить ко­личество вопросов на заседании? Тем более— какой во­прос ни обсуждается, каждый норовит выступить. А то и по два раза. Вот у меня, например, тут записано, что в среду на заседании по вопросу о том, как нам выявить причины отставания нашей конторы, выступали: Иванчук — четыре раза, Сидоркин — три раза. Кустинская — пять раз, Процентко — три раза, и даже один товарищ выступал семь раз... кто бишь это?.. Гм... как раз лично я. Ну, это не важно. Если мы учтем, товари­щи, что на наших заседаниях меньше шестидесяти — восьмидесяти вопросов никогда не ставится, то делает­ся ясно: вот она куда девается, утечка времени!

Каков же вывод, товарищи? Я думаю: прежде всего надо сократить количество заседаний. Заседать будем только в случае, если на предварительном заседании мы решим, что такое заседание действительно нужное; так сказать, начерно прозаседаемся на предваритель­ном заседании, а потом уже перенесем вопросы на повторное заседание. Это — раз. Второе: то же и в отно­шении количества вопросов, которыми мы перегружа­ем нашу повестку дня. Придется, конечно, каждый вопрос обсудить сперва начерно, чтобы потом зря не жевать его набело. Думаю, так получится экономнее. И третье: введем жесткие лимиты на выступления. Может, даже будем давать такие талоны на право высту­пать: каждому товарищу, скажем, предоставим право на двадцать выступо-часов в месяц... Ну, конечно, по рангам. Если кто занимает более ответственное поло­жение, то имеет право больше, так сказать, злоупотреб­лять... то есть не злоупотреблять, а пользоваться язы­ком. Менее ответственное положение — меньше лимит. Это тоже, конечно, даст свой эффект. Люди будут заранее распределять свои языковые возможности. Не знаю, может быть, для придания большей деловитости придется сперва эти речи прослушивать начерно. Так будет целесообразнее.

В общем, товарищи, как-то надо с этим вопросом поднажать. Время экономить необходимо, товарищи!.. Я сам говорю уже полчаса? Ну и что же? Кажется, вопрос стоит того... Я думаю, товарищи, сейчас мы об­судим все это дело. Как это — «вопрос ясен»? Тем бо­лее, товарищи! Раз вопрос ясен, значит, можно о нем говорить со всей полнотой. Кажется, я тут делаю кон­кретные, реальные предложения. Я хотел бы слышать, что товарищи думают об этом. Обо мне?.. Да, и обо мне что думают. Пожалуйста, пусть высказываются. Отку­да же я могу знать? Ну, знаете, стенгазеты я не читаю с тех пор, как меня раскритиковали еще в прошлом го­ду. Ну, как знаете, товарищи. Я хотел принести пользу. Думал, что мои конкретные предложения дадут, так сказать, свою долю экономии времени. А если у вас такое настроение, то я вообще могу взять обратно весь своей проект. Очень жалко, конечно, что столько че­ловеко-часов... то есть не часов еще, а — человеко-ми­нут прошло впустую, но это уже ваша вина, товарищи. Я здесь ни при чем. Я закругляюсь, товарищи. Скажу больше: я уже закруглился. Всё, товарищи. Еще раз скажу: мне очень жаль, что с экономией у нас теперь ничего не выйдет...

БАРЫНЯ ПРИСЛАЛА СТО РУБЛЕЙ

Чекильцев по службе числился помощником на­чальника планового отдела. А по существу он являлся добровольным помощником директора конторы — глав­ным образом в личных делах сего последнего. Чекиль­цев считал, что гораздо полезнее отдавать время и си­лы на угождение начальству, чем на исполнение прямых своих обязанностей. Начальство всегда может отметить, отблагодарить, наградить. А что способен дать человеку плановый отдел как таковой? Стало быть, держаться надо именно директора. Чекильцев так и делал.

И вдруг директор зашатался. Поскольку контора своего плана не выполнила (Чекильцеву это было точ­но известно), назначено было обследование. Председа­тель комиссии по обследованию, заняв один из каби­нетов конторы, знакомился с делами и для этого вызы­вал к себе сотрудников конторы. Очевидно было, что в ближайшие дни пригласят для беседы и Чекильцева.

Как в этом случае держать себя? По зрелом раз­мышлении Чекильцев решил, что он должен прежде всего убедиться вот в чем: будет ли снят директор конторы в результате обследования? Если снимут ди­ректора, тогда можно говорить начистоту. А если дело обернется так, что директор останется на месте, то не надо сообщать ничего умаляющего его, директорские, способности и распоряжения. Решено!

Дня через два после того, как Чекильцев принял свое мудрое решение, его вызвали к председателю комиссии по обследованию. Входя в кабинет, Чекиль­цев мысленно повторял:

«Главное — прощупать: останется наш директор или нет?..»

Председатель комиссии пригласил Чекильцева при­сесть.

— Если не ошибаюсь,—-сказал он,— вы — помощник начальника планового отдела?

Чекильцев немножко подумал (в голове у него мелькнула мысль; это-то можно ему сказать? — пожа­луй, можно!) и утвердительно кивнул головой:

— Так точно. Утвержден приказом в марте пятьдесят второго года.

— Та-ак... Ну, что вы можете нам рассказать о вы­полнении плана и вообще о работе конторы?

В дальнейшем беседа сильно напоминала популяр­ную детскую игру: «Вам барыня прислала «сто рублей». Как известно, смысл этой игры в том, что отвечаю­щий не смеет произносить то и дело подворачивающие­ся на язык слова «да» и «нет», а также наименования цветов: белый и черный. Поэтому отвечающий непре­менно делает паузу перед каждой своей репликой, чтобы проверить: не готов ли он вымолвить запрещенные четыре созвучия?..

Игра у Чекильцева с председателем комиссии шла так:

— Относительно выполнения плана,— медленно выговаривал Чекильцев,— могу сказать, что план, в общем и целом, выполняется.

— А в деталях?

— И в деталях он тоже — тово...

— Выполнялся?

— Если хотите.

— Дело не в том, товарищ Чекильцев, что я хочу. Вы мне скажите: как оно есть на деле?

— Я же и говорю.

— Что вы говорите?

— То, что вы спрашиваете, товарищ председатель.

— Моя фамилия Афанасьев.

— Очень приятно, товарищ Афанасьев. Я вот еще в тридцать втором году работал в Союзтаре с одним Афанасьевым... он вам не родстве...

— Не знаю. Да это и неважно. Лучше вы мне скажите: по каким рубикам план у вас не выполнялся?

— А разве есть такие рубрики?

— А вы что — не знаете?

— Конечно, я, в общем и целом, знаю...

— Вот и скажите мне!

— Ну, это трудно так сразу вот,..

— Цифры, я надеюсь, у вас есть?

— Цифры есть. Куда им деваться? Цифры — они всегда с нами.

— А вы помните, хотя бы в общих чертах?

— Что именно?

— Да цифры же.

— Это нашего плана цифры?

— Ну да! А то какие же?

— Мало ли какие, знаете, бывают цифры...

— Нет, нет, мне надо за текущий год цифры вашего плана. Вы их помните, товарищ Чекильцев?

— Представьте — не очень. Столько, знаете, впечатлений, сведений... циркуляров этих... ведомостей…бланков... прямо голова пухнет...

— Та-ак. Ну, а впечатления у вас каковы? Все ли нормально в вашей конторе?

— Это в каком смысле?

— Да в смысле же плана!

— Ах, плана... Да, план у нас есть...

— Ффу... Товарищ Чекильцев, это я и без вас знаю, что он есть. А вот вы мне дайте анализ этого плана.

— Анализ, вы говорите?

— Да вы что: русского языка не понимаете?

— Хе-хе... как то есть не понимаю? Отлично понимаю, товарищ Афанасьев. Тоже скажете... хе-хе-хе...Русского языка не понимаю... это я-то... Остроумно, между прочим!

— Поймите: мы производим обследование деятельности вашей конторы. Вот вы и помогите нам; рас­скажите: хорошо ли работает ваш директор? На месте ли он?

При этих словах в голове Чекильцева мелькнуло: «Вон как ставится вопрос: «На месте ли»!.. Пожалуй, пора поднажать, кое-что открыть о нем...»

И он, улыбнувшись саркастически, произнес:

— Да уж, знаете, у нас тут многим приходил в голову этот вопрос...

— Какой вопрос?

— Да вот, который вы сейчас задали...

— Ну, и как же вы считаете?

— Я?..

Чекильцев чуть было не спросил: «А как считаете вы?» Но, вспомнив правила игры, удержался и только искоса глянул на председателя. Лицо председателя не выражало ничего такого, что можно было бы принять за осуждение деятельности директора конторы. Ввиду этого Чекильцев решил подождать с нападками на своего начальника.

— Хммм... да-а-а,— протянул он,—вопрос слож­ный... Если хотите знать, даже не нашего ума дело.

— Это почему?

— А как же? Наш директор назначен главком.Утвержден министерством. Значит, заслужил так сказать. Вошел в номенклатуру. Да! Значит, он имеет данные.

— Он имеет свои данные. А вы — свои.

— Это в каком же смысле, товарищ Афанасьев?

— Так вы в плановом отделе у себя разбираетесь, хоть немного, в работе конторы?

— Хе-хе!.. Помилуйте!.. Только этим и занимаемся.

— Вот и расскажите нам.

— Об чем именно?

— О чем хотите. Обо всем. Да что вы притворяетесь наивным таким ребенком?

— Помилуйте, какой же ребенок... Скоро двадцать пять лет, как по этому делу, так сказать...

— Что-то не заметно. Ну, рассказывайте!

— Умм... Рассказывать? Сейчас... Умм... А что именно?

— Что хотите.

— Ах, так?.. Умм... Сейчас... Да. Кхм... Ну, вот. Наш плановый отдел... умм... он по штатам располагает четырьмя единицами. По смете конторы на нас при­ходится триста семьдесят пять рублей в месяц зарпла­ты, что составляет ноль целых шесть десятых процента бюджета конторы, а с расходом на почтовые, канце­лярские и командировочные расходы...

— Не то, товарищ Чекильцев, не то рассказываете!

— Разве?

— Будто вы сами не знаете!.. Так как же: будете вы говорить или нет?

— Помилуйте, я лично — с восторгом...

— Так в чем же дело?..

— Господи!.. Да разве я... Вы только прикажите...

— Ну вот, скажите: правильно работает контора,товарищ Чекильцев?

— Вот именно!

— Значит, есть недостатки. Так?

— Безусловно! Где их нет!

— Ну, вот видите. А вы нам поможете вскрыть эти недостатки?

— А? Разве?.. Хотя — да. Да, да, да, это — мой долг. Именно помочь вам вскрыть недостатки.

— Я вас слушаю.

— Слушаюсь.

— Ну?

— А?

— Говорите!

— О чем?

— Да о недостатках же!

— А они есть?

— Вы же сами сказали!

— Когда?

— Тьфу!

— Вот именно! Я всегда это самое и говорил про наши недостатки: тьфу, да и только!..

Короче, когда через девяносто три минуты, протек­шие в беседе с председателем комиссии, Чекильцев покидал кабинет, председатель перешел со стула на диван, где он полулежа вытирал увлажненные лоб и шею, повторяя:

— Вот это — тип... Ну и ну... Это что ж такое, а?.. Ну и тип!

А Чекильцев, закрыв за собой дверь в кабинет, позволил себе улыбку слегка саркастического характе­ра. И думал он теперь так: «Что, съел? То-то, брат! Не на такого напал!»

Чекильцев полагал, что матч игры в «барыня при­слала сто рублей» он выиграл целиком и полностью. На расспросы сослуживцев он весело ответил:

— Полтора часа говорили... Что мог, все раскрыл. Председатель комиссии меня благодарил, руку жал...
«Если бы, говорит, не вы, прямо не знаем, как бы мы тут разобрались»...

А через сутки на доске извещений висело решение комиссии: помощника начальника планового отдела Че-кильцева от работы отстранить ввиду полного незна­ния своего дела.

Теперь на досуге Чекильцев думает о том, что вы­игрыш в игру «барыня прислала сто рублей» в иных случаях означает крупный проигрыш по работе. По­жалуй, тут он прав — хитроумный Чекильцев.

РЕЧЬ КАК САМОЦЕЛЬ

Всем известно, что извержение речи имеет смысл способствовать успеху того дела, о коем говорится в речи. А если самый процесс говорения наносит вред делу?.. Казалось бы, что в таких случаях оратору луч­ше замолчать. Но происходят иной раз такие эксцессы на фронте красноречия, когда оратор говорит во вред делу.

Оговариваем заранее: для воспроизведения такого эпизода нам потребовалось прибегнуть не к методу стенограммы, а к драматургической форме изложения.

Голос по радио: «Через пять минут от второй платформы от­ходит поезд номер семнадцать; просят пассажиров занимать места». Вбегает О т ъ е з ж а ю щ и й в пальто, с чемоданом в руках.

О т ъ е з ж а ю щ и й. Фу, кажется, успел... (Поставил чемодан, вытирает пот со лба.)

Появляется П р о в о ж а ю щ и й . У него в руках — букет цветов.

П р о в о ж а ю щ и й. Вот ты где!..

О т ъ е з ж а ю щ и й. Вася? Какими судьбами?!

П р о в о ж а ю щ и й. Тебя, брат, провожаю.

О т ъ е з ж а ю щ и й. Ты шутишь!..

П р о в о ж а ю щ и й. Что за шутки? Решение мест­кома. Поручили проводить тебя от лица нашей проф­союзной организации и пожелать тебе, так сказать.

О т ъ е з ж а ю щ и й. Спасибо, друг! (Пожимает руку Провожающему.)

П р о в о ж а ю щ и й. Это, брат, чепуха — твое «спа­сибо». Ты не перебивай... Я должен от имени месткома пожелать тебе...

О т ъ е з ж а ю щ и й. Понимаешь, поезд сейчас ухо­дит...

П р о в о ж а ю щ и й. Ну и что? Поезд — это личное дело, а общественные дела и обязанности поважнее всякого поезда. Стань здесь! (Поставил Отъезжаюгцего, сам принял позу.) Дорогой товарищ Скачков! Разреши­те мне...

О т ъ е з ж а ю щ и й. Мы же с тобой двадцать лет на «ты»...

П р о в о ж а ю щ и й. Попрошу не перебивать! Потом возьмешь слово. Да. Официально, от имени обществен­ности я не могу говорить вам «ты». Я буду говорить тебе «вы». Уважаемый и дорогой товарищ Скачков!..

О т ъ е з ж а ю щ и й (жалобно). Поезд уйдет!

П р о в о ж а ю щ и й. Позвольте мне в вашем лице от лица месткома приветствовать то лицо, которое по путевке нашего месткома едет лечить свою печень, в лице которой данное лицо имеет больной орган.

Голос по радио: «Поезд номер семнадцать сейчас отходит. Про­вожающих просят покинуть вагоны».

О т ъ е з ж а ю щ и й. Спасибо, пока, дорогой мой! (Пожал руку Провожающему.)

П р о в о ж а ю щ и й (не выпуская руки). Э, нет...на­до дослушать... На! (Дает Отъезжающему цветы.)

О т ъ е з ж а ю щ и й. Поезд же!..

П р о в о ж а ю щ и й. Ничего. Я — кратенько. Разре­шите мне от лица нашего месткома и лично от себя в вашем лице приветствовать отъезжающее лицо, ка­ковое, несомненно, возвратится с лицом как пополнев­шим, так и посвежевшим на базе путевки, выданной вам со значительной скидкой с полной цены таковой от лица нашего месткома. Мне думается...

Удары станционного колокола, свисток, гудок паровоза, шум тронувшегося поезда, который ускоряет движение. На этом фоне идет борьба О т ъ е з ж а ю щ е г о с П р о в о ж а ю щ и м.

О т ъ е з ж а ю щ и й (кричит). Уходит! (Рвется, но Провожающий крепко держит его за руку.)

П р о в о ж а ю щ и й (продолжает говорить, не обра­щая внимания ни на железнодорожные сигналы и шу­мы, ни на слова и действия Отъезжающего). Мне дума­ется, что эта путевка сделает значительный вклад в ваше здоровье, каковое дорого нам всем ке менее, чем лично вам. Почему я так говорю? Я говорю так потому, что мне известно решение по данному вопросу пленума нашего местного комитета, а также резолюция культбытсектора от двадцать пятого февраля. О чем гласят эти документы? Они гласят, что все мы, как один че­ловек, готовы, чем возможно, помочь вам...

Шумы поезда убыстряются и понемногу стихают, ибо поезд ушел далеко.

О т ъ е з ж а ю щ и й (вырываясь, кричит). Пусти ме­ня! Я же не уеду!

Борьба. Провожающий одолевает. Отъезжающий сдался, пре­кратил борьбу.

П р о в о ж а ю щ и й. В заключение мне остается только пожелать вам, товарищ Скачков, чтобы вы не манкировали теми процедурами, которые, безусловно, будут вам назначены на курорте...

О т ъ е з ж а ю щ и й. Какие к черту процедуры! Я по твоей милости опоздал!

П р о в о ж а ю щ и й. Разве? Ну, я не знаю, как на это посмотрит местком и наша комиссия... Во всяком слу­чае, во вторник мы рассмотрим этот вопрос. Напишите нам объяснение. Вот так. Отдайте цветы! (Отнял цве­ты.) До вторника! (Уходит.)

О т ъ е з ж а ю щ и й (спешит за ним). Могу я просить переменить мне путевку?

П р о в о ж а ю щ и й (на ходу). Куда еще переме­нить?

О т ъ е з ж а ю щ и й. Я бы хотел в нервный санато­рий... или — в психиатрический...

П р о в о ж а ю щ и й. Не знаю... Представьте справ­ки... Обсудим на комиссии...

Оба ушли.

УТРЕННЯЯ СТЕНОГРАММА

Недавно мы получили письмо:

«Товарищи, тут вот в газетах пишут, что кое-где злоупотребляют заседаниями. Заседают иногда целую ночь напролет. Так я должен сказать, что у нас в рай­оне это бывает. Конечно, теперь, после того, как такие всенощные бдения осуждены, наши районные руково­дители не желают предать это дело гласности. Но все-таки мне удалось достать несколько листков из стено­граммы одного ночного заседания. Листки без начала и без конца, да это и неважно: все ясно даже в отрыв­ке. Если пригодится — опубликуйте. С тов. приве­том X.».

Мы и публикуем.

...П р е д с е д а т е л ь. Та-ак. Теперь следующий пункт повестки — сто сорок восьмой.

Г о л о с с м е с т а. Хватился! Сто сорок восьмой пункт давно уж провернули. Теперь будет— сто пять­десят первый...

П р е д с е д а т е л ь. А? Совершенно верно. Сто пять­десят первый пункт: утверждение сметы строительст­ва свеклохранилища. Докладчик — товарищ Щелоков. Сколько тебе нужно времени, Щелоков?

Щ е л о к о в. Ммм... Ну, с полчаса...

П р е д с е д а т е л ь. Много! Имеешь пятнадцать ми­нут. Сейчас, значит, половина девятого... Братцы! Да ведь это—половина девятого утра?!

Г о л о с а с м е с т. А ты как думал? Хватился! Всю ночь преем...

П р е д с е д а т е л ь. Да... Тогда, товарищ Щелоков,придется тебе уложиться в десять минут... И потом, от­кройте занавеску, товарищи... Вот так... Совсем светло, оказывается... Я так и думал... Птички уже запузыри­вают... Ну, давай, Щелоков! Что ты тянешь?

Щ е л о к о в. Товарищи, всего наша смета преду­сматривает ассигнование ста девяноста семи тысяч де­вятнадцати рублей ноль-ноль копеек. Из чего склады­вается эта сумма? Она складывается из расходов на стройматериалы — тес и бревна, шифер, цемент, кир­пич и так далее. Сюда же входит и зарплата в сумме... в сумме... мм... тридцать четыре тысячи восемьсот две­надцать бревен.

Г о л о с. Это зарплата у тебя в бревнах?!

Щ е л о к о в. То есть, простите... Я говорю: наша зарплата в сумме тридцать четыре тысячи восемьсот двенадцать бревен…

Г о л о с. Опять бревен?!

Щ е л о к о в. У нас, понимаешь, затруднения как раз с бревнами: не знаем, где достать... Вот они у меня и не выходят из головы.

Г о л о с. Что ж, подходящее помещение для бревен! Смех.

П р е д с е д а т е л ь. Давайте порядочек, товарищи... Говори, Щелоков...

Щ е л о к о в. На чем бишь я остановился?

С м е с т а. На бревнах.

Смех, оживление.

Щ е л о к о в. Значит, зарплата, если еэ выразить в круглых бревнах...

Смех, аплодисменты.

Я хотел сказать: в круглой сумме эти бревна... эти руб­ли... эти...

Смех. Председатель звонит.

Председатель. Щелоков, слезай ты со своих бревен!..

(Звонит.) Говори по существу. Ты ж докладчик.

Щ е л о к о в. По существу, если хотите знать, я мо­гу быть докладчиком только до пяти часов утра. Позд­нее— голова, знаете, забита...

Г о л о с. Бревнами, да?

Смех.

Щ е л о к о в. Ага... То есть неостроумно! Глупо. Во­обще я говорить отказываюсь!

П р е д с е д а т е л ь. Давайте, товарищи, посерьез­нее!.. Ведь это: поздно уже... то есть—рано... Мы сде­лаем, значит, так: цифры сметы всем уже розданы. Значит, пусть Щелоков отдохнет, а мы прямо присту­пим к прениям. Первый у меня записан по этому воп­росу товарищ Сигалаев. Давайте, товарищ Сигалаев.

С и г а л а е в (с места). Хрр... Фыоуу... Хрр... Фьюууу... Хррр-рххх.

Смех, аплодисменты.

П р е д с е д а т е л ь. Он что — спит?

Г о л о с. Нет, он — так. Дай, думает, похраплю... В шутку. Ха-ха!..

Общий смех.

П р е д с е д а т е л ь. Лищенко, давай, понимаешь, не будем острить под утро! Следующий имеет слово Колозубов. А вы там разбудите предыдущего оратора.

К о л о з у б о в (переждав шум бужения предыдуще­го оратора, говорит не слишком разборчиво, потому что у него затяжной зевок). Товарищи, по имеющимся у ме­ня цифрам, строительство на сегодняшний день...

Г о л о с с м е с т а. На вчерашний день.

К о л о з у б о в. Что?

Г о л о с с м е с т а. Цифры у тебя, говорю, уже — не на сегодняшний день, а на вчерашний. Ведь заседа­ем-то мы с вечера.

К о л о з у б о в. А... это да. Так я и хочу сказать: цифры нам показывают, что (зевает) уа-уа-а-а-о-оо-а...

П р е д с е д а т е л ь. Как ты говоришь?

К о л о з у б о в. Я говорю... (зевает) У-а-а-ооо-а-а-а… Ау-у-уа-а-о-о-э-э-ы... И в этом все дело.

П р е д с е д а т е л ь. Слушай, Колозубов! Или ты зе­вай, или высказывайся. А то как тебе теперь возра­жать— я прямо не знаю... Следующий товарищ Ляш­берг.

Л я ш б е р г. Товарищи, в общем, я думаю, смету надо принять. Но тут есть один момент, который при­дется уточнить... Я имею в виду это... как его?.. Да... сейчас, сейчас вспомню...

П р е д с е д а т е л ь. Ну?

Л я ш б е р г. Сейчас, сейчас. Вот что значит, к ве­черу память у меня — не та...

Г о л о с. К утру!

Л я ш б е р г. Нет! Утром я все хорошо помню. Вече­ром— да, действительно...

Г о л о с. Да ведь сейчас-то — утро.

Л я ш б е р г. То есть, конечно, утро, но для нас это — вечер. Так?

Г о л о с. Можно к порядку ведения?

П р е д с е д а т е л ь. Давай!

Г о л о с. Что у нас на повестке? Смета строительства или вопрос о том: вечер сейчас или утро?

П р е д с е д а т е л ь. Да, в самом деле, Ляшберг, вспомнил ты или нет?

Л я ш б е р г. Нет, нет. Прямо как ветром сдуло... (Стучит кулаколь себе по лбу.)

П р е д с е д а т е л ь. Тогда — сядь! Потом возьмешь слово, когда вспомнишь. Ты что, Пищинский?!

П и щ и н с к и й. У меня вопрос к докладчику. Мож­но? Товарищ Щелоков, скажите: как у вас дело с про­центовкой выполнения? Перед тем как утверждать смету, хотелось бы это узнать, поскольку надо утверж­дать, а как мы будем утверждать, если мы не будем знать: что именно надо утверждать? Это же надо знать, а тогда можно утверждать то, что будем зна...

П р е д с е д а т е л ь. Понятно!.. Щелоков, можешь ответить?

Щ е л о к о в. Нет. У меня, видите ли, эти сведения остались дома.

П р е д с е д а т е л ь. Вот те на!.. О чем же ты ду­мал? Идешь на доклад, а цифры дома... А что у тебя тогда . в портфеле? Портфель — как беременный все равно!..

Щ е л о к о в. У меня в портфеле... в портфеле... это... у меня подушка в портфеле...

Смех, оживление.

Я думал поспать немного, пока не мои вопросы...

Смех, аплодисменты.

П р е д с е д а т е л ь. Товарищи, давайте к порядку!.. Поздно уже... то есть рано... Вот как мы тебе влепим выговор, Щелоков, так ты и дома спать разучишься, а не то что на собраниях... Лямесов, почему ты все время голосуешь, когда ничего даже не голосуется?!

Л я м е с о в (с места). Это я не голосую... Это я гим­настику делаю, чтобы не уснуть. Я так: вдох... выдох... вдох... выдох... и руки — вверх, вниз...

Смех, бурные аплодисменты.

П р е д с е д а т е л ь. Сядь, Лямесов! Что это на са­мом деле?! Нет, ты руки под себя подложи! Вот так!.. Вопрос о строительстве снимается! Несерьезно подо­шли к вопросу, переходим к следующему пункту!

С е к р е т а р ь. Сто пятьдесят второй.

П р е д с е д а т е л ь. Да! Сто пятьдесят второй: о вы­делении фондов на закупку ширпотреба. Докладчик — Разномясов. Иди сюда, ко мне, Разномясов, и давай...

Р а з н о м я с о в (с места). Я лучше буду отсюда го­ворить...

П р е д с е д а т е л ь. Да нет, давай сюда. От меня .всем слышно, вопросы будут потом...

Р а з н о м я с о в. Я лучше с места, Иван Алексее­вич...

П р е д с е д а т е л ь. Да почему именно с места?

Р а з н о м я с ов. Я разулся, Иван Алексеевич...

П р е д с е д а т е л ь. Как разулся?!

Р а з н о м я с о в. Я совсем разулся...

П р е д с е д а т е л ь. Это еще зачем??!!

Р а з н о м я с о в. Исключительно для кровообраще­ния, Иван Алексеевич. Все-таки вторую ночь мы на­сквозь заседаем... Днем — на работе. Нога — тоже че­ловек: она отдыху просит.

П р е д с е д а т е л ь. Не знаю... не знаю... у нас, ко­нечно, не дипломатическая конференция: цилиндров мы от вас не требуем, галстуки там бантиками, потом это…, ну, с хвостами,— фраки — тоже не нужны. Но ес­ли все ораторы начнут тут разуваться, раздеваться...

Смех, оживление.

Это же предбанник получится, но не деловое совеща­ние...

Бурные аплодисменты, хохот.

Давайте порядочек, товарищи!.. Разномясов, придется тебе тогда снять...

Р а з н о м я с о в (испуганно), Я снимать больше ни­чего не хочу!

П р е д с е д а т е л ь. Да погоди ты! Я говорю, при­дется снять твой доклад, а ты...

Смех, аплодисменты.

Спокойно, товарищи! Переходим к следующему пунк­ту. Сто... сто...

С е к р е т а р ь. Сто пятьдесят третий...

На этом отрывок кончается, а заседание идет даль-

ОРАТОР, КОТОРОГО ЗАНОСИТ, ИЛИ РЕЧЬ НА ЮБИЛЕЕ

— Товарищи, я сам — скромный работник учета, но мне хочется поздравить юбиляра... и... всучить, так сказать, свои мысли.. Тем более все мы тянемся к ис­кусству... У меня лично племянница тоже артистка — художественной гимнастикой вот с этаких лет... А те­перь, например, нигде не найдешь гимнастического костюма, чтобы — по росту... Вы не думайте, что я — обыватель и буду исключительно про недостатки... Я сам понимаю: на юбилее надо возвышенно... прилич­ная публика собралась... большинство — при галсту­ках... отмечаются разные даты... Вот у нас в районе ветеринарный врач тоже — сорок лет служения... Я к нему пришел домой поздравить, так этакая вот овчар­ка кусается, даже не предупредив ни слова... Разве ж так можно с людьми?.. Жаль, что милиции не было близко, а то бы я этого юбиляра за то, что он — без на­мордника... Или вот еще к нам оперетта приехала: цены местам такие... куда там эта овчарка!.. Я прошу жа­лобную книгу, а ихний администратор мне корчит... А на той неделе прихожу на концерт... Ну, нельзя же, в самом деле, за такие деньги показывать черт знает что... Эти номера я еще в одиннадцатом году в Витеб­ске смотрел, и тогда цены на билеты были приличные... А теперь — что они делают? Например, мясо третий сорт — так? А они вешают табличку: первый сорт... В общем, очень рад, что мне удалось всем все расска­зать... коротко и понятно даже для юбиляра, который... а что он, собственно, такого сделал, чтобы мы все ему... его... В общем — ура!.. Чтобы не портить и не отстать от других... А сам он, между прочим, даааавно отста... Ну, ладно. Я — всё уже высказа... Привет!

РЕЧЕВНИК ДЛЯ ТВОРЧЕСКИХ ДИСКУССИЙ

Желая повысить чисто литературное обслуживание своего читателя, мы даем ниже образцы готовых речей для творческих дискуссий. Практика показала, что по поводу вновь вышедшего произведения или книги про­износятся речи трех родов:

1) неодобрительные по отношению к критикуемому произведению (книге),

2) одобрительные по отношению к нему же (ней же)

и

3) уклончивые.

Именно образчики таких высказываний и приведе­ны здесь. Лица, желающие произносить речи, рекомен­дуемые нами, утруждают себя только вписыванием имен собственных в местах, которые отмечены на этот предмет пунктиром, да еще вычеркиванием ненужных определений опять-таки в показанных для сего местах. Произведя эту нехитрую работу, наш читатель имеет возможность произнести актуальную речь в общепри­нятом вкусе по поводу литературного произведения любого жанра. Эту речь даже не надо учить наизусть, так как, если вы будете читать ее по нашему печатно­му бланку, это произведет впечатление большей серь­езности: известно ведь, что на наиболее ответственных дискуссиях принято речи произносить по рукописи.

1.РЕЧЬ НЕОДОБРИТЕЛЬНАЯ

— ТОВАРИЩИ! СКАЖУ ПРЯМО: МЕНЯ ОЧЕНЬ ОГОРЧИЛ а/о ПОСЛЕДНЯЯ ий/ее повесть пьеса поэма книга стихотворение рассказ новелла план заявка (ненужное вычеркнуть) ТОВАРИЩА………… (фамилия автора)

ТОВАРИЩ…………….(фамилия автора) — ЧЕЛОВЕК ОДАРЕННЫЙ. МЫ ВСЕ ВПРАВЕ ЖДАТЬ ОТ НЕГО/нее БОЛЬШИХ И КРАСОЧНЫХ пьес произведений полотен книг и т.д. (ненужное вычеркнуть)

МЕЖДУ ТЕМ О ЧЕМ Он/на — ПИШЕТ? Он/на
ОПИСЫВАЕТ ЛЮБОВНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ КАКого/ой —ТО……………………..(профессия главного действующего лица) инженер врач шахтер дворник и т.п. ЭТот/а, С ПОЗВОЛЕНИЯ СКАЗАТЬ, ГЕРОй/иня С КЕМ-ТО ТАМ ПУТАЕТСЯ, С КЕМ-ТО СКЛОЧНИЧАЕТ, С КЕМ-ТО БЕСПРИНЦИПНО ЯКШАЕТСЯ... КАКОЕ ДЕЛО МНЕ, ЧИТАТЕЛЮ, ДО ПОШ­ЛЫХ ДЕЛИШЕК ПОШЛОГО инженер офицер директор студент (ненужное вычеркнуть) ИШКИ ?! И ЭТО ПИШЕТСЯ В ТЕ ДНИ, КОГДА ГАЗЕТЫ ПОЛНЫ СООБЩЕНИЯМИ О ТОМ, ЧТО ПЕРЕДОВИк/ичка………………….(указать отрасль промышленности или сельского хозяйства) ТОВ…………………(фамилия) ПЕРЕВЫПОЛНИл/а. СВОЮ НОРМУ на/в ………..%/раз! ВОТ ГДЕ НАДО БРАТЬ ГЕРОЕВ, ТОВАРИЩИ! А НЕЖЕЛАНИЕ ТОВ ………………(фамилия автора) ВИДЕТЬ НАШУ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ НЕИЗБЕЖНО ДОЛЖНО БЫЛО ПРИВЕСТИ И ПРИВЕЛО К срыву провалу неудаче (ненужное вычеркнуть). ПУСТЬ ЭТО ПОСЛУЖИТ УРОКОМ НЕ ТОЛЬ­
КО ДЛЯ ТОВ……………….(фамилия автора), НО И ДЛЯ ТЕХ, КТО, К СОЖАЛЕНИЮ, СЕГОДНЯ РАЗДЕЛЯЕТ ЕГО настроение мировоззрение мысли! ДА, ТОВАРИЩИ, ПУСТЬ!

2. РЕЧЬ ОДОБРИТЕЛЬНАЯ

(о том же произведении)

— ТОВАРИЩИ! СКАЖУ ПРЯМО: МЕНЯ ОЧЕНЬ ОГОР­ЧИЛи/о ВЫСТУПЛЕНие/ия тов./ тов.тов………………..(фамилия/и одного или нескольких предыдущих ораторов), КОТОРый/ая/ые СО СВОЙСТВЕННОЙ ему/ей/им БЛИЗОРУКОСТЬЮ НИЧЕГО НЕ СУМЕЛа/и ПОНЯТЬ В ПРЕКРАСНом/ой стихотворении новелле пьесе (ненужное вычеркнуть) ТОВ………………. (фамилия автора)! НЕУЖЕЛИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ БЫТЬ АКТУАЛЬНЫМ, НАДО ПОВТОРЯТЬ СТРАНИЦЫ ВЧЕ­РАШНИХ ГАЗЕТ?! НЕ ДУМАЮ, ТОВАРИЩИ! НЕ ВЕРЮ В ЭТО. ДА И CAMа/и тов/тов.тов…………………(фамилии предыдущих ораторов) В ЭТО НЕ ВЕРи/яТ! ЗАЧЕМ ЖЕ ПОНАДОБИЛОСЬ ХУЛИТЬ ПРЕКРАСНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ?! ДАВАЙТЕ РАЗ­БЕРЕМСЯ, ТОВАРИЩИ: О ЧЕМ ГОВОРИТСЯ В ДАННОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ? О ДРУЖБЕ И ЛЮБВИ СОВЕТСКИХ ЛЮ­ДЕЙ. ВЕДЬ ТАК, ТОВАРИЩИ? ТАК. НУЖНАЯ ЭТО ТЕМА? НУЖНАЯ. ВАЖНАЯ? ОЧЕНЬ! И Я ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ, ЧТО…………………..(фамилия автора) ОТЛИЧНО СПРАВИЛся/ась С ПОКАЗОМ БЫТА НАШИХ инженер офицер бухгалтер проходчик и т.д. ОВ. В ПРОИЗВЕДЕНИИ ЭТОМ ЕСТЬ ПОДЛИННЫЕ НАХОДКИ. ВСПОМНИМ ТО МЕСТО, КОГДА…………………..(имя или фамилия действующего лица), ВСТРЕТИВ СВОего/ю друга жениха мужа невесту жену отца мать бабку тетку напарника сменщика……………(имя или фамилия упомянутого персонажа) ВДОХНОВЕННО ГОВОРИТ об/обо……………………..(тема беседы)!

ВОИСТИНУ: ТОЛЬКО ОЧЕНЬ ТАЛАНТЛИВЫЙ АВТОР, ЧУТКО ПРИСЛУШИВАЮЩИЙСЯ К ТОМУ, ЧТО ПРОИСХОДИТ СЕГОДНЯ У НАС В СТРАНЕ, МОГ СОЗДАТЬ ТАКой/ую/ое ……………………(название жанра) И Я, КАК ЧИТАТЕЛЬ, ИСКРЕННЕ БЛАГОДАРЕН ТОВ.

………………(фамилия автора) ЗА ДОСТАВЛЕННОЕ ИМ НАСЛАЖДЕНИЕ!

3. РЕЧЬ УКЛОНЧИВАЯ

том же произведении)

— ТОВАРИЩИ, СКАЖУ ПРЯМО: книга поэма пьеса новелла повесть ТОВ……………….(фамилия автора) ПРОИЗВЕЛа/о НА МЕНЯ ДВОЙСТВЕННОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

НЕЛЬЗЯ НЕ ПРИЗНАТЬ, ТОВАРИЩИ, ЧТО АВТОР НАБРЕЛ НА НАСТОЯЩУЮ ТЕМУ. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, НА СЕГОДНЯ­ШНИЙ ДЕНЬ ЗАКОННО ПРОИЗВЕДЕНИЕ, КОТОРОЕ TРAKТУЕТ АКТУАЛЬНЫЙ ДЛЯ НАС ВОПРОС о/об/обо ………………………(указать тему вещи). НО, ТОВАРИЩИ, УЖ ЕСЛИ БРАТЬ ЭТУ ТЕМУ, ТО ПОЧЕМУ НЕ ВЗЯТЬ ЕЕ ГЛУБЖЕ?.. В САМОМ ДЕЛЕ, ТОВАРИЩИ, РАЗВЕ НАШИ инженер бухгалтер офицер грузчик студент - Ы ВСЕ СМАХИВАЮТ НА …………….(имя героя)?

ВЕДЬ НЕТ ЖЕ, ТОВАРИЩИ, НЕ ВСЕ И НЕ СМАХИВАЮТ! ПОЧЕМУ ЖЕ АВТОР БОИТСЯ ПОКАЗАТЬ НАМ И ДРУГИХ лифтер коногон бухгалтер дворник штурман клопомор -ОВ?.. ИДЕМ ДАЛЬШЕ, С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЧИСТО ХУДОЖЕСТВЕННОЙ В ЭТОЙ ВЕЩИ ЕСТЬ ОПРЕДЕЛЕННЫЕ УДАЧИ. НАПРИМЕР, ТО МЕСТО, КОГДА……………………..(имя героя/ини) ВСТРЕЧАЕТ СВОего/ю антипода собутыльника бабку начальника сожителя корреспондента и т.п. И ГОВОРИТ Ему/ей о/об/обо ……………………(тема беседы), — ЭТО НЕПЛОХО СДЕЛАНО, ТОВАРИЩИ! НЕПЛОХО, НО ВМЕСТЕ С ТЕМ АВТОР НЕ ДОТЯНУЛ В ОПИСАНИИ весеннего зимнего ночного индустриального лесного субтропического антарктического палеонтологического марсианского ПЕЙЗАЖА НА СТРАНИЦАХ………………….(№№ страниц)! ФАКТ, ТОВАРИЩИ, НЕ ДОТЯНУЛ! ЭТОТ ПЕЙЗАЖ НЕ ВПЕЧАТЛЯЕТ, ЕМУ НЕ ВЕ­РИШЬ. А ЭТО —ЖАЛЬ, ПОТОМУ ЧТО, ПОВТОРЯЮ, ПРОИЗВЕДЕНИЕ ТОВ…………………..(фамилия автора) НЕСЕТ В СЕБЕ плоды ростки зерна семена корни НАСТОЯЩЕЙ ТЕМЫ И ПОДЛИННОГО ПИСАТЕЛЬСКОГО УМЕНИЯ. ОДНАКО ЭТИМ росткам листьям зернам плодам черенкам привоям тычинкам пестикам стрючкам дрючкам НЕ СУЖДЕНО БЫЛО РАСЦВЕСТЬ...

В ОТСТАЮЩЕЙ ПАРИКМАХЕРСКОЙ

В одной парикмахерской состоялось собрание со­трудников. Заведующий данной парикмахерской про­изнес на собрании такую речь:

— Товарищи, ни для никого не секрет, что наша па­рикмахерская на сегодняшний день плана не выполня­ет. У нас сильно отстает обстригаемость. Хромает обриваемость. Почти на нет сошла головная обмываемость. И даже резко снижается одеколонная опрыскиваемость. Давайте, товарищи, разберемся: почему у нас отставаемость?

Прежде всего надо сказать прямо, что многие ма­стера работают криво. Вот Мария Ивановна дает крен налево в каждой операции. Напрасно вы говорите, что—нет, Мария Ивановна! Еще вчера от вас ушел один клиент, так у него с правой стороны волос оста­лась целая роща, а слева — один пустырь!

А что делает Дуся Лапочкина? Она ни одного кли­ента не выпустит, чтобы у него крови не выпустить. Скорую помощь на той неделе вызывали? Вызывали! А между тем брить клиента — это не значит рубить его, как печенку! Давайте, товарищи, условимся; больше пяти порезов на одну щеку не делать!

Стрижку бокс мы не освоили? Не освоили! У нас заместо бокса выходит простая драка с волосами клиента!

Теперь окраска бровей. Неужели не ясно, что если эти две брови находятся на одном лице, так их надо красить в один цвет, а не в два цвета?! А у нас мастер Лукьянов вчерашний день выпустил клиента — как? Одна бровя рыжая, а другая черная. Куда это годится? Это годится в цирк для клоуна. А клиент оказался не клоун, но заведующий промтоварным магазином. Он потом плакал: «Меня, говорит, за такие брови, безу­словно, с работы снимут! Покупатели будут говорить: если у тебя собственное лицо линяет, что же можно ждать от твоих товаров?!»

Перехожу теперь в дамский зал. Ведь это же факт, что на днях к нам одна гражданка пришла вся в куд­рях, а домой ушла почти лысая! Что же, она приходи­ла, чтобы отдать нам свои локоны? Нет, товарищи! Ос­тавила она их исключительно из-за того, что мастер Колыхаева включила электричество для завивки, а сама ушла чай пить. И теперь наша парикмахерская выплачивает этой гражданке из расчета по рублю за каждую бывшую кудрю. И главное, она сколько захо­тела, столько с нас и получила. Кудри Колыхаева сразу вымела, даже не дала сосчитать. И теперь мы платим, может, за три головы из-за того, что у Колыхаевой го­лова дурная!..

А ресницы? Окраску ресниц у нас доверяют учени­цам. А что из этого получается? Вон ученица Симако­ва покрасила одну клиентку. Та говорит: «Я вас про­сила сделать, чтобы у меня ресницы были черные, а вы мне сделали зеленые!» Симакова ей отвечает: «Это, говорит, временно, к вечеру они у вас все равно выле­зут». Так разве это надо, чтобы краска действовала на ресницы, как перетрум на клопов?!

Правда, я ученице Симаковой устроил головомой­ку... Кстати, насчет головомойки: жалуются тоже кли­енты, что головы моем холодной водой. Так нельзя. Луч­ше уж ошпарьте клиента кипятком, чем студить его!..

Потом сушка волос после мытья. Мы сушим теперь на электричестве. Если электричество не тянет, суши­те на керосине, на газу, на угольях, но только сушите, а не выпускайте клиента в сыром виде на улицу!

Перейдем теперь к маникюру. Маникюром называ­ется, когда стригут ногти, но не пальцы. Ясно? Потом еще насчет лака. Надо как-то сделать, чтобы с ногтей лак сходил, когда клиент уже домой сходил. А то вон Маргарита Петровна делала одному товарищу мани­кюр четыре часа кряду. Почему? Потому что, пока она ему ноготь отлакирует, с другого ногтя лак рассасы­вается прямо начисто. Так он, знаете ли, в конце кон­цов зажал весь лак прямо в кулак и пошел в наш трест объясняться.

Последний вопрос: насчет инвентаря. У мастера Гу­ляева, например, машинка волосы выдергивает пучка­ми. И визжит все время эта машинка так, что сразу да­же не разберешь: что клиент визжит, а что машинка навизжала.

Все эти недостатки надо изживать. Давайте ударим по клиентам хорошей работой! Плюс ударим вежета­лем! Плюс одеколоном! Плюс ударим кипятком и ла­ком!

Мы будем драться за полную обслуживаемость! Ни одного клиента не оставим без драки! Всех уложим по прическам! Всех обкорнаем по стрижке. Всех обрежем по маникюру! Всё!

СМЯГЧЕНИЕ НРАВОВ

(Монолог в дачном поезде)

— Теперь, знаете, в газетах все нападают на банке­ты: и дорого, мол, и чересчур часто, и не в тех случаях, когда надо, банкетничают. Напрасно это. Банкеты и вообще всякая еда и питье на службе — очень полезная вещь. Так, знаете, ли смягчаются нравы, так на всех благотворно действует... Вот и у нас в учреждении...

Я по общественной линии — секретарь производст­венного совещания. Могу я вам показать стенограммы наших совещаний. Например, первая стенограмма: про­изводственное совещание безо всякого угощения. Так сказать, всухую... Читайте отсюда...

«К р у т о ш а м о в. Товарищи, надо прямло сказать, что в нашей работе еще очень много недочетов...

С и в а к о в. Открыл Америку!

К р у т о ш а м о в. Да, товарищ Сиваков, для тебя это — Америка, потому что у тебя в плановом отделе дела обстоят особенно тревожно..

Ш и ш е р м а н. И все-таки лучше, чем у вас в АХО!.

К р у т о ш а м о в. Не знаю, где лучше; знаю только, что я две недели не могу у товарища Шишермана по­лучить простую справку о том, какой был за прошлый год коэффициент пропажи документов...

Х в о с т о в к и н а. Все вы хороши!

К р у т о ш а м о в. Вот именно! Все хороши, а управ­ление делами во главе с Хвостовкиной — особенно. У Хвостовкиной бумаги пропадают, как блохи. Хоп — и нет бумаги!..»

Теперь посмотрите вот эту стенограмму: надумали мы, знаете, подавать бутерброды. И что же вышло? Читайте...

«К р у т о ш а м о в. Товарищи, надо прямо сказать, что в нашей работе еще очень много...

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Крутошамов, обо­жди немного, пусть уж поставят бутерброды, а то все равно внимание обращено на них.

Смех.

Ставьте скорее, Дуся, и уходите.

Д у с я (стоя). Да я уж поставила...

С и в а к о в. О-го-го! Пожалуй, докладчику ничего не останется, до того активно разбирают бутерброды...

К р у т о ш а м о в. Хвостовкина, забронируй для ме­ня два с сыром... Спасибо!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Ну, продолжай, Крутошамов...

Ш и ш е р м а н. Не продолжай, а начни наконец!

Смех.

К р у т о ш а м о в. Сейчас, дайте только прожую… Да. Так надо прямо сказать, товарищи, что в нашей работе есть еще недостатки.

Ш и ш е р м а н. А где их нет?

К р у т о ш а м о в. Вот именно, Шишерман: где их нет? И вместо того чтобы указывать соломинку в чу­жом глазу, я лучше скажу: давайте подумаем сообща, как нам быть?.. Ты меня прости, Сиваков, но вот я у, тебя в плановом отделе не мог получить справки.,.

С и в а к о в. Это о коэффициенте пропажи за про­шлый год? Я уже разнёс кого надо.

К р у т о ш а м о в. Конечно, и у нас в АХО не все безупре...

Х в о с т о в к и н а. Кто же вообще без греха?

К р у т о ш а м о в. Вот именно! И я считаю...»

Понятно? Теперь дальше: уговорили мы администрацию расшибиться на пиво. Совсем другая картина. Читайте:

«П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Товарищи, я ду­маю, все уже утолили первый голод, можно и начинать.

С и в а к о в. Налейте мне пива!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Налейте Сивакову пива... и давай, товарищ Крутошамов.

К р у т о ш а м о в. Товарищи, если я буду говорить о наших недостатках, то это не потому, что у нас нет до­стижений. Достижения у нас есть, и не малые... спаси­бо, мне довольно, не наливай, Шишерман, не нали... ну вот и облил меня!..

Ш и ш е р м а н. А ты не загораживай руками стакан, когда тебя угощают!..

Х в о с т о в к и н а. Шишерман уже готов!

Смех, аплодисменты.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Как не стыдно — захмелел от пива!

Ш и ш е р м а н. Ничего подобного! Если хотите, я могу любую справку дать!..

К р у т о ш а м о в. Кстати о справках: так я до сих пор и не получил коэффициента пропажи...

Х в о с т о в к и н а. Дался ему этот дурацкий коэффи­циент!

Смех, аплодисменты.

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Крутошамов, про­мочи горло. Тебя, брат, покрыли...

Продолжительный смех».

Ну, все ясно... А последнее совещание провели на квартире у председателя совещания — товарища Сорбко... И что же?.. Читайте:

«К р у т о ш а м о в. Товарищи, я поднимаю этот бо­кал за наши достижения и скорейшее изжитие наших недостатков! Ура!

В с е (с места). Ура!

С и в а к о в (с места). Товарищи, прошу слова в по­рядке ведения!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Говори!

С и в а к о в (с места). Предлагаю рассадить Хвостовкину и Шишермана, потому что это становится по­дозрительным!

Смех, аплодисменты.

Х в о с т о в к и н а (с места). Сперва надо спросить, хотим ли мы рассаживаться?!

Аплодисменты, смех.

С и в а к о в. А я протестую! Я тоже не прочь поси­деть возле Хвостовкиной!

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Личные вопросы в конце!

Ш и ш е р м а н (с места). Товарищи, мы еще не вы­пили за знаменитый крутошамовский коэффициент!..

Смех, все чокаются.

К р у т о ш а м о в (с места). Разрешите продолжать, товарищи?.. Итак, мы только что выпили за те наши достижения...

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Товарищи, в по­рядке ведения!.. Что я вижу: наша стенографистка Ольга Федоровна передергивает!

Х в о с т о в к и н а. Как передергивает? В записи?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Если бы в записи!.. Глядите: все выпили уже за коэффициент, а Ольга Фе­доровна еще не допила за достижения! Передергивает, передергивает!

В с е. Нехорошо! Надо пить! Пейте! Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! Пей до д...»

Тут, конечно, стенограмма обрывается: напоили-таки стенографистку. Зато какое благодушие! Какая пре­дупредительность! Товарищеские отношения!.. Нет, зря у нас нападают на банкеты... Только неслужащий журналист может себе позволить поднять руку на это прекрасное средство для смягчения нравов. Да!

Ягодки быта

Да, увы! еще долго наш быт будет «радовать» этакими ягодками, без которых вполне можно было бы обойтись. Разнообразие здесь большое. И нет смысла перечислять все, как говорят дипломаты, «аспекты» или, как говорят шахматисты, «вариан­ты» конфликтов и проступков, заблуждений и не­допониманий, путаниц и умыслов, какими одаряет нас действительность... В общем-то сатирику еще есть где показать свое умение отобрать факты и отобразить...

Вот я и отобрал по моему разумению. И отобраз­ил по моим способностям. А теперь Вы, дорогой, читатель, включайтесь в игру: вкушайте приготов­ленные для Вас ягодки… Вкушайте, вкушайте, чего там!

САХАР МЕДОВИЧ

Сейчас же у входной двери в райжилупразление си­дел старик швейцар, который оглядывал ленивым по­дозрительным взглядом всех входящих. У него я и спросил, куда мне пройти.

— Насчет, значит, перестройки? Внутри квартиры? Это — к Сахару Медовичу. Комната семь.

И старик махнул рукою, указывая направление.

— Позвольте... Как, вы сказали, фамилия товари­ща? Медович?

— Нет, — неторопливо усмехнувшись, заметил старик,— фамилия ему — Корпачев. А уж это прозвища
такое дадено: Сахар Медович. Седьмая комната. Вон туда, значит.

В седьмой комнате за столами сидели четыре сот­рудника. Я спросил, кто из них товарищ Корпачев. Отозвался тот, что работал за крайним столом в углу. Отозвался сварливо, но сейчас же скроил приятную улыбку, отчего по лицу его разбежались десятка два морщин, а опущенный книзу нос ножиданно как-то за­дрался кверху.

— Я — Корпачев, я, я... как же: именно я. Чем могу служить? Да, впрочем, что же вы... прошу покорно са­
диться...

Я сел и объяснил суть моего дела.

— Мне сказали, что это надо — к вам, правда?

Медович-Корпачев, слушая меня, сочувственно ки­вал головою. На вопросы отвечал крайне предупреди­тельно:

— Ко мне, ко мне, к кому же еще? Исключительно ко мне. И вот что я вам скажу: мы вам эту дверь охотно позволим перенести. Охотно!.. Только принесите нам разрешение районной строительной комиссии. Зна­
ете, существует такая при исполкоме райсовета.

— А без разрешения — нельзя? Ведь дело-то чепуховое: по той же стене передвинуть на два метра дверь.
И стена-то — не несущая: так, легкая переборка...

Корпачев развел руками с явным огорчением:

— Увы... Сие — не в моей власти. Может быть, на ваш взгляд это похоже на бюрократизм, но я человек
здесь маленький, я не смею...

— Так, может, попросить начальника вашего управления? — предложил я.

Корпачев доверительно нагнулся ко мне и зашеп­тал:

— Вот уж не советую! Нарветесь на отказ, и при­том — на грубый отказ. Управляющий у нас — человек жесткий. Некто Нифонтов. Мы еще кое-как с ним ла­дим. А на свежего посетителя он та-ак может рявк­нуть... Сделайте лучше, как я советую. Одна бумажеч­ка из стройкомиссии — и всё...

Поблагодарив, я направился к выходу. Старик швей­цар спросил у меня:

— Ну что, Медович наш куда тебя погнал?

— Почему погнал? Обещал сделать. Вот только я принесу бумажку из строительной комиссии...

Швейцар покрутил носом и ухмыльнулся:

— Походишь ты теперь по разным комиссиям...

Я вышел на улицу с некоторой тревогой. Однако в строительную комиссию мне пришлось зайти всего два раза и нужную бумагу мне выдали. С торжеством при­нес я ее Корпачеву.

Медович-Корпачев встретил меня, словно старого друга, с криком: «А-а-а! Почет и уважение!..» — звон­ко хлопнул по моей ладони, желая совершить рукопо­жатие. Насильно посадил на стул. Сунул мне в рот папиросу и сам поднес спичку, несмотря на мои увере­ния, что я не курю. Затем Корпачев надел очки и, сде­лав каменное лицо, принялся изучать принесенную мною бумагу. Изучал долго. Я уже стал беспокоиться и дрогнувшим голосом спросил:

— Что, может, не так написано?.. Не по форме?..

— По форме-то оно по форме,— задумчиво отозвал­ся Медович,— да я боюсь, как бы тово...

— Что «тово»?

— Как бы районный архитектор не обиделся, что мы, понимаешь, обходим его ведомство...

— Как обходим?.. Мне говорили, что в этой комис­сии есть представитель райархитектора...

— Одно дело представитель, а то — сам райархитектор товарищ Сорочкин. Давай, понимаешь, уважим
старика. Сбегай ты к нему. Пусть он черкнет где-ни­будь в уголке этой бумаженции: «Не возражаю. Сороч­
кин». Или там: «Согласен». А то и просто: «Сорочкин». Договорились? Ну, что тебе стоит?!.. Пустяк же!..

Корпачев поглядел на меня так сладко, такая неж­ная просьба светилась в его глазах, что я пролепетал со вздохом «договорились» и направился к райархитектору. Попал к нему. Объяснил свое дело. И в ответ услышал сердитое:

— Слушайте, что он там крутит, ваш Корпачев? Эта переделка вообще меня не касается, поскольку
уличного фасада она не затрагивает. Вполне он может разрешить сам. И нечего мне писать!

Уговаривал я райархитектора сорок минут и добил­ся появления в углу бумажки двух каракуль, кото­рые с некоторой натяжкой можно было расшифровать как «согл.. Сор...» («Согласен. Сорочкин»).

При виде меня Корпачев возликовал на этот раз так, словно выиграл двадцать пять тысяч. Не знал, ку­да усадить. Угощал мятными конфетами (за эти дни он бросил курить) и чаем. Называл молодцом, лихачом и «оперативным орлом» за то, что я «так ловко (по его словам) обошел этого старого склочника Сорочкина». А в заключение потребовал, чтобы я принес ему еще одну бумажку: из пожарной охраны.

— Но ведь пожарники не возражали еще в строительной комиссии! — возопил я.

— Знаю. Помню. Учитываю. Но: за это время вышла новая инструкция касательно внутриквартирных
мер пожарной безопасности. Чем черт не шутит? А вдруг эта твоя дверь и нарушает новую инструкцию? — ведь может же так быть? Может. Значит— дуй к пожарникам!

Я дунул к пожарникам. Принес справочку и от них. Потом «дул» по очереди; в райздравотдел, в домоуп­равление, в райфинотдел, в дезинфекционное бюро, в райжилотдел... Когда, утомленный этими многочислен­ными посещениями, я принес уже десятую справку, Медович-Корпачев сказал мне:

— Пожалуй, почти всё.

— «Почти»? — прошелестел я, приходя в отчаяние от этого невинного наречия.— Почему—«почти»?!

— Угу. Теперь еще согласуем с трестом очистки..,

— Да он-то при чем — трест очистки?!

— А как же!.. Если эту твою дверь переносить,— нежно объяснил мне Медович,— будет строительный
мусор. А мусор кто должен удалить с территории жи­лого дома.? Трест очистки. То-то и оно!

— Нет! —произнес я трагическим шепотом.— В трест очистки я не пойду. Я пойду к вашему начальнику Нифонтову и попрошу его...

— Пожалуйста! Пожалуйста! Если ты хочешь получить отказ в самой грубой, унизительной форме...

Я отправился не к Нифонтову, а — в трест очистки. Проходя мимо швейцара, я слышал, как этот мудрый старик кивнул на меня подбородком, поучая очередно­го посетителя:

— А чего вам обижаться особенно?.. Вон человек второй месяц таскает нашему Сахару Медовичу раз­ные справки — и ничего: смотри как еще бодро шагает. А вы недели еще не отходили — и нате вам: жаловать­ся надумали...

Самое замечательное, что и впредь Сахар Медович в отношениях со мною полностью оправдывал свою кличку: он был ласков, предупредителен, угощал меня чем мог, расспрашивал о здоровье, о семье, ссужал бу­магой и перьями для писания различных заявлений, редактировал всю мою сложную переписку по вопросу о передвижке двери на два метра... Словом, я не мог жаловаться ни на что, кроме... Кроме того, что в реше­нии дверного вопроса неизменно возникали все новые и новые препятствия.

Наконец, однажды, когда Сахар Медович предло­жил мне начать по второму кругу обходить учреждения, в которых я уже побывал,— это, видите ли, под тем предлогом, что начался новый бюджетный год и посему он, Сахар Медович, сомневается в действитель­ности всех добытых мною справок,— вот тут-то я не выдержал и пошел к грозному Нифонтову.

Кабинет Нифонтова помещался рядом. Сахар Медо­вич, передвигаясь впереди и несколько сбоку от меня, проделал весь путь от своего стола до двери кабинета. Он все уговаривал меня не навещать грубого самодура. Но я, отстранив Медовича, пошел к Нифонтову...

Самодур обладал спокойным и серьезным лицом. Приветливо поздоровавшись, Нифонтов выслушал, в чем суть моего дела. Он поглядел только на три бу­маги из той объемистой папки, в какую превратилось «дело о передвижке двери». Поглядел и стал красным от гнева.

«Вот оно!—подумал я.— Начинается. Не надо было мне ходить к этому тирану...»

Нифонтов между тем позвонил и приказал вызвать к нему Медовича. Очень скоро вошел сей последний. Физиономия у него была такая, что слова Сахар и Мед были совсем несостоятельными определениями ее сла­дости. Пожалуй, определение Сахарин Суперсахаринович кое-как подошло бы к этому выражению лица. Но, услышав то, что говорил ему Нифонтов, Корпачев бы­стро утерял свою сладость. Личность у него сделалась просто кислой.

Нифонтов сказал:

— Послушайте, Корпачев, опять то же самое, да?.. Вместо того чтобы решить пустяковый вопрос, кото­рый входит в ваши прямые обязанности, вы гоняете человека безо всякой нужды! Сейчас же выдайте това­рищу разрешение передвинуть дверь!

...Когда я выходил из райжилуправления, ласково ощупывая лежавшую в кармане бумагу, которая поз­воляла мне перенести дверь, швейцар обратился ко мне:

— Гражданин, это правду говорят, что через вас нашего Сахара Медовича снимают? Правда?.. Вот это удружили нам всем! А особенно, знаете, мне: теперь у нас посетителей вдвое меньше будет. Ведь к нему кто
ни приходил, каждый по полгода, ровно как на службу к нам поступал. Плюс то возьмите, что злые все приходят, всякий норовит меня изругать, будто я Медовичу помогаю людей мурыжить... Да-а, большое вы нам дело сделали, бо-о-ольшое... Спасибо, вам, гражда­нин!

ХЛЕБОСОЛЬСТВО

При входе в зал работников конторы встретил рас­порядитель ресторана. Почтительно, обеими руками пожав руку начальника конторы Сапникова, распоря­дитель с ласковой укоризною произнес:

— Забываете нас, Семьдесят-Восемьдесят, совсем забываете!

Словами «Семьдесят-Восемьдесят» распорядитель, по ресторанной привычке, заменил неизвестное ему имя-отчество Сапникова. Ловко вставленные в разго­вор, эти два числительных воспринимались на слух как имя-отчество и притом — любое имя-отчество.

Сапников, довольный оказанным почетом, важно произнес:

— Дела, голубчик, дела не пускают!.. А чем нынче будешь угощать?

— Чем прикажете, Семьдесят-Восемьдесят, тем и накормим. Осетринка сегодня свежая, балычок есть...

— Ну, смотри! — строго заметил Сапников.— Мы сегодня принимаем товарища из центра. Должны же мы
ему показать, какое у нас в городе хлебосольство?! То-то!

Догадливые официанты уже сдвигали столы, и со­трудники конторы рассаживались за ними сообразно занимаемым должностям.

Сапников, усадив подле себя несколько растерянно­го работника из центра, начал заказывать:

— Салатец ты нам сооруди поострее...

— Слушаюсь. Салат «паризьен» дадим, Семьдесят-Восемьдесят, и потом еще огурчиков...

— Нет, голубчик, пускай твой «паризьен» медведь есть! Ты нам крабов найди на салат!

— Слушаюсь. Еще чего-с?

Скромный техник, севший в самый конец стола, за­хотел проявить свой опыт в ресторанных делах. Пона­тужившись, он пропищал не своим голосом:

— Хорошо бы сейчас красной икорки!

— Нет, зачем же красной,— поморщился Сапников,— это просто негостеприимно. Икры — так уж надо
черной. И не вздумай подсовывать нам какой-нибудь там паюс!

— Обижаете, Семьдесят-Восемьдесят, как же мож­но для вашей организации и вдруг — паюс? Зернистой
принесем со льда...

— Ну, то-то! Потом подашь водочки. «Столичной», безусловно. «Кинзмараули» есть?

— Как не быть! Для вас-то?! Потом «Твиши» поставим. Коньячку для любителей.

— Отлично. А под конец можно шипучего!

Запасы закусок трижды возобновлялись на столе.

Бутылки и графины с неизъяснимой быстротой триж­ды превращались из опустевших в наполненные.

И тут распорядитель улучил момент шепнуть Сап­ников у:

— Счетик, как всегда, Семьдесят-Восемьдесят, отправим в контору на ваше имя?

Сапников, разнеженный обильной едой и вином, мягко ответил:

— А куда же, дурашка? Давай прямо в бухгалтерию.

Но сидевший напротив Сапникова главный бухгал­тер энергично перебил:

— Нет, насчет бухгалтерии — это вы оставьте!

— Ты о чем, Вася? — удивился Сапников.

— Вы же сами знаете,— зашептал бухгалтер,— относить на счет учреждения банкеты теперь строго за­
прещено...

—Как-нибудь проведешь,— добродушно отозвался Сапников и добавил распорядителю: — Ступай, голуб­чик, распорядись насчет рябчиков...

Бухгалтер жестом задержал распорядителя:

— Нет, постойте: я за счет конторы платить не буду!

Бухгалтер говорил шепотом, но крайне твердо.

Сапников поерошил волосы, сделал судорожную улыбку в сторону товарища из центра, процедил ему:

— Кушайте, пожалуйста, что ж вы не кушаете?..

И только после этого зашипел на бухгалтера;

— Хорошо... Тогда кто будет платить за все это?

— Кто ел, тот и будет платить... Вот я первый...

Бухгалтер извлек из кармана потертый кошелек с металлической пастью, нажал на запирающие его ша­рики. В открывшемся кошельке обнаружилась треш­ница, квитанция в приеме заказного отправления и не­много разменной монеты.

— Дурак! — снова зашипел Сапников.— Лезешь со своей трешницей... Тут уже съели на полтораста руб­лей да заказано на столько же...

— Будем вычитать из зарплаты,— грустно сказал бухгалтер.

Сапников оглядел пирующих решительным и даже злым взглядом.

— Ты чего, Лапин? — спросил он у сотрудника, ко­торый о чем-то шушукался с официантом.

— «Напареули», понимаете ли, всё,— объяснил сотрудник.— Велю ему подкинуть еще бутылочку-дру-
гую...

Сапников, наливаясь кровью, закричал:

— Ты-то кто здесь такой, чтобы заказывать! Эй, эй, Гаешников, положи рака обратно! У самого на тарелке
рачья скорлупа не умещается, а сам еще хватает!.. Рас­порядитель, раки у вас поштучно идут?

— Поштучно, Семьдесят-Восемьдесят, а как же?

— Ну, так убирайте, что осталось из раков, чего смотрите?! И сколько возьмете назад, скинете из сче­
та... Да! Распорядитель! Рябчиков не надо! Отменяю!

— Виноват, Семьдесят-Восемьдесят, рябчики уже — в плите...

— Ну и что же? Выньте и того... на салаты потом пустите, для других посетителей...

— Никак невозможно. Товар считается проданный.

.— Как это — проданный, когда мы не желаем ку­шать? Жалобная книга у вас есть? Несите сюда кни­гу!.. Эй, вы там! Не начинайте, не начинайте новую бу­тылку... Ну да, я вам говорю!..

Главный бухгалтер, который, выйдя из-за стола, о чем-то поговорил уже с председателем месткома, на­клонился к самому уху Сапникова.

— Как будто устраивается,— зашептал он,—устраи­вается с оплатой счета. Сейчас добился договоренности
с предместкома Потаповым: всю сумму он отнесет на культмассовые мероприятия месткома. У них по смете осталось что-то около тысчонки...

Сапников глубоко вздохнул и расплылся в улыбке:

— Давно бы так!.. А то пугаешь только... «Эх, что ж вы, братцы, приуныли?!..» И тебе, Лапин, не стыдно?
Видишь, что у гостя нет вина, а сам и не думаешь спросить новую бутылочку!..

— Виноват, товарищ Сапников, сейчас закажу.

—То-то «виноват»... Гражданин метрдотель, а гражданин метрдотель, где же ваши пресловутые рябчики? Что? Зачем мне жалобная книга? Я рябчиков желаю кушать, а не жалобную книгу!.. Брусничное варенье к дичи у вас имеется? Подать сюда сейчас же!

И пир возобновился. Рябчики буквально таяли, не оставляя после себя даже костей..,

МУЧЕНИКИ

На прием к врачу в сельском медпункте вошел оче­редной пациент. Голова его была обвязана бинтами почти сплошь: на виду оставались только один глаз, окруженный синяком, и кусок темени с неровно вы­стриженными волосами. Рука была в шрамах и цара­пинах и висела на кушаке, перекинутом через плечо.

Врач спросил привычным тоном:

— Первый раз в нашем пункте или уже лечились?

— Дохтор, это... кхм... нешто вы меня не узнаете? — с трудом прохрипел вошедший.

— А как вас можно узнать, когда вы весь — в бинтах?..

— Это... кхм... я, точно, упустил из виду… В общем, я — Сазонов Николай... из этого Терентьева...

— Позвольте! Сазонов — молодой парень, кудря­вый... А вы вроде лысый,— так?

— Не-е... Это я самый... Только меня сбрили, кхм... поскольку у меня на башке — будь здоров чего понаделано!.. Четыре раны, между прочим, зашивали...

— В больнице?

— Ага. Возили в район. Ну, ничего: обещали, что...кхм... заживет... со временем, конечно... А вот рука и
под глазом которое... велели к вам зайти, чтобы вы… кхм... наблюдали, безусловно... Ну, и голову — тоже на­до наблюдать...

Разматывайте бинты. Где ж это вас угораздило?

— Дык престольный же мы справляли... ой-ой... де­рет, проклятый... Прилипло опять!..

— Дайте я уж сам... Какой такой у вас в Терентьеве может быть «престольный праздник», когда церковь в вашем селе тридцать лет назад закрыта?

— Ой, осторожнее, доктор!.. Когда били, и то не так больно было!.. Точно: церковь у нас закрытая... я даже
не помню, когда она работала... Ой!.. Клуб у нас в церк­ви... Ой-ой-ой, доктор, голубчик, хоть вы-то меня по­жалейте!

— Все уже. Снял. Ддаааа... эко вас угостили... Кто же именно?

— Лучший мой друг, ежели хотите знать, Васька Фоминых...

— Тракторист?

— Ага... Ой! Жжется и это... кхм.., даже в нутро отдает...

— Ну и за что он вас — этак-то?

—А кабы кто знал... Он и сам, безусловно, кхм...не помнит. И тем более я его тоже так отделал, что его
там положили...

— В больнице?

— Ага. Архангельский Петр Николаевич — главный врач — говорит: «Чуть бы посильнее его стукнули,
ну — и конец: становись, ребята, в почетный караул»...Оставил Ваську у себя в палате. «Попробую, говорит,
заштопать, что осталось»...

— И не совестно вам?

— Безусловно — совестно. Но ведь: не мы первые, не мы... кхм... последние... Престольный же!

— Тьфу! Глупость какая! Сам же говорит: и церковь не помнит, а вот ведь поди ж ты: чествуете какого-то там «своего» святого, который когда-то был приписан к вашему храму.-.

— Дык если бы его... У нас, говорят, был Никола, а мы-то бушевали на Илью...

— Еще лучше!.. И кто это вас агитирует за святых?

— Самогон агитирует — а еще кто же? Эта вредная бабка Лукинишна — она как наварит ведра три, а то —четыре, то сейчас удумывает: за кого то есть пить?.. Покуда не распродаст все, народ и бесится...

— Так ведь сейчас самая горячая пора. Уборка!

— То-то и оно! Мы из-за этого Ильи-пророка слободно можем знамя потерять... Ой-ой-ой, доктор, нель­зя ли чем-нибудь послабже промывать: щиплет, проклятое!

— Ничего, ваш самогон не слабее был... И как он тебе глаз не выворотил совсем?!

— Наверное, Илья-пророк заступился за меня... хе-хе-хе... Спасибо вам, доктор, огромадное...

— Стой! Дай руку-то еще посмотрю!.. Ну и орлы! Прямо как на войне!

— Ага. Дядя Семен Чиликин, который три ордена Славы заработал в Отечественную, он как глянул на нас, говорит: «Я с самых госпиталей в сорок третьем году таких повреждений не видывал!»

— Так-таки и не помнишь, из-за чего подрались вы?

— Да кабы мы одни... А то еще душ пятнадцать по­бито, поцарапано, помято… Но, конечно, мы с Васькой— первыми номерами идем. В смысле увечий. А из-за чего началось,— кто ж теперь может сказать? Моя Грунька разъясняла, будто Василий стал меня попре­кать, что я техминимум плохо знаю и в тракторе раз­бираюсь хуже его. А я ему крикнул, что он на уборке отстает... Слово за слово, а самогон-то уже — внутри нас, он жару наподдал... И народ вокруг тоже весь воспламененный...

— Судить вас нужно, вот что!

— Наш председатель грозится, что протокол на нас оформит. «Подожду, говорит, когда тот бугай очухается в больнице и, предоставлю на вас материал». Только — навряд ли...

— Почему?

— У самого у председателя рыло в пуху: правда, драться он не дрался, но тоже пьяный ходил по всему селу и на работу на другой день не вышел... А за ним — и прочие все... Уж не знаю, как вас благодарить, това­рищ доктор…

— Самая лучшая благодарность: не деритесь больше! Не справляйте этих дурацких праздников. Хотя —
теперь уже отыграли вы «престольный» — так?

— Ой, не скажите, доктор: старики говорят, скоро покров будет. На покров — в Бубновке престол. И там церковь действующая, оттуда к нам народ завсегда приходит, а мы — к ним... Опять же Лукинишна вче­рашний день, я видел, рафинаду волокла домой четыре авоськи... Не миновать нам еще гулять!..

— Вы, как я погляжу, просто мученики...

— А вы думаете — легко, да?.. Счастливо оставаться вам, доктор. Если на покров что-нибудь мне поломают, я уж тогда прямо к вам. Если, конечно, сумею доползти...

И, вновь обвязанная со всех сторон, жертва пре­стольного праздника покидает кабинет...

ТЯГА К НАУКЕ

Научный сотрудник биологического института Крамаренко работал на своем месте в одной из лаборато­рий института, когда к нему подошел заведующий хо­зяйством этого института некто товарищ Лыткин, Крамаренко рассеянно ответил на приветствие Лыткина и снова наклонился над микроскопом.

— Тек-с,— солидно протянул завхоз и вытащил из кармана сильно поцарапанный пластмассовый портси­гар.— Всё работаете, я смотрю, по научной части... За­курим?

—Угу, работаю,— отозвался Крамаренко и сделал карандашом запись в блокноте, лежащем подле микроскопа.— Спасибо, я не курю.

— Ну да?.. Приходится только приветствовать. Ваш брат ученые даже высказываются, якобы табак есть
яд. Хотя лично я не замечал...

— Крамаренко промолчал, и завхоз, выдохнувши но­сом дым от сигареты, заговорил опять:

— Между прочим, Николай Степанович, я вот замечаю: ученым довольно даже интересно работать. А?

— Как кому нравится...

—Вот я и говорю: лично мне очень нравится. Меня сюда к вам перебросили три месяца назад. И я смотрю,
работа у вас чистая, аккуратная. Непыльная работа. Книжки там, микроскопы, банки разные,— эти, как их? — реторты, ампулы... опять-таки спирт сплошь и рядом...— тут Лыткин крякнул и посмотрел на сотруд­ника.

Крамаренко и на этот раз промолчал. Лыткин до­курил, сунул окурок в карман и продолжал:

— Ндамм... Потом опять возьмите: ученых неплохо, понимаешь, обеспечивают. И зарплата, и все остальное: путевки там, премии... Я вас что хотел спро­сить, Николай Степанович: как это вам в голову вско­чило в свое время сделаться именно что ученым?

Крамаренко, делая очередную заметку в блокноте, сказал:

— Потянуло, знаете, еще в ранней юности... Я все­гда интересовался биологией...

— Смотри ты, как вас правильно тянуло. Вы ведь как будто кандидат на сегодняшний день?

— Угу. Кандидат биологических наук.

Лыткин прищелкнул языком и повторил:

— Биологических наук. Вот это — да! Оригинально! Интересно так звучит. Красивенько... Ну, а как же вы это — попали в кандидаты? Ведь вы же, я знаю, роди­лись на селе и так и далее...

— Да. А потом я окончил среднюю школу и вуз, защищал диссертацию.

— В этом-то и вся закавыка. Об чем у вас была, я извиняюсь, диссертация?

— Я работал над такой темой: о влиянии желез внутренней секреции на рост млекопитающих. Изучал
литературу...

Завхоз понимающе кивнул головой и принялся сви­стеть «Темную ночь». Потом он спросил:

— А эту литературу вы мне не можете одолжить? Поскольку, понимаешь, сами вы уже — кандидат, и
оплачивают вас как положено, и так и далее... А?..

Крамаренко оторвался от микроскопа и с удивлени­ем взглянул на завхоза:

— Зачем вам литература?

— Понимаешь ли... Хм... Я хотел посмотреть, не хватит ли там еще на одну эту — как ее? — дистанцию...
Может, я выкрою для лично себя чего-нибудь...

— Позвольте! Для диссертации нужна и собственная эрудиция. Одними чужими трудами не обойтись...

— Чего, чего еще нужно?

— Эрудиция, я говорю. Ну, познания в области науки.

— Ааа... Это у меня есть. Все ж таки диплом у меня какой-никакой имеется: кончил я в свое время авто­
тракторный, понимаешь, техникум...

— Да, но для того, чтобы стать кандидатом, нужно иметь законченное высшее образование.

— Ну и что?.. Наш техникум, я слышал, впоследствии был приравнен к вузу. И потом здесь уже, у вас,
я за три месяца поднатаскался... Одних научных крыс через мои руки прошло штук… штук, понимаешь, по­
рядка тысяч пяти...

— Каких это «научных крыс»?

— Ну, этих — белых. Над которыми вы же опыты делаете. А кто этим крысам создает условия? Кто их поит, кормит, следит, чтобы клетки им чистили вовре­мя?.. Исключительно товарищ Лыткин, то есть я. Опять же возьмите научную посуду, химикалии,- дро­ва плюс бензин... Всё — я да я. Если хотите знать, у меня есть огромные знакомства в научном мире. Член-корреспондент Академии наук Петрофилов, Афанасий Афанасьевич,— всегда он со мной за руку здоровается. Профессор Любавский опять же; профессор Щеглов; потом этот — как его? — с седой такой бородкой и очки на носу с зажимом, как для белья, он — тоже... Да мало ли кто... Нет, я, понимаешь, тоже от науки недалеко ушел. Мне теперь получше книжек раздобыть, и я ее мигом сварганю — эту вашу дислокацию.

— Диссертацию?

— Ее. Так что же — дадите вы мне литературу? — И, увидев, что Крамаренко пожимает плечами, Лыткин
торопливо продолжал: — Ей-богу, ну что вам стоит? Такие мы с вами друзья, понимаешь, еще весною я вам
подсобил на дачу перебраться: грузовичок дал и с го­рючим... А вам жалко на подержание две какие-нибудь
там книжки мне сунуть. Тем более вы уже сами с этих книг всё посписали...

— Я не списал,— отозвался научный сотрудник,— я их цитировал... ну, ссылался на них...

— А теперь дайте я сошлюсь. Жалко вам, да?

Крамаренко еще раз пожал плечами и, поняв без­надежность дальнейшей беседы, сказал:

— Извольте. Я вам принесу два-три труда по биологии.

— Вот и хорошо!—оживился завхоз.— А у меня шурин есть — он сам товаровед — в нашем райпищеторге устроился. Так он живо разберет, что там к чему, и подсобит мне. Тяните сигаретку... ах да, вы не кури­те... Потом я надеюсь на наших сотрудничков: кое-кто для меня потрудится охотно.. Да... Так я завтра наведа­юсь за книжками. А то прямо обидно, понимаешь: все кругом ученые, даже — крысы, только я один неуче­ный... Надо будет еще свой диплом поискать — из ав­тотракторного техникума. Куда-то жена его запсила
при переезде... Пока, значит...

Примерно через месяц после того, как Лыткин по­лучил от Крамаренко две толстые книги, снова он при­шел в лабораторию. Под мышкой у завхоза были и обе одолженные им книги и еще какая-то пухлая папка. Протянувши для пожатия руку, Лыткин весело заго­ворил:

— Ну, вот, понимаешь, и ваши книжечки принес обратно, и вот он — мой труд...

— Какой труд?

— А диссертация. Вы небось думали, что слабо, мол, Лыткину сочинить диссертацию,— так? Ан я и состря­пал. Вот она. Видите, какая толстенная? Называется «Еще к вопросу о биологии»...

И с этими словами завхоз стал раскрывать папку.

— Как же вы ее того... написали? — ахнул Крамаренко.

— А так и написал. Заглавие мне шурин подкинул— я ведь вам говорил: он у меня — мастак. Товаровед— шутка ли! Он прямо так и заявил: у них, у ученых, чаще всего сочинения называются «Еще к во­просу…». К какому вопросу — это дело десятое. «Во­прос,— он говорит,— завсегда найдется...» Ну, а главы
эти — то есть самый труд — я так сорганизовал: чет­верть этой книги перепечатал и из той что-то около
трети... Оно и набралось почти полная папка. Теперь вы мне скажите: куда мне сдать эту чертовщину, чтобы,
понимаешь, поскорее, без волокиты, оторвать эту сте­пень… кандидата то есть... А чего вы смеетесь?

Крамаренко с трудом убрал улыбку и сказал:

— Боюсь, за ваше сочинение степени вам не получить.

— Это еще почему? Если мало, я еще полпапки могу подпечатать...

— Нет, видите ли: диссертации так не пишут. Нужны самостоятельные работы...

— Это значит, чтобы без шурина? А кто же узнает, что он мне подсоблял? Вы-то небось не выдадите ме­
ня, а?

— Нет, я не о том. Работа должна быть самостоятельная в научном смысле. Понимаете? Вы должны
иметь свои собственные мысли.

Лыткин присвистнул.

—Вона! — произнес он.— Да откуда ж мне их взять? Вот вы, например, Николай Степанович, для сво­
ей диссертации откуда доставали эти самые мысли?

— То есть как — откуда? Они ко мне пришли в процессе работы.

— Ну, а если начистоту? Мы ведь как-никак друзья, понимаешь...

Крамаренко обиделся и отвернулся. Завхоз помол­чал немного, затем принялся насвистывать «Кабы до­жить бы до свадьбы-женитьбы» и, наконец, язвитель­но вымолвил:

— Понимаем. Зачем нам, скажите пожалуйста, де­литься с товарищами, когда нам еще самим на докторскую диссертацию надо иметь запасец?.. Ясно. Честь имеем кланяться, товарищ кандидат. Надеемся скоро
вас всех перекандидатить, между прочим... Вот вам ваши книжки, а моя диссертация останется при мне.
Ясно? Ну и вот!

А еще через две недели Лыткин вошел в лабораторию к Крамаренко бодрой походкой. За ним шли две уборщицы, и Лыткин властно отдавал им распоряже­ния:

— Сегодня же полы вымыть, слышите? А то, пони­маешь, научная лаборатория, а хуже свинарника. Вдруг заскочит кто из Академии наук, спросит: «Поче­му такая грязь? А? Кто здесь у вас является завхоз?» Я, значит, выходи вперед и сгорай со стыда — так? Ничего подобного! Мы порядок здесь наведем. Это я вам как научный работник говорю.

А когда уборщицы ушли, Лыткин сказал Крамарен­ко чрезвычайно небрежным тоном:

— Наше вам. Всё в микроскоп глаза пялите... Меж­ду прочим, моя диссертация пошла на оценку в один ученый совет.

— Не может быть! — невольно вырвалось у Крамаренко.

Завхоз ехидно улыбнулся:

— Хе-хе... То есть почему эго «не может быть»? Думаете, только свету что в окошке?.. Окромя вас, буд­то и нету больше ученых?.. Нашлись, понимаешь, тол­ковые люди, взяли мою папочку как миленькие. Прав­да, не без знакомства. Поднажать пришлось. Ну, там, подарочки были... Без этого и в науке нельзя... Шурин очень мне помог. Золотой человек! Так умеет сунуть кому надо, что статуя и та у него возьмет!.. Ну, пока. Ужо заскочу, когда получу диплом: как кандидат к кандидату, хе-хе-хе...

И еще через пять дней Лыткин появился в лабора­тории грустным и вялым. Крамаренко, увидев его, спросил:

— Ну как ваша диссертация?

Лыткин махнул рукой и отвернулся.

— Забраковали,— глухо произнес он,— вернули назад и с разными, понимаешь, надсмешками. И главное, написали мне: откуда я какую главу брал... И почем они знают? Вы им, что ли, сигнализировали?

— Кому? Ведь я не знаю, куда вы ее давали...

— Что ж, охотно верю. Вообще все вы, ученые, я как посмотрю, вроде — одна бражка. Там мне почти те же слова говорили, как вот и вы... Зря только истра­тился на перепечатку, да еще студентку одну нанимал, которая эти цифры выписывала да иностранные буквы. И наши двое сотрудников — не стану называть кто —шуровали по этим книгам, тоже не бесплатно. А об своем времени я уж и не говорю. Шурин опять же с ног сбился — хлопотал...

Лыткин вздохнул шумно и с прихрапыванием. По­том он почесал указательным пальцем где-то за ухом.

Потом закрыл глаза ив этом положении начал груст­ным шепотом:

— Нет, уйду я от вас... уйду... Я как посмотрю, в этой вашей науке нету никакой перспективы — для меня персонально. А шурин очень меня зовет в торго­вую сеть. Там, понимаешь, надо не ерундицию и не диссертации ваши, а голову нужно иметь. Плюс — энергично действовать. Нет, уйду я, уйду!

Не глядя на Крамаренко, Лыткин сунул ему руку и пошел к двери...

«ВОЛХВЫ» ПРОСЧИТАЛИСЬ...

Командировочное удостоверение № 17/245, выдан­ное Масленникову С. П. добровольным спортивным об­ществом «Станок», появилось следующим образом: председатель означенного ДСО сидел у себя в кабине­те и, попивая несколько остывший чай из стакана с персональным подстаканником (из числа призовых по­дарков), просматривал свежий номер газеты «Совет­ский спорт». Внезапно он крякнул настолько громко, что секретарша Люся приоткрыла дверь в кабинет из приемной и спросила:

— Звали, Николай Аполлонович?

— Нет... Хотя — да. А ну, кликни ко мне этого Масленникова!

Люся исчезла и закрыла дверь. А председатель за­держал свое внимание на странице «Советского спор­та», которая лежала перед ним в тот момент, когда он крякнул. Более того: председатель нервно похлопывал по этой странице ладонью и повторял:

— Ведь вот что делают!.. Если сам не зацепишь, то прозевают обязательно!.. Экий бессовестный народ!..

Но вскоре дверь в кабинет открыл начальник коман­ды легкоатлетов общества «Станок» — ожидаемый Мас­ленников.

— Вы разрешите? — вежливо спросил он.

А председатель уже шел ему навстречу, говоря:

— Входи, входи, разиня. Вот уже не ждал я от тебя, что ты — такой губошлеп!

— В каком то есть смысле «губошлеп», Николай Аполлонович?

— А вот, можешь сам убедиться! Председатель сунул Масленникову номер газеты «Советский спорт», где на четвертой странице была от­черкнута красным карандашом заметка:

«Крутогорск. На областных соревнованиях по лег­кой атлетике студент Краснопышминского техникума связи Илларион Савосин толкнул ядро на 16 метров 93 сантиметра, что приближается к общесоюзному и мировому рекордам».

Прочтя заметку, длинный и решительный Маслен­ников присвистнул, а председатель сказал:

— Вот именно: если тебя не ткнуть носом, так ты этого парня и вовсе просвистишь! Задача тебе ясна?

Масленников молча кивнул головой, причем сильно выступавший кадык его как-то даже лязгнул.

— Значит, сейчас оформишь себе командировку, возьмешь деньжат — и побольше!—да и махнешь в Крутогорск. Без этого парня не возвращайся. В твоей инвалидной команде и ядра-то никто не умеет толк­нуть толком!..

Услышав неожиданное словосочетание «толкнуть толком», Масленников сперва подумал, что начальст­во острит, и на всякий случай хихикнул. Но, убедив­шись, что игра слов возникла случайно, снова скроил серьезное лицо, еще раз покивал головою и насупил брови:

— Разрешите выполнять, Николай Аполлонович?

На этот раз важно кивнул председатель, и Маслен­ников, широко загребая длинными ногами, обутыми в кеды, двинулся к дверям.

Начальник команды еще и сам недавно был актив­ным спортсменом, а посему сохранил соответствующие манеры и фасоны платья...

...Масленников появился в вестибюле Крутогорской гостиницы через двадцать часов после описанной бе­седы. Только он не знал, что подобные разговоры поч­ти в то же самое время имели место в правлении доб­ровольного спортивного общества «Мотыга», а не­сколько позднее — на квартире у председателя ДСО «Ласточка».

Одним словом, появление на свет эвентуально­го, говоря языком дипломатии, чемпиона вызвало к жизни трех «волхвов», которые должны были и поздравить новорожденного мастера спорта, и предложить ему подарки, и... Впрочем, все ясно.

Однако в момент своего появления в гостинице Мас­ленников имел некоторую «фору» против других «вол­хвов»: они еще были в пути.

— В каком номере у вас остановился Илларион Савосин? — спросил Масленников у дежурного админи­
стратора.

Дежурный сперва поглядел на «волхва» отсутству­ющим взглядом, затем принудил себя осознать, о чем его спрашивают, не торопясь зевнул (зевок занял ми­нуты полторы и закончился сладким потягиванием) и только после всего изложенного произнес:

— Это физкультурник, что ли?.. Да они почти всю гостиницу заняли. Не дождемся, когда уедут. С шести утра бегают все из номера в номер, хохочут, кричат, прыгают друг через друга в коридоре...

— Простите, мне нужен персонально Савосин!

— Вот к нему больше всех и щляются. Тридцать четвертый номер на втором этаже,— и дежурный от­
вернулся.

Через две минуты Масленников деликатно, но настойчиво стучался в № 34. Из номера никто не отве­чал. После двенадцатого стука Масленников приот­крыл дверь и, обнаружив, что в комнате никого нет, вошел и сел у круглого стола в середине комнаты. Че­рез тонкую стенку справа слышались взрывы смеха, веселые девичьи и юношеские голоса...

Бывалый Масленников улыбнулся и потер руки,

— Все ясно,— вполголоса сказал он себе самому,— парнишка тут, за стеной. Но вызывать его не надо.
Лучше подожду, пока он сам вернется: так выйдет ши­то-крыто...

И Масленников принялся терпеливо сторожить бу­дущего чемпиона.

А между тем внизу к окошку дежурного уже под­бежал командировочный № 2 из ДСО «Мотыга». Он также был в прошлом «перворазрядником» по хоккею и только потом перешел на хозяйственное амплуа, а посему продолжал одеваться в спортивном вкусе; по­мимо всего прочего, физкультурные фуфайки, шарфы и другие детали одежды, приобретаемые в спецмагазинах, обходятся дешевле, нежели обычное, говоря ста­ринным слогом, «партикулярное» платье.

Получив от дежурного то же самое указание, пред­ставитель «Мотыги»—некто Юрченко К. С.—добежал до № 34 еще резвее Масленникова. И именно по свой­ственной ему резвости Юрченко вторгся в номер безо всякого стука.

При его появлении Масленников вздрогнул и мыс­ленно воскликнул: «Это он!»

К сожалению, еще не изобретен аппарат, который мы назвали бы «мозгофон» или «мыслеграф». Поэтому ни Масленников, ни Юрченко так и не узнали никогда, что в тот же момент и Юрченко пришел к аналогично­му выводу: он решил, что в номере сидит искомый им студент Савосин.

«А парень-то крепенький! — подумал Юрченко.— Студент техникума,— значит, молодой еще,— а смотри ты, какие мяса нарастил!»

Чтобы не повторяться, скажем сразу: и в дальней­шем течение мыслей у обоих участников встречи про­текало вполне идентично и синхронно.

Сперва оба «волхва», как по команде, улыбнулись друг другу: «Надо ведь обаять этого скромного парня, чтобы он клюнул на лестные предложения о переходе в другое спортивное общество»,— подумали оба.

После взаимообольстительных улыбок вербовщики испустили одновременно по короткому ласковому сме­шку. Затем оба, как бы срепетировав заранее, произ­несли в унисон:

— Так вот вы какой!..

— Что я, вот на тебя посмотреть приятно! — первым переходя на «ты», заявил более экспансивный Юрченко.

— Ну, ты уж скажешь!.. Вот ты — настоящий молодец. Ты когда-нибудь раньше ядрышки этк: швырял? —
спросил Масленников.

— Ну, немножко, конечно... на заре юности,— уклончиво отозвался Юрченко.— Так что хороший бро­сок всегда замечу!

Масленников покрутил головою в знак того, что он полностью оценил самоиронию и скромность нового светила на поприще толкания ядра.

— Скромничаешь, парень, скромничаешь! — резюмировал представитель общества «Станок» и еще раз
похлопал по плечу представителя общества «Мотыга».

— А нас так смолоду учили наши тренера,—: сделав достойное лицо, пояснил Юрченко,— чужие рекорды цени, но сам не хвастайся!

Масленников подхватил:

— Правильно! И это ничего не значит, что сегодня рекорда еще нет. Он будет! Это я тебе говорю!

Юрченко наотмашь махнул рукой:

— Если ты сказал, значит, всё!

— Факт! Мы с тобой маленько поднажмем — и сразу в дамки. А там купи нас за рупь за двадцать, когда мы сделаемся чемпионами, хе-хе-хе!..

— Хе-хе... Точно! Ну, точно! Только...

— Я знаю, про что ты хочешь сказать: для этого нужны условия.

— Точно! Ну, точно!

Масленников встал, обдернул на себе «олимпий­скую фуфайку с белым кругом по вороту, выдержал паузу и торжественно провозглаоил:

— Условия у нас будут.

В ответ Юрченко сыграл такую интермедию: он притворился, будто его до слез тронула эта фраза, вы­ражающая доверие к представляемому им обществу. Вытерев несуществующие слезы, представитель «Мотыги» потянулся губами к небритой щеке предста­вителя «Станка». Но еще до того, как ему удалось за­печатлеть поцелуй на избранной им левой ланите собе­седника, он пробормотал сильно в нос (что придает ре­чи интонацию плача):

— Спасибо тебе, друг, что ты в меня веришь! А ус­ловия у нас будут, это уж — как пить дать!

Масленников вытер рукавом увлажненную лобза­нием щеку и также перешел на тон сердечных излия­ний:

— Если не в тебя, то в кого же я могу поверить на сегодняшний день?! Ядро-то ведь не жульничает, оно само на миллиметр не прокатится дальше, чем ты его послал...

— Точно! Ну, точно!.. А уж если говорить конкретно об условиях,— Юрченко мгновенно пресек слюня­
вый тон умиления, считая, что этот тон свое уж сделал: сблизил с будущим чемпионом; он круто перешел к деловым интонациям,— я так скажу: условия-то не всюду умеют создавать...

— Это я и хотел выразить!—подхватил Масленников.— Тут нужно, чтобы было приличное спортивное общество, и нам с тобой надо быть где-нибудь поближе к центральному совету общества, чтобы там инвентарь имелся бы подходящий... тренаж опять же квалифицированный... костюмы чтобы с европейским спортивным
шиком…

— Точно! Ну, точно! Не могу сказать, браток, как ты меня радуешь! Такой молодой парень, а все на­
сквозь понимает!

— А почему? Исключительно потому, что желаю все сделать для лично тебя как лучше!

— Спасибо. Отвечу только вот: и я для тебя расшибусь в лепешку, но все сделаю, все добуду, все вырою,
хоть из-под земли!

После таких заверений «волхвы» почли необходи­мым еще раз обняться и поцеловаться.

Затем шустрый Юрченко поглядел на циферблат ручных часов и с некоторой робостью предложил:

— А что мы здесь толчемся — в номере... Ты как? Режим очень соблюдаешь? А то спустились бы в ресто­ран, спрыснули бы наше знакомство... А?

— А на черта он мне сегодня сдался — этот режим?.. Уж если я повстречал такого парня, как ты, браток, так безусловно пошли в ресторан! Сжуем там что-ни­будь, пропустим по маленькой, там же и оформим за­
явление о переходе в общество…

— Точно. Ну, точно!

И два новоявленных приятеля, бросая друг в друга влюбленные взгляды и держась об руку, словно ново­брачная пара, направились в ресторан.

Первое время за столиком «волхвы» старались гово­рить на посторонние темы, ибо каждый полагал, что к делу лучше вернуться, когда его собеседник захмелеет. Оба «волхва» резво чокались и опрокидывали в рот со­лидные стопки коньяку; энергично жевали закуску и при том нежно улыбались. Затем они стали рисовать друг другу заманчивые картины публичных успехов, ожидающих молодого рекордсмена на соревнованиях межобластных... республиканских... всесоюзных... международных, наконец!.. Золотые и серебряные медали и жетоны. Венки из цветов и — лавровые. Призы и по­дарки. Пьедесталы почета и исполнения гимна. Поезд­ки в международных вагонах и на морских лайнерах, на самолетах. Фото в журналах и газетах. Интервью и выступления по радио и телевидению...

Когда же «волхвы» пришли к заключению, что пары алкоголя вкупе с заманчивыми перспективами, рас­крытыми в беседе, возымели действие, снова начал Юрченко:

— Слушай, друг, у тебя с собой бумага есть?.. А то — вот ручка, и сейчас ты мне напишешь заявление в наше общество, и я его — тово...

—Хе-хе-хе, ты уже говоришь «наше общество»! Правильно, между прочим! В общем, надо сказать, что
в нашем обществе ты — просто у себя дома! — радостно подхзатил Масленников.

— А я так и считаю. И ты — тоже считай!

— Правильно! Вот бумага. Бери, дружок, свою ручку и пиши заявление...

— От твоего имени? — спросил Юрченко.

— Зачем от моего? Пиши от себя.

— А как же ты его тогда подпишешь?

— Да вообще-то моя подпись — дело десятое. Ко­нечно, я там внизу могу поставить, так сказать, визу.

— Э, нет, брат, так не пойдет. Тут могут быть еще придирки. Разные там формалисты скажут: «Почему
вы его зачислили, когда он даже не выражал желания?»

— А я что говорю?—добродушно кивая головой, заметил Масленников.— Лучше все написать самому
от первой строчки до последней.

— Точно. Ну, точно! Бери ручку и валяй!

— Почему же — я? Это ты валяй!

—Почему же я, чудак ты человек? Разве я толкал это ядро? Хе-хе-хе!—и Юрченко добродушно рассмеялся, откинувшись на стуле. Всем своим видом он показывал, что ничуть не сердится на некоторые чудачества будущего чемпиона.

Но взгляд Масленникова сделался стеклянным: у него несколько отвалилась нижняя челюсть, вследст­вие чего можно было увидеть под языком не совсем еще разжеванные куски соленого огурца. Впрочем, еще надеясь на благополучный исход всего дела, Масленни­ков поскорее закрыл рот и произнес:

— Но ведь и не я же!

Теперь выпучил глаза Юрченко. С трудом он выда­вил из себя:

— Что—не ты?

— Ну это... ядро...— выговаривая последние слова и сопровождая их жестом, имитирующим акт ядротолкания, Масленников уже постиг всю глубину своей ошибки, и потому он без паузы спросил голосом, испол­ненным неприкрытой злобы:

— Ваша фамилия?

— Юрченко,— растерянно ответил мнимый рекордсмен. И в свою очередь сердито гаркнул:—А ты кто?!

— Я-то — от «Станка», Масленников. А ты — от «Сойки», что ли?

— Из «Мотыги» я. Так что ж ты, прохвост этакий, мне голову крутишь?!

О, насколько эмоциональная наполненность этих новых «ты» разнилась от дружеского перехода на «ты» там, наверху, в № 34!..

И снова быстрая реакция Юрченко опередила реше­ние его соперника: Юрченко с шумом отодвинул стул и побежал к выходу. Разумеется, Масленников понял, куда устремился его несостоявшийся друг. Он хотел было немедленно последовать за шустрым представи­телем «Мотыги», но официант, давно уже с некоторым недоверием взиравший на явную ссору этих двух «го­стей», как называют по традиции посетителей в ресто­ранах,— официант широко раскинул руки, как бы ловя партнера по игре в «горелки».

— Одну минуточку, гражданин! — с остатками профессиональной улыбки на напряженном лице начал
официант.— Чем убегать так, лучше бы заплатили по счету!

— Я сейчас вернусь, честное слово!—жалобно про­блеял Масленников, с отчаянием следя за исчезновени­
ем Юрченко.

Но официант заменил мнимо вежливую улыбку улыбкой откровенно скептической. И сказал, понимаю­ще кивая головой:

— Это ведь всегда так говорят, которые хочут за наш счет покушатьЁ А вот вы внесите шишнадцать рублей сорок копеек, тогда и бегите на все четыре сто­роны!..

Масленников со стоном вынул бумажник, сунул деньги официанту и попытался отстранить его с доро­ги. Не тут-то было: официант, произнеся свое неизмен­ное «одну минуточку!», стал копаться в кошельке и, положив на стол несколько монеток, заключил:

— Сдачи получите. Нам тоже чужого не надо... Легче, легче, дьявол!

Последние слова официанта были реакцией на но­вый рывок Масленникова. На этот раз представителю ДСО «Станок» удалось выбежать из ресторана прямо в вестибюль гостиницы.

И что же он там увидел?

Быстроумный Юрченко, всунув не только голову, но и весь торс в окошко дежурного администратора, кричал уже по ту сторону барьера, отделявшего посе­тителей гостиницы от ее работников:

— Почему у вас номер тридцать четыре заперт и никто оттуда не отвечает?! Где сейчас товарищ Савосин из Красной Пышмы? Куда вы его дели?! Я вас спрашиваю!

А на это администратор отвечал сурово:

— Гражданин, выньте себя из окошечка! Выньте, выньте целиком, не то я вам отвечать не буду... Вот так! А что касается зтих физкультурников, они, слава богу, уехали уже по домам. И номера, если хотите знать, освободили...

Тут Масленников отодвинул от окошка своего со­перника на три шага и сунул в освободившийся проем собственную голову.

— Когда уходит поезд на Красную Пышму?! — завопил он.

Администратор отшатнулся от этого нового наскока и ответил не без злорадства:

— Последний поезд в данном направлении сегодня ушел двадцать минут тому назад.

Тут администратор изловчился и захлопнул дере­вянную дверцу окошечка так, что она довольно чувст­вительно стукнула Масленникова по носу.

Потирая нос, Масленников сделал шаг к двери: он принял решение все-таки поехать в Красную Пышму. Но Юрченко сделал уже три шага в том же направлении. И, заметив это, «волхв» № 1 схватил «волхва» № 2 за шиворот.

— Но, но, но! — начал было Юрченко...

Масленников выпустил из руки ворот соперника. Он сказал почти примиренным тоном:

— Ну посуди сам; чего мы будем драться друг с другом? Ведь ты меня не допустишь до этого парня, а я — тебя... Лучше вернемся обратно и доложим, как оно вышло. А там уж пускай начальство принимает . дальнейшие меры...

Юрченко погрузился в раздумье.

И в этот момент в гостиницу вошел «волхв» № 3 от ДСО «Ласточка». Он постучал в закрытое окошко ад­министратора и сразу же крикнул:

— Эй, вы там!.. Савосин Илларион в каком номере у вас?

За закрытым оконцем громко сплюнул администра­тор: «Кха-тьфу!..»

И, как по команде, засмеялись «волхвы» № 1 и 2.

— Вот еще один адиёт! — подытожил Юрченко.— Поди сюда, парень, не теряй понапрасну силы, опускай­ся вместе с нами на дно...

...Через полчаса в ресторане за тем же столиком си­дели все три «волхва» и с притворным добродушием по­смеивались над общей своей неудачей. Уловление бу­дущего чемпиона откладывалось на неопределенное время.

УГОДНИКИ ПЕРЕД СУДОМ

Однажды утром поселок был буквально оглушен странными звуками. Казалось, что привели в непрерывное действие средних размеров сирену, назначенную для оповещения о тревоге. Однако это не сирена, а рыдания одной из обитательниц поселка напугали народ. Из скромной квартиры корпуса №1 лились сии чарующие изъявления женского горя, а в крайнем — десятом корпусе их можно быво воспринимать, так сказать, «невооруженным ухом». И знатоки поселковой жизни сообщали пораженным слушателям:

— Это Дуська воет. Ага. Кладовщика Сургунькина жена Дуська с первого корпуса. Самого его ночью сегодня забрали: проворовался, голубчик, больно шибко... Такая, говорят, недостача, аж сама милиция развела руками. Ага. Вот она и воет. Горюет, значит... Слыши­те?.. Во дает, во дает!.

И Дуська действительно «давала»... Она сидела, что называется, «неприбранная» среди комнаты, приведен­ной в беспорядок в результате обыска, рвала на себе волосы, еще вчера состоявшие из двадцати пяти штуч­ных локонов, завитых на полгода, а ныне — более по­хожие на нечесаную гриву мустанга, поминутно вспле­скивала руками и выла, выла не переставая... В дверях толпились соседки, меняясь словно в почетном карау­ле. Соседки шепотом делились соображениями о силе Дуськиного голоса и глубине ее горя. В общем, на­родная молва склонялась к мнению, что взяли кладов­щика Сургунькина — Дуськиного мужа — правильно, ибо он расхищал государственное добро нещадно. Но и Дуська права в своем громогласном изъявлении тоски, ибо ей арестованный приходится как-никак мужем и кормильцем был незаурядным.

Часам к десяти Дуськин бас превратился в злове­щий хрип (начала выть Дуся с полшестого). Однако еще у корпуса № 8 можно было, прислушавшись, уло­вить этот хрип. А соседки в дверях сильно поредели. И тогда-то появилась в комнате некая тетя Нюша — пенсионерка, проживающая в четвертом корпусе и из­вестная своим благочестием. Постоянно одевающаяся во все черное и в белый головной платок, Нюша отли­чалась пулеметностью речи и завидной быстротою ре­акции в перебранках с бабами. Сутками не выходя из церкви, тетя Нюша тем не менее была всегда в курсе решительно всех дел обитателей поселка. И ее призна­вали за мудрую советчицу, хотя и побаивались ее ост­рого и поразительно быстро мелькавшего во рту язы­ка.

У порога столь шумно страдающей Дуси сия совет­чица стояла недолго. Вскоре же Нюша, потеснив в ко­ридор зевак, закрыла дверь и властно обратилась к хо­зяйке комнаты, которая теперь выла, точнее, сипела — диминуэндо (уменьшая темп и звук):

— Ну, будет! Погоревала — и стоп!

Дусе давно уже хотелось перестать выть, но она не знала, как закончить изъявления своей грусти…А тут она воспользовалась чужим волеизъявлением и, сразу же оборвав прискучившее ей самой унылое сипе­ние, три раза смачно всхлипнула, икнула и потом спро­сила остатками голосовых данных:

— Кхх.., Тетечка Нюшечка, нет, ты мне скажи: кхх... что же мне теперь делать-то, а? Кххх...

И Дуся вяло попробовала возобновить свою сирен­ную деятельность. Но тетя Нюша погрозила ей паль­цем:

— Цыц! Я кому говорю?! Теперя тебе остается одно: молиться! Молиться перед господом богом и его святыми угодничками, чтобы муж твой вышел невре­димым из этой пещи огненной! Вот!

Напрягши мозги, Дуся сообразила, что «огненной пещью» старуха называет судебно-пенитенциарный аппарат государства, и заметила:

— Так разве ж они его выпустят?.. Вой-вой-вой...Кхх...

— Цыц, я сказала! А на то и святые, чтобы совер­шать чудеса. Ежели ты ко господу с благоговением,
то и он тебе воздаст. Плюс — святые, безусловно...

(Надобно заметить, что в божественный лексикон этой святоши просочились отдельные слова и речения нашей современности.)

— И как их просить — святых-то? Они ведь взяток не берут...

— Еще чего надумала, богохульница! Тут — не взятки, тут молитва потребна, плюс — на украшение храма пожертвования, да еще свечки персонально кое-кому из святых... Вот что: сей момент одевайся, плать­ишко надень темное, поскромнее, и пойдем мы с тобою к обедне — аккурат через полчаса у Варвары-велико­мученицы зачнут службу...

И с того самого дня во многих приходах замечены были эти две женщины: похудевшая и скромно одетая Дуся, ведомая тетей Нюшей. Они выстаивали все службы. Падали на колени, когда того требовал ритуал (команду подавала Нюша, ущипнувши свою подругу за подходящую часть тела). По указаниям Нюши соломен­ная вдова кладовщика клала на тарелку, проносимую среди молящихся, приличные суммы на украшение храма, на причт, на свечи и иные богоугодные цели. До и после службы обе женщины переходили от иконы к иконе, и, опять-таки по указаниям тети Нюши, Дуся ставила свечи угодникам непосредственно перед их изображениями. А Нюша шептала:

— Крепче вставляй... да пламя поправь: видишь— вбок пошло. Так и потухнет скоро: захлебнется огоне­чек от нагара... А святой — он все видит... Ежели хочешь, чтобы помог тебе божий угодник, то делай истово,
не как-нибудь!.. Во-от... Теперь пошли к Пантелеймо­ну-целителю — он в том притворе расположен. Для
него свеча у тебя цела?

— Цела... только...— басила Дуся.

— Тсс! Тихо, оглашенная! Ты ведь во храме находишься, а не у себя на дворе!.. Что — «только»?

— Только Пантелеймон-цели...

— Да тише ты! Шепотом говори!

И Дуся шептала насколько могла тише:

— Целитель — он ведь насчет болезней помогает, а из тюрьмы освобождать — это вроде не его специаль­ность...

— Вот, вот, вот ты потолкуй здесь. Святые-то всё видят, всё слышат, как ты об них понимаешь, безбож­ница! Они тебе помогут, если ты такое говоришь!.. Дер­жи карман шире!..

Естественно, Дуся торопилась после таких слов по­ставить свечу святому Пантелеймону, а также Иоакиму и Анне, Сергею, двум Василиям, двум Иоаннам и, как говорят у нас, «ряду других товарищей».

Часто тетя Нюша протягивала свою маленькую и коричневую, как у мартышки, ладонь под самый нос Дуси и властно требовала:

— Ну-ка, дай мне еще рублишко, а то — два: надо тут на одно доброе дело отцу Михаилу вручить... Все за твоего узника зачтется лишняя благостыня...

И Дуся давала. И в церкви, и дома, и по дороге на многочисленные заутрени, обедни, вечерни... Она уже сама стала разбираться в распорядке церковных служб; знала теперь, где пышнее отправляет свои обя­занности поп или дьякон; где проникновеннее и сла­женней поет хор; какой регент старается добиться кра­соты звучания; где после ремонта лучше отделали алтарь... Словом, она становилась незаурядным специа­листом по церковному обиходу и могла уже вести дли­тельные беседы на подобные темы — на паперти до службы, либо с другими прихожанками — расходясь после обедни или вечерни...

А наряду с этим тетя Нюша стала заметно полнеть. У нее появились новые платья и косынки — разумеет­ся, темных тонов, приличных богомолке, однако же го­раздо более дорогого сорта, чем прежние ее наряды. И видимо, питаться тетя Нюша стала лучше...

Особенно щедро текли пожертвования на богоугод­ные дела накануне того дня, в какой Дусю согласился принять следователь, ведущий дело ее мужа. Сама Ду­ся очень волновалась перед походом в отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. А вернув­шись оттуда, денька три все принималась подвывать — ну, не столь громко и яростно, как после ареста мужа, однако достаточно звучно. Соседи даже обращались в домоуправление с просьбой наладить тишину в доме. А тетя Нюша, в тот день унеся новую порцию даров на дела веры, возвратилась через несколько часов уми­ленная, потная и размякшая. Села, отерла концами го­ловного платка лоб, кадык и вокруг сухонького ротика и заявила:

— Уж теперь истинно тебе скажу, Дуська: твое де­ло — в шляпе!

— В какой такой шляпе? — пробасила хозяйка.

— В божьей. То есть, безусловно, не в шляпе, а — в руце божьей. Одним словом, наладится у нас все, как надо. И твой Петруха выйдет из этой передряги как ни в чем не бывало!

— Когда же он выйдет? — недоверчиво спросила Дуся.

— А после суда. Оправдают его беспременно. Уж не я так-то говорю, а сам отец Елизар дал мне про это по­нять нынче.

— Какой Елизар?

— Что ж ты, позабыла?! Да мы с тобой к нему — к отцу Елизару — еще в том месяце ездили в его домик в Черкизово. Еще он нас у себя на кухне принял, и мы ему вручили на бедных бидончик с медом, а он нам дал
просфору, вынутую об здравии раба божьего Петра — то есть мужа твово... Он теперь из церкви ушел, дома
практикует, как все равно профессор какой…

— А-а! — слабо отозвалась Дуся.

— Да не «а-а!», а—«слава тебе господи!» — вот что надо сказать! Уж теперь точно: все дело решится хоро­шо. Он мне прямо так и отрубил — отец Елизар: «Ступай, мол, старуха, и верь! Раз ты мне принесла на бед­ных четыре десятка яиц, да повидла, да творогу...»

— Как то есть четыре десятка?

— Ой, что это я говорю! Я и забыла, что мы ему яиц поднесли шесть десятков...

Дуся подозрительно глянула на шуструю богомол­ку, но тревога за мужа снова обуяла ее сердце, и она стала тихонько скулить...

И вот пришел день суда. Дуся, еще более похудев­шая, в черном платье и в светлом платке церковной за­всегдатайки, вместе с тетей Нюшей заняли места в пер­вом ряду. Когда конвойные ввели кладовщика, утра­тившего и прежний наглый вид, и малиновый румянец на обширных щеках и явно растерянного, Дуся испус­тила первый свой сиренный гуд. Судебный распоряди­тель погрозил ей пальцем, и она замолкла, словно по­перхнулась.

Начался процесс. Дуся вела себя крайне активно. Очень скоро судья призвал ее к порядку, но это не остановило любящую жену, которая вслух пыталась заступаться за подсудимого. Она переспрашивала се­кретаря суда, читавшего обвинительный акт:

— Сколько, сколько, вы говорите, недостает тёсу?

Судья приостановил чтение акта и обратился к на­шей героине:

— Делаю вам предупреждение: нельзя перебивать говорящих на суде!

— Я извиняюсь,— басом отозвалась Дуся,— только зачем же она прибавляет? Там и всего-то пиломатериалов было...

— Вы замолчите или нет, Сургунькина?

По выражению лица судьи Дуся поняла, что надо молчать, и она ненадолго замерла на месте. Но когда в судебном акте приведены были данные об исчезнув­ших тавровых балках, сварливый Дусин бас загудел снова:

— Чтой-то я их сроду и не видала там, на складе, энтих балок!

Гражданка Сургунькина, последний раз преду­преждаю вас: ведите себя прилично!

— Молчу!

И она действительно молчала до тех пор, пока не начался допрос свидетелей. Тут Дуся снова «вошла в игру»:

— А ты видел, как их вывозили — рулоны-то?! — вдруг спросила она у вахтера, который давал показа­ния.

— Сургунькина!

— Молчу же я!.. — И Дуся наклонилась к тете Нюше, с жаром продолжая для нее одной сообщение о лживости вахтерских сведений...

Судья постучал пальцем по столу и опять остано­вил течение процесса:

— Выйдите из зала, гражданка Сургунькина!

— Не буду же я… вот вам крест — больше не буду! — в громыхающем Дусином басе рокотали слезы.

— Ну, смотрите: а то я вас оштрафую за неуважение к суду! Продолжайте, свидетель!

Следующий всплеск Дусиного темперамента про­изошел во время речи прокурора. Она с самого начала этой речи презрительно и иронично кривила губы, же­лая показать всем, что не верит в искренность и спра­ведливость его слов. А когда представитель обвинения потребовал для кладовщика 15 лет заключения, Дуся зарычала:

— Ага! Это за что же?! Тебе бы самому так вот вма­зать!.. Да не щипись ты, Нюшка! Все равно я с ним не
соглашусь ни в жисть!.. Виновата, гражданин судья, не буду, слова больше не вымолвлю, истинный крест — не
буду, не буду, не буду!..

Но ее вывели из зала. Только после того, как суд удалился на совещание, Дуся проникла обратно и подо­шла к опустевшей на перерыв скамье подсудимых. Те­тя Нюша теперь держалась от нее подальше...

Вышел судья и народные заседатели. Был оглашен приговор: десять лет заключения. Дуся .завыла во весь голос. Ее мужа увели. И тогда, продолжая выть, разъ­яренная супруга кладовщика кинулась искать свою ру­ководительницу в божественных делах, предусмотри­тельно улизнувшую. Она настигла тетю Нюшу у две­рей суда и, все так же рыча и воя, с размаху ударила маленькую пенсионерку по загривку. Тетя Нюша по­качнулась, однако выстояла на ногах, только прибавила шагу. Не тут-то было! Дуся пустилась за ней, обо­гнала, зашла со стороны лица и принялась не на шутку бить старуху. Та завизжала. Посетители суда и про­хожие поспешили вмешаться. Но пока здоровенную ба­бищу уняли, схватив ее в крепкие объятия и оттащив от Нюши, советчице пришлось туго. Белый платок и бу­рое «кобеднешнее» платье пенсионерки были растерза­ны в клочья. Вместо политого лампадным маслом пря­мого пробора из жидких волос образовались всклоко­ченные и сильно поредевшие космы. Царапины на лице, на руках и даже на спине (тут они сквозили через прорехи, которые образовались в результате Дусиной агрессии) сильно изменили благостный вид тети Нюши. Даже когда люди схватили разъяренную Дусю и не подпускали больше к ее жертве, неистовая мститель­ница рвалась вдогонку за тетей Нюшей и вопила, все увеличивая и громкость своего голоса и накал темпе­рамента:

— Пустите меня, я ей сейчас!.. Пустите меня, я — ее!.. ПУСТИТЕ МЕНЯ!!!

И, только увидев среди удерживающих ее лиц сер­жанта милиции, Дуся в том же яростном ритме, но крайне быстро сникая, стала причитать:

— ВЕДИТЕ МЕНЯ!.. Ведите меня!.. Ведите меня...

Их и отвели обеих: избитую старуху, которая дро­жала всем телом и еще тихонько повизгивала от стра­ха и от боли, отправили в поликлинику, а Дусю — в от­деление милиции.

Судили самое Дусю через десять дней. Судья, опу­стившись на свое кресло, вгляделся в подсудимую и сказал:

— А, старая знакомая!.. Разве я вас тот раз отдал под суд?

Дуся опустила голову и прорычала:

— Нет, это я уже после вас... натворила...

— Вот оно что! — Судья полистал дело.— Вы обвиняетесь в нанесении побоев...

— Ну, побои — это ладно,— часто задышав носом, пробасила Дуся.— За побои я согласна получить, что
положено. А только неужели же она-то так вот ни в чем и не виноватая? И они все — ни при чем, да?!

— О ком вы говорите?

— Во-первых, Нюшка. Тетя Нюша то есть... Ну, ко­торую я это... отблагодарила...

— Вы называете это «благодарностью», Сугунькина?.. Интересно!

— А как же? Сколько я на нее да на них денег стравила, продуктов опять же... Одни свечи мне обошлись в двести рублей новыми деньгами...

— Какие свечи?

— Да которые святым ставятся. И пущай бы они тоже здесь отвечали сегодня — эти угоднички да попы, которые... Отец Елизар, например, как частник на до­му, берет медом и яйцами... И другие служители куль­туры... то есть культи... В общем, вы понимаете, граж­данин судья... А мужа засудили все равно. Так?.. Вы­ходит, что они тоже ответственные за это дело!

— Кто — ответственные?! — уже сердясь спросил судья.— Объясните суду.

— Угодники, я говорю: святой Пантелей, опять же — Николай Мирликийский, Василий Кесарийский, Иван Богослов... Разве я могу упомнить их всех, кто у меня брал, чтобы сделать моему мужу послабление?!
Вызовите теперь Нюшку... Анну Сысоеву то есть, пус­кай она скажет сама: кому из них и сколько пошло?
И сколько ей самой досталось из моего добра?!

В голосе Дуси звучала такая уверенность в своей правоте, что судья, перед тем как призвать ее к поряд­ку, переглянулся с заседателями, приглашая их оце­нить точку зрения подсудимой. Затем заседатели пере­стали улыбаться, и дело пошло своим ходом.

МОТОБАБКА

— Это вы не можете себе представить, какую мне сделала перемену жизни денежно-вещевая лотерея на шестьдесят девятом году моего существования. Глав­ное, я почему купила два билета от этой лотереи? Была у меня мечта выиграть швейную машину. Которая у меня есть машина с тысяча девятьсот восьмого года—-еще в «Компании Зингера» покупали мы ее в рассроч­ку; и такая была хорошая ножная машина; потом ножной привод постепенно усох, и машина моя сделалась ручная; а последнее время — уж и не ручная стала, а прямо дикая: когда хочет, шьет; а когда хо­чет, не шьет; то нитки рвет, то—материал; а то ноготь прошьет насквозь... В общем, без новой машины не обойтись.

Ну, купила я два билета. Жду розыгрыша. И дей­ствительно, эта лотерея — она меня вроде разыграла. Напечатали тираж, я говорю внуку:

— Вовочка, у тебя глазки молодые, сделай милость, посмотри насчет швеймашины — пришлась она мне или нет?

Вова поелозил, поелозил билетами по тиражу, потом как закричит:

— Бабушка, поздравляю тебя, ты выиграла мотоцикл!

— Что за глупые шутки?! Какой такой мотоцикл?

— С галошей.

— Чегоооо?!

Вова мне объясняет:

— Галошей при мотоцикле называется та колясоч­ка, которая пристроена сбоку на одном колесе для од­ного пассажира.

— Час от часу не легче... А ну как на этом колесе пассажир от меня укатится куда-нибудь, тогда кто бу­дет отвечать?

— Нет, бабушка, галоша бывает прочная. А тебе пригодится в галоше катать дедушку.

Я ему тогда же сказала:

— Боже тебя упаси про деда так говорить, особенно — при нем при самом! Если он услышит, что я его собираюсь посадить в галошу, он со мной разведется, хотя возраст у него уже прошел, когда надо менять ста­рую жену на молодую.

И так, я знаете, мучилась через этот выигрыш. Даже ночью мне снилось, будто мы всей семьею сидим в большущей галоше на манер будто моторной лодки. И будто эта галоша плывет по мостовой, всех будто да­вит, а за нами будто гонится милиционер, свистит будто в свисток и пуляет будто из пистолета...

А утром мне дочка посоветовала:

— Возьми, мама, деньгами.

Уж, кажется, хорошо — правда? Так нет! Вовка ус­лыхали не отстает от меня ни на шаг:

— Бабушка, родненькая, бери мотоциклом, иначе мы его сроду не купим, а я на нем научусь ездить, как
все равно в цирке артист, и тебя буду катать, куда скажешь, и дедушку, и всех родственников!..

Ну, это что было, когда я предъявила билет в ма­газине, где выдают выигрыши — автомобили, мотоцик­лы и эти еще «кроллеры», что ли!.. Прямо все ахнули, что именно мне такое счастье. Меня самое поставили на возвышение за загородкой, словно я тоже вроде ка­кого кроллера. И все меня рассматривали и поздравля­ли. И опять мне сулили деньги заместо мотоцикла, но Вовка так на меня жалобно смотрел, что взяла я это трехколесие со всеми причиндалами. Взвалили на гру­зовик, повезли домой. А живем мы, слава богу, не в центре. У нас на улице домики маленькие и даже пус­тыри есть. Вовка себе присмотрел пустырь, чтобы обу­чаться ездить. Его дома и не видал никто больше, Вов­ки-то: как из школы придет, сейчас этот «ц и к л» из сарая выведет и, слышно, ц и к а е т уже на пустыре...

А ведь нынешние ребята — они шустрые насчет там электричества, радио или машин... Месяца не прошло, Вовка уже ездил на нем, словно заправский артист: и без рук — то есть от руля руки уберет и шпарит… и стоя... и лежа... и задом наперед. И как хочешь. А слово сдержал, куда мне, например, надо поехать, он меня сейчас посадит в эту люльку и везет. Первое время со­вестилась я в ней располагаться. Однако помаленьку попривыкла. Даже знакомого, например, увижу на улице и ручкой ему помахаю из галоши. Правда, под мотоциклеточными очками нос у меня больно потеет. Их, между прочим, называют почему-то консервами. Так я другой раз забуду, как их кличут, и кричу:

— Вовочка, ты не видал, куда мои тушенки подевались?

Да! Я вам еще не рассказала, что меня Вова обучил-таки самой его водить. Ага. Сперва это я присматрива­лась, как оно получается, что подобный примус бегает по городу. Ну, постепенно осознала, что к чему. А по­том и экзамен пошла сдавать в милицию. Вот там уди­вились эти капитаны и майоры!.. Один майор мне уже после экзамена сказал:

— Безусловно, по теории вы не очень еще подкованный товарищ. Но поскольку у нас покуда еще не имеется мотоциклистов такого возраста и чтобы такого пола, то мы вас пропустили, чтобы украсить нашу от­четность: очень через вас повышается возрастная цифра женщин-циклисток. И тем более — езди­те вы вполне прилично, и навряд ли из вас образуется водитель-лихач. Трудно также ожидать, чтобы вы сели за руль под мухой...

И это верно. Езжу я аккуратно, правила соблюдаю и скорости даю только положенные. Вы, может, спроси­те: а куда мне особенно ездить? А представьте — нахо­дится куда. Вот недавно заболела у меня невестка, по­ложили ее в больницу. Внучата мои остались, выходит, без присмотра. Так я — что?.. С утра суп им сварю, кот­лет понажарю, все это — в галошу и еду к ним через весь город кормить, убирать у них, мыть... А как же? Я хоть и моторизованная, а все-таки — бабушка!..

На этой трассе — то есть по дороге к внукам — од­нажды со мной вышло такое: постовой перекрыл свет ни с того ни с сего. Ну, пришлось мне срочно тормоз­нуть. От этого из галоши-то суп у меня ка-ак плеснет на мостовую... Двух прохожих я крепко ошпарила тог­да. А еще один гражданин спрашивает:

— Гражданка, это не вы клецки уронили?

Была у меня еще одна, как теперь говорят, пробле­ма в связи с моим мотоциклом: это — вопрос о шаро­варах. Сидеть верхом в. нашем бабьем платье не очень способно, а Вовка мне давно говорил:

— Давай, бабушка, переходи на спортивные шаровары!

И что ж вы думаете? Я билась, билась, а перешла-таки! Только поверх шаровар все равно надето на мне бумазейное платье без пояса, потому что концы этого пояса один раз уже попали в колесо, и я думала, через пояс придет мне полная авария. А так — бумазея-то — вся в больших красных маках, через это меня видать за километр. Вроде я сама — светофор из одних крас­ных фонарей. И на спине — красный свет, и спереди, и под обеими мышками тоже сигналы «стоп»!.. Так если я где появляюсь, то сразу все начинают тормозить от этих красных сигналов, и получается, что я имею по­стоянную зеленую волну, как все равно «скорая по­мощь» или пожарники.

Через это меня уже многие по городу знают, не только на нашей улице. И называют теперь меня исключительно так: мотобабка.

Так что я вам всем советую непременно покупать билеты на денежно-вещевую лотерею: мало ли что еще можно выиграть! Лично я купила уже двадцать пять билетов на новый тираж и надеюсь все ж такя выиграть швеймашину: на мотоцикле-то шить нель­зя— правда?..

КОСЯКОВ РАСШИРЯЕТ КРУГОЗОР

— Разрешите войти, Пал Палыч? — почтительно спросил один из сотрудников базы, приоткрыв дверь в кабинет к управляющему — тов. Косякову. Тов. Косяков сидел за столом и на вопрос ответст­вовал не сразу, увлеченный подписыванием бумаг.

— А, это ты, Гурбенко,— произнес он наконец, поднявши голову.— Ну, войди, войди... Чем сегодня по­радуешь?

Сотрудник деликатной иноходью приблизился к столу, положил поверх папок толстую книгу и, указы­вая рукой на нее, доложил:

— Сегодня, если разрешите, будем прорабатывать «Войну и мир», Пал Палыч...

— Постой, постой, «Войну и мир» ты мне уже докладывал:

—Совершенно справедливо. Только то был второй том, а это — третий...

— Сколько же вообще этих томов?

— Всего четыре, Пал Палыч. Больше не будет.

— «Не будет»!.. Утешил... И так я с твоей «Войной и миром» второй месяц вожусь. Отстал от современной
литературы, если хочешь знать. Вон, говорят, какой-то Серафимович написал еще что-то про чугунный ручей...

— Не чугунный, а железный. И не ручей, Пал Па­лыч, а поток. Только это было лет сорок пять тому назад.

— Ну вот видишь... А я до сих пор не имею времени ознакомиться. Я, правда, никогда ее не любил —
эту художественную литературу. Еще когда учился в техникуме, то ребята наши почитывали, я помню, кое-какие книжечки... А я, бывало, только как уезжать из общежития на каникулы, заглядывал в библиотеку — знаешь, за справкой, что книги за мной не числятся. А как они могли бы числиться, если я их сроду не брал?.. Но теперь вот, оказывается, стали нажимать на это дело... Третьего дня в райкоме намекали: отдель­ные, мол, работники не растут, не изучают беллеСтристики...

— Беллетристики, Пал Палыч. У вас в середке лишнее «с» произнесено...

— Разве?.. Ну, неважно. Можно это «с» отнести за счет присвиста при произношении. Да. В райкоме на совещании было сказано: «Отдельные работники ма­ло расширяют кругозор». Не могу же я там заявить, что именно ты задерживаешь меня в смысле круго­зора?!

— Помилуйте, Пал Палыч... Разве я на такое осме­люсь?.. Все, что могу, делаю в данном смысле. В про­шлом квартале сказки Горького для вас законспекти­ровал. На Гоголя такую картотеку сделал, что хоть в музей выставляйте. Опять же из «Онегина» цитаты и выписки подработал...

— А за что я тебя держу? Если хочешь знать, твою штатную единицу мне уже который год норовят сре­зать. Пристают: «Ну зачем вам нужен второй плано­вик?» А я не отдаю — и все. Но ты обязан наращивать темпы расширения моего кругозора. Ты мне темпы да­вай!

— Слушаюсь. Буду стараться еще более сжато, так сказать... А сейчас, если разрешите, я вас кратенько
проинформирую касательно третьего тома «Войны и...».

— Ладно, выкладывай. Только без художественных красот и там разной психологии. Ты факты давай. Фак­ты и цифры. Ясно тебе?

— Безусловно. Ну вот... В общем и целом, Пал Палыч, третий том посвящен как раз Отечественной вой­не тысяча восемьсот двенадцатого года...

— Ну, это я сам знаю: Наполеон, Бородино, пожар Москвы, Суворов...

— Кутузов, Пал Палыч, а не Суворов...

— То бишь Кутузов... Я их давно путаю. Но ты мне конкретно расскажи: что с ними со всеми сделалось? Там еще такая девчонка была, потом один толстяк, по­том ряд офицеров...

— Точно. Наташа Ростова, Пьер Безухов, Андрей Болконский, Николай Ростов, Васька Денисов и…

— Ты не части, не части! Разве их всех упомнишь при таком перечислении?.. Знаешь что, брат Гурбенко?.. Ты приготовь-ка мне лучше .какой-нибудь такой...ммм... подробный график на них на всех. Ну, и тут же — на каждое действующее лицо по анкеточке. Кто родители; чем занимались; что прежде делал сам... И так далее. А потом можно уже — сводную таблицу. На этой таблице дашь, понимаешь ли, скажем, линию Наташи голубой краской, Пьера — так, что ли, он на­зывается?— коричневой. У Васьки у этого будет зеле­ная линия... Тогда я разложу перед собой все матери­алы, изучу и — того: пойму все быстро, с охватом во взаимодействии, так сказать, всех элементов. Тебе ясно задание?

— Яааасно...

— Ну вот, ступай теперь. А на той недельке заявишься уже с матерьялами. Вот так. Все. Ступай и скажешь там, чтобы подали мне на подпись, если что есть еще...

— Слушаюсь...

— И смотри: ты отчетность по «Войне и миру» не задерживай! В темпе чтоб! Оперативность покажи... Нам уже давно пора бы заняться «Анной Карениной»… Тоже путаная история с ней, насколько я могу понять... Недавно мне зам нач нашего главка Прохоров говорит: «Если вы меня будете резать с реализацией транспорт­ного плана, то я окажусь под поездом, как все равно Анна Каренина». А я стою дурак дураком, понятия не имею: кто такая, из-за чего она полезла под поезд?

— Так ведь я же вам грубо ориентировочно излагал, что как раз Анна Каренина...

— Ладно, сейчас мне некогда. Потом подработаешь поподробнее и доложишь. А теперь иди... Нет, нет,
«Войну и мир» оставь у меня. Это тоже свое действие оказывает, если на столе — художественная литерату­ра. Ну ступай... Да, да! Войдите! Кто там еще?

— Вы позволите, Пал Палыч?

— А, давай, давай, Свистунов... Так вот, Гурбенко. У меня к тебе — всё. Ступай и готовь мне сводку, о которой мы говорили. Садись, Свистунов. Книгу можешь отодвинуть. Не место ей, конечно, среди деловых бу­маг... Но уж больно я люблю литературу. Вот взялся «Войну и мир» перечитывать... оторваться нельзя. Особенно там эта Надежда Ростова...

— Она — Наташа, Пал Палыч...

— Или Наташа... в общем, целиком и полностью поэтический образ... Так что там у тебя, Свистунов?

— В отношении снабжения метизами я пришел. Варакуксинский завод задерживает наши наряды, Пал Палыч...

И завязался деловой разговор. Проблема расшире­ния кругозора П. П. Косякова была отложена.

ПРИМЕТА, КОТОРАЯ ОПРАВДАЛАСЬ

Из протокола, составленного в отделении милиции: «В 12 часов дня в Петельском переулке гражданин П. С. Козоев, до того момента спокойно шедший в сто­рону Бугаевской улицы, внезапно побежал поперек пе­реулка. В то же время гражданин Г. Д. Чупуренко, шедший в обратном направлении, в свою очередь бро­сился бежать наискось и поперек. Близко к тротуару переулка на четной стороне оба названных граждани­на столкнулись и вследствие этого упали. Гражданин Чупуренко при падении стукнулся головою об Петельский переулок, а гражданин Козоев сперва рухнул на Чупуренко, затем скатился с него на мостовую и тем самым подшиб еще гражданку Сниткину Аграфену Павловну, 1892 года рождения, каковая в свою очередь упала от толчка на хозяйственную сумку, несомую ею в правой руке. Вследствие изложенного все находив­шиеся в сумке продукты и товары пришли в состояние потребительской негодности. На вопрос: с чего это он побежал с такой скоростью и почему не смотрел, куда бежит и на какие предметы натыкается? — гражданин Козоев заявил, что бежал с целью не дать переходив­шей через переулок черной кошке, ему доселе неиз­вестной, перебежать ему дорогу. А гражданин Чупу­ренко со своей стороны заявил, что и он желал обо­гнать означенную кошку. Гражданка же Сниткина заявила, что никакой кошки не видела. Видела она этих двух граждан, которые мчались прямо на нее, но по старости Сниткина не смогла убежать с дороги, а по­сему и понесла убытки на почве разбития, сминания и сплюснутая, а также полного смешения продуктов в сумке. А также имели место у Сниткиной из-за паде­ния и толчков на ее собственной коже ссадины, синяки и даже легкий вывих плеча. Затем гражданин Фуфряков Н. Т. со своей стороны заявил жалобу в отношении якобы принадлежащей ему черной кошки...»

Впрочем, лучше опишем, как разбиралось это слож­ное дело в отделении милиции — в результате чего и возник приведенный выше протокол...

К барьеру, за которым расположен стол дежурного по отделению, постовой милиционер из Петельского переулка подвел двух граждан. А за ними, всхлипывая и плача, плелась старуха. Еще дальше двигались сви­детели и любопытные, а замыкал процессию немоло­дой человек, несший на вытянутых руках нечто чер­ное. Постовой обратился к дежурному со следующими словами:

— Вот, товарищ лейтенант, ни с того ни с сего эти двое учинили между собою драку и данную как раз бабку сшибли с ног вместе с ее сумкой...

— Пьяные? — осведомился дежурный.

— Вроде нет, товарищ лейтенант... На запах не пах­нет. И ступают твердо... если, конечно, не считать хро­моты от ушибов.

— Кккакие мммы пьяные? Ммы пполностью ттрезвые!—заикаясь и подмигивая левым глазом вследст­вие тика, возразил один из приведенных,

— Тогда из-за чего подрались?

— А мы же абсолютно не дрались вовсе, товарищ лейтенант!—фальцетом пояснил второй участник про­исшествия.

Старуха тем временем, утирая слезы, рассматрива­ла содержимое своей видавшей виды хозяйственной сумки.

— А вы, бабушка, как думаете?

— Думаю: это — звери какие-то, вот вам крест… чи­стые лошади... Я себе шла с магазину домой. Никого не трогала — так? И вдруг — нате вам: налетели оба, не­нормальные! Мало того, что промеж себя кулаками, еще и на меня свалились — сперва один, потом другой!.. Вот, погляди сам, сынок: что они натворили...

И старуха раскрыла перед дежурным свою сумку, в которой колыхалось странное месиво из молока (две разбитые бутылки), огурцов, морковок, размокшей вер­мишели, какого-то порошка и еще чего-то, что опреде­лить на глаз уже не представлялось возможным...

— За что же вы бабку-то так обидели? — укоризненно обратился дежурный к тем двум.

— А мммы пппро нее меньше вввсего ддумали — ппро вашу бббабку!

— Тогда зачем ее было ронять?

— Простите, но если мы сами объективно не имели возможности устоять на ногах, как же мы могли обес­печить устойчивость данной бабки?!

— Иду я, никого не трогаю, слышишь, дочка? — это старуха рассказывала уже сотруднице милиции, кото­рая принесла дежурному казенные бумаги.— Даа... ивдруг ка-ак эти вот бугаи на меня накинутся, словно паровозом переехали... Ты погляди: чего они мне с по­купками натворили! Поверишь? — тут еще жидкого мыла пузырек был да наждаку я купила ножи чис­тить...

— Давайте по порядочку возьмем. С чего все началось? Ну вот вы, гражданин, расскажите.

— Охотно. Я вышел из дому, поскольку мне безотлагательно надо в прачечной получить белье.

— Так. Получили?

— Нет... Представьте: не дошел! А почему? Иду я, следовательно, по Петельокому переулку и вдруг ви­жу: персонально мне хочет перебежать дорогу — кто? — абсолютно черная кошка.

— Ттточно! Ккккак уголь все равно!

— А вы знаете, товарищ лейтенант, какая это страшная примета, когда — черная кошка?.. Вот я лично ни в одну примету не верю абсолютно, но в отношении черной кошки я многократно убеждался, что объектив­но ее недооценивать нельзя!

— Ттточно!

— Кого недооценивать?

— Да кошку! Черную. Если она там темно-серая или полосатая,— знаете, еще такие бывают раскраски,как арбуз...

— Какой еще арбуз?

— У меня арбуза в сумке не было, сынок! Это он путает!

— Нет, я говорю: кошки бывают абсолютно как ар­буз полосатые. Но те как раз — безвредные. А эта—-как нарочно: будто из чернил сделанная... И вот видите: до чего она нас всех довела... бандитка!

— Это кошка — бандитка? А что она вам сделала?

— А через кого я попал именно к вам? Абсолютно через нее! Главное, я ее предупредил сперва, чтобы она не думала бы перебегать мне дорогу!

— Как это «предупредил»?

— Ну, пугнул, если хотите...

— Да если бы ты меня пугнул, я бы сама с дороги свернула, идол ты этакий!

— Я абсолютно не вас пугал, бабушка, не вас,— понятно? Я сперва обратился к данной кошке: «Дес­кать, уходи с дороги! Не смей перебегать!»

— Вы слышите, товарищ офицер? Я же вам говорю: они оба психи. Он с кошкой зачал разговаривать по-человечьи!

— Нуте-с... Кошка на мое предупреждение — абсолютно ноль внимания: продолжает перерезать мне путь. Ну, скажите сами: могу я это допустить? Ни в коем случае!

— Ттоочно!

— Тогда что мне остается делать? Тогда я сам начинаю бежать, чтобы как-то опередить данную кошку и объективно лишить ее возможности навредить мне своей перебежкой!

— Тттточно!

— Что вы заладили «ттточно» да «ттточно»?! Откуда вы знаете, что я именно так поступил?!

— Ттттак я же сам птшобежал в этих ццццелях...

— В каких целях?

— А ччччтобы мммне кккошка нн-не штпп... ппп...перебежала дддорогу...

— Как?! И вы — из-за кошки?

— А иззз-ззза ччего же? Я шшшел с дддругой стороны.

— Позвольте, выходит, вы столкнулись, потому чтооба хотели обежать эту несчастную кошку?

— Именно: абсолютно несчастную, товарищ лейте­нант! Вы же видите, что она натворила...

— Натворили вы, а не кошка!

—Верно, сынок, верно: кошка на меня не обрушилась. И кошка меня вместе с сумкой уронить не могла. Что я теперь дочери скажу насчет покупок? Как меня зять ругать-то будет: деньги истратила, а есть нечего! Посади ты их обоих вместе с той кошкой под арест, я тебя прошу, сынок! И. потом пущай они мне заплатят за молоко, за вермишель, за наждак, за огурцы, за мя­со, за мыло, за булки, за морковку...

— Ну, положим, морковку вы вынете из сумки, элементарно оботрете и съедите как ни в чем не бы­вало!

— Сам ешь такую морковку с наждаком!

— А зачем вы клали наждак туда же, где еда?!

— А зачем ты падал на мою сумку?

— Тише, граждане!.. Вот видите — вы и вы тоже,— как нехорошо предаваться суевериям.

— Каккким суевериям?

— Вот хотя бы верить во вред черной кошки.

— Кккак же не верить, если вы сссами убббедились, до чего она нас довела!

— Это не кошка довела. Это вас довела именно ваша несознательность.

— Сынок, а я-то за что пострадала?

— И вы, мамаша, являетесь косвенной жертвой той же отсталости. Отойдите все трое вон туда — в кори­дор. Там договоритесь, чтобы пожилой женщине не терпеть из-за вас убыток. Если между вами согласие будет, то не стану составлять протокол. А если нет,— придется оформлять на вас дело. Вот так.

— Кхмм. У ммменя еще вввопрос есть: а как в от­ношении ттой сссамой кошки? Ей, значит, эттто сой­дет с рук... ттто есть с лаппп сойдет, просто тттак — без наккказания?

— Да, хотелось бы и кошку привлечь к ответственности, товарищ лейтенант, мы же ей сигнализировали— данной кошке, чтобы она повернула назад, а она...

— Я извиняюсь, гражданин дежурный, что я вмешиваюсь...

— Что вам надо?

— Как раз я являюсь хозяином той самой кошки.

— А-а-а-а!.. Вввот кккто нам отввветит за ее — кккошки тто есть — безобразззия!

— Как бы не так! Я как раз хотел вам сказать, то­варищ дежурный, что кошку они в свою очередь задавили... Вот она — перед вами, моя кошечка. Вернее, то, что от нее осталось!..

— Э-э, вы дохлую кошку мне на барьер не кладите!.. А вы убедились теперь: что вы натворили с вашим суеверием? Даже кошку задавили.

— Кккак мммы ззззадавили?!

— А так: насмерть. В общем, сдохла моя кошка. Они же еще и на нее упали...

— Понятно. Имеете претензии получить за кошку?

— А как же? Кошка была очень даже полезная: и в отношении мышей — ловила справно, и чистенькая та­кая была кошечка, опрятная...

— Та-ак. Что ж мне теперь с вами делать? Придется оформлять в суд ввиду различных встречных исков.
Подходите к барьеру по одному: буду писать протокол дознания. Инда, задала нам хлопот покойная черная
кошка!..

— Абсолютно верно! И оправдала свой ехидный характер: одни неприятности всем из-за нее!..

СИГНАЛ

— Граждане, вы видите перед собою человека, кото­рый внезапно и неожиданно потерял свой моральный уровень. Как это? А вот сейчас расскажу.

Полгода тому назад я работал в городе Семипала­тинске техником в тресте Облгорстройкройдрайсарай. Потом я уволился по собственному желанию и уехал из Семипалатинска. На прощание управляющий нашим Облгорстройкройдрайсараем пожал мне руку, сказал: «Надеюсь, товарищ Черечушкин, вы и дальше будете трудиться так же честно и самоотверженно, как в на­шей системе; желаю вам успехов и здоровья». Нда... И успехов у меня нет, и со здоровьем неважно. Тик по­явился... внутри меня иногда что-то щелкает... и пра­вая нога не участвует как надо...

Ох-хо-хо... Ннда... Тогда, при увольнении, в бухгалтерии треста сделали со мной расчет. Я получил, что положено, расписался, уехал. Поступил, безусловно, на работу там, куда переехал.

И вскоре я получил открытку: главный бухгалтер Семипалатинского Облгорстройкройдрайсарая сообща­ет: «Расчет с вами по вине счетовода Нюниной С. П. произведен был неправильно, вам причитается с наше­го треста еще 23 копейки. На тов. Нюнину наложено взыскание, а вам надлежит явиться в трест для полу­чения означенных 23 копеек», И я еще, помню, посме­ялся: «Чудак, думаю, этот главный бухгалтер: поеду я за копейками в Семипалатинск... хе-хе-хе...»

Нет, я сразу же ответил туда, в этот облсарай: «При­езжать не собираюсь, если можете, переведите почтой; а нет — спишите их совсем — мои 23 копейки».

Думаете — всё?! Не-ет, это только начало! Да. При­ходит второе письмо: «Почта не принимает перевод на 23 копейки; что же касается вашего незаконного пред­ложения списать 23 копейки,— это — уголовно наказуе­мое деяние: никто не дал нам права недоплачивать тру­дящемуся— то есть лично вам — причитающуюся ему сумму — то есть 23 копейки; но и никто не дал права вам дарить деньги государственному учреждению, ко­торому никто не дал права приходовать незаконно по­ступившие суммы, которые никто не дал вам права не получать от государственного учреждения». И глав­ное— дальше написано: «В случае, если вы будете упорствовать в незаконном неполучении вами 23 ко­пеек, мы принуждены будем принять строгие меры к получению вами с нас помянутых 23 копеек. Главный бухгалтер Долбилин»...

Я еще тогда не понял, что меня ожидало... Я посме­ялся и над вторым письмом... А меня уже вызывают в местком на моей новой работе. Председатель местко­ма выгнал всех из комнаты, дверь — на замок; предло­жил мне сесть; сам сел, помолчал, поглядел на меня каким-то таким особо бдительным взглядом; потом вы­нул из ящика стола бумажку, мне не показал, а сам прочитал ее раза три, опять поглядел на меня, опять помолчал и только после этого сказал:

— Ладно, друг Черечушкин, рассказывай — только честно: что ты там натворил — в Семипалатинске?

— Я? Натворил?!

— Ну, темнить теперь нечего. Сигнал на тебя уже пришел!

— Ккккакой... сигнал?!

— Черечушкин, тихо! Здесь общественная организация! Визжать нечего! Лучше говори сразу: что у те­бя там было? А? Небось моральное разложение? Так?

— Да не было у меня разложения! Понимаете: не было!

— Ясно. Думаешь: переехал в другой город,— значит, концы в воду?.. Выкладывай, выкладывай, что там
имело место конкретно? Пьянство? Растрата? Карты? Или с бабами запутался?

В тот день лично я был еще сравнительно крепкий парень: ведь это только начиналось все... Я нашел в се­бе силы засмеяться и сказал:

— Ох, боюсь, это вам Долбилин «сигнализирует» насчет тех двадцати трех...

Конечно, я хотел сказать «двадцати трех копеек», но предместкома не дослушал и присвистнул даже:

— Фью!.. Двадцать три бабы у тебя было?.. Да, это многовато, Черечушкин...

Я кричу:

— Да не бабы, не бабы! Двадцать три копейки! Остались! Даже не за мной, а там остались — за ними!

— Ну, это я понимаю, что они все остались там: ты же их сам бросил.

— Кого бросил?!—Мне кажется, я уже начинаю сходить с ума.

— Ну, браток, это тебе лучше знать: кого и где ты бросил в Семипалатинске или в других городах. Только имей в виду, Черечушкин: такого разврата мы у себя в учреждении не потерпим. Либо ты поедешь в Семипа­латинск, предстанешь перед судом...

— За что?! Перед каким судом?!

— Если за тобою есть состав преступления по уголовному кодексу, значит, будет тебе народный суд или — областной. А если кодекс незадетый. — отдела­ешься общественным судом... В общем, пока ступай от­сюда. Местком еще вернется к вопросу о твоем непри­глядном поведении, Черечушкин. Учти! И не надейся, что это тебе сойдет безнаказанно!

Ну, все я вам рассказывать не стану: очень долго. Опускаю описание того, как со мною постепенно перестали здороваться сослуживцы — особенно женщины. Не буду рассказывать, ч т о и к а к про меня говорили на собрании — это когда отвели мою кандидатуру на выборах в культмассовую комиссию при месткоме… Потом меня вычеркнули из списков на встречу Ново­го года... Да: в ответ на мою душераздирающую прось­бу прекратить травлю бухгалтер Долбилин написал — куда?—в милицию! Ага! Значит, меня вызвали в отде­ление по месту жительства, к уполномоченному ОБХСС. Он начал беседу вот так:

— Гражданин Черечушкин, будет лучше, если вы признаетесь чистосердечно: сколько за вами осталось казенных денег в Семипалатинске?

— Что вы, товарищ капитан! Ничего я не должен!

— Я для вас — гражданин капитан. Так. Говорите: денег не значится? Значит, имущество похитили? Что именно взято? Список можете представить?

— Какое имущество? Какой список?! Они еще мне остались должны! Мне! Мне! Понимаете: мне!

— Аааа... старая история: увез государственное доб­ро, а теперь придумывает, будто это — в зачет долга.
Тэк-с. Сумму примерно можете назвать?

— Какую сумму, какую сумму?!

— Между прочим, Черечушкин, вы тут деточкой не притворяйтесь: мы и не таких видали. За ложные по­казания знаете сколько вы получите? Ну и вот давайте откровенненько: что именно за вами числится? День­ги, вещи, ценные бумаги?! Ну?!

— Режьте меня на куски: ничего за мною не числится!

— Кто это вас будет «резать»? Резать нам не положено. Мы законным путем уговорим вас дать сведе­ния. Законным! Законным! Между прочим, подпишите вот это, Черечушкин: насчет невыезда из города. Тоже карается, если нарушить. Учтите. Ну, как — будем со­знаваться или еще поиграем в молчанку?..

А какая тут молчанка, когда я сам с собою даже по ночам теперь разговариваю, все время повторяю: «Два­дцать три копейки, главбух Долбилин, подписка о невыезде, двадцать три бабы, за ложные показания — до двух лет, отвод кандидатуры, моральное разложение, уголовный кодекс, общественный суд, железнодо­рожный трибунал, тихий бред, буйное отделение...»

А ведь я жениться хотел. На Светочке Караваевой. Хотел! А добрые люди ее мамаше на меня тоже сиг­нализировали. Я, ничего не зная, прихожу к ним, Све­та выбегает ко мне со своими лучистыми глазами и ру­мянцем во всю щеку, а ее мамаша загораживает дочку собственной тучной персоной и топает на меня обеими ногами:

— Вон из этого чистого дома, негодяй! Света, не смей на него глядеть: у него где-то там, в Барнауле или в Ташкенте,— целый гарем! Вон отсюда, Черечушкин! Я кому сказала?! Брысь!

И я, пятясь задом, ухожу. А что мне остается де­лать?!

И вы знаете, к счастью, при этом уходе Светин дя­дя меня ударил по лицу галошей. Как я ему благода­рен, вы себе не можете представить!.. А как же?! Те­перь у меня есть на кого подать в суд!

Ведь до этого удара на кого бы я мог жаловаться? На Долбилина? Так он же хлопочет насчет законности. Все остальные проявляют бдительность по долбилинским сигналам. А вот дядя Сергей Степанович, тот ме­ня конкретно стукнул при свидетелях. Милый, милый, добрый старичок! Никогда не забуду твоей мягкой га­лоши! В суде будет слушаться дело об оскорблении действием, а попутно суд разберется во всем: и в моем моральном облике, и в двадцати трех копейках, и во всех сигналах, разговорах, отводах...

Может быть, Света еще выйдет за меня замуж!.. Может быть, меня выберут членом культкомиссии ме­сткома!.. Вообще я надеюсь, что со временем ко мне вернется мой незапятнанный моральный облик. И лю­ди не будут меня презирать за то, что я позволил себе не получить в Облгорстройкройдрайсарае причитаю­щиеся мне двадцать три копейки!

ПРИНЦИПИАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Одевайтесь,— сказал врач, и, пока Кошконосов поднятыми над головой руками ворошил рубашку, продолжал: — Значит, так: для начала мы с вами поробуем десять нарзанных ванн. Процедурная сестра даст вам талончики. Вы, значит, захватите с собой все, что нужно для купания, и завтра — с богом на первую ванну!

Кошконосов, головою найдя в рубашке отверстие ворота, вынырнул оттуда и солидно отозвался:

— Ну что ж. И захватим. И пойдем. Тоже нет-нет, а купались иной раз на своем веку...

— Вот и отлично. Попросите ко мне следующего то­варища.— И врач наклонился над рукомойником.

Назавтра в шесть часов вечера Кошконосов вошел в одну из светлых кабин нового здания кисловодских ванн. Расторопная санитарка наполнила ванну нарза­ном пополам с теплой водой, проверила температуру этой смеси и ушла.

Кошконосов неторопливо разделся и аккуратно раз­местил на вешалке платье, а на полу — башмаки. За­тем развернул сверток, обернутый газетной бумагой; извлеченную оттуда простыню повесил на крюк ве­шалки, а мочалку и мыло взял в руку. Подошел к ван­не, лихо крякнул и сел в пускающую мелкие пузырьки жидкость.

Удобно упершись ногами в торцовую стенку ванны, Кошконосов хихикнул от удовольствия. На лице его появилось игривое выражение человека, которому ле­гонько щекочут пятки.

— Ну и пузырьки!—пробормотал он.— Ишь как стараются. Будто понимают, чего от них требует меди­цинская часть: так и щекочут, так и щекочут... кругом добираются до тела!..

Просидев в полном спокойствии минут пять, Кошко­носов энергичным движением лицевых мускулов заме­нил разнеженную улыбку чисто деловой миной. Он сам на себя прикрикнул:

— Пора, пора и лечиться! Поблаженствовал — и будет!

С этими словами Кошконосов принялся тереть мы­ло об мокрую мочалку и в короткое время покрыл гу­стыми хлопьями пены шею, затылок и плечи...

Когда мыло подобралось уже к самым глазам Кошконосова, в кабину вошла санитарка. Глянув на Кошконосова, она крикнула:

— Гражданин, что вы делаете?

— Беру ванну,— вразумительно ответил Кошконосов, локтями отводя от глаз угрожающую им пену.—
Приобщаюсь, так сказать, одновременно и к медицине и к гигиене. Может, потрете спинку, а?

— Какую такую спинку?! —завопила санитарка.— Вы что думаете — наши ванны для мытья?

— А для чего же? — добродушно спросил Кошконо­сов. Он зажмурился и, ощерясь от этого, шарил рука­ми в воде, ища выскользнувшее мыло. И куда оно по­девалось, проклятое?.. Главное, глаз не могу открыть: щиплет!..

Санитарка сердито хлопнула дверью, и через три минуты дежурный врач убеждал полуодетого Кошко­носова:

— Поймите, после вас еще люди будут сидеть в той же ванне! Да и вредно это: в нарзане нельзя делать лишних движений.

Кошконосов саркастически улыбнулся:

— По-вашему выходит, купаться надо без мыла? Выходит, не знаете вы, что есть ванна! А еще врач, за
чистотой следить должны...

— Да ведь какая это ванна?

— Какая ни есть. Раз ванна — значит, мойся. Раз мойся — значит, с мылом...

— Ну, словом, гражданин, имейте в виду, что у нас это строго запрещено. Если повторится, отберем ку­рортную книжку.

Кошконосов полуиронически, полупечально улыб­нулся. Это означало: бессмысленно продолжать спор, когда твой противник порет явную чушь.

Через день, когда Кошконосов ждал своего времени у дверей назначенной ему кабины, мимо прошла да­вешняя санитарка. Она внимательно поглядела на Кошконосова и прошептала что-то на ухо своей товарке, работающей сегодня при данной кабине. Та тоже пыт­ливо посмотрела Кошконосову в лицо.

Затем Кошконосов, как в прежний раз, разделся и сел в ванну с мылом в руках. Намыливая шею, он бор­мотал:

— Умора, ей-богу, тот раз... Врач, а сам не знает, что есть ванна!

— Вы что же, гражданин, опять? — сказала вдруг появившаяся в дверях санитарка.

—Угу. Я еще.восемь раз буду. Сколько прописали. Я даже думаю мочалку и мыло где-нибудь здесь оста­вить: не таскать же их взад-назад в санаторий...

На этот раз дежурил другой врач, и потому разго­вор почти повторился.

— Не буду я ходить грязным из-за ваших капризов!— кричал Кошконосов.— Арестовывайте меня, а я
чистоту все-таки буду уважать!

— Это уже он второй раз,— науськивали врача обе санитарки: и сегодняшняя и третьегодняшняя.

Врач вразумлял:

— Мы не можем пойти на то, чтобы в наших ваннах мылись!

— Вы мне окажите откровенно: что есть ванна и для чего она берется? — стучал по столу Кошконосов.— Да я, может, в Москве из-за перегруженности моюсь в два месяца раз, так вы меня хотите и на отдыхе чи­стоплотности лишить?! Не выйдет! Я к прокурору пой­ду!.. Вы у меня еще все полетите отсюда как милень­кие за саботаж чистоты и гигиены в общекурортном масштабе! Да-с!

Но когда сторону администрации принял и врач санатория, Кошконосов сдался. Третий раз он пришел в ванную с очень скучным лицом. Демонстративно при санитарке развернул простыню, чтобы показать, что в свертке , кроме простыни, ничего не было, и, обиженно отвернувшись, плюхнулся в нарзан.

Так, с обидой, застывшей в уголках губ и в зрачках, Кошконосов просидел минуты две. Затем глубокое страдание исказило его физиономию.

Кошконосов со стоном вылез из ванны и, оставляя на кафельном полу влажные следы и даже лужи, подошел к своему платью. Мокрыми руками он стал переворачивать жилет и извлек из нижнего кармашка обмылок. Воровато оглядываясь, вернулся в ванну, сел, и опустил в воду обмылок. В шершавых ладонях Кошконосова крохотный розовый кусочек «земляничного туалетного» сразу стал выделять пену…

— Не знают они, что есть ва...— начал было Кошконосов, но в этот момент скрипнула открываемая дверь.

Кошконосов молниеносно сунул под мышку обмы­лок, крепко прижал к бокам локти, а ладони опустил в воду.

Вошла санитарка. Она осмотрела все и сказала:

— Ну как, больной, больше мыться не думаете?

— Как видите,— сухо отозвался Кошконосов. При этом он повернул лицо к своему платью и хитро подмигнул жилету, брошенному поверх остальных частей костюма.

Снова скрипнула дверь: санитарка ушла. Кошконо­сов двумя пальцами правой руки извлек из-под левой подмышки обмылок. Принялся быстро растирать его меж ладоней. Хихикнул самодовольным смешком хит­реца и сказал:

— Слава богу, я-то уж знаю, что есть ванна... Меняим не запугать, не запутать!.. Мыться будем на со­весть!.. Жаль только: парного отделения у них нет.. Хорошо бы отведать нарзанного пара... Чтобы нос этак
щекотало бы: всьв-всьв-всьв-всьв!.. Вот бы здорово!..

ПРИВОРОТНОЕ ЗЕЛЬЕ

— Со мною в одной квартире живет такая божья старушка — баба Капа — Капитолина Васильевна. Она и гадалка, она и лекарь: вылечит кого хочешь и от чего хочешь. Будущее предсказывала и по картам, и по кофейной гуще, и по сырковой массе.

Придет, например, гражданочка и просит сказать, что ее ожидает в ближайшем квартале. Баба Капа сей­час укутается в черную шаль, кошку к себе на коле­ни — специально для этого черную кошку себе заве­ла— и начинает вещать басом:

— Есть около вас трефовый король, но вы ему не верьте, поскольку этого короля ожидает казенный дом,
правда, без поражения в правах и без конфискации. А еще предстоит вам бубновая дорога в червонный са­наторий на двадцать шесть дней, согласно путевки...

И гражданка ахает, словно сам господь бог откры­вает перед ней завесу будущего. Вам, может, смешно, а к этой бабке кто только не ходил!.. И ответственные жены, и генеральши, и заведующие, одна даже прихо­дила кандидат наук.

Но вы не думайте, что одни женщины ее навещали. И мужчины появлялись, но — реже. Один, например, голубчик все приходил прыщи выводить на своей лич­ности. Другой забежал узнать: сколько он получит по суду за растрату?.. Баба Капа раскинула карты и по­обещала ему всего-навсего один год принудработ по ме­сту службы. Так он так обрадовался,— тут же увели­чил растрату еще на десять рублей: отвалил, значит, самой Капе...

Но главное дело — как она лечила! Ее аптека-то у нас на кухне делалась. При мне то есть баба Капа раз­ливала по бутылкам свое снадобье. А из чего оно со­стоит? Немножко уксусу, валерьянки чуть-чуть, мар­ганцовка и водопроводная хлорированная водичка. На­льет из-под водопроводного крана бутылок пятьдесят, заправит, закрасит кое-как и продает. И сколько же продает!.. У нас в переулке ей все сдавали порожнюю посуду, как все равно в приемный пункт.

И вы знаете, вышло, что я этой бабе Капе самолич­но закрыла всю коммерцию. Как? А вот послушайте.

Раз под вечер открываю я дверь на звонок. Смот­рю — стоит гражданочка из себя вроде ничего, но уж очень хлопотливая по части, значит, красоты и оболь­щения: шляпка у нее на манер как чашечка у желудя, только — с бантом. И кудряшки вокруг всей головы мелко-мелко накручены, как вот в нашей парикмахер­ской на вывеске. И заместо пуговиц на пальто — бан­тики. А на туфлях — бантики, пряжечки, зубчики, ды­рочки... словом, живого места нету... И на лице тоже живого места не осталось: все, что придумали хитрые люди, все тут: пудра, румяна, крем, помада, тушь, ка­рандаш...

Не успела я рта раскрыть, эта фифа мне говорит:

— Здравствуйте, моя дорогая, я — к вам!

Ну, раз ко мне,— прошу пройти в комнату. Только затворила я дверь в коридор, она опять:

— У меня нэ вас одну — вся надежда! Спасите меня, я вас умоляю!

— От чего спасти-то?

— Я боюсь: он меня бросит! Он от меня уйдет!

— Да кто — он-то? Куда уйдет?

— Он! Ну, мой «он»—понимаете?! Он беспременно уйдет к жене, я это чувствую, потому что я такая чут­кая, как все равно собака... Там у него — трое детей, жена все узнала...

Эге, думаю, вот ты какая! А сама ей говорю:

— Что же тут плохого, что муж вернется к жене да к детям? В добрый час!

А она:

— Нет, вы не знаете, как он мне нужен морально. Он культурный человек, заведующий продовольствен­ной базой, у него такой кругозор!.. Я через него так ра­сту, так расту, даже знакомые удивляются: какая я стала элегантная женщина!

— А я-то что могу сделать?

— Вы все можете!.. Мне про вас рассказывали Инна Константинна, и Анна Степанна, и Сусанна Алек-
санна. Погадайте мне, во-первых. А во-вторых, дайте мне какое-нибудь средство, чтобы он меня любил бы безумно!..

Вы понимаете? Она принимает меня за бабу Капу.

Ну, думаю, я тебе дам средство. Раз ты такая «куль­турная» и веришь в приворотные средства, я тебе по­могу... И потихоньку посылаю своего внука в аптеку за касторкой. А сама говорю этой фифе:

— Сделаю. Все я для тебя, красавица моя, сделаю, только сразу такое средство не сварганишь. Надо над ним похлопотать, наговор произнести...

Да. Для оттяжки времени села я ей гадать на кар­тах. Раскинула, значит, колоду и плету:

— Угу, видно, что около вас крутится бубновый король, а его на себя оттягивает бубновая же дама и при
ней три валета мал мала меньше.

Она аж заходится от удивления:

— Ну, точно! Точно! Скажите, как это карта все знает?!

А я дальше:

— Безусловно, эта бубновая дама на вас подала заявление в червонную организацию за трефовое раз­ложение…

Она:

— Да, да, да! Точно!

Я:

— Но в этом деле произойдет неожиданный пере­ворот через пиковый пузырек, который вы получите от пожилой дамы неопределенной масти... Не благодарите, а то не сбудется!

После того выхожу я на кухню, а в комнате заместо себя пустила черную кошку — ну, Калину... Кош­ка ходит вокруг этой дурехи, мяукает, а она млеет и думает: может, сейчас кошка ей тоже что-нибудь объ­яснит или предскажет...

А я тем временем с касторки ярлычок соскребла, сунула в карман себе. Потом в другой пузырек наме­шала скипидару, машинного масла, перцу и уксусу. Всего вышло — граммов восемьдесят. Тоже пробочной заткнула и несу ей.

— Вот,— говорю,— вам два средства. Это — загово­ренное масло, на нем своему голубчику сделайте вине­грет или рыбу зажарьте. А вот из этой склянки под­лейте ему в кофе уже после масла. Как будете подли­вать, то произносите такие вещие слова: «Лейся, лей­ся, скипидар, мне верни любовный дар, чтобы я бы да ему полюбилась самому; а кто будет поперек, чтобы в этот, значит, срок отвалились от него — во, и боле ни­чего!» Запомнила?

Она губами пожевала-пожевала и кивает головой:

— Кажется, уже помню!.. Сколько я вам обязана?

— Ох,— говорю,— это средства дорогие — по двадцать рублей каждое. (Я расценкам у бабы Капы научилась.)

Фифа выворотила всю сумку, достала пятнадцать рублей и еще снимает с пальца колечко с бирюзой;

— Возьмите пока вот это, а я на неделе у вас обменяю бирюзу на деньги...

Я все спрятала в шкаф, проводила ее до дверей и стала ждать, когда мои приворотные зелья подейству­ют. А подействовали они, видать, очень скоро: уже на другой день часа в четыре — звонок. Кто-то из жиль­цов открыл дверь, а в подъезде стоят: плотный гражданин в кожаном пальто, за ним — моя фифочка, вся заплаканная, кудри нечесаные висят сосульками...

А сзади, вижу, — милиционер.

Входят они в квартиру, я из-за своей двери наблю­даю: что будет. А на кухне аккурат баба Капа разли­вала свое снадобье в шестьдесят бутылок. Сама, зна­чит, хлопочет, и невестка, и племянница... И еще Капа на них ворчит:

— Вы уксуса-то поменьше расходуйте, только бы пахло... Водички, водички доливайте: от нее никакого вреда быть не может...

Гражданин в кожаном — прямо к ней:

— Вот тебя-то, ведьма проклятая, мне и надобно!.. Ты это чем меня отравила, а?!

Баба Капа норовит от него отойти, а тут уже мили­цейский ей предлагает:

— Давайте, гражданка, составим акт на вашу неле­гальную аптеку. Это вы что разливаете?

Она: мек-бек... А фифа протерла заплаканные гла­за— они у ней все черные от туши размазанной — и визжит:

— Это не она! Не она мне давала средства...

— А кто же?

Тут я выхожу вперед и заявляю:

— Ну, я давала. Вот вам ваши деньги и колечко. А что касается до самого зелья, то ничего опасного: масло было касторовое.

Гражданин восклицает:

— Я так и думал!..

— Конечно,— говорю,— вам виднее. А второе средство— тоже домашнее, безо всякого яду.

— Да зачем вам это нужно было?!

— А затем, чтобы ты одумался: с какой дурой ты путаешься, ради кого жену бросил! Вот зачем...

Этот, в кожаном пальто, сразу застеснялся так и го­ворит:

— Ну, я пошел... вы ведь мой адрес знаете, товарищ лейтенант...

Фифа к нему:

— Куда вы?

— Туда,— говорит,— где меня не будут отравлять разными зельями!

И — будьте здоровы: ушел.

А милицейский сказал:

— Ну, этот случай насчет касторки нас прямо не касается. А вот гражданка с оптовой продажей — Дру­гое дело. Вторично предлагаю; давайте составим акт. Вот вы будете понятой!

Зто я то есть. . Баба Капа уже перестроилась и заявляет:

— Никакой аптеки тут нет. Просто я ополаскиваю посуду под квас.

— Хорошо,— говорит милиционер,— это — под квас. А еще четыре заявления на вас лежат у нас. Пройдем­те сейчас!

Так и закончились у бабы Капы и врачебная прак­тика и аптека.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ДОКУМЕНТ

— Гражданин судья, граждане народные заседате­ли! Я признал свою вину в ходе судебного следствия. И сейчас я воспользуюсь последним словом подсудимо­го не для того, чтобы бессмысленно запираться или пе­редергивать факты. Нет, все это было: шестого июля сего года, проходя мимо ателье верхнего платья номер четыре нашего района, я внезапно ударил головою в стеклянную вывеску ателье, вследствие чего разбил таковую вывеску; затем, высоко взметнув правую но­гу, раздробил стекло витрины размером два метра на три, сорта «Фурко»; затем я ворвался в самое помеще­ние ателье и там изорвал: четыре квитанционные книжки, семь комплектов бумажных выкроек, два журнала мод. Я проглотил, не разжевывая, справочник цен на пошивочные работы, выплеснул на столы крас­ные и фиолетовые чернила из пяти чернильниц и клей из двух пузырьков. Преследуя сотрудницу ателье Попенкову, я разорвал лично ей принадлежащее вискоз­ное платье, в которое она была одета, а закройщика того же ателье Свиридова пытался задушить клеенча­тым сантиметром, каковой сантиметр он обычно носит на шее, находясь на работе.

Я уже показал суду, что до шестого июля ателье номер четыре я никогда не посещал. Но, граждане судьи, длительный период моей жизни связан с ателье номер три той же системы. И если вы хотите понять, что довело меня, скромного человека и честного работ­ника Вигоньтреста, члена профсоюза с тысяча девять­сот тридцать второго года, доселе судимостей и приво­дов не имевшего, до преступления, за которое вы меня судите,— разрешите мне зачитать вам записи из моего дневника, относящиеся к последним шести месяцам... Суд разрешает? Благодарю вас, граждане судьи. Итак, вот в эту тетрадь занесены мною... Впрочем, буду пря­мо читать.

Запись 26 декабря прошлого года. Сегодня наконец я выбрал время и пошел в ателье № 3. Заведующая столом заказов — ее зовут Вероника — довольно про­тивная девчонка — долго не хотела принимать от меня заказ. С трудом уговорил ее.

— Ладно, возьмем, только в. порядке очереди,— угрожающе сказала Вероника, потряхивая своею вы­жженной до седины гривою.

— А я и не собирался пролезать вне очереди!

Вероника подошла к столу выполнения, за которым сидела не менее противная девка по имени Августа, и они полчаса обсуждали неблаговидное, с их точки зре­ния, поведение некоей Клавки (она же Клара). Эта Клавка-Клара, по словам обеих заведующих столами, от­била кавалера Вероники запрещенным приемом: она назначила ему свидание по телефону, назвавшись в бе­седе Вероникой, затем явилась на свидание сама и, по ее словам, «открыла ему глаза» на Веронику. И Авгу­ста и Вероника клялись теперь «открыть глаза» этому юноше на самое Клавку-Клару. Судя по тому, в чем должно состоять это «открытие глаз», я сразу же поду­мал, что лучше было бы, если глаза остались бы за­крытыми.

Решив все подробности того, как будут «открыты глаза» неизвестного мне кавалера, Вероника наконец приняла у меня заказ. Тем не менее до конца это дело мне довести не удалось: кассир ушел получать квитан­ционные книжки и некому было принять деньги за шитье...

Когда я покидал ателье, тщетно прождав кассира восемьдесят семь минут, я слышал, как пришедший в это время посетитель сразу же стал кричать и уда­рять кулаками по столу. Как это грубо... Вот я же, например, прождал полтора часа — и ничего... Навер­ное, этот посетитель — псих какой-то...

2 января. Заходил в ателье. Кассир был на месте, но пересчитывал билеты вещевой лотереи. Деньги при­нять отказался.

Ладно. Зайду другой раз.

8 января. Кассир Иван Карпович принял от меня деньги. Уже вызывали закройщика, чтобы он снял с меня мерку и договорился о фасоне костюма...

Подождав сравнительно недолго — всего сорок две минуты, я увидел закройщика Алексея Павловича — немолодого тучного мужчину без пиджака. Начали снятие мерки с меня в кабине, обитою рыжей байкой. Окончить не удалось, так как очень уж часто отрывают Алексея Павловича. То директор ателье, то — в мастерскую, то — заказчики, которым на сегодня назна­чена примерка...

17 января. Ура! Снятие мерки в ателье окончено. И заходил-то я после 2-го числа всего четыре раза, а сегодня Алексей Павлович записал последнюю цифру: 24 сантиметра — ширина брюк внизу, на манжетах...

Уже назначен день примерки: 6 февраля. Скоро, скоро я облачусь в новый парадный костюм.

27 февраля. Надеюсь, что 4-го числа следующего месяца примерка уже состоится. Так не везло мне!.. Пять раз заходил в ателье — все не готово было. То не успели скроить, то больна заведующая столом вы­полнения Августа, то Алексея Павловича вызвали в трест...

Ну, уж 4 марта примеряем!

4 марта (поздно вечером). Примерку отложил на 9-е: по ошибке скроили не мой костюм, а чей-то другой из похожего материала. Но — на мой рост, так что владелец того материала уже исписал 17 страниц жа­лобной книги. Мне показывали его, так сказать, вопли в этой книге. Ничего, слог очень сильный. Там и сям похоже на текст проклятий древних пророков. Кажет­ся, впрочем, жалобы не помогли ему: будет носить костюм, сшитый по моим габаритам.

12 марта. Примерка состоялась. Но накая!.. Расска­жу по порядку.

Не успел я прождать и двух часов, как вышел ко мне закройщик Алексей Павлович, высоко над головой держа мой костюм. Мой!

Мы вошли в рыжую байковую кабину, задернули занавес. Я снял свою толстовочку и брюки. Но тут Алексея Павловича срочно вызвали к телефону. Он ушел, широко раскрыв занавес. Закрыть его мне не удалось, и, чтобы не предстать перед персоналом ателье и заказчиками в исподнем, я завернулся в за­навес. Представьте, занавес оказался очень шершавым: кололся даже через рубашку и кальсоны...

Но вот Алексей Павлович спустя сорок минут вер­нулся. Я облачился в новый костюм и обнаружил, что он мне очень велик и широк. Робко поставил в извест­ность об этом Алексея Павловича.

— Вижу,— отозвался опытный закройщик,— для того и примерку делаем... Ну-ка, станьте как следует!

И Алексей Павлович тремя взмахами тяжелых ножниц укоротил брюки и рукава на 5 сантиметров.

— Теперь хорошо?

— По длине теперь хорошо,—сказал я,— но вот ширина меня пугает; на нас с вами на двоих пиджак еще сойдет, а один я в нем как-то теряюсь...

Алексей Павлович долго смотрел на пиджак и вдруг сказал:

— Позвольте!.. Да это вовсе не ваш костюм. Это — гражданина Тетерникова тройка. А ну, раздевайтесь...

Я сразу подумал о том, как обрадуется Тетерников, когда увидит, что рукава и брюки на его костюме об­резаны на 5 сантиметров. А закройщик унес то, что осталось от костюма Тетерникова. Но моего костюма Алексей Павлович не принес, так как ему уже вышло время обедать, а после обеда ему надо идти в трест на инструктаж по новым тканям.

19 марта. Наконец-то я примерил свой костюм! Отняло 3 часа 17 минут, но зато с души как гора свалилась. Все тело сладко ноет от бесчисленных уколов булавками, которые я терпел во время примерки.

Правда, пиджак скроили однобортный, а я наме­чал— двубортным. Ну, в конце концов, черт с ним, с этим лишним бортом. Я же не бильярд, который без че­тырех бортов и существовать не может...

Костюм выйдет, кажется, приличным. Правда, не­много косит лацкан, морщат спина, грудь, бока и ру­кава, но Алексей Павлович говорит, что это все будет исправлено.

27 апреля. 12 раз заходил в ателье, но второй при­мерки еще не видно. За это время узнал много интерес­ного о портняжном деле. Оказывается, мастер, кото­рый шьет брюки, называется «брючник». А мастер, который шьет пиджаки, называется не пиджачник, а вовсе — «крупняк». Кроме основного материала для ко­стюма нужен еще приклад (он же доклад), состоящий из 43 названий. Портные очень забывчивы и хрупки в своем здоровье: часто болеют и страдают запоями.

8 мая. Примерки не было. Хожу в ателье через день. Уже сам замечаю, что стал раздражительным: ссорюсь с сослуживцами, обижаю жену и детей...

17 мая. Нет мне примерки!

Вижу часто тревожные сны. Сегодня, например, пригрезилось, будто брючник в очках, обвязанных нит-ками, и с бурыми усами хочет жениться на Веронике из стола заказов. А большой угольный утюг, который я много раз видел в ателье, шипя и дымя, принялся «открывать глаза» Веронике на этого самого брючника...

19 мая. Встретил знакомого. Он говорит:

— Вы что — вторую службу получили по совместительству?

— Откуда вы это взяли?!

— А как же!.. Говорят, вы ежедневно бываете в одном тут ателье. Сколько они вам платят?

Это еще что!.. Жена моя — та просто не верит, что это я в ателье хожу. Плачет четвертый день кряду и повторяет:

—Скажи честно: как ее зовут?!

— Кого?!!

— Ту женщину, у которой ты бываешь, когда говоришь мне, что был в этом проклятом ателье!..

21 мая. Примерять не стали, но закройшик Алексей Павлович сказал, что нужен для пиджака волос, а в ателье этого волоса нет.

— Какой еще волос? — испуганно переспросил я.

— Обыкновенно какой: конский волос.

— Да, но, видите ли, я как раз сам — безлошадный служащий.

— Ну, купите на базаре...

22 мая. Отпросился со службы. Был на базаре. Из кармана у меня вытащили паспорт и зажигалку. Кон­ский волос купил, снес в ателье. Закройщик Алексей Павлович сказал, что это не тот волос. Это — курчавый,для тюфяков, а нужен прямой волос без перманента, от какой-нибудь некокетливой скромной кобылы.

...Когда меня подняли с пола, Алексей Павлович смилостивился и заявил, что, так и быть, поставит свой волос за дополнительное вознаграждение. Не в том, конечно, смысле, что со своей головы, а исключитель­но — закупленный им прежде конский же волос.

29 мая. Примерки не было. Хлопочу о выдаче мне нового паспорта взамен украденного... Сегодня один сослуживец сказал мне:

— Что это вы каким стали пижоном? Только и слышишь от вас, что про фасоны костюмов, про шевиоты да диагонали, про «метро» да лавсан. У всех щупае­те ткани на платье, звоните по разным ателье с утра до ночи...

По разным!.. Вот она — людская справедливость..,

7 июня. Ффу!.. Примерка состоялась. Морщины и перекос остались, но есть и новость: костюм сильно обужен. Пиджак еще черт с ним. А в брюках просто нельзя садиться. Чуть согнешь стан, такой треск начи­нается, прямо страшно. Чувствую, что однажды брю­ки разлетятся на 160 кусков еще до того, как я успею прикоснуться своим телом к стулу..,

Поведал я об этом огорчении Алексею Павловичу. Он говорит:

— А зачем вам садиться? Стоя человек всегда красивее выглядит. И рост прибавляется, и ширина гру­ди... А если уж очень надо будет опуститься, вы не садитесь, а прилягте. Вот эти — как их!—римляне, ко­торые древние,— они, говорят, даже за обедом у себя в древнеримских столовках не сидели, а лежали...

А я ему — Алексею Павловичу:

— Ну, а на службе как? Тоже лежать?.. Да меня в стенгазете так прохватят...

—А на службе и постоять можно. Даже вежливее получится по отношению к начальству, к посетителям...

Умеет убеждать зтот закройщик!.. Опыт большой.

19 июня. Еще не готово. Августа говорит — у круп­няка жена рожает. А брючник? Брючник уволен, пе­редали другому, но тот завален работой...

Дома все плохо. Жена перестала со мной разгова­ривать.

Сны — ужасные. Например: будто повис я над про­пастью на клеенчатом сантиметре закройщика Алексея Павловича, а тяжелые портновские ножницы, с одыш­кой при каждом взмахе, будто крадутся к сантиметру, чтобы его будто обрезать...

21 июня. Под влиянием моих разговоров дети, оказывается, все время рассказывают во дворе, что папа шьет себе новый костюм. Это вызвало всеобщее воз­мущение: откуда, дескать, у него такие средства — каждые две недели по костюму себе делать?!

Сегодня заходил управдом, якобы с целью прове­рить, что именно в квартире требует ремонта. На са­мом деле — посмотреть: нет ли у меня признаков об­растания и незаконного обогащения...

22 июня. Сегодня на работе опубликовали мне тре­тий выговор. С Доски почета сняли мою фотокарточку уже в прошлом квартале.

Что ж, они правы: при моей теперешней рассеян­ности какой из меня отличник производства?..

В ателье хожу каждый день.

23 июня. Поздравляю вас: у меня вполне выявив­шийся нервный тик. Начало меня дергать аккурат за полтора месяца до второй примерки. Но прежде-то по­дергает и отпустит. А теперь— круглые сутки. Подми­гиваю левым глазом на потолок и носом все время ше­велю как кролик: справа налево и обратно. Быстро-бы­стро так... Сегодня с утра еще и правая нога нет-нет и станцует сама по себе что-то вроде чечетки.

В ателье, конечно, был. Плакал, стоял на коленях перед директором и перед закройщиком Алексеем Павловичем. Велели зайти на днях.

Чудаки!.. Как будто я могу не зайти к ним...

27 июня. Вчера примерял. Что было — не помню.

Голова тяжелая. Кошмары уже наяву. Вижу конский волос дыбом, а по нему, как в степи по высоким тра­вам, мчатся портновские манекены... без рук, без голов, а ржут и хохочут...

28 июня. Галлюцинации продолжаются: вот вижу и вижу перед собой — крупняк верхом на брючнике. А потом брючник — на крупняке. Едут и орут кавале­рийский марш...

В ателье плакал и бился о широкий прилавок, на котором принимают матерьялы и доклады... прикла­ды... расклады... клады... ады... ды... ды... ы... ы-ы-ы-ы-ы...

Когда бился, перехватил осуждающий взор нового заказчика. Несчастный! Он не знает, что его ждет...

Граждане судьи! Дальнейшее вам известно из хода судебного следствия. Я совершил нападение на другое ателье. Но это потому, что уж очень давно не могу ви­деть и слышать этого проклятого слова: «ателье». Я даже и похожих звуков не выношу — отель, отелить­ся, теленок, тельняшка, телефон, телеграф, теляти­на, тельное, постели... Все это вызывает во мне судо­роги!

Как вы знаете, граждане судьи, от защитника я отказался. А гражданину прокурору, который требо­вал в своей речи, чтобы мне дали самое строгое нака­зание по данной статье,— прокурору я отвечу вот чем:

я дарю ему этот костюм, который еще не дошит. Мне он в тюрьме не понадобится. И пусть гражданин про­курор сам походит туда, куда я ходил... Впрочем, я кончил, граждане судьи...

ОТДУШИНА

Объявлена кампания по борьбе с подхалимством.

Из газет 1937 года

— Вы говорите, что с подхалимством сейчас труд­новато: за это по головке не погладят, а, наоборот, могут одернуть или дать по рукам. Это, конечно, верно, а все-таки устраиваются люди, что-то придумывают. Вот, например, товарищ Сдобный, председатель прав­ления Мусороиздата, так он, знаете ли, очень уж втя­нулся в это дело. Если вокруг него не подхалимничают, он себя чувствует, ну, как курильщик без папирос. И прежде, бывало, вокруг него все трепетали. Он, быва­ло, со своими сотрудниками одними бровями разгова­ривал. Подымет обе брови — это означает приглашение начать доклад; опустит брови — значит, недоволен; од­ну бровь подымет — стало быть, вопрос требует даль­нейшей подработки; поиграет обеими бровями,— зна­чит, вопрос требует согласования. Ну, и так далее…

А тут недавно я прихожу к товарищу Сдобному к концу служебного дня. Он при мне нажимает кнопку звонка, входит секретарша, и товарищ Сдобный ла­сковым голосом говорит:

— Александра Павловна, голубушка, нельзя ли что-нибудь сделать насчет автомобильчика, а?

Словно младенцу пальцами «козу рогатую» дела­ет — до того этак ласково, игриво, с заискиванием да­же...

Я, как старый приятель, говорю:

— А тяжело тебе, Сдобный, так разговаривать с подчиненными?

Сдобный махнул рукой:

— И не говори!.. Если бы я не имел в одном месте отдушины в смысле уважения ко мне и почета, то не знаю, как бы я выдержал эту необходимость обходить­ся без подха... без проявления почтительности лично ко мне?! Наоборот, как видишь, я еще должен быть вежливым!..

— А есть все-таки у тебя отдушина? — спрашиваю я.

— А как же!.. Хочешь посмотреть? Поедем ко мне.

Подали машину. Товарищ Сдобный за ручку поздо­ровался с шофером, спросил — как его, шофера, здо­ровье. Сел с ним рядом, меня усадил сзади. Трону­лись.

Приехали очень скоро. Сдобный опять ласково по­прощался с шофером, и мы вошли в подъезд. В подъ­езде я смотрю: у товарища Сдобного лицо суровое, как оно раньше бывало, и брови играют.

Мы подошли к двери, и товарищ Сдобный нажал кнопку высоко расположенного звонка. На двери был еще один звонок, но та кнопка, которой воспользовался Сдобный, была укреплена на полметра выше, и к ней прибито было объявленьице: «Для личного пользова­ния тов. Сдобного С. Т.»

Нижний же звонок был снабжен надписью: «Для членов семьи и знакомых».

За дверью послышались поспешные шаги, и худая женщина в резиновом фартуке открыла настежь обе створки двери. Как я понял из дальнейшего, это была супруга С. Т. Сдобного.

— Пламенный привет образцовому мужу, отцу и зятю — товарищу Семену Тимофеевичу Сдобному! —прокричала она дрожащим фальцетом. Из разных концов квартиры послышались нестройные «ура» и жид­кие аплодисменты.

— Видал? — спросил у меня Сдобный и показал пальцем на лозунг, висевший в передней аккурат на­
против входной двери. Лозунг гласил:

«Под руководством Семена Тимофеевича Сдобного вперед, к новым семейным достижениям!»

Пока я, несколько растерявшись, перечитывал ло­зунг, товарищ Сдобный обратился к жене:

— Обед готов? —и он поднял левую бровь.

— В данный момент,—испуганным фальцетом на одной и той же высокой ноте заговорила жена,— обед готов на девяносто два процента. А восемь процентов недовыполнения нужно целиком отнести на счет кот­лет, каковые, в случае их стопроцентной готовности, прежде чем поступит руководящее указание главы семьи нести их на стол, могут оказаться пережарен­ными и тем самым потерять во вкусовых качествах и питательности.

Сдобный удовлетворенно кивнул головой, и мы про­шли в столовую.

— Семен Тимофеевич, детей с рапортами присылать? — тревожно крикнула жена.

— Давай.

В столовую степенно вошли мальчик лет восьми и девочка тринадцати лет. Девочка, икнув от волнения, заученным тоном начала:

— Ик... Рапорт любимому папе Семену Тимофеевичу Сдобному. Копия: маме Анне , Яковлевне. Копия: бабушке Варваре Максимовне. Всемерно борясь за ов­ладение познаниями в размере пятого класса единой
трудовой советской школы, я добилась нижеследующих показателей по нижеследующим предметам: русский письменный — «хор»; география — «отл»; алгебра — «хор». Выражаю твердую уверенность, что и впредь, под повседневным руководством нашего род­ного папы, при повседневном внимании со стороны лю­бимой мамы, я добьюсь еще лучших результатов в учебе, а также буду беспощадно бороться с остатками лени, неряшливости и шаловливости. Ура! Говори ты! — толкнув в бок братишку, закончила девочка.

Мальчик громко засопел, закрыл глаза и невнятно начал шептать:

— Рапорт... копия маме... и бабушке тоже... Всемерно борясь под руко... ноговодств... нет: руководством родимого беспощадного папы... получил нижеследую­ щий «неуд» по арифметике и больше, честное слово, не
буду. Повседневно.

—Болван! —сердито сказал Сдобный.— Нюра, сколько раз я тебе говорил: займись этим бандитом!
Никакой шефской работы с твоей стороны не видно! Растите дезорганизованный элемент и прогульщика!
Давайте обедать.

Все стали садиться за стол, и тут вошла старуха с таким выражением лица, будто она ежесекундно ожи­дала от кого-то подзатыльника. Глаза ее все бегали, и она все оглядывалась назад, как бы говоря: «Вот сей­час и стукнут... вот-вот сейчас... Сами увидите...»

— Теща моя, Варвара Максимовна,— отрекомендовал мне старуху Сдобный и стал разливать водку.

Едва к прибору старухи придвинули ее рюмку, она начала часто мигать и вскочила с места. Трясущимися руками подняла она рюмку. Проливая водку и, види­мо, от этого волнуясь еще больше, она начала дребез­жащим, почти беззвучным и шамкающим голосом:

— Пожвольте мне поднять этот бокал жа главу нашей ждоровой и дружной шовегшкой шемьи, жа того,кто и в шамом крупном и в мелощах неуштанно ведет вшех наш, куда надо вешти, не допушкая вшех наш,
куда не надо допушкать. Я пью жа ждоровье Шемена Тимофеевища Ждобного, который... укажания которо­му. .. нет: от которого... повшедневный... которого... я жабыла: што там дальше напишано?..

— Ура! — зазвенели детские голоса, выручая ба­бушку.

Семен Тимофеевич разыграл бровями одну из са­мых строгих своих интермедий, но промолчал.

В конце обеда жена принесла переплетенную в ко­жу книгу для отзывов, а сам Сдобный, записав в книге свое мнение о кушаньях, в краткой речи отметил ка­чество обеда, подчеркнул необходимость порядка и плановости в семье и в заключение остановился на за­дачах сегодняшнего вечера.

Когда он закончил выступление, супруга оратора кивнула детям и прошептала достаточно громко:

— Что ж вы, порядков не знаете, негодники?! Где бурные аплодисменты?!

Дети отчаянно захлопали в ладошки.

— В овацию переходить?—вслух спросила своего супруга Анна Яковлевна, стараясь перекричать все еще
звучавшие «бурные аплодисменты».

Сдобный отрицательно качнул головой:

— Сейчас не надо... Может, после ужина сделаем небольшой семейный митинг, тогда и перейдете в ова­
цию...

И с этими словами хозяин увел меня в свой каби­нет.

...Когда я уходил от товарища Сдобного, на лестни­це меня обогнала его дочка.

Ты куда это? — спросил я у девочки.

В писчебумажный магазин. За красной тушью. Папе альбом надо подносить. И так уже запоздали...

Девочка ускорила шаг и горохом скатилась по ле­стнице...

ВЕЗДЕСУЩАЯ СТАРУШКА

...Когда заместитель главного врача поликлиники и сестра из нервного отделения вводили его в кабинет невропатолога, он сильно дергался всем телом, всхли­пывал и издавал короткие звуки плача.

Несколько успокоенные валерьяновыми каплями, а также ласковым приемом со стороны невропатолога, постепенно этот больной начал сравнительно связно рассказывать о том, что с ним произошло.

— Если вам не хочется говорить, так не надо. Потом как-нибудь,— произнесла симпатичная женщина-врач, осуществлявшая прием нервных больных.

Но он, стараясь преодолеть непроизвольные движе­ния головы и тела, отозвался так:

— Нет, знаете, доктор, я думаю, мне будет легче, если я вам все-все расскажу... Ну вот... Вы, наверное, читали этот страшный рассказ Эдгара По: человек, боящийся черных кошек, убил такую кошку в доме, где он ночевал один...

— Что-то такое, кажется, когда-то читала. Но ведь у нас в поликлинике никаких кошек нет. Или это вас
дома так напугали?

— Нет, нет, доктор, вы дослушайте... Там, в рассказе, убил человек кошку, а она появилась опять. Он ее еще раз застрелил. А кошка все равно пришла в комнату... И так — до самого утра!..

— С вашими нервами лучше не читать таких рассказов.

— Нет, вы дослушайте, дослушайте, обязательно! Там ведь чем кончается — у По? Утром этот человек
обнаружил, что он перестрелял кошку, кота и пятерых котят. Значит, их было семеро, а он не знал...

Тут больной наклонился близко к лицу врача и сви­стящим шепотом добавил:

— Но ведь семи одинаковых старух быть не может, правда? Тогда — откуда же они? Ага! В том-то и дело!

Ему стало гораздо хуже. Возобновились подергива­ния, непроизвольные звуки плача и так далее.

Только минут через семь врачу удалось вторично успокоить пациента. И, несмотря на уговоры отложить рассказ, он продолжал:

—Я ведь еще утром был почти здоров. Ну, немножко пошаливали нервы.. Поэтому я и собирался в санаторий. Пришел к вам за курортной картой. А ведь сами знаете: чтобы получить эту карту, надо обойти несколько врачей.

— Вы бы сказали, мы на дом прислали бы вам все, что нужно...

— Помилуйте! Я же говорю: я был совсем нормальным. Еще когда подходил к кабинету терапевта, то ничего такого особенного не чувствовал... Даже когда увидел ЕЕ...

Больной снова вздрогнул. И врач с участием спро­сил:

— Кого «ЕЕ»? Спокойнее надо, спокойнее, спокойнее...

— А ее... старушку... Извините, это сейчас прой­дет... Да... она мне сразу не понравилась. Хотя ссорилась она не со мною, а с каким-то мужчиной в темных очках. Говорила шепотом, но по движениям губ, было
ясно, что она кричит.

— Как это — «кричит шепотом»?

— Ну, как вы не понимаете, доктор: кричать в поликлинике, видно, она не смеет, но, по существу, она
уже разоралась. А если поспорит еще немного, то может и подраться. «Я, говорит, все равно пройду к доктору раньше вас. Мне было назначено на десять ча­сов. А вам?» То-то и оно! И знаете, я сразу отошел от этого кабинета, потому что перед ним — очередь, старуха склочничает... Думаю: потом вернусь сюда, а сейчас покажусь хирургу.

— Очень правильно вы решили. Не надо вмешиваться в такие инциденты.

— Так разве я не знаю?.. Вы слушайте дальше. Зна­чит, я спустился по лестнице к хирургу,— смотрю: точно такая же старушка бушует уже около хирургического кабинета. И главное — рука у этой забинтована до самого локтя. А она такою рукой размахивает над головой какой-то девушки и грозится: «Вот сейчас как вдарю тебя гипсовой повязкой, так будешь знать!..» Ей со стороны говорят: «Вы же утверждаете, что у вас рука нарывает». А она: «Не пожалею, говорит, собст­венного нарыва, но стукну ее, как все равно поленом, если она полезет к врачу до меня!»

— Надеюсь, вы не приняли участия и в этой ссоре?

— Конечно нет, доктор! Я пошел тогда в лабораторию, чтобы у меня взяли для анализа кровь. Хорошо. Лаборантка приготовила иглу, вдруг я вижу: из-за спи­ны у меня появляется чья-то рука и — прямо пальцем
под иглу... Думаю: «Что за чертовщина?!» И в этот же момент узнаю рукав тех вязаных кофт, которые надеты
на этих старухах... Здорово?..

Больной выразительно посмотрел на врача, чтобы оценить эффект своего рассказа. Докторша потерла лоб рукою, закрыла глаза и дрогнувшим голосом спро­сила:

— Бурая такая кофточка с узором из серых комаров, правда? И рукав — с обшлажком?

— Да, да, да! А разве... разве вы их тоже знаете, этих старушек? — в голосе больного зазвучали удив­ление и испуг.

— Это неважно. Продолжайте.

— А что продолжать? Все же ясно: к какому кабинету я ни подойду около него непременно — такая же старуха. Только у глазника старуха лезет вперед, гово­ря, что она слепая... и действительно, наступает людям на ноги, тычется в стенку вместо двери... Правда, ко­гда открыли дверь из кабинета в коридор и нечаянно задели ее дверью по плечу, то она подняла крик: «Смотреть надо, спасибо — я успела отскочить, а то бы зашиб меня насмерть!..»

У кабинета по кожным болез­ням я слышал, как подобная же старуха вопила: «Луч­ше отойдите, а то я — заразная, все от меня запарши­веют!»

Докторша понимающе кивала головой.

— И еще вот я хотел спросить: у вас есть кабинет физиотерапевтических процедур?

— А как же.

— Вот и из этого кабинета выходила точно такая же старуха, и я сам слышал, как она произнесла: «Сестричка, вы не выключайте кварца, пусть он немножко посветит без меня, а я тем временем схожу в детское отделение, что-то мне кажется, что у меня коклюш».

— К сожалению, всё это имеет место,— грустно сказала докторша.— Не коклюш, конечно, а — ста­рухи...

— Как «имеет место»?! Сколько же у вас по поликлинике бродит таких одинаковых старух?.. Я пони­маю, бывают близнецы,— двое, ну, трое… от силы чет­веро... Тут я сам видел — шесть таких старух. А что,
если их больше?! Это же какой-то кошмар!

Гул голосов за дверью заставил больного и врача повернуть головы в ту сторону. Кто-то-мощным рыв­ком открыл дверь.

Вошла маленькая старушка в бурой кофточке с узо­ром из серых комаров. Она еще продолжала говорить через плечо тому, кого оставила в коридоре:

— А я, если хочешь знать, сама — псих с тысяча девятьсот двадцать седьмого года. У меня справка есть,
так что я могу тебя хоть за нос укусить, и мне за это ничего не будет все равно!

Больной снова стал дергаться. Докторша истериче­ским голосом произнесла:

— Больной, спокойнее, примите, таблетку!

Она вынула таблетку из коробочки на столе, но машинально положила ее в рот себе самой.

— А мне почему таких лепешек не дают?!—визгливо спросила старуха.— Или я уже здесь — не боль­ная, да?!

— Пожалуйста, примите хоть сейчас! Только учтите, что этот товарищ — припадочный. Если он начнет
биться, он тоже не отвечает, куда попадет кулаком там или ботинком...

Старушка боязливо глянула на больного. Очевидно, ей не понравилась его мимика, и она, так сказать, зад­ним ходом исчезла из кабинета.

А больной, расширив глаза, прошептал:

— Седьмая. Седьмая старуха! Это что же такое?.. Самому Эдгару По в голову не придет, чтобы семь оди­наковых...

Докторша отрицательно покачала головою.

— Нет,— сказала она,— нет, старуха — одна, но действительно лечится сразу во всех кабинетах. И всю­ду, знаете ли, успевает, всюду старается пролезть вне очереди...

— И давно она такая... лечеболюбивая?..

— Представьте, только недавно сделалась. Была нормальной пациенткой. А тут в прошлом году она вышла на пенсию... ну, делать ей теперь нечего... Вот она...

— И лечится почем зря?

— Именно! — подтвердила докторша.— Спасибо,она у нас хоть и в восьми — десяти лицах, но, в общем, одна такая на всю поликлинику. А то бы...

И докторша только покрутила носом. А из-за двери послышался строгий голос вездесу­щей старухи:

— Сейчас пойду к доктору лично я. Понятно? А если кто полезет до меня, то лично тому не завидую...

Дальше не было слышно: старуха перешла на яро­стный шепот.

— Может быть, вы уже в состоянии идти домой? — смущенно спросила докторша.— В общем, вы у меня в кабинете — минут двадцать... Боюсь, терпение у нее может лопнуть...

— Да, да, доктор! — поспешно откликнулся больной.— Мне, безусловно, уже пора... Спасибо вам за за­боту...

— Наша обязанность...

— Я понимаю... Но вот что я подумал: пожалуй, одна-то такая старуха — страшнее семи или десяти разных, а?

— Ну, разумеется! Особенно если она, в сущности, здорова и еще пишет про вас в разные места жалобы
и свои соображения...

— Ах, еще и пишет?! — испуганно переспросил больной.— Гмм... Нда... А у вас нет ли второй двери, чтобы не мимо нее пройти бы?..

— К сожалению, пока — нет...

— Ну что ж, ничего не поделаешь. Прощайте, доктор. Навряд ли мы скоро увидимся...

И больной, зажмурившись, словно ему предстояло войти в холодную воду, взялся за ручку двери…

ЛОЗУНГОФИКАЦИЯ

— Удивляет меня, дорогие товарищи, как у нас со­вершенно не умеют пользоваться лозунгами. У нас ло­зунгами когда пользуются? Когда идет кампания. При какой-нибудь там годовщине. А в остальное время? Ничего подобного! В кои веки встретишь лозунгочек вроде «А я ем повидло и джем» или «Разменом денег не утруждать!».

А между прочим, лозунг есть стимул, даже фактор и даже трактор. И если вам надо что-нибудь в кого-ни­будь внедрять — лучше ни черта не придумаешь. Лич­но я так только и внедряю. Раз мне что требуется, то я сейчас выдумаю лозунг. Другое потребовалось—дру­гой лозунг. Третье потребовалось — третий. На службе ли, дома — первым долгом лозунгофицирую.

Например, на службе. Кажется, до того уже затре­панное— чтобы без доклада не входили,— и тоже со­вершенно свободно залозунговано мною. Вот:

ВХОЖДЕНИЮ БЕЗ ДОКЛАДА МИРОВАЯ БУРЖУАЗИЯ ТОЛЬКО РАДА!

Или еще насчет рукопожатий, что они отменяются. Тоже у меня есть лозунг:

ЕСЛИ ТЫ КРАСНОЙ ГИГИЕНЕ ДРУГ, РУКИ ПРОЧЬ ОТ ПОЖАТИЯ РУК!

Я, между прочим, на службе и для комнаты маши­нисток написал... Лозунг не лозунг, а вроде... Всего два слова:

НАШИ

ПИШМАШИ

Так ведь это — только на службе. А какое поле для лозунгофикации дома!.. Ну, я и лозунгую. Внедряю по мере сил. У меня человек еще в квартиру не вошел, а лозунг уже висит.- О чем? Ну, скажем, объявленьице — кому сколько раз звонить. Его тоже свободно мож­но залозунговать. Хотя бы так:

НЕ ПО-МЕНЬШЕВИСТСКИ РАЗМАЗАНО, А —ЧЕТКО: МАМУЛИНУ ПЯТЬ ДОЛГИХ И ВОСЕМЬ КОРОТКИХ!

Дальше идем. Коридор. Телефон в коридоре, а по стене, натурально, обои. Ну, и всякий норовит адресок, телефонный номеришко, фамильицу тут же, не сходя с места, на обоях написать. Приходится, конечно, бороть­ся. Как же? Лозунгом. Таким:

ВРАГ ТРУДОВОЙ СТРАНЕ ЗАПИСЫВАЮЩИЙ НА СТЕНЕ!

Потом насчет ванной и уборной. Сами знаете: свет за собой никогда не гасят. И я сейчас же припечаты­ваю лозунгишком:

НЕПОТУШАЮЩЕМУ СВЕТ В ТРУДОВОЙ УБОРНОЙ МЕСТА НЕТ!

Но самое раздолье для лозунгования — это на кухне. Грешный человек, я там целую азбуку сочинил. И всё — из лозунгов. Начинается так:

На букву «а»:

АКТИВНЫМ ЭЛЕМЕНТОМ БУДЬ, А ГАЗ ЗАКРЫТЬ НЕ ПОЗАБУДЬ!

На букву «б»:

БЕРУЩИЙ СКОВОРОДУ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ, БЕЗУСЛОВНО, НЕПРОЛЕТАРСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ!

На букву «в»:

ВЕДРО ПОМОЙНОЕ НЕ УБЕРЕШЬ — В СПИНУ РЕВОЛЮЦИИ ЛИШНИЙ НОЖ!

На букву «г»:

ГРАЖДАНЕ! НА КУХОННОМ ФРОНТЕ ГОРЯЩИЙ ПРИМУС НЕ УРОНЬТЕ!

Ну, и так дальше... .

На букву «к», например, там сказано:

КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ В ТОМ ЗАРЫТА, КТО ПАЧКАЕТ ЧУЖОЕ КОРЫТО!

На букву «п»:

ПРИКРОЙТЕ ДВЕРЬ, И ОНА НЕ ДУЕТ ПОД ПРИКРЫВШЕГО СОЗНАТЕЛЬНОГО ИНДИВИДУЯ!

И тому подобное. На кухне, я говорю, прямо раз­долье.

Потом — в трамвае. Там приходится внедрять, что­бы пропускали выйти, где надо, а не завозили бы даль­ше. Скажем, так:

ГРАЖДАНИН, ЕСЛИ ТЫ САМ НЕ СХОДИШЬ ЗДЕСЬ, ТАК ДАЙ ШИРОКИМ МАССАМ ВОЗМОЖНОСТЬ СЛЕЗТЬ!

Дальше идем. На улице и на дворе важно, чтобы не кусались неорганизованные собаки. Про это у меня лозунговано:

ОДЕРНУТ НЕМЕДЛЕННО ДОЛЖЕН БЫТЬ ВСЯКИЙ, КТО КУСАЕТ ПРОХОЖИХ ПОСРЕДСТВОМ СОБАКИ!

Помогает, знаете ли.

Я же говорю: лозунг есть стимул, даже фактор и даже трактор.

КРИВАЯ СЕРВИСА

Как известно, словом «сервис» называют в наши дни разнообразные виды и формы обслуживания. Ни­же мы пытаемся описать возникновение и дальнейшую судьбу одной мощной точки по обслуживанию — а именно так называемого «фирменного магазина»...

1. ХРОНИКА В ВЕЧЕРНЕЙ ГАЗЕТЕ

Скоро открывается специальный магазин для про­дажи одних только пуговиц. В нем можно будет купить пуговицы для белья, для костюмов, верхнего платья, меховых изделий, головных уборов,. обуви; пуговицы для мебели, портьер, занавесов, попон, покрышек, чех­лов, приводных ремней, парусов, спасательных кругов; брезентовых ведер; пуговицы для облицовки домов, для окон, дверей, тротуаров, мостовых и набережных. В магазине будут пуговицы перламутровые, металли­ческие, кожаные, деревянные, каменные, роговые, ко­косовые, пластмассовые, нейлоновые, капроновые, перлоновые, керамические, синтетические, стеклянные, костяные, хрящевидные, железобетонные, цементные, асбестовые, шлаковые, бутовые, кирпичные, раститель­ные, рыбьи, животные, твердые, жидкие, газообразные. Пуговицы всех размеров — от миллиметра до двух мет­ров. Пуговицы автоматические, пришивные, на гвоздях, на клею, на дратве, на шурупах и сварные. По желанию тут же в магазине будут пришиваться купленные пуго­вицы покупателю или третьим лицам по его указанию.

Сегодня на отдельном грузовике привезли огромную пуговицу для витрины. Она весит 2,5 тонны, ее диа­метр— 3,7 метра, толщина — 73 сантиметра.

Магазин заново отделан в ассиро-вавилонском вку­се: своды, колонны, обелиски, карнизы. Скульптором С. Антюхиным исполнен в этом же стиле барельеф та­кого содержания: крылатый бык с лицом Сарданапала пришивает покрытую клинописью пуговицу к кончику своего хвоста.

Персонал магазина будет одет в специальные вави­лонские костюмы. Балетмейстер Н. Кран обучала про­давщиц общепринятым в древней Ассирии движениям и жестам. Решено, однако, что первое время в этом магазине будут говорить не по-ассирийски, а по-рус­ски.

На днях состоится торжественное открытие мага­зина. В день открытия будет играть джаз, покупате­лям будет предложено угощение и подарки дамам. Бой конфетти, серпантин.

Танцы перед прилавками. Книги пожеланий, пред­ложений, жалоб и проклятий. Раздача брошюр, изла­гающих всеобщую историю пуговиц, а также — лету­чек, альбомов, буклетов и проспектов.

2. ОТКРЫТИЕ

— ...и, заканчивая свою речь,, я еще раз отмечу: если при царизме пуговицу ждала только петля, то теперь перед нею лежит именно широкая дорога имен­но всенародного ширпотреба!.. А сейчас, товарищи, прошу всех принять участие в угощении, после которо­го начнется продажа наших товаров. Я кончил!..

Туш:

— Та-та-та! Та-та-та-та! Та-ти-та!..

— Ну, красота!.. Какой магазинище отгрохали, это что, а?

— Не слышу! Музыка заглушает... Потом эти кинопрожектора трещат, как пулеметы все равно...

— Ма-га-зин, говорю, от-гро-ха-ли. Говорю: кра-со-та!

— А... это... да... Придется что-нибудь купить: не­удобно так-то...

— А что ж? И купим. Вот еще по бутерброду съедим и купим... У меня как раз не хватает для помочей
одной пуговицы.

— Нет, вы глядите, глядите: какой швейцар! Ну где они нашли такого ассирийца?.. Борода вся мелкими
кольчиками, как на той вон статуе!..

— Товарищ швейцар, у вас, извините, волос сам вьется или, так сказать, по распоряжению дирекции?

— Нет, это перманент, конечно, полугодовик. Шестьдесят три локона электрозавивки исключительно за счет дирекции. Для-ради вавилонства... Милости просим, заходите, заходите, граждане!..

— Нет, вы на продавщиц поглядите, как они руками колдуют! Откуда такая грация?

— Значит, им за это платят — за грацию. Плюс — обучали, безусловно...

— Вы что желаете, гражданка?

— Мне пуговиц...

— Каких?

— Ммм... и сама не знаю... к платью... каких-нибудь треугольненьких, беленьких...

— Могу вам предложить белые треугольные, треугольные небелые, нетреутольные белые, небелые треугольные в таком духе... в таком... в таком... вот этого размера... этого... этого... еще этого... и, если хотите, вот этого... Швейцар, подайте стул, кажется, гражданке дурно!.. В глазах зарябило? Это бывает, когда много
товару...

— А вас я попрошу что-нибудь написать о нашем магазине в эту книгу!

— Позвольте... Это же для почетных посетителей, а я — человек простой...

— Нет, нет, нет, непременно! У нас все, все пишут!.. Вот видите, поэт Семен Шершавый написал:

От восторга пал я ниц

В этом храме пуговиц!..

— Замечательно!

— А вот, не угодно ли: профессор Хлиябов пишет: «Когда я думаю, что вся моя жизнь прошла в окружении сереньких пуговиц прошлого, я готов рыдать как ребенок. Засл. деят. науки Вс. Хлиябов». Ну, ну, пишите, пишите!..

—Товарищ покупатель, где ваш образчик пуговиц?.. Дайте его сюда! Вот видите: я бросаю ваш образчик в урну, и — слушайте меня — вот я откладываю вам две дюжины оригинальных черепичных пуговиц
заграничного фасона «пуп зулуса». Если они не подойдут, мы возмещаем цену пуговиц, ниток и работы по
пришиванию и метанию петель! Полная гарантия!

— Тебе что, мальчик? Пуговок захотелось?

— Я так, дяденька... я сейчас уйду.

— Не надо! Не уходи, мальчик. Лучше съешь вот это пирожное. Так. Теперь выпей рюмочку ликера, дет­ка, за процветание нашего магазина... Кто-нибудь... товарищ Варенцова... или вы, Анна Сергеевна, дайте мальчику полдюжины пуговиц-бубенцов. Бесплатно, как премию... Бери, бери, детка, не стесняйся!..

3. ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ

— Граждане, вы или входите, или проходите дальше... Тоже не лето — дверь распахня держать!

— Сейчас, товарищ швейцар...

— Я сам знаю, что я — товарищ швейцар... Да вы почему дверь за собой не закрываете?.. Швейцаров для
вас тут нету!.. То-то!..

— Дяденька, зачем у тебя в бороде мусор?

— Вот я тебя, постреленок!.. «Мусор»!.. Нешто это мыслимо: каждый день шестьдесят три локона проче­сывать... Пущай мне теперь за вывозку этого мусора отдельно платят!

— Для мужсхого пальто пуговицы есть?

— Нету.

— Простите, не слышу...

— Не-ету!..

— Ничего не слышу! Кто это у вас так кричит? Слова нельзя разобрать!..

—Э-то у-бор-щи-цы! О-ни там спо-рят! Спо-рят, ко-му у-би-рать ма-га-зин!

— А-а... А есть ли у вас пу-го-ви-цы для пальто? Муж-ско-го!

—Я же гово-ри-ла: не-ету!.. Сейчас нету пальтовых фасонов: распродали. Ф-фу, замолчали... Верите ли: третий час ссорятся эти бабы. И всего-то их—трое, а крик такой, словно целый базар...

— А когда еще будут?

— Да, может, сию минуту опять подерутся.

— Нет, я — про пуговицы. Когда будут?

— Это — неизвестно...

— Может, все-таки есть что-нибудь подходящее? Вот образчик...

— Что это я буду ваши образчики разглядывать?.. Пуговица и пуговица...

— Гмм... А вон наверху, в зеленой коробке,— не то?

— Не то.

— Может быть, покажете все-таки, а?

— Я вам говорю: не то!

— Ну, покажите, пожалуйста!

— Тьфу ты! Вот ведь характер... Ну, нате вам... нате.... Аи, черт!.. Держите!..

— Ой-ой!.. Осторожней надо! Что же вы мне по голове коробкой?.. Ловкость, знаете ли... Грация!

— Я же предупреждала: это — не тот фасон!

— Черт знает что!.. Где у вас жалобная книга?

—У заведующего. С ним и говорите.... Да вот—он сам...

— Вы заведующий?

— Ну, я.

— Дайте мне жалобную книгу! Мало того, что товара нет, еще и по голове лупят покупателя!

— Ну и что? Дайте им книгу. Жаловались уже такие... Не больно, знаете, боимся....

— Что это?.. Тут стихи какие-то... «От восторга пал я ниц в этом храме пуговиц».

— Ну да, стихи. А вы переверните. С другой стороны— аккурат жалобная книга... Тебе чего, мальчик?

— Мне пуговичек...

— Знаю я, за какими пуговичками ты пришел! Тебе украсть надо что-нибудь... Швейцар, гони его, гони, гони без разговоров!.. Сколько раз говорено: видишь, ребенок идет,— значит, на улице еще по затылку его, по затылку, чтобы не лез зря в магазин!.. Гражданин, кончайте писать, все-таки не роман пишете, а жалобу!.. И вообще: пора закрывать магазин.

— Еще сорок минут осталось до восьми-то...

—Мало ли что!.. Чем раньше закроем, тем меньше будет жалоб и разных кляуз... Швейцар, прикройте пока на щеколду. Этих выпустим, а кому еще надо — пусть приходят завтра! Если, конечно, не закроемся завтра же на переучет: надоела нам эта волынка с по­купателями. Шляются и шляются сюда... Не знаем теперь, как их отучить, ей-богу!

ЗАГАДОЧНАЯ НАТУРА,

ИЛИ КЛУБОК ПРОТИВОРЕЧИЙ

В разное время разные люди — и по разным пово­дам— высказывались об одном и том же товарище. Нам пришло в голову подобрать все эти высказывания, потому что... потому что очень уж странно получа­лось...

Да вы посудите сами:

— Тут мне пришлось по работе иметь дело с дирек­тором конторы Стройгромотвод... Некто Корявин. Вот подлец! Тянул, тянул, врал, врал, обманывал, обманы­вал... И в конце концов так и оставил ни с чем. Просто даже удивительно: как так можно брехать?!..

— Несмотря на то что мой муж — ответственный работник (его фамилия Корявин,— может, слыхали?), директор конторы Стройгромотвод, да, так мой муж никогда не врет. Я его спрашиваю: «Сяпа, где ты был вчера вечером?» И всегда он прямо скажет: в рестора­не так в ресторане, на заседании так на заседании... Мой муж не как все!

— Хватились!.. Я уже третий год, как работаю в конторе Стройгромотвод. Кем? Личным секретарем ди­ректора. Работа такая трудная... Тем более товарищ Корявин — наш директор — очень, очень нервный то­варищ... Если, например, он просит, чтобы подали ма­шину и, не дай бог, шофер там обедает или ушел сверх­урочные получать,— такой крик начнется, топание но­гами... Один раз у товарища Корявина даже судороги были на почве, что я не отослала бумагу в главк. Очень требовательный руководитель.

— Конечно, трудновато работать, но очень помогает, что у нас директор уравновешенный человек. Не­давно я ему докладываю, что мы в срок не сдали контрагентам по договорам двадцать восемь громоотводов и с нашей конторы причитается неустойки двести сорок пять тысяч рублей. Представляете, что бы другой директор тут устроил?.. А наш только пожал плечами и положил резолюцию: «списать»...

— У тебя, конечно, губа не дура: хочешь, чтобы то­варищ Корявин сделал бы доклад к Октябрьским дням... Только не выйдет этого: очень уж перегружен товарищ Корявин. Ведь это подумать, сколько у одного человека работы!,.

— Вот ты, Вава, все говоришь, что не стоит схо­диться с хозяйственниками... Мой Корявин, хотя он там распрохозяйственник и ответственный-преответственный,— он еще ни разу не отказал мне поехать куда-ни­будь там в магазин или в театр... Я только позвоню к нему на работу, скажу ему: «Пусик, это я, приезжай к своей Мусечке!»— и сейчас же приезжает, как милень­кий, на своей машине... Жене соврет что-нибудь, в кон­торе объявит, что поехал куда-нибудь там в Госплан,— и вот мы с ним катаемся на казенней машине...

— Нет, вы знаете, у стенографистки самое важ­ное — скорость. Если я не поспеваю за оратором, то Какая же я стенографистка? Ну конечно, хорошо, если бы все говорили так медленно, как Корявин. Он каж­дое слово, перед тем как сказать, раза по три в голове провернет... И говорит всегда одно и то же. Ну, как все ораторы: «на сегодняшний день»... «кратенько»... «надо приналечь»... «все как один»... И обязательно скажет: «дело чести». Потом — «мы учтем...». В общем, скучно говорит, но записывать легко очень!

— Как мы восьмой год в гардеробе при платье со­стоим, то, конечно, и самому товарищу Корявину дру­гой раз подашь пальто или там галошки выдвинешь... Но чтобы это он на чай дал или там грубо обошелся, как в прежнее время,— сроду не бывает. Сейчас это руку подаст: до свиданья, скажет, товарищ Агашкин. Да им иначе и нельзя, сказано ведь: чаевые унижают, так сказать, достоинство.

— Знаете, есть у меня один приятель — некто Ко­рявин, Он хотя и ответственный работник, но иной раз так остро разговаривает, особенно если все свои сидят и никого посторонних. Такую наводит критику, что о-го-го-го!..

— В системе главка, которым я руковожу, есть кон­тора Стройгромотвод. Возглавляет этот «громотвод» Корявин. Очень милый человек. Простой, общитель­ный, веселый, услужливый...

— Ну, брат, к нашему директору просто не зай­дешь. Он тебя так причешет, что будьте уверочки! Он это любит: «Товарищ Корявин, разрешите войти? Товарищ Корявин, разрешите подойти? Товарищ Коря­вин, разрешите спросить?..»

— Я Корявиным в гости не хожу, потому что у них всегда безумная скука. Или Анна Павловна сидит и дожидается своего ответственного муженька; или, ес­ли он дома,— тогда еще хуже, потому что с женой он не разговаривает, морда у него всегда сонная, чешется, зевает... Какое же удовольствие к ним ходить?

— Батюшки! Глядите! Глядите, кто идет: Сашка Корявин прется!.. Официант, еще один прибор и боль­шой графинчик! Ну, теперь мы повеселимся! Шутка ли: Сашка Корявин пришел!.. Знакомься, Саша: это — Эллочка, а это — Неля... Девчата, ну, теперь мы с вами животы понадорвем! Сашка нас сейчас посмешит — будь здоров!

— Конечно, есть у нас настоящие гости, как в мирное время бывали в первоклассных ресторанах. Вот ходит к нам один директор — товарищ Корявин, Александр Петрович. Сейчас это придет, сейчас это рублев­ку мне сунет и сейчас начнет расспрашивать, какая еда на сегодняшний день посвежее будет. А мы уж знаем ихний вкус: салат паризьен, расстегаи, жульен кокот из дичи... Ну, и угождаешь. Одно только нехорошо: как напьется товарищ Корявин, сейчас начинает фордыба­чить: скатерть на пол сорвать, в тебя тарелку кинуть, кого-нибудь за соседним столиком обидеть — это ему первое удовольствие...

—Это неправда, что если ответственный работник, то он обязательно должен с нами — с простыми сотруд­никами— обращаться чересчур строго. Вот в нашем же главке работает директор конторы Стройгромот­вод — Корявин, Александр Петрович. Как ни придет в канцелярию к нам в главк,— со всеми за руку здоро­вается, расспросит о здоровье, о делах, всех по имени-отчеству знает... Даже другой раз бумаги разбирает вместе с нами: всё проглядит, всё прочтет, посоветует, куда что направить...

—Я ведь насчет чего пришел? Переведите меня за-ради бога на грузовую машину. Да, да, с директор­ского лимузина и прошусь хоть на самосвал... А тяже­ло, не выдерживают нервы, память опять же не та...Нет, улицы там и знаки, правила движения — это я назубок знаю. А вот каждый день надо запоминать все, что товарищ Корявин приказывает говорить про его дела. Сам, допустим, поедет к своей бабе налево, так сказать, а я должен всем говорить, что он в Госплане был. Потом в кабак завернем, а на работе велит рапор­товать: совещание в главке. Потом от любовницы его привезешь к жене ночью, а если жена начнет расспра­шивать, опять надо знать: чего врать... А жена тоже, знаете ли, времени не теряет: днем выпросит машину у самого и — ну по магазинам, по портнихам... И тоже говорит: «Мужу скажешь так-то и так-то»... А домой тебя раньше полуночи не отпустят... И это еще хоро­шо!.. А то ждешь у ресторана, покуда фонари не поту­шат, официанты все уже уйдут, и тут его тебе пьяного вынесут — Корявина... Сгрузишь его навалом к себе на заднее сиденье, домой доставишь, а самому еще маши­ну в гараж вести... И утром будь любезен — к девяти часам подавай! Да вчерашнее вранье не перепутай и но­вую, сегодняшнюю брехню надо усвоить, чтобы не спу­тать, кому что говорить... Нет, уж лучше я на пятитон­ку сяду, но чтобы без этого...

— Нет, нет... Не знаю, как у людей, а у меня хозяева дюже скупые. Сама-то еще ничего, а сам, если дома обедает — в выходной день там или когда по­раньше со службы придет,— то только и слышишь од­ни попреки: дескать, куда это деньги уходят; дескать, да ничего мы за свои деньги не видим; дескать, мы домработнице жалованье платим за то, чтобы она нам экономию наводила, а через нее — то есть через ме­ня— выходит одно только транжирство... Другой раз так тебя доймут, что от места хочешь отказаться...

— Я скажу, что с Александром Петровичем работать можно. Нет в нем этого скопидомства, которое было у прежнего директора. Александр Петрович и себе кабинет отделал — в двадцать тысяч обошлось, и мне — своему заместителю — купил приличный гарни­тур; выхлопотал конторе «Волгу», два «Москвича»…
У человека есть размах, щедрость есть. Это — главное!..

— Вы знаете, не так самая работа утомляет, сколь­ко поведение больных. Ну вот, приходит к нам на при­ем какой-то там директор чего-то — товарищ Корявин. И надо ему запломбировать зуб. До пульпы дело не дошло, нерв не затронут... Самая простая пломба. Что же вы думаете? Этот Корявин весь дрожит, рот стис­кивает так, что работать невозможно, воет и скулит, что твоя баба. Я таких трусов просто не видела!..

— Жаль все-таки, Колька, что мы с тобой поздно родились: ие участвовали в Отечественной войне. Бот наш директор товарищ Корявин рассказывал о том, как он ходил в атаку на Курской дуге. Понимаешь, немцы зашли с фланга, наши главные силы — в пяти километрах, а тут только горсточка красноармейцев. И вот Корявин бросил свой отряд на фашистов... Сам интендант, а сам принял команду на себя!.. Он даже фамилии называл товарищей, которые были с ним. Только, говорит, очень жаль, что все умерли...

— А на войне, знаете ли, характер человека выяс­няется сразу. Вот был у нас в саперном батальоне стар­ший лейтенант интендантской службы некто Корявин. Я такого паникера отродясь не видел. Если в двадцати километрах слышна бомбежка или артобстрел, он уже трусится весь мелкой дрожью... Ну и издевались же мы над ним!.. Он из блиндажа выходил в исключительных случаях. В машине, бывало, едет и только вертит го­ловой: не видать ли вражеского самолета?.. И смех, и грех, ей-богу!..

— Мне? Одиннадцать лет, двенадцатый. Корявин Вова. Я зтот кран сам сделал. Из набора «Мекано». Ни­кто мне не помогал, один папа помогал. Мой папа все умеет и все знает!..

— А что же вы хотите, Сергей Васильевич? Конеч­но, проект должны были забраковать. Корявин подпи­сывает проекты не читая. А если бы даже и прочитал, все равно мало бы что понял. Ну да, в техническом от­ношении он — просто неуч. Неуч, и все тут.

— Неужели Корявина снимают?! Скажи на ми­лость!.. Такой был оборотливый, такой осторожный че­ловек и все-таки допрыгался! Не знаете, кто это ему подложил такую тютю — ревизия, обследование и во: прочее? А? Никто?.. Ну, что вы говорите—«плана не выполнял»!.. Он, брат, так умел втирать очки, что. Хотя — да. Безусловно, когда-нибудь это должно был кончиться... Что? И персональное дело на него завели?.. Ты скажи на милость! Такой был ловкий человек, так умел все концы в воду...

— Удивительно не то, что его сняли. Удивительно, как этот Корявин мог продержаться столь долго при таком моральном облике и просто не умея руководить?! Ну, что вы говорите «рука, рука»! Тут пусть будет разрука, а должны же были в конце концов снять такого типа!..

Не правда ли — загадочная личность? Этакий клу­бок противоречий...

С ТОГО СВЕТА

— Граждане, вы видите перед собою человека, ко­торый вот-вот вернулся с того света. Да, да, я был по­койником почти неделю, и у меня даже есть справка о том, что меня похоронили двадцать третьего числа прошлого месяца.

Спрашивается: почему же я в таком случае — жи­вой? А я и сам удивляюсь...

Значит, так: в том месяце приезжает к нам на квар­тиру один командировочный родственник, троюродной сестры моей жены третий муж. В общем — свой чело­век. В гостинице он себе не сумел схлопотать номера и просится пожить на три дня. Ну, не звери же мы. Пустили его на кушеточку. Живет он сутки, другие, потом начинает жаловаться, на резь в животе.

Только глядим: на четвертый день наш троюрод­ный командировочный уже не слезает со своей ку­шетки. То он аккуратно умещался как раз на кушетке, а теперь сгибаться зигзагом ему не под силу, и ноги у него, как шлагбаум, высунулись через всю комнату. Комната небольшая. Жена говорит:

— Какая неделикатность!.. Приезжать к чужим лю­дям с такими ногами. Такие ноги надо сдавать в каме­
ру хранения!

И вдруг троюродный больной заявляет нам посто­ронним голосом:

— Дорогие, пока не поздно, везите меня в больницу целиком — с ногами, и с резью, и с моими двумя
чемоданами...

Делать нечего: поймал я левый грузовичок. Само­лично этого троюродного сложил в кузов, так сказать, навалом. И привез в больницу. А там говорят:

— Какого района больной? Может, на наше счастье, из другого района? Где прописан?

Я думаю: ну, это — маком!.. Вам, дорогие медики, от него не отвертеться. И быстро даю лично мой паспорт. Тем более — года у него подходящие к моим, лысина подходящая, а нос на фотокарточке в моем паспорте заляпан милицейской печатью.

Ну да, да, конечно, этот троюродный муж возьми и помри от какого-то там острого воспаления при помо­щи этой больницы... И как водится, мой паспорт боль­ница сама засылает в загс с извещением, что вот, мол, чей это паспорт, тот товарищ вчера помер, и вскрытие показало...

А мне-то ихнее вскрытие ничего не показало! Я, как нарочно, за два дня до этого вскрытия уехал принимать товар в мелкооптовой базе нашего треста в Подольск. А жена моя тем временем уже получила извещение, что я скончался, через управдома. И поскольку меня нет третьи сутки, жена охотно верит, что она уже — вдова.

Я же наутро после извещения возвращаюсь домой, открываю дверь из подъезда своим ключом и, пока раздеваюсь в передней, слышу: в нашей комнате раз­говаривает моя жена и такая у нас есть соседка — ЛюЦия Прохоровна. Она, знаете, ведущая язва на все во­семьдесят квартир нашего дома.

И вот я слышу из передней, что Люция Прохоровна постным голосом говорит:

— Эх, Семен Иваныч, Семен Иваныч, как же это он? А Семен Иваныч — это мое имя. Я насторожился.
Люция продолжает:

— Как сейчас помню, на той неделе встретила я Семена Иваныча у нас на лестнице. Он, как сейчас помню, несет сумку с овощами. Увидал меня, гово­рит: «Не хотите ли, Люция Прохоровна, морковочку. на память?..»

И тут уже я вспомнил: она тогда у меня эту мор­ковь из авоськи сперла.

— Отчего же все-таки он скончался, Марья Пет­ровна?

Моя жена — Марья Петровна — отвечает:

— Кто же его знает?.. Помните, какой у него был ха­рактер? Он мог в пьяном виде подсунуться под машину...

Я вхожу в комнату и спрашиваю:

— Мусечка, кто это мог подсунуться?

И вдруг моя жена вскакивает на кушетку обеими ногами, пятится назад, и рот у нее хлопает, видно, сам по себе, так вот: ба-ба-ба-ба-ба-ба... Я гляжу на Лю-цию, а эта на четвереньках ползет к двери.

Потом жена кричит:

— Разве ты — еще живой?!

Люция Прохоровна — ей:

— Не заговаривайте с ним! Это—вурдалак, упырь, он с того света!!!

Я тогда говорю этой язве:

— Сама ты — упырь и морская свинья! Брысь от­сюда сейчас же!.. Мусечка,— говорю,— неужели ты ду­маешь, что я к тебе явился с того света?!

Жена говорит:

— Я от тебя могу ожидать какого хочешь свин­ства...

А только мы с нею разобрались, как и что,— при­ходит наш управдом. Я, значит, прилег на кушеточку; он меня не замечает и обращается к моей супруге:

— Вот какое дело, гражданка Корешкова: придет­ся вам, по случаю смерти вашего благоверного, потес­ниться. Вторую комнатку мы у вас заберем...

Я отзываюсь с кушетки:

— Илья Степанович, а я ведь — тово... еще не умер...

И сам думаю: как бы он тоже не полез на четвереньках. Но управдом спокойно так поворачивается ко мне и говорит:

— Вы, может быть, еще и не померли. Но вот вла­делец этой комнаты — гражданин Корешков, Семен Иванович,— тот, как говорили в старину, «в бозе почил».

Я спрашиваю:

— А кто же такой тогда —я?

Управдом отвечает:

— Мне это неизвестно. Предъявите свой паспорт,и я вам скажу: кто вы такой.

Меня даже в пот бросило. Я — ему:

— Товарищ управдом! Илья Степанович! Ведь я у вас в доме двадцать четыре года живу. Мы с вами в этот отрезок одной водки выхлебали литров по шесть­сот на брата!

А он:

— Водка сюда не касается. Супруг этой дамы — то­варищ Корешков — официально и документально по­мер. А вы имейте в виду, что я вам не разрешу ноче­вать без прописки. Пока!

И ушел. Управдом то есть... Вот положение! Жена — та просто воет как белуга:

— Ой, Сеня, я предчувствую, что нам с тобой боль­ше не жить вместе! Если даже тебя оформят со вре­менем, то, безусловно, на какую-нибудь другую фами­лию. И мне придется с тобою по суду разводиться, что­
бы за тебя же выйти замуж... Вой-вой-вой!..

Я послушал, послушал и кинулся из дома. Куда? Конечно, в больницу, где я умер. Прихожу в больни­цу, в ихнюю канцелярию, и говорю какой-то там грым­зе в белом халате:

— Товарищ, дело, видите ли, в том, что у вас скончался один больной, ко этот больной вовсе не я.

Грымза смотрит на меня осклизлым взглядом и за­являет:

— Гражданин, вы думаете, что вы говорите?

Я —ей:

— Конечно. Я-то, как видите, жив, а мой паспорт вы заслали в загс как якобы умерший.

Она говорит:

— Это кто — паспорт у вас умерший? Вы что — вы пили?

А я — ей:

— Нет, вы только послушайте: умер моей жены троюродный муж; а я—сами видите — живой. Можете даже меня потрогать!

Грымза тогда говорит:

— Зачем вас трогать, когда вы и так — тронутый?.. Идите, идите себе, гражданин: у нас больница по внутренностям, мы психических не берем...

— Не уйду!—кричу— Скликайте ваших профес­соров! Пускай они сделают конвульсиум и дадут справку, что я — живой!!!

Грымза только откинулась назад и сказала еще од­ной:

— Клава, сбегай за санитарами. Это, безусловно, припадочный.

Мне еще не хватает, чтоб меня теперь загребли са­нитары. Безусловно, я из этой больницы бегом...

И прямо к себе на службу. Прямо к своему заве­дующему, товарищу Терникову. Говорю ему:

— Мне даже совестно вам докладывать, товарищ Терников, но вот какая петрушка... Меня тут случай­
но записали в покойники, хе-хе...

Терников отвечает:

— Да, да, я знаю. Мы уже отчислили тебя приказом ввиду смерти.

— Товарищ Терников, почему же вы тогда не удивляетесь, что я к вам пришел? Или вы считаете, что я — призрак?

— При чем здесь призрак? Мало ли какая у тебя может быть надобность записаться в покойники?.. Рас­трата крупная... или ты от алиментов думаешь скры­ться...

Я уже хриплым голосом ору:

— Нет у меня ни растрат, ни других грехов!.. На коленях вас умоляю: возьмите меня обратно на ра­боту!..

А заведующий:

— Вряд ли,— говорит,— это удобно. Имеется при­каз управляющего о твоей смерти. Мы сейчас не пой­дем на то, чтобы отменить приказ. Зайди месяца че­рез три; если окончательно не умрешь — поговорим о возможности вновь зачислить тебя к нам...

И вот, дорогие граждане, плетусь я к себе домой и думаю: быть мне покойником до самой смерти. А на­встречу мне попался некто Фисаков — председатель на­шей кассы взаимопомощи. Он мне замечает:

— Послушай, Семен Иванович, отворачиваться тебе особенно не приходится. Ты лучше скажи: когда ты отдашь ссуду?

— Какую еще ссуду?

— Здрасте! Да ты у нас в кассе брал сорок рублей или нет?!

Ну, думаю, теперь настал мой черед поиздеваться.

— Ах, да,— говорю,— при жизни еще я что-то такое брал... Но поскольку я теперь умер, попрошу за­долженность списать. Пока!

А дома я буквально свалился на кушетку. И лежу воистину как труп. И на четвертые сутки приносят мне повестку в нарсуд.

«Так! — думаю.— Выселяют по суду. Ну ладно. Только я потребую, чтобы меня из дома вывозили исключительно на катафалке. Покойник так покой­ник!..»

И вот я иду в суд. Выходит судья и говорит:

— Слушается дело по иску кассы взаимопомощи сотрудников треста райочистки к Корешкову.

Я кричу:

— Как?!

А судья:

— Помолчите. Ваша речь впереди. Кто будет говорить от истца?

И можете представить: выступает вперед Фисаков и начинает:

— Разрешите мне, как председателю правления кассы. Этот гражданин брал у нас сорок рублей. А как надо возвращать — он возьми и притворись, будто он скончался. Вот этот вот самый, который сейчас пры­гает перед вами...

Судья мне замечает:

— Гражданин Корешков! Вы, между прочим, не в балете. Уймите свои ноги! И объясните суду, будете вы платить или нет?

Я говорю:

— Поскольку я, гражданин судья, на сегодняшний день являюсь покойник, я привык, что на том свете
у нас всё на шермака…

Судья тут же пошептался с заседателем и объяв­ляет:

— Прошу всех встать. Народный суд в составе...— и так далее...— решил: иск кассы взаимопомощи удовлетворить, а гражданина Корешкова, который обман­ным образом включил себя в число умерших, считать живым, обязать милицию выдать ему паспорт, и ввиду того, что означенный Корешков позволил себе заявить на суде, что якобы он есть призрак, и при этом танце­вал, то оштрафовать его, Корешкова, на десять рублей. Решение может быть обжаловано в десятидневный
срок.

Я как закричу:

— Какое обжалование?! Возьмите с меня двадцать рублей, только верните скорее паспорт!

Судья погрозил мне пальцем и ушел в совещатель­ную комнату.

А я как кинулся целовать этого Фисакова... всего обслюнявил! Он еле от меня вырвался...

Пришел я домой. А там управдом, а с ним — Лю­ция Прохоровна. Управдом говорит мне:

— Что же, бывший гражданин Корешков, освобо­дите вы комнату или нет? Я вижу: склочник вы, а не покойник, вот что!

А я:

— У нас на том свете все — склочники. Что, я вам еще не являлся во сне, нет? Жалко!

Тогда Люция Прохоровна говорит:

— Вы! Бывший жилец! Имейте в виду, что у меня есть договоренность: я буду менять свою полутемную комнату на эту, которая освободилась из-под вас.

А управдом тогда:

— Э, да чего там... Товарищ старший сержант, попрошу сюда!

И тут входит старший сержант милиции, который говорит мне:

— Гражданин покойник, ваши документы...

А я ему — решение нарсуда. Он прочитал, говорит:

— Вопрос ясен. Завтра от десяти до трех зайдите в паспортный стол...

И уходит. Управдом — за ним:

— Как?.. Что?.. Почему?.. Отчего?..

А Люция Прохоровна осталась. И еще говорит:

— Я протестую, У меня есть договоренность! Мне надо меняться!

А я ей:

— Ну, меняйся на мое покойницкое звание! А?!

Тут она как брызнула по лестнице, будто у нее не две ноги, а четыре — как у козы; ды-ты-ты-ты-ты-ты-ты-ррррррррррррррррр!!

ПРОПАЩЕЕ ВРЕМЯ

МИСТИЧЕСКАЯ ДРАМА

ДЕЙСТВУЮТ:

А в т о р.

И в а н о в.

Ж е н а И в а н о в а.

Б р ю х о н е н к о.

Ж е н а Б р ю х о н е н к о.

Щ е к о т и х и н.

Ж е н а Щ е к о т и х и н а.

Г у р е в и ч.

Ж е н а Г у р е в и ч а.

На авансцене как из-под земли появляется А в т о р.

А в т о р. Вы, взявшие в руки книгу, чтобы позаба­виться и посмеяться над отдельными конкретными не­достатками и пережитками, имеющими место на сего­дняшний день, внимайте страшной истории о том, как иногда в некоторых населенных пунктах проводит свой выходной вечер отдельный конкретный человек, еще не изживший отрыжки прошлого, которого в связи с этим мы вправе заклеймить старинным прозвищем «обыватель»!..

А в т о р исчезает, нервно почесываясь.

Комната гражданина Иванова, вся заставленная разнооб­разной мебелью. Иванов с интересом читает телефонную кни­гу— смеясь, негодуя, качая головою и т. д.

Ж е н а И в а н о в а. Целый день ты читаешь теле­фонную книгу!

И в а н о в. Мусечка, ты ж подумай, какие только бы­вают фамилии: Циндриков... ха-ха-ха,.. (Смеется.) Циндриков!

Ж е н а И в а н о в а. Так, значит, и будем сидеть се­годня дома?

И в а н о в. А,что ж, можно и в гости сходить. Хотя бы к Щекотихиным.

Ж е н а И в а н о в а. У Щекотихиных я была три раза, а она у меня ни разу. Лучше уж тогда к Гуревичам.

И в а н о в. Гуревичу я должен двести рублей, а не отдал.

Ж е н а И в а н о в а. Ну — к Брюхоненко.

И в а н о в. К Брюхоненко мне не хочется...

Ж е н а И в а н о в а. И мне не хочется... А куда ж кроме?

И в а н о в. Ну, пойдем к Брюхоненко...

Ж е н а И в а н о в а. Пойдем... (Поднимается, чтобы подготовить себя к выходу из дома.)

Занавес

Комната Брюхоненко. Чем-то неуловимо напоминает обитали­ще Ивановых. Брюхоненко держит в руках железнодо­рожное расписание.

Б р ю х о н е н к о (бормочет). Москва, Сортировоч­ная, Перово...

Стук в дверь.

Войдите!

Входят И в а н о в и его Ж е н а.

Б р ю х он е н к о. Батюшки, кого я вижу!

И в а н о в (любезно). Да... дай, думаем, зайдем...

Б р ю х о н е н к о. И очень хорошо! Мы сейчас чай­ку...

Ж е н а И в а н о в а. Мы пили...

Б р ю х о н е н к о (открывает дверь, кричит в кори­дор). Котик, где же ты?..

Ж е н а Б р ю х о н е н к о (входит с чайником). Вот хорошо-то, что пришли. Мы сейчас чаю...

И в а н о в. Мы уже пили...

Жена Брюхоненко ставит на стол угощение. Жена Иванова с видом знатока следит за этим.

Ж е н а И в а н о в а. Вам присылают на дом про­дукты?

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. Да, наша «Бакалея» при­сылает на дом.

И в а н о в. А мы заказали сырковую массу, а нам вместо нее принесли на дом синьку.

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. Странно. Теперь всюду масса сырковой массы...

Б р ю х о н е н к о. Один мой сослуживец заказал себе пельмени к пяти часам для гостей. Проходит пять ча­сов— пельменей нет. Проходит шесть часов, семь, де­вять, одиннадцать... Гости пошли в ресторан. А в че­тыре часа утра вдруг звонки. Что такое? Принесли пельмени.

Ж е н а И в а н о в а. Ай-ай-ай...

И в а н о в. Что же вы не на даче?

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. На даче трудно с кероси­ном. Поездом запрещено возить.

И в а н о в. Один мой знакомый возил керосин в фут­больном мяче. Нальет полную камеру керосину и едет, будто на матч.

Б р ю х о н е н к о. Это не Корпачев ли возил?

Ж е н а Брю х о н е н к о. Кстати, где теперь Кор­пачев?

И в а н о в. Его перебросили в Облтютюпр.

Б р ю х о н е н к о. Что вы! А я думал, он — в Гос­огурец.

Ж е н а И в а н о в а. Вы слышали: Симакова разо­шлась с мужем и ушла к Шошину.

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. Да, да! Потом она хотела вернуться, но Симаков не согласился..

Ж е н а И в а н о в а. Нет, это она не согласилась, а он хотел.

Б р ю х о н е н к о. Ничего подобного. Шошин хотел, а не согласилась новая жена Симакова.

И в а н о в (указывая на угощение). Вам на дом при­сылают?

Б р ю х о н е н к о. Присылают, только путают.

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. На дачу мы не поехали из-за керосина.

Ж е н а И в а н о в а. Значит, Корпачев уже в Облтютюпре?

И в а н о в. Да, да. А Симакова разошлась все-таки с мужем...

Б р ю х о н е н к о (указывает на угощение). На дом ведь принесли...

И в а н о в. Ну, нам пора...

Все встают.

Ж е н а Б р ю х о н е н к о. Посидели бы еще...

Ж е н а И в а н о в а. Нет, нет, надо, надо!.,

Занавес

Улица. Поздний вечер. Светит фонарь. Идут Иванов и его Жена.

И в а н о в. Всегда — ты...

Ж е н а И в а н о в а. Что — я?

И в а н о в. Кто говорил (передразнивает): «Идем к Брюхонекко, к Брюхоненко!»? Скука, тоска, пропал ве­чер выходного дня!

Перед Ивановыми возникает Автор.

А в т о р. Вы недовольны вечером? Слушайте же ме­ня. Я — автор, я могу все. Я возвращаю вам ваш вечер!.. Смотрите: фонарь гаснет, вернулся солнечный свет. Сейчас семь часов вечера, и вы можете делать, что хо­тите!.. (Исчезает, громко сморкаясь.)

И в а н о в (он приободрился). Что же мы будем де­лать?

Ж е н а И в а н о в а. Как что?.. Пойдем в гости... Ну, хоть к Гуревичам...

И в а н о в. Я же ему должен двести рублей... Уж тог­да пойдем к Щекотихиным. (Пошел в другую сторону.)

Ж е н а И в а н о в а (плетется за мужем). А они к нам ходят?

Занавес

Комната Щекотихиных. Вариация убранства предыдущих жи­лищ. Жена Щекотихина сидит перед зеркалом и масси­рует себе обширные щеки. Одета она в цветастый байковый халат. Стук в дверь.

Ж е н а Щ е к о т и х и н а. Войдите!

Входят Иванов и его Жена.

Ж е н а И в а н о в а. Дай, думаем...

Ж е н а Щ е к о т и х и н а. Очень хорошо! Сейчас чайку...

И в а н о в. Мы пили.

Ж е н а Щ е к о т и х и н а (кричит в дверь). Котик!

Щ е к о т и х и н входит с чайником. Жена Щекотихина ставит на стол угощение.

И в а н о в. Вам присылают на дом продукты?

Щ е к о т и х и н. Присылают, но путают.

Ж е н а И в а н о в а. Путают или опаздывают?

Ж е н а Щ е к о т и х и н а. Что же вы не на даче?

И в а н о в. А керосин-то?

Ж е н а Иванова. Разве вот в футбольном мяче возить...

Щ е к о т и х и н. Где теперь Корпачев?

И в а н о в. Корпачев — в Облтютюпре, а Симакова развелась с мужем.

Ж е н а Щ е к о т и х и н а. Она же хотела вернуться...

Ж е н а И в а н о в а. А кто-то там не согласился. Продукты вам на дом присылают?

Щ е к о т и х и н. Присылают, но запаздывают…

И в а н о в. Или путают... Ну, нам пора...

Все четверо встали.

Щ е к о т и х и н. Посидели бы...

Ж е н а И в а н о в а. Нет, нет, надо, надо…

Занавес

Снова улица и поздний вечер. Плетутся Иванов (впереди) и его Жена (несколько сзади).

Ж е н а И в а н о в а. Чудно провели вечер!.. Иванов. Ну и что?

Ж е н а И в а н о в а. А то, что не надо было меня попрекать за Брюхоненко!

Автор возникает из-за уличного фонаря

А в т о р. Вижу, вечер опять не удался вам. Но я ве­ликодушен. Я возвращаю вам его снова!

Фонарь медленно гаснет; солнечный свет; Автор со свистом исчезает.

И в а н о в (со вздохом). Пойдем.

Ж е н а И в а н о в а. Куда?

И в а н о в. Дурацкий вопрос! Ясно — к Гуревичам. Они только и остались... (Двинулся к кулисам.)

Ж е н а И в а н о в а (плетется за мужем). Я же еще дома говорила: идти надо к Гуревичам…

Занавес

Комната Гуревичей из того же сорта, что и ранее показанные помещения. Стук.

Г у р е в и ч. Войдите!..

Входят Иванов и его Жена. Гуревич раскрыл было рот, чтобы заговорить.

И в а н о в (перебивает). Собрались, собрались!.. Дай, думаем, зайдем...

Г у р е в и ч. Вот сейчас...

Ж е н а И в а н о в а. Мы уже пили.

Г у р е в и ч (несколько растерянно). Что пили?

Ж е н а И в а н о в а. Вы, наверное, насчет чая хоте­ли? Так я вам отвечаю: спасибо, мы уже пили.

Гуревич открывает дверь и хочет крикнуть в коридор.

И в а н о в. Не кричите, мы уже позвали вашу жену. Нарочно завернули на кухню и позвали.

И точно: входит Жена Гуревича с чайником в руках.

Ж е н а И в а н о в а. Ну-с, продукты вам, конечно, приносят на дом.

Ж е н а Г у р е в и ч а. Но пу...

Ж е н а И в а н о в а. ...тают. Или опаздывают. Знаем. На дачу вы не поехали из-за керосина...

Г у р е в и ч. Да... А откуда вам известно?..

Ж е н а И в а н о в а. Да уж знаем. (Обращается к Иванову.) Что там еще осталось?

И в а н о в (загибает по пальцам). Корпачева пере­бросили в Облтютюпр — зто раз. Симакова разошлась с мужем — два...

Ж е н а Г у р е в и ч а. Она было хотела верну...

И в а н о в. Цыц! Но кто-то там не захотел. Мы всё знаем. Это, значит, три. Теперь: насчет продуктов на дом мы уже говорили?

Ж е н а И в а н о в а. Ты говорил.

И в а н о в. Ну, значит, нам пора.

Г у р е в и ч. Вы бы...

Ж е н а И в а н о в а. Не посидим! Молчать! (Идет к двери, скомандовав мужу.) За мною марш!

Иванов следует за женою. Оба ушли.

Ж е н а Г у р е в и ч а (испуганно глядя на дверь). Странные гости...

Г у р е в и ч (глядя туда же). С ними нельзя разго­варивать... Они все наперед говорят...

Занавее

Улица. Вечер. Фонарь. Молча идут Иванов и его Жена. У фонаря их ждет Автор.

А в т о р. Вижу, опять неудача. Попробую помочь вам еще раз...

И в а н о в (мягко кладет Автору руку на плечо). Не надо...

Ж е н а И в а н о в а. Лучше мы — домой.

И в а н о в. Всюду будет одно и то же...

Ж е н а Иванова. Мы так устали...

И в а н о в (нежно, жене). Мы еще отдохнем, ста­рушка моя,..

Тихо уходят.

А в т о р. Вы, взявшие в руки книгу, чтобы позаба­виться и посмеяться над отдельными конкретными.., А ну вас!.. (Исчезает, дергаясь и ехидно смеясь.)

Занавес

БУДОРАЖКИН

Первая моя встреча с Будоражкиным произошла при следующих обстоятельствах. В одном учреждении мне сказали:

— По коридору налево третья комната, Будоражкин. Пусть он подпишет, тогда будем оформлять...

Я повернул по коридору налево, отсчитал третью дверь, открыл ее и вошел...

Коридор был вполне пристойным, подметенным, сте­ны и двери украшены соответствующими табличками м плакатами. Естественно, что за дверью я ждал поме­щения в таком же вкусе. Но попал я в комнату, где вся мебель находилась во вздыбленном состоянии: пись­менные столы, распавшиеся на составные части, гро­моздились один на другой; стулья чуть что не были подвешены под потолок; зато шкафы были повержены наземь; папки и бумаги лежали на полу, на столах, на стульях, на шкафах, привалены были к стенам и, ка­жется, даже прилеплены к потолку. Тучи пыли носи­лись по комнате, словно здесь проводили мероприятие, известное в пустыне Сахаре под названием «самум». Среди этого великолепия около десятка людей как буд­то разыгрывали сцену автомобильной катастрофы: кто-то вопил, как пострадавший при аварии; кто-то с кем-то ссорился; кто-то отдавал распоряжения общего характера; а кто-то выкрикивал во вкусе небезызвест­ной «Дубинушки» («Раз-два, взяли! Раз-два, сама пой­дет!»).А я, как нарочно, залетел с размаху в самую сере­дину комнаты, и только после того, как меня чуть бы­ло не накрыли остовом огромного дивана, я в испуге отпрянул в сторону и, с шипением и подвыванием по­тирая отдавленную ногу, спросил, обращаясь неизвест­но к кому:

— Граждане!.. Товарищи!.. Как бы мне найти товарища Будоражкина?

Вот тут-то и вынырнул из-за самого большого стола лысый человек с необыкновенно маленькими и необыкновенно быстрыми глазками. Он два раз крикнул еще куда-то за стол:

— Давай больше на себя!.. На попа его заноси, сикось-накось! — И только после этого обратился ко мне: — Ну, я — Будоражкин. В чем дело?

Я коротко стал объяснять, в чем дело, и потому по­страдал еще раз: из положения «сикось-накось» стол пришел в положение торцом у меня на левом плече. И пришел не так чтобы слишком плавно, а, наобо­рот, рухнул на меня двумя солидными точеными нож­ками...

Когда я несколько пришел в себя, Будоражкин вло­жил мне в руки бумагу, которую он должен был под­писать, и произнес:

— Загляните недельки через две, когда мы устроим­ся...— И, поворотясь ко мне спиною, по-прежнему принялся командовать: — Ну, куда вы его?.. Оттягивай на себя!.. На себя, я говорю! Кверху и на себя!.. Осторожнее, черти: потолок поцарапаете!

Подле самых дверей комнаты я спросил у пожилого человека в синих нарукавниках:

— Что это у вас делают?

— Пересаживаемся внутри нашего отдела,— ответил человек.— Новый наш заведующий, Будоражкин,
считает, что неправильно мы сидели, пока его здесь не было...

Я пришел через две недели. Направился к знакомой мне третьей двери налево, но, еще не дойдя до нее, тут же, в коридоре, оказался вовлеченным в быстрый водо­ворот людей и утвари. Не сразу можно было постиг­нуть, что по коридору передвигался несгораемый шкаф значительных размеров. А так как механической тяги для движения в закрытых помещениях еще не существует, то и шкаф передвигался вручную. Специально для сего назначенные люди, а равно доброхоты изо всех комнат учреждения и из числа посетителей, лю­бящих физические игры, копошились вокруг шкафа, орали, тужились, ссорились, всем ансамблем деклами­ровали: «Раз-два, взяли!» И над ансамблем выделялся энергичный фальцет Будоражкина:

— На себя оттягивай! Назад! Взяли его! На попа его! Сикось-накось!

Наученный горьким опытом, я попятился назад и тут увидел знакомого мне человека в синих нарукав­никах.

— Всё еще пересаживаетесь внутри отдела? — спросил я у человека.

— Зачем? —отозвался человек.— В отделе мы дав­но уж пересели, а тут Будоражкин посчитал, что нам бы хорошо переехать в комнату планового отдела, а плановому отделу надо на наше место...

— Надо ли?

— Как видите, надо! — человек тоскливо махнул рукой...

Когда мне понадобилось через полгода вновь наве­стить учреждение, где осуществлял свои передвижки тов. Будоражкин, я принял чрезвычайные меры предо­сторожности: издалека поглядел, не передвигают ли че­го на крыше. На крыше все было спокойно. Затем заглянул через стеклянную дверь во внутреннее поме­щение. Но и там было тихо. Войдя в коридор, я при­слушался. Ниоткуда не доносились звуки, которые мо­гли бы обличить передвижение тяжелой утвари внутри комнат, но я спросил на всякий случай у проходившей мимо сотрудницы:

— Товарищ Будоражкин теперь в какой комнате сидит?

— А он у нас больше не работает,— сказала сотруд­ница.

— Как так? Почему?

— А кто его знает? Говорят, не сработался с коллективом.

Сотрудница убежала по своим делам, а я храбро направился во внутренние комнаты, не боясь, что меня вплющит в стенку переезжающий на новое место ка­федральный начальнический стол.

Однако я налетел на тов. Будоражкина совершенно неожиданно по месту его новой работы.

На этот раз Будоражкин занимал должность, кото­рой был присвоен отдельный кабинет с дверями, оби­тыми клеенкой (а ведь известно, что клеенка на двери положена начальником довольно значительных ран­гов). На клеенку была прибита черная стеклянная дощечка с текстом:

Тов. Н. П. Будоражкин

— У товарища Будоражкина сейчас совещание,— сказала мне секретарша,— придется вам подождать.

Я стал ждать. И пока ждал, услышал, что говори­лось на совещании (очевидно, клеенка не вполне оп­равдывала себя и пропускала голоса из-за двери). Зна­комый мне фальцет Будоражкина произносил:

— Значит, товарищи, я предлагаю утвердить такой план перемещения наших производственных мастер­ских: пошивочный цех с Карповской улицы двадцать два мы перекидываем на Чистельский переулок три­надцать. Теперь: шорную мастерскую загоняем в ос­вободившуюся базу пошивочников. Коптильный сарай на Люсиновской сломаем и отдадим картонажникам, а взамен оборудуем новую коптильню в Кускове на базе
при бассейне...

И так — полчаса кряду. Я не стал дожидаться кон­ца, а потихоньку вышел из приемной...

Прошло еще некоторое время. Совсем в другой ча­сти города, по другому делу, нужно было мне найти мастерскую «Швейнитка». И хоть адрес у меня был точ­ный, никак я не мог разыскать эту самую «Швейнитку». На фасаде дома, где должна была помещаться «Швей­нитка», много было разных вывесок. А вот «Швейнитки» не было. Я читал всё, что можно было прочитать на стенах дома. Я расспрашивал всех, кого можно бы­ло спросить. Но «Швейнитка» как в землю ушла. И вдруг мне посчастливилось: протрусивший мимо меня пожилой служащий на мой вопрос ответил так:

— Как же, есть тут такое учреждение — «Швейнитка». Только оно теперь изменило профиль и потому называется уже «Игро-петрушка».

— Эк куда ее метнуло! — воскликнул я.— Как же оно получилось?

— Очень просто: пришел к нам новый руководитель— Будоражкин. Старый профиль ему не понравил­ся. Он нарисовал новый профиль — именно в отношении производства игрушек и петрушек...

— Ах, Будоражкин!.. Тогда всё ясно...

...Мне кажется, я часто встречаюсь со следами дея­тельности Будоражкина. Если я вижу, что где-то зимой затеяли ремонтировать магазин и он два месяца стоит обезлюдевший, покрываясь пылью поверх незасохшей шпаклевки,— я думаю: не иначе, ремонт магазина воз­главляется Будоражкиным...

...Когда я наблюдаю, как на протяжении месяца три раза переносят на одной и той же улице остановку трамвая, и бедные пассажиры, не зная точно, где сего­дня затормозит вагон, принуждены патрулировать на . расстоянии двух кварталов с тем, чтобы, когда подой­дет нужный номер, доброй рысью пытаться добежать до новой остановки,— я говорю себе: смотри-ка, Будоражкин-то уже перебрался в Трамвайтрест!

...Когда я ощущаю глазами, ногами, а иной раз — и боками, как копают мостовую две недели кряду, затем засыпают канаву, но через неделю выроют опять и дер­жат в раскрытом виде еще полгода,— я мысленно под­мигиваю старому своему знакомому Будоражкину,— дескать, вижу, вижу, где ты теперь пристроился!

...Когда мой добрый знакомый на протяжении полу­года третий раз сообщает мне, что у него опять изме­нился номер телефона, хотя живет он все в той же квартире,— я убежден, что Будоражкину удалось на время примазаться к Министерству связи...

...Когда... впрочем, дорогие читатели, все мы знаем товарища Будоражкина совершенно одинаково. Давай­те условимся: если мы его встретим, то хором будем приветствовать его, где бы мы его ни увидели,— при­ветствовать примерно так:

— Здравствуйте, товарищ Будоражкин! Скоро ли вы уйдете с этой должности? И скоро ли вы вообще пе­рестанете будоражить безо всякой надобности те пред­приятия и учреждения, в которые вы устраиваетесь на кратковременную работу? И надо ли вам, Будоражкин, работать на ответственных должностях, если, по-ваше­му, работать — это значит все будоражить и все ста­вить на попа?... Не лучше ли вам отойти в сторону?..

Так вот и скажите в глаза самому Будоражкину, где бы вы его ни обнаружили!

НЕУТОМИМЫЙ БОРЕЦ

— Вам Анна Петровна Карпова про меня ничего не говорила?.. Я почему спрашиваю? Ведь она — мой глав­ный враг. Она про меня невесть чего плетет... Она гово­рит, будто я ее укусила за икру. Я, во-первых, не соба­ка, я — не фокс, и я — не терьер. И потом, я уж лучше кого-нибудь еще укушу, чем такую гадюку. Вообще это всё — неправда, но так ей и надо. И потом: это когда еще было? В тридцать каком-то году. В те времена у нас в квартире все безобразничали. Анна Петровна сама мне три раза в суп конторского клею подливала. Так вот подойдет и цельный пузырек в кастрюлю выль­ет, а потом и пузырек туда же кидает. Мне тогда при­шлось к своим кастрюлям замки приделать. Знаете, амбарные висячие замки. У нас тогда все хозяйки каст­рюли на замок запирали. Ей-богу. Как обед готовить — замки гремят, будто лабаз запирают. Главное, с ними трудно — с замками: они хоть и висячие, а на огне ра­зогреваются так, что голой рукой не возьмешься. А замок простыл,— значит, суп простыл...

Но только это все прежде было. Теперь так не де­лается. Теперь хулиганничать не полагается. И пра­вильно. Зачем хулиганить? Теперь мы только боремся за свои права. Я, например, боролась за свои права с Ольгой Васильевной Рябцевой. Ольга Васильевна вам про меня ничего не говорила? Она — тоже мсй главный враг. И это — за то, что я с ней боролась за свое право ставить мои галоши сейчас же слева от входной двери. А она считала, что это ее право — ставить галоши сле­ва. И главное, какая ехида: утром встанет и аккуратно так своими руками перенесет все мои галоши слева направо. А свои — справа налево. Ну, я, конечно, вста­ну попозже, увижу это и ногою как наподдам, так ее галоши и полетят обратно направо!..

А потом я, знаете, стала бороться за свое право слу­шать радио. Я радио включила, а сама уехала на дачу. И моя радиоточка два месяца разговаривала без пере­рыва. Я когда приехала с дачи, то слышу — радио да­же само охрипло. И Ольга Васильевна тоже как-то охрипла или ослабела...

А я стала бороться за свои права уже не одна, а вме­сте с юристом. Может, знаете, есть такой юрист това­рищ Копытов? Между прочим, он меня тоже ненави­дит изо всех своих юридических сил. А я к нему пришла по-хорошему. Спросила у него юридический совет: как бы мне этой Ольге Васильевне перебить по­суду и не попасть за то в нарсуд?

Он говорит:

— Не знаю!Я говорю:

— Как же так? Вы отказываете в юридической помощи населению...

Он говорит:

— Я в таких делах не помощник! И не советую вам бить чужую посуду.

Я говорю:

— Вот спасибо! Когда я уже все разбила, он меня отговаривает!..

И я прямо пошла к районному прокурору — товари­щу Соколову, тем более товарищ Соколов тогда еще не был моим врагом. Я к нему ходила на прием каждый день, а то — и по два раза на день. Я ему одних заяв­лений на соседей принесла восемнадцать штук. Плюс еще справки разные... А потом прихожу, мне секретар­ша говорит, что прокурора нет.

Я говорю:

— Как нет, когда приемный день, народу полно и вот эта гражданка уже успела соврать, что она пришла раньше меня. А когда я пришла, ее здесь давным-дав­но не было.

А секретарша говорит:

Вас прокурор больше принимать не будет.

— Ах так?! — говорю.— Хорошо! Найдем управу и на вашего прокурора.

И я направляюсь в бюро жалоб. Я уже давно прочи­тала в газете, что есть бюро жалоб Министерства путей сообщения где-то там на Разгуляе. Я — прямо туда.Вы заведующего этим бюро знаете — товарища Стороженко? Тоже, знаете, поклялся человек сжить меня со свету. Вообще, знаете, он — такой узкий ведомствен­ный бюрократ. Он мне говорит:

— Мы принимаем жалобы только железнодорожные. Мы — при Министерстве путей сообщения. Если вас обидели на вокзале, в дороге, при сдаче багажа...

Я говорю:

— А у меня жалоба на юриста. Что же, мне теперь надо юриста заманить на вокзал, чтобы он там на меня плюнул?

Ну, я его отчитала как следует, а сама пошла в га­зету. Может, знаете, такая есть газета, называется «За пищевую индустрию»? Там есть такой склочник — сек­ретарь редакции товарищ Косачевский. Я его попроси­ла написать в газете по правде, как все у меня вышло. И тоже начинаются формальные отговорки: дескать, наша газета занимается вопросами пищевыми, а у вас, говорит, обыкновенная склока...

— Во-первых,— я говорю,— у меня склока необыкновенная. И потом, я из-за всех этих дел лишилась ап­петита, совершенно никакой пищи принимать не могу. Дело выходит уже пищевое. Могу вам доставить меди­цинскую справку.

И я сейчас же направилась к нашему районному са­нитарному врачу. Может, знаете, есть такая женщина-врач товарищ Гусева? Она хоть и врач, а — дрянь. Она мне говорит:

— Единственно, что я могу сделать, это дать вам справку, что вы вроде — псих.

Я сперва обиделась, а потом решила: с паршивой со­баки хоть шерсти клок. Пускай дает справку, что я — псих, тем более я тут успела поссориться с новой жи­личкой, которая на место Ольги Васильевны, потому что Ольга Васильевна почему-то вдруг обменяла ком­нату. И как-то так вышло, что эту новую жиличку я чуть-чуть толкнула, а она сама уже отбежала на во­семь шагов, быстро-быстро прилегла на пол, нарочно стукнула головой об отопление и стала кричать, что будто бы это я ее «приложила» об отопление. Это, ко­нечно, неправда, но так ей и надо!

Хорошо. Я и говорю этой Гусевой, врачихе:

— Ладно, давайте вашу справку, что я — псих-пе­репсих.

И можете себе представить: Гусева справки не дает. Она говорит:

— Я передумала. Никакая вы не психическая, а просто склочница...

И вот теперь я все думаю: куда мне пойти жаловаться на эту врачиху?..

Если опять в бюро жалоб сходить при Министер­стве путей сообщения?.. Или, говорят, еще такое бюро есть при Министерстве сельского хозяйства. Но там, говорят, на врачей принимают жалобы только на ве­теринарных. Ничего, я пойду туда. Я скажу: хотя она меня лечит, но она, конечно, ветеринарная. И ей самой надо делать прививки от бешенства.

А почему? Потому что мне эта справка, что я — псих, очень нужна, поскольку районный прокурор Со­колов на меня подал в суд за мои восемнадцать заяв­лений. И если я не докажу на суде, что я за себя не отвечаю, мне придется здорово отвечать. Факт, факт! Я уже заходила к судье Гавриловой, и она.тоже уже стала мне врагом и не хочет понимать, что никакая я не склочница, только борюсь за мои права.

Боролась, борюсь и буду бороться, хотя пусть за это меня засудят! А если из вас кто-нибудь мне не ве­рит, вы только мне скажите про это, я и с вами начну бороться!..

КАК РУХНУЛ ЯНУС

У товарища Брыксина имеется два лица. Они сме­няют друг друга с необыкновенной быстротой. Вот только что тучное тело товарища Брыксина заверша­лось лицом № 1 — любезным, улыбающимся и даже угодливым. И вдруг мы зрим физиономию № 2, кото­рая похожа на лицо № 1 не более, чем изображение доисторического человека на портрет придворного вельможи в галантный век, французских королей,— до такой степени эта физиономия № 2 сурова, непреклон­на, брезглива, жестока и сварлива. В чем дело? А в том, что лицо № 1 появляется у Брыксина в те мгно­вения, когда он общается с начальством. Отсюда — вся елейность взгляда, весь мед улыбки, вся готовность устремиться и выполнить, каковая написана на его че­ле. А уж физиономия № 2, само собой разумеется, на­значена прямым подчиненным товарища Брыксина. Именно на них призваны воздействовать молнии взо­ров, суровые изломы бровей, брюзгливая гримаса на устах, голос с солидной порцией металла.

За эту двуликость сотрудники Брыксина прозвали его «Янусом», ибо, как известно по Малой Советской Энциклопедии, древнеримское божество Янус изобра­жалось с двумя лицами.

Итак, товарищ Янус-Брыксин, применяя оба свои лица с удивительной даже маневренностью, некоторое время возглавлял одну контору. Сам Брыксин полагал, что стать директором конторы и оставаться на этом высоком посту ему помогает уменье пользоваться дву­мя своими лицами. Увы! В действительности Януса-Брыксина погубила именно эта привычка изменять свой лик...

А надо сказать, что контора, которой управлял Брыксин, осуществляла свою деятельность в городском масштабе. Ей, следственно, подчинялись районные кон­торы. И естественно, наверху стояла контора областно­го значения.

И вот однажды, когда Янус-Брыксин сидел у себя в кабинете, зазвонил телефон. Брыксин поднял трубку, узнал голос своего начальника — управляющего обла­стной конторой, молниеносно скроил лицо № 1 и заго­ворил:

— Слушаю вас, Иван Прохорович. Чем могу служить, Иван Прохорович?

— Ну-ка, дружок,— солидно пророкотал голос вышестоящего управляющего,— скажи мне, какие у тебя есть остатки на сегодняшний день,— ты меня слуша­ешь?

— Всецело слушаю, Иван Прохорович!.. Я — весь внимание, Иван Прохорович...

— Ну, так вот. Какие у тебя есть остатки по таким, понимаешь, графам... Бери карандаш, записывай.

— Уже, Иван Прохорович!.. Как вы только позвонили, карандашик — хе-хе! — сам мне в руку прыг!..

— Ну, ну. Значит, дай ты мне точные цифры по уздечкам, подпругам и хомутам. Записал?

— Уже, Иван Прохорович. Жду дальнейших директив.

— Та-ак. Теперь: дашь еще цифры по скребницам, вожжам и седёлкам. Ясно тебе?

— Все ясно, Иван Прохорович. Разрешите только снестись с нашей Козихинской райконторой: этот ассортимент— всецело на ихней базе, Иван Прохорович...

— Ну что ж. Снесись. А я подожду у аппарата,поскольку задание, понимаешь, срочное...

— Слушаюсь, слушаюсь, Иван Прохорович. Я это — мигом...

Тут Брыксин положил на стол телефонную трубку самым деликатным образом, дабы лишним треском не обеспокоить слух Ивана Прохоровича, и стал по другому телефону вызывать заведующего райконто­рой. С этой райконторой, как и следовало ожидать, Брыксин разговаривал уже жестким басом, соответст­вующим суровой физиономии № 2.

— Откуда говорят?—рявкнул в трубку Брыксин.—Райконтора? Гусяцкого мне!.. Что? Где он шляется?!
Совещание? Прекратить! Позвать! Брыксин говорит!

Затем, отняв от уха трубку № 2, наш Янус сладо­стно проворковал в трубку № 1:

— Иван Прохорович?.. Сей момент всё сообщим. Цифры уже обрабатываются. Да. Будьте спокойны...

И опять зарычал:

— Долго я здесь буду?.. Кто это? Гусяцкий? Какого ты черта не подходишь сам и еще задерживаешь цифры? Мне Иван Прохорович лично звонит, а я дол­жен из-за тебя ушами хлопать, так? Сию же минуту дай мне остатки по подпругам, седелкам, узде... да ты записывай, нечего баклуши бить! Что? Седелки не у тебя?.. Как так?! Хотя да... На седьмом складе. Лад­но. Давай, значит, цифры по всему остальному ассор­тименту: по хомутам, скребницам, вожжам... Вот! А се­делки я уточню сам... Нет! Нет, нет! Трубку не клади! Я сам буду ждать...

Бросив на стол трубку № 2 (пусть это грохотом от­дается в ухе подчиненного), Янус ухватился за первую трубку:

—Иван Прохорович?.. Цифры уже пошли. Они вот-вот придут. Они уже подошли… Они уже в дверях стоят. Можно сказать — хе-хе! — они галоши снимают — эти цифры... Одну секундочку, Иван Прохорович!

Бесшумно приложив трубку к столу, Брыксин хлоп­нул себя по лбу и стал искать в своих папках сведе­ния по седелкам. А найдя такие сведения, он опять обратился к телефону.

И вот тут-то произошла, как говорят в театрах, «на­кладка»: Янус-Брыксин перепутал телефоны.

Да, да, опытный двуликий хитрец попался как мла­денец. Поднеся к уху трубку № 1, у которой ожидал сведений вышестоящий Иван Прохорович, наш Янус почему-то решил, что в руках его — трубка № 2. По­этому он и заговорил в духе, предназначенном свое­му подчиненному Гусяцкому. И так как в трубке № 1 что-то трещало, то свою речь Брыксин начал так:

— Что ты там квакаешь? Что квакаешь?.. Работать надо толково, a не квакать!..

Иван Прохорович, как видно, пытался выразить свое удивление по поводу странного тона, каким за­говорил с ним Брыксин. Но Янус не желал слушать, что ему отвечал — по его мнению — Гусяцкий. Его, как говорится, понесло. Прорвало. Он орал: — Вообще, я до вашей конторишки еще доберусь! У меня есть на вас материал! Вы там все лодыря гоня­ете, а отдуваться думаете на мне, да? Этот номер не пройдет, голубчик! Я вас всех сумею одернуть!..

Швырнув трубку № 1 об стол, Брыксин вежливо поднес к уху трубку № 2 и, чуть что не целуя эту трубку, сообщил Гусяцкому:

— Последнюю секундочку, дорогой мой! Сейчас все сообщим. Ну вот сейчас-сейчас...

И опять стал кричать на своего начальника:

— Долго это безобразие будет продолжаться?! Такие цифры должны быть у вас самих наготове каж­дый день! А то, знаете, дураков нет с вами в поддав­ки играть!.. В случае чего я так подстрою, что попа­дешь в приказ по министерству!.. Да, да, именно как губошлеп и головотяп... Я, брат, 'не буду ждать, когда народный контроль надумает тебя проверить! Я сам раскрою все карты! Так-то!

И снова — в трубку № 2:

— Вы не устали еще, дорогой мой?..

А оттуда послышался голос Гусяцкого:

— Помилуйте, товарищ Брыксин, это же — наша обязанность.

— Кто это говорит? — дрогнувшим голосом спро­сил Янус.

— Как кто? Гусяцкий вам докладывает. Вы же у нас запрашивали...

Но неудачливый Янус уже схватился за трубку № 1. Она зловеще молчала: Иван Прохорович в гневе прервал связь...

Янус-Брыксин некоторое время сидел, уставившись глазами в пятно на обоях и жуя губами. Лицо у него было ни № 1, ни № 2, а скорее № 3: растерянное и глу­пое.

Затем Брыксин вяло наклонил ухо к трубке № 2. Там еще что-то журчало: очевидно, Гусяцкий не терял надежды доложить цифры остатков. Брыксин не торо­пясь взял в руку трубку и ударил ее об пол,

ВООРУЖЕННЫЙ НАЛЕТ

В большом магазине тканей — обычная суета: поку­патели входят и выходят, рассматривают прилавки, полки с товарами и витрины, толпятся у кассы. Равно­мерно гудит говор многих людей. И вдруг, прорезая этот гул, раздается истошный женский плач:

—Ай, батюшки! Ай, матушки! Убили, зарезали! Ограбили! Украли! Ай, батюшки! Вой-вой-вой-вой!..

— Что случилось?! Кого убили?!

— Ты чего ревешь, тетка?

— Ды батюшки! Ды матушки! Убили-зарезали-ограбили-обокрали! Вой-вой-вой-вой-вой!

— Ты толком говори: убили тебя или обокрали?!

— Обокрали, а через то — убили насмерть: как я теперь мужу скажу? Что мне свекровь-то сделает?.. Вой-вой-вой-вой...

— Как же у вас украли, мадам?

—Вой-вой-вой... Обыкновенно как: четыре четверт­ные бумажки завязаны были у меня в платке сморкальном. И зажаты, обыкновенно, в кулак. А пока я щупала вон тот сатин, смотрю: платочка-то в руке и нету... Украли! Вой-вой-вой! Зарезали, ограбили, на кусочки они меня распилили!.. Мне теперь свекровь всю плешь переест и права будет! Вой-вой-вой-вой!..

— Ну, завела теперь часов на пять!..

— Не знаете, что здесь случилось?

— Женщину обокрали.

— А почему обокрали — я вас спрашиваю? Исключительно потому, что не умеет хранить ценностей... Вот
возьмите меня, я свои часы так прячу, что никто нико­гда у меня часов... Где ж они?.. Часы... мои часы... Ча­сы... часы!.. Часы мои!! Что ж это такое?!! Граждане! Мои часы!.. Часы мои!... Ча... Ффу, вот они — часы: в кармане забились в угол и молчат себе, хе-хе... Я и го­ворю: хорошо спрячешь, оно и не пропадет... Ффу!..

—Не знаете, много у ней отняли?

— По крику можно понять. Такой визг, я думаю, на четыре тысячи тянет...

— Что вы говорите?! Какой ужас!

— Мусечка, лучше уйдем отсюда поскорее: вот у этой бедной дамы сейчас похитили четырнадцать ты­сяч рублей... Проверь, пожалуйста: твоя сумка не рас­крылась?

— Как вы сказали, гражданин? Сколько похищено?

— Точно не скажу, но, во всяком случае, очень крупная кража... может быть, десятки тысяч...

— Это у простой тетки — десятки тысяч?!

— Вы недооцениваете этих теток, товарищ. Вот у нас в переулке одна тоже тетка побиралась — ну, как нищая по вагонам ходила... И что же вы думаете? Тет­ка умирает, а в тюфяке у нее находят два миллиона рублей и бесценные ценности — то есть не в том смыс­ле бесценные, что они уцененные. А исключительно в том смысле бесценные, что буквально цены им нет. Миллионы! Дворцовое имущество, алмазный фонд — вот что это по стоимости!..

— Ай-ай-ай!

— Вой-вой-вой! Убили меня! Вой-вой-вой!

— Что за крик?

— Бабу тут одну обокрали. Говорят, денег два мил­лиона отняли и брильянтов, как вот в Зимнем дворце
при царе было...

— И она, дура, все это сама отдала ворам?

— Зачем? Вооруженный налет, надо думать. Знаете, как это бывает: входят восемь молодчиков в магазин, «руки вверх!», наганы наводят — и как липку эту бабу...

— Позвольте, какая же баба понесет два миллиона брильянты в магазин? Зачем?

— А вы ее спросите. Может, она хотела купить ситцу... или мадаполаму...

— На два миллиона мадаполаму?!

— И больше покупают. Возьмите, например, строительство Красноярской ГЭС. Туда ежегодно завозится
текстилю что-то на пять миллионов рублей... И всё раскупают!

— Так то — строительство ГЭС, а то простая баба!

— Это еще проверить надо: про стая, ли баба? Почему пришла в магазин с такой суммой,— у? Откуда у нее царские брильянты,— уу? Почему скупает мадапо­лам в таком количестве,— уум? Кто стоит за спиной этой бабы?!

— Ну, я стоял за спиной... Она при мне завыла...

— Ага. А вы не заметили: у этой бабы ничего заграничного нет — ну там в лице или, может, в костюме?

— Авоська мне показалась вроде не наша... Знаете, сплетена не по-нашему: наши авоськи — как? — дыр­ка-шнур, дырка-шнур... А у нее — шнур-дырка, шнур-дырка...

— Не знаете, что здесь происходит?

— Говорят, только что был вооруженный налет на магазин. Шайка грабителей на двух бронетранспорте­рах заняла все выходы, пулеметы-минометы выстави­ли и давай людей обирать...

— Что вы говорите! И многих обобрали?

— Пока — одну только женщину. Слышите — кричит...

— Где?

— Ну, как же?.. Так орет, что сил нет... Хотя — да: замолкла. Или, значит, умерла от пулеметных ране­ний, или в рот ей засунули кляп...

— Гражданка! Это вас обокрали?

— (Всхлипывает.) Плип... Ну, меня... А что?.. Плип...

— Нет, мне интересно: почему вы больше не кричите?

— Плип-плип... А я не кричу... я не кричу, потому что деньги-то нашлись. Я их, перед тем как сатин щулать, сама с платочком засунула за пазуху, а потом забыла... Сейчас пошарила там, а они — вот они.

— Тьфу! Сколько наделала шуму!

— Что я! У меня всего-то четыре четвертных с собой. А тут, говорят, вооруженный налет произошел: приехали в этот магазин с пулеметами, всех перестре­ляли, отняли два миллиона да еще царскую корону с брыльянтами... Собаку уже приводили, и она про мил­лионы уже разнюхала, теперь, говорят, нюхает насчет брыльянтов... Слава тебе господи, что я позднее при­шла!

ОБСЛЕДОВАТЕЛЬ

— Лично я — старый работник общественного питания, можно сказать — ветеран. И даже ранен на этом фронте. Я неоднократно возглавлял столовые, кафе, буфеты, павильоны, забегаловки и другие точки.

Аккурат на последней точке со мной и вышла эта запятая. А из-за чего? Из-за того, что у нас создают та­кую напряженную, нервную обстановку на работе, что совершенно невозможно обдурить всех, кого надо. На­оборот, смотришь: тебя уже обдурили...

А я возглавлял столовую номер семь нашего район­ного треста. Ну, теперь дело прошлое, могу вам ска­зать; у меня была, как говорится, «рука» в этом трес­те— свой человек... Кто именно — теперь уже неваж­но, поскольку по этой руке уже тоже хлопнули, и эта рука обеими ногами из треста подалась...

А тут было так: я еще — в столовой, рука — в тре­сте... И вот вызывает меня к себе рука и говорит:

— Так и так. Имеются большие жалобы на твою столовую. Говорят, ты даже карточек не печатаешь: по­
сетитель не может узнать, какие есть кушанья.

Я говорю:

— А зачем переводить бумагу? Каждому посетителю сразу подаем жалобную книгу, там уже про каждое блюдо — подробно...

— Н-да,— говорит рука,— потом еще говорят, что самые кушанья (как мы называем, «блюдаж»), блюдаж
у тебя исключительно жесткий. И по ассортименту жесткий — каждый день одни и те же блюда... И если кто вздумает жевать, те тоже жалуются, что жестко... Го­ворят, у тебя биточки такие — вилка их не выдержи­вает — гнется... Я говорю:

— Вот это отчасти правда: с нашей вилкой надо что-то делать. Нам нужна более биткоустойчивая вилка. А с теперешней вилкой мы наших биточков не освоим ни в коем случае!

Тогда рука сказала:

— Ну вот, имей в виду, что по случаю таких жалоб к тебе прибудет обследователь из райисполкома. Учти!

Вернулся я к себе в столовую, собрал сотрудников. Говорю: так, мол, и так. Ждем обследователя. Учтите! Временно, говорю, давайте будем готовить блюдаж по­мягче. И с посетителями пока что надо помягче. А если из вас кто увидит посетителя, который похож на обсле­дователя, сейчас же доложить мне. Ясно?

И вот на третий день прибегает ко мне официант­ка Клава — толковая, знаете ли, девчонка: сроду еще ни один посетитель не сумел ее перекричать: у ней у одной голос, как у цельной очереди... Да, прибегает ко мне Клава и говорит:

— Ой, Иван Харитоыович, безусловно, он уже пришел... обследователь. В малом зале сидит за угловым
столиком...

Я спрашиваю:

— Он тебе сказал, что он — обследователь? Или удостоверение предъявил?

— Нет, он удостоверение не предъявил, но глаза предъявил: так глазами ворочает — страшно смотреть!

Я сейчас же иду в малый зал. Действительно, за угловым столиком сидит гражданин. С виду — как все. Вот это, я считаю, неправильно! Этим обследователям, им, безусловно, надо присвоить отдельную униформу... Чтобы их за квартал можно было бы узнать — там фо­нарик на шапку, как у шахтера, либо — как у козы ко­локольчик... Что-то надо, товарищи... А этот, за угло­вым столом, сидит и все осматривает...

Тут подходит к нему Клава с жалобной книгой в руках. Спрашивает его:

— Что будем кушать?

Он отвечает:

— На первое дадите мне рисовый суп, на второе — биточки с томатным соусом, на третье — компот...

Клава прямо ахнула.

— Как же,— говорит,— вы без жалобной, книги наизусть угадали все наше меню?!

А он:

— По пятнам,— говорит,— на скатерти все можно сказать!

Ну, как же не обследователь? Я немедленно подаю команду: скатерть переменить, солонку сюда почище! Послать купить за мой счет банку горчицы: пускай жрет!

А Клава уже несет ему тарелку супа. И он ей на­встречу говорит:

— Что ж вы мне холодный суп даете? Клава — ему:

— Гражданин, суп до вас даже недонесенный; как вы можете знать его температуру?

— Да вот вы опустили большой палец в суп, и я вижу, что вам не горячо!..

Ну, думаю: пора вступать самому... Подхожу, здо­роваюсь и говорю:

— Поскольку я возглавляю данную точку, то, безусловно, поминутно тревожусь: какие у вас вкусовые
ощущения?

А он— мне:

— Вы сами попробуйте!

Вот тебе раз! Ну, теперь-то уж вам я могу сказать: я ведь этот блюдаж в моей столовой кушал в исключи­тельных случаях: я чересчур дорожу моим здоровьем.,. А у нас главный повар большой чудак. Привезут, на­пример, продукты, все же свежее, чистое, хорошее. А он пригорюнится над продуктами и плачет. Плачет! Его спрашивают: «Ты чего, Евдокимыч?»

А он: «Да ведь погублю я сейчас все это добро... че­го я понаделаю — мне самому жутко!..»

Так ведь обследователю этого не расскажешь! Де­лать нечего: сажусь с ним и говорю Клаве: «Подашь мне один раз биточки общие...» И еще я ей потихоньку успел скомандовать, чтобы большой зал и кухню при­вели бы в порядок: безусловно, пойдем осматривать...

Да. Ну, принесли биточки, Я давлюсь, но ем. Ем! А он говорит:

— Ну как, товарищ заведующий, нравится?

Отвечаю:

— Прекрасные биточки; каждый день я их ем с ужасным удовольствием... тьфу! Думаю даже в при­казе благодарность отдать повару, чтобы всю жизнь помнил бы, бродяга!

А он — опять:

— Может, еще скушаете?

Я думаю: черт с ним. Все равно лечиться. Пока хоть кухню уберут.

— Да,— говорю,— охотно повторю эту пытку... попытку пообедать с вами...

И что же вы думаете, товарищи? Пока я с ним ел эти биточки, пришел настоящий обследователь. То есть Клава меня пустила по ложному следу...

А настоящий обследователь сел в большом зале. Там официанткой — Тамара... Дура дурой и болтушка страшная... Она у него прямо из-под рук тянет ска­терть и приговаривает:

— Позвольте!.. Дайте убрать!.. Руки уберите — я кому говорю?!

Обследователь спрашивает:

— Что это вам приспичило скатерть менять?

А она:

— Да вот ведь ждем еще обследователя — носят их дьяволы!

— А разве пришел?

— Притащился уже. Вон видите — с нашим заведующим биточки рубают...

И после этого берется Тамара за пальму: спокон ве­ку у нас в зале пальма стоит. А Тамара плачется:

— Ну, как я эту пальму приведу в какой-нибудь вид, когда в нее окурков насовано, наверное, еще с цар­ского времени?!..

Обследователь тогда говорит:

— Дайте я вам подсоблю эту пальму вытащить на кухню —целиком, с кадкою...

Тамара обрадовалась и говорит:

— Давайте!

И потащили. А на кухне — суматоха... Выносят всё, что можно вынести... а запах-то невыносимый. Пол моют с двух сторон, и прямо волны по полу ходят... Надумали еще вытирать пыль с короба над плитой... И от этой пыли расчихались все на разные голоса, как в опе­ре «Фауст»... А судомойки со страху посуду бьют, как . в барабан играют... И кто как может, поносят этого обследователя. А он, пока тащит пальму, все видит, все слышит, все нюхает...

А тут я привожу на кухню этого человека, которого мне Клава выдала за обследователя. Ну, сам я иду немного сзади, чтобы на почве биточков не икать ему прямо в лицо... Иду и докладываю:

— А это у нас — ик! — кухня. Персонал здесь ис­ключительно — ик! — в чистых халатах.

И вижу постороннего человека без халата, Я спра­шиваю:

— А вы, товарищ,— ик! — кто такой?

Он говорит:

— Я — обследователь из райисполкома.

Я — тогда:

— Шутить, гражданин, пожалуйте —ик!—в общий зал! А туту нас — кухня, так сказать,— ик! — святая святых нашего производства...

— Да,— он говорит,— я видел, какая у вас «святая святых»... Вот вам мое предписание...

Ну, я как взял предписание в руки, так и сел, где стоял. А там аккурат — тазик с горящими угольями. Вот я почему говорю, что я — раненый... Чувствую сра­зу: какая-то дрянь горит. Оборачиваюсь — это я горю...

Сотрудники кинулись ко мне, подымают, кричат:

— Что с вами, Иван Харитонович?! Вы же гореть начали!..

А я им:

— Чего уж там? Считаю, что я уже погорел — ик! —целиком и полностью...

Так оно, между прочим, и вышло: с тех пор я ни одной точки не возглавляю: поставили на мне на са­мом... точку!

ОТРАВЛЕНИЕ

Супруга Федора Григорьевича Копунова по сварли­вости и вспыльчивости занимала первое место не толь­ко в доме, но и во всем квартале. Поэтому, когда Копу­нов, вернувшись домой после работы, услышал от нее:«К нам новые жильцы переехали. В угловую комнату. Несимпатичные. Сама говорит, что муж у нее вроде врач. Врет, должно быть. Но я их на место постав­лю...»— когда Копунов, говорим мы, услышал это, он понял, что ссорой с новыми жильцами он обеспечен.

И действительно: через пятнадцать минут громкие вопли жены показали, что баталия в кухне уже нача­лась. Не успел Копунов подосадовать на дурной харак­тер супруги, как дверь в комнату растворилась, и Анна Федоровна прокричала еще из коридора:

— Вот! Вот оно! Пожалуйста! Говорила, что от этих Липкиных добра не ждать. Вот!

— От каких Липкиных? — спросил морщась Копунов.

— Да от новых жильцов. Сама сейчас поставила свой стол на кухню, а наш столик подвинула вот настолько!..

И Анна Федоровна отмерила руками метра полтора.

— Вре-ошь?!

Копунов, рассердившийся сразу и на жену и на со­седей, ринулся на кухню. Здесь он пнул ногой новень­кий столик, покрытый кремовым лаком, с изящными пластмассовыми ручками на каждой створке, и при­грозил кулаком новой жиличке. А когда явился невы­сокий и чернявый муж этой новой жилички — Липкин, то Копунов наговорил ему такого, что Липкин спасовал и скрылся к себе в комнату, захвативши и свой столик.

Победа была полная.

Победа, значит, была вечером, а утром на работе у Копунова внезапно разболелся зуб. Зуб вел себя по всем правилам зубного своего ехидства: сперва поныл, потом под влиянием горячего чая отпустил, притаился, а через полчаса опять начал ныть и отдавать в сосед­ние зубы, в десну и даже частично в нос.

С трудом Копунов доплелся до ближайшей амбула­тории. Как была произведена запись в окошке регист­рации, как он сидел в приемной, ожидая своей очереди в кабинет,— Копунов не помнил. Опомнился только в кабинете врача, севши в высокое кресло с откидным подголовником.

Над Копуновым наклонилось небольшое чернявое лицо, окаймленное лацканами белого халата. Лицо по­казалось почему-то знакомым. Не раздумывая над

этим обстоятельством, Копунов широко раскрыл рот и показал пальцем на больной зуб:

— Уоот уон пвоквятый!..

— Как же это вы так запускаете? Ай-ай-ай! — ска­зал врач.

И голос этот Копунов тоже как будто уже слышал. Впрочем, сейчас было не до того...

А доктор, взяв в руки металлическую палочку, ле­гонько ударил ею по больному зубу:

— Чувствуете?

— Ой-ой! Ы-ы-ы!..— простонал Копунов и с мольбой поглядел на доктора. И вдруг признал его: в белом халате у зубоврачебного кресла стоял новый жилец Липкин, которого Копунов вчера так нехорошо обругал и выгнал из кухни!

Копунов похолодел.

«Кончено!..— подумал он.—Попался я... Теперь он мне пропишет!..»

Переменив инструмент, доктор сказал: .

— А ну, раскройте рот!.. Та-ак... Зубы разожмите...Сейчас мы тебе покажем!..

«Кому покажем? — горько подумал Копунов.— Зу­бу или мне?»

А уже в рот ему въехала страшная вертящаяся игла и врезалась в зуб. Копунов завыл странным мычащим звуком — как глухонемой. А в голове у него проноси­лось:

«Мерзавец!.. Вот мерзавец!.. Разве ему было так уж больно, когда я выкидывал его столик?.. Ведь то сто­лик, а то — мой собственный зуб!..»

— Полощите!—приказал недруг.

Полоская, Копунов искоса взглянул на маленького врача и вдруг почувствовал, что очень боится этого ме­дицинского работника. Встать бы сейчас с кресла и объявить во всеуслышание: «Я у этого доктора лечить­ся не буду: он мне враг и вредитель. Он мне нарочно делает больно!..»

Но что-то мешало. Не было нужной смелости. А вдруг не поверят, засмеют...

Липкин прикрикнул:

— Хватит полоскать. Откиньте голозу повыше!.. Так!.. Рот, рот шире откройте!..

— Вву-ву-вой-вой-вой!..— стонал Копунов, а уже копошилась такая мысль: «Ладно, ладно!.. Тут ты хо­зяин. Зато приду домой, не то что столик — всю обста­новку тебе в щепки разнесу!..»

— Полощите!.. На сегодня — хватит. Придете ко мне послезавтра. Я вам такое лекарство положил, оно должно пролежать в зубе два дня.

— Какое лекарство? — машинально спросил Копунов.

— Мышьяк. Сестра, просите следующего.

И доктор отошел к умывальнику, а Копунов поплел­ся домой.

Растревоженный зуб болел, пожалуй, еще больше.

— Доктора эти тоже,— ворчал Копунов, медленно шагая по улице.— Только личные счеты умеют сво­дить при помощи медицины... И чего он мне туда за­пихал?

Вспомнив ответ доктора: «Мышьяк»,— Копунов остановился, как пораженный молнией. В зубе воз­никла такая боль, что, казалось, там что-то даже за­дребезжало.

— Мышьяк!.. Яд!.. Ах, боже мой!.. Это же — смер­тельно! Отравили! Отравили меня враги мои!!

Качаясь, хватаясь руками за стены, воя от ужаса, Копунов направился прямо в милицию.

— Деж... дежурного мне!—прохрипел он у барьера в приемной комнате отделения милиции.

— Ну, я дежурный,— ответил подтянутый лейте­нант, одетый по всей форме и даже имевший на голове
фуражку.

— Товарищ дежурный, меня сейчас... меня отрави­ли... Помираю!

— Кто отравил? Чем? — серьезно спросил лейтенант.

— Враги мои. Персональные мои враги... То бишь один враг... Отравил мышьяком...

— Мышьяком? — Лицо у дежурного стало еще серьезнее. Он вынул из ящика бумагу, взял в руку пе­ро и, приготовившись писать, задал вопрос:

— Много выкушали вы этого — мышьяку? И как давно?

Копунов пожал плечами:

— Да минут пятнадцать назад... А сколько, этого я вам не могу сказать... Ну, сколько может войти в один зуб?..

— В какой зуб?!

— В обыкновенный зуб... Вы сами поглядите...

И Копунов, раскрыв рот, стал пальцами отворачи­вать губу, чтобы виднее было, какой именно зуб отрав­лен.

— Вы что, гражданин, насмехаться сюда пришли? Да? — Голос у лейтенанта теперь звучал сурово и сдер­
жанно.

— Почему насмехаться? — робко пробормотал Ко­пунов.— Я же говорю: в меня мышьяк ввели... Вот сю­да вот... уйдите?.. Уот у этот у зуб...

— Закройте, закройте рот, гражданин! И отвечайте как положено: с закрытым ртом. Кто, я говорю, ввел мышьяк в зуб?

— Один зубной врач. Он мой неприятель. Мы с ним поссорились на квартирной почве. Вот он, значит, сводит счеты через зуб: вместо того чтобы лечить, он туда — раз! — и яду насовал...

Лейтенант поднялся и официальным голосом произ­нес:

— Давайте покинем дежурную комнату, гражда­нин. Это если после каждого лекарства будут к нам ходить, когда же работать мы будем?.. Давайте освободим помещение!..

Красный от стыда Копунов вышел на улицу. Там он наклонил голову набок и как бы прислушался к зу­бу. Странное дело: зуб перестал болеть.

Копунов наклонил голову на другой бок. Боли не было. Тогда, повеселев и приплясывая, наш герой от­правился домой.

Открывая дверь, Анна Федоровна Копунова сооб­щила мужу:

— Новые-то жильцы... Липкины... Сейчас ключ от чердака спрашивали. А я им: вот, говорю, видали ключ из трех пальцев?!—и она показала мужу кукиш с та­ким азартом, будто перед нею были еще Липкины, а не
ее собственный муж...

Копунов стукнул кулаком по двери и заорал:

— Дура!.. Сейчас отдать ключ! И если только посмеешь обидеть доктора или там его жену, работницу ихнюю... Убь-бью! Убь-бью!.. Доктор мне, может, жизнь спас, а ты... Убь-бью!!

Жена охнула и стала пятиться, как от привидения.

ОЧЕНЬ СКОРАЯ ПОМОЩЬ

Доктор, растолкав толпу больных перед отведен­ным ему кабинетом, задыхаясь вбежал в кабинет. С трудом переводя дыхание, он сказал:

— Здра…вствуйте, сестра. Меня... не спрашивали?

— Звонили из седьмой амбулатории. Удивляются, что вас до сих пор нет,— ответила медицинская сестра.

— Ага! Скоро буду у них. Много этих... как их — больных?

— Человек сорок.

— Только всего? Очень хорошо... Нет, нет, вы мне карточек не давайте, пусть уж они у вас... Впускайте больных!

— Да вы еще пальто не сняли, доктор..,

— Успею. Впускайте!

Сестра взяла первую карточку, вышла в коридор и сейчас же вернулась с больным.

Снимая пальто и разматывая шарф, доктор спро­сил у больного:

— Ну-с, на что мы жалуемся?

— Внутри что-то, доктор, сердце, наверное.

—Угу. Ну, раздевайтесь в таком случае. Пока вы разденетесь, и я того—пальтишко сброшу... Ах, вы —
уже? Очень хорошо. Послушаем вас...

— Ой...

— Что вы ежитесь, больной?!

— Ухо, доктор...

— Ухо у вас болит или сердце? Что ж вы путаете?!

— Нет, я говорю — у вас ухо...

— Что, у меня ухо?!

— У вас, доктор, ухо мокрое...

— Мало ли что мокрое!.. Небось вспотело ухо. Вы бы так побегали, так у вас бы ухо и вовсе, может, рас­таяло... Дышите. Еще. Еще. Еще... Бросьте дышать! Теперь со спины послушаем. Так… Та-ак… Так... Тут не
болит?

— Ум...

— Чего?

— Умм.

— Да вы толком говорите... Батюшки, как кровью налился! Задыхаетесь?!

—Уфффф... А как же: вы ведь не велели дышать…

— Чудак человек, чуть не лопнул… Ну-ка, если сюда ударить кулаком...

— Ой!

— Больно? Я так и думал... Нда, ну одевайтесь...Вот вам рецепт. Три раза в день по чайной ложке. Се­стра, следующего!.. Да! Вы, товарищ! Постойте! Я забыл у вас язык посмотреть. А ну, высуньте язык! Нет, вы оттуда, от двери высовывайте!.. Ай-яй-яй!.. Придется переправить в рецепте... Давайте сюда!.. Вот
так. Теперь ступайте. Вы на что жалуетесь?

— Ноет. Вот здесь.

—Угу. Ноет? А ну, посмотрим... Нет, нет, раздеваться вам не к чему. Вы заголите рубашку. Так. Очень хорошо! А если ударить — больно?

— Ой-ой!..

— Так я и думал. Ну-с, послушаем. Что, ухо у меня не мокрое? Нет? Прекрасно. Значит, вытерлось ухо. Теперь высуньте язык и посмотрите сами: какой он? Не желтый ли? А я пока рецепт буду писать,

— Язык серый какой-то. Кончик то есть. Дальше мне не видно: нос мешает...

— Ну и бог с ним, с носом. Вот вам, после обеда и после ужина. С молоком. Следующий. Что у вас?

— Кто его знает. Тянет что-то тут вот...

— Да вы не раздевайтесь, мы и через рубашку нащупаем, что там тянет... Та-ак... так... так... Сердце у вас как?

— Кто его знает? Мы не понимаем.

— Напрасно. Ну-ка, послушайте себя сами... Приложите ухо вот сюда, сюда и со спины.

— Как же это я сам себе ухо приложу к спине?

— А разве трудно? Ну что-ж... Тогда я вас послушаю, а вы в это время пишите рецепт. Латынь знаете? Нет? Ну, по-русски. Пишите: эр пэ. Дышите... Такого-то числа... Пишите!.. Не дышите!.. Что ж вы не пиши­те? Вы пишите!.. Акве дистиляте. Что ж вы не дыши­те?.. Вы дышите... Так. Бросьте дышать! Бросьте писать! Всё. Следующий!

— Горло у меня болит.

— Раскройте рот. Больше! Еще! Скажите: а-а-а-а.

— Доктор, теперь звонят уже из третьей поликлиники.

— Ага! Не смейте говорить «а»! Лучше сами себе посмотрите в горло, и если налеты будут красные, то­гда полощите борной. А если синеватые такие — луч­ше перекисью водорода. Или — наоборот... Сестра, ска­жите им, что я сейчас выезжаю. Следующий! Что у вас?

— Изжога одолела.

— Ага! Пишите себе рецепт, а вы, сестра, давайте следующего. С вами что?

— Мигрени...

— Подождите! Почему вы не пишете?

— Не умею, знаете, рецепты писать.

— Ну так запомните наизусть: магнезия устэ два­дцать пять ноль. Я вас спрашиваю: что с вами?

— Мигрень, я говорю.

— Угу. Ну, ощупайте себе живот. Нигде нет взду­тий? Как селезенка?

— Откуда же я знаю, где селезенка?

— Сейчас от пупа налево. У вас что?

— Бронхит, наверное.

—Угу. Ну, вы там—нашли селезенку?

— Нет, пропала селезенка!

— Ну и черт с ней! Ешьте пирамидон. Вам чего?

— Я же говорил: бронхит у меня.

—Как! Это все еще вы? Товарищ, проходите, дайте и другим лечиться! Вы?

— Живот болит.

— Ну и что? Может, у меня самого болит живот, я же к вам не пристаю,— так?

— Доктор! Из седьмой амбулатории..,

— Скажите: уже уехал! Бегу!

— Доктор, я третий раз прихожу и...

— Если можете раздеться на ходу, я вас у остановки трамвая осмотрю. Нет, больше восьми человек по пути я не могу принять!.. Скорее, скорее идите... Мало ли что задыхаетесь!.. А я, думаете, не задыхаюсь?!

ПАЛИТРА

Недавно тут у нас на постройке заговорили о веж­ливости. Кажется, это вышло потому, что как раз пе­ред этим шоферы очень нехорошо бранились в конторе из-за расчетов. Товарищ П. С. Чоботов высказался, как сейчас помню, так.

— Конечно,— говорит,— какому-нибудь лорду или маркизу там при капитализме, ему легко соблюдать хо­роший тон. Еще бы! Он со всеми вежливый, вежливый, потом, может быть, быстро хамнет какому-нибудь ла­кею, тем самым себя утешит и опять со всеми вежли­вый... Нет, этого бы маркиза перекинуть на снабжен­
ческую работу!

— Или на транспортную,—вставил К. П. Скиселев, заведующий гаражом.— С шоферами разговаривать.

— Угу. У нас хороший тон надо понимать диалектически,— продолжал Чоботов.

— Что значит «диалектически», товарищ Чоботов?

— Давайте конкретно: вот, например, завтра я должен идти в Горкомпромэлектробанк и просить денег. Так разве тут одним хорошим тоном обойдешься? Тут надо пять тонов переменить!

— Ну уж и пять! — недоверчиво сказал я.

—А чем сомневаться, вы бы прошли со мной завт­ра утречком в банк и посмотрели бы, какие приходится
применять тоны и стили. Как вот художники говорят — целая палитра!..

— Ну что ж... Я пойду посмотрю на вашу палит­ру! — отозвался лично я.

Утром встретились мы с Чоботовым у подъезда бан­ка. Вошли.

П. С. Чоботов со значением глянул на меня и даже палец поднял: дескать, наблюдай! Затем он направил­ся к кабинету директора. У дверей стоит курьерша, ни­кого не пропускает. А народу, посетителей — тьма. П. С. Чоботов подходит вплотную к пожилой курьер­ше, небрежно кивает ей головой и спрашивает:

— Там?

— Там,— отвечает курьерша.

— Занят?

— Занят. Никого не велел пускать.

— Правильно. Ты никого и не пускай, слышишь?

— Слышу. Я и то — никого.

— Никого! Что бы ни говорили, стой — и никаких! Премировали тебя или нет?

— Прошлый год премировали.

— А в этом году еще нет? Ну ничего... Я скажу там... Или деньгами сделаем, или патефончик...

Курьерша расплылась в широкой улыбке и стыдли­во заметила:

— На что мне патефон?

— Тогда, значит, деньги,— равнодушно согласился Чоботов.— Этот товарищ со мной. Можешь впустить.

Курьерша предупредительно распахнула дверь ди­ректорского кабинета, и мы вошли.

П. С. Чоботов победоносно глянул на меня и шеп­нул:

— Это, значит, был покровительственный тон. Те­перь смотрите: тон номер два — подхалимский.

Директор банка сидел за кафедральным письмен­ным столом. Перед ним лежали раскрытые ведомости и книги. Директор обеими руками ворошил эти доку­менты, а правым ухом прижимал к плечу телефонную трубку и кричал в нее:

— Что ты мне говоришь, что у тебя значится, когда у меня не значится?!.. Как это у тебя значится, когда у меня не значится??!! И тут не значится!.. И там не значится!!

На столике сзади директора, где стояли четыре те­лефона, затрещал звонок. Чоботов поднял трубку, в горсточку, как бы кашляя, буркнул: «Слушаю»—и приложил трубку к свободному левому директорско­му уху, сказавши почтительно:

— Вас!

Директор, не разъединяя правого уха с правым пле­чом, заговорил в новую трубку:

— Ну, в чем дело?

(Чоботов продолжал держать трубку у директорско­го левого уха.)

— Да. Так — не дадим. А так — дадим. А так — не дадим. А так — дадим... Не дадим. Всё!

Чоботов словно чутьем угадал момент, когда надо было отнять ставшую уже ненужной трубку от дирек­торского левого уха; он бросил ее на рычаг, аппарата. И снова зазвонил телефон — другой... Чоботов прило­жил новую трубку сперва к собственному уху, а за­тем — к органу слуха директора.

Директор принялся кричать в новую трубку, иног­да повторяя в первую мембрану, зажатую им при по­мощи плеча:

— А у меня не значится! Нет, не значится! А я говорю: не значи...

Чоботов воспользовался короткой паузой и, подха­лимски качая головой, заметил:

— И как вы только справляетесь, Сергей Иванович?.. Ну прямо на куски вас рвут, на куски, как ви­негрет, я извиняюсь... Ай, ай, ай!.. Разве ж это мысли­мо— так себя тратить?.. Вот, говорят, в древнем Риме был один ответработник, так он, говорят, справлялся с тремя делами зараз...

— Это Цезарь, что ли? — презрительно спросил директор, опуская на рычаг первую трубку и одновремен­но передавая Чоботову трубку № 2.— Ерунда. Щенок ваш Цезарь. Ему бы ввести жесткую финансовую дис­циплину...

— Сопляк! — подхватил Чоботов.— А я что говорю? Просто раздут нездоровой буржуазной шумихой... Но не буду вас задерживать, товарищ директор: подмах­ните вот здесь, и я, тово, испаряюсь...

Директор подмахнул...

В бухгалтерии Чоботов поднял указательный палец и сказал мне:

— Тон номер три — фамильярный. Наблюдайте!

После чего направился к барьеру, за которым вид­нелась чья-то молодая, но очень быстро — ну прямо на ваших глазах — лысеющая голова. Чоботов подошел и, весело подмигнув, обратился к владельцу головы:

— Я, понимаешь, к тебе по следам пришел: иду и смотрю, понимаешь, на пол: где твои волосы валяются, там ты, значит, проходил...

Лысый машинально принялся приглаживать рас­ческой свои жидкие кудри. А Чоботов долго и добро­душно смеялся. Потом как-то сразу со стуком захлоп­нул рот и сказал:

— Ну, ладно, ладно, на, черт паршивый! Выплачи­вай наличными! Вот резолюция директора.

Лысый сотрудник принял бумагу, долго изучал ее и потом сказал:

— Не имею права, поговорите с главбухом.

Чоботов вырвал у лысого из рук бумагу и пригла­сил меня следовать за собой за барьер.

Еще раз подняв палец, Чоботов внушительно сооб­щил мне:

— Начинается тон номер четыре — хамский. Главный бухгалтер всегда боится, что у него где-нибудь что-нибудь не в порядке. Людей много, а отвечает он один. Следственно, на бухгалтера надо кричать, и тог­да он робеет.

Мы подходили к внушительному американскому бюро в стеклянно-фанерно-стеклянном закутке.

— Вы — главный бухгалтер? — брезгливо спрашивает Чоботов.

— Я,— отвечает тучный блондин.— Что угодно?

— А то угодно, что пора бы вам привести в порядок вашу отчетность!

— То есть? — неуверенно говорит бухгалтер.

— Вот вам и «то есть»! Насажали здесь сорок человек и восемь лошадей, и каждый делает что хочет!..

— Да что вам угодно? — совсем уже бледный, ле­печет бухгалтер.— Если вы насчет счетовода Кропотова, так он с завтрашнего дня уволен...

— Нет, тут не Кропотов, тут хуже пахнет...

— Василисина у нас уже не служит! — истерически перебивает бухгалтер.

— И черт с ней, с Василисиной! Я требую, чтобы у вас по резолюции вашего же директора выдавали деньги!

Главбух испускает вздох облегчения.

— Только-то? — нежно шепчет он.— Где ваша бумажка?..

Через пятнадцать минут с ордером в руках мы под­ходили к кассе.

— Тон номер пять — ласковый,— говорит Чоботов.— Почему ласковый? Потому что кассира иначе не
проймешь. Если с кассиром грубить, он закроет око­шечко и будет до вечера переслюнивать трешки. И ничего нельзя сделать. Это первый человек — кассир… Тихону Николаевичу наше!—вдруг запел Чоботов.— Как живете-можете? Как здоровье? Супруга как?

— Да вот изжога все мучает,— солидно отозвался из своей клетки кассир.— Как чего поешь, в глотке буд­то шарикоподшипник перекатывается, а ниже — в пи­щеводе то есть — сипит что-то и сипит...

— Против изжоги, Тихон Николаевич, у меня рецептик есть. Я принесу.

— Ну-к что ж, покажите ваш рецептик... Сумму прописями надо!

— Кого учите, Тихон Николаевич, хе-хе-хе... Рубли — прописями, копейки — цифрами. С детства по­мним!

— Проверьте денежки.

—Какая же после вас, Тихон Николаевич, проверка? Вы у нас машина, хе-хе... арифмометр... пылесос! Пока, всего вам! Премного благодарен. Ждите те­перь рецепт... следующий раз принесу непременно, и вашу изжогу буквально как рукой снимет… Желаю удачи!

На улице Чоботов спросил меня:

— Сколько я вам вчера обещал тонов?

— Пять.

— А сколько было?

— Пять и было.

— А вы говорите, что лорды знают какой-то там «тон». Такой палитры тонов ни у одного лорда вы не найдете! Этим лордам до нас еще расти и расти! Пока, значит.

П. С. Чоботов величественно сунул мне негнущую­ся холодную кисть правой руки для пожатия, и мы рас­стались.

УКРОТИТЕЛЬ

— По совести сказать, я действительно не очень храбрый товарищ... Так я считаю: я не обязан. Я — не
космонавт, не летчик, не танкист, не этот — как их? — водолаз. Водолаз — он что? — напялит на голову горшок, опустится на кишке в море и безобразничает там под водою. Я этого ничего не умею. Я—человек скром­ный: плановик-рядовик. Более двадцати лет на плано­вой работе. Может, слышали, такое есть учреждение: Главпивпаф — Главное управление пивной и парфю­мерной промышленности. Я в этом Главпивпафе десять лет работал. Потом в одном тресте служил — называ­ется «Хламсырье». А теперь я работаю в объединении цирков — тоже в плановом отделе. Работа у нас, у пла­новиков, всюду та же: дадут тебе ведомость — сиди, пи­ши цифры.,.

Нет, если вы в цирк билеты купите, вам ведомостей показывать не будут. Там это — клоуны, собачки, на­ездницы, жонглер горящую паклю жрет и никак не по­давится... Словом, всё как у людей... А вы подымитесь ка этаж выше, где помещается наше объединение,— ну все равно как будто в Главпивпаф пришли: коридор, двери, надписи на дверях. И в коридоре доска висит с приказами. Ну, как повсюду...

Вот я на днях подхожу к доске, вижу — свежий при­каз вывесили. Я читаю:

§ 1

Бухгалтера Евсютина премировать месячным окладом.

Позавидовал я ему...

§ 2

Уборщицу Абрамкину уволить за прогул.

Думаю: попалась, дура, так тебе и надо…

§ 3

Трофимова К. П. назначить укротителем львов с окладом в сто рублей в месяц.

Я, знаете, читаю и не верю глазам. Трофимов — это, во-первых, я сам. И какой же из меня выйдет укро­ти...?! Правда, мне зарплату прибавляют. Только я и за сто рублей в клетку-то не полезу!..

Представьте себе, вы завтра приходите на службу, а вас, оказывается, уже перекинули на культработу сре­ди диких зверей...

Меня уже от страха ноги не держат. Знаете, как будто я их отсидел. Так вот поставишь ногу, а в ней словно газированная вода ходит...

Я, значит, хватаюсь за стенки, за стулья, ползу в управление делами, а сам думаю: о чем же они сооб­ражали, когда они такой приказ вывесили?! А выш­ло вот что... Это я потом узнал, когда все дело кончи­лось.

У нас в объединении есть машинистка... Ну, знаете, такая блондинка на скорую руку. Ну да! Утром у нее волосы темные или рыжие, потом она их запустит в ка­кую-нибудь кислоту, вытащит, отряхнется — и вот она уже блондинка… И больше всего на свете эта блондин­ка любит совать свой нос всюду, куда ни попадя. Она, если и печатает, все равно прислушивается к тому, что говорят в этой комнате и в двух соседних. Ей — все дело.

Да. А в этом приказе — черновике-то — было пра­вильно сказано:

«Артиста ТРОФЕОС Альберта Эдмундовича на­значить укротителем...»

У нас есть такой артист — Трофеос; он с детства — со зверями: сперва работал с моржами, дали ему че­ловек шесть моржей — он их дрессировал. Потом его перекинули на петухов. А теперь в порядке выдвиже­ния ему хотели доверять немного львов.

Значит, его фамилия — Трофеос, а моя — Трофимов. И когда она стукала этот приказ, кто-то кому-то в ка­бинете сказал:

— Что, Трофимов сдал вчерашнюю ведомость?

Она возьми и напечатай: Трофимов...

Так это, я говорю, я все потом узнал. А в данный момент я почти на карачках вползаю в управление де­лами, подползаю к управляющему делами и строго так говорю... то есть как «говорю»? У меня от страха икота началась. Я ему говорю:

— Ик! Я — плановик-ик... рядовик-ик—а вы меня делаете... икротителем.

Управляющий делами нагнулся ко мне и спраши­вает:

— Каким еще «икротителем»?

Я говорю:

— Икротителем... ик... львов.

—Каких еще львов?

Я говорю:

— Ну, знаете... ик!.. Такие косматые... Как ваша машинистка...

— Машинистку я знаю. А про что вы мне икаете, я не могу понять!

Я кричу:

— Вы же сами подписали приказ... ик!!

Ну конечно, он понял, что это его собственная ошиб­ка... Только он не желает отвечать за свою ошибку. И начинает все дело замазывать. Он говорит:

— Ах, это. Да, действительно, назначили немного... (Вы слышите: «немного»!) Ну, и что ж тут такого? Так
сказать, выдвигаем молодняк...

— Какой же я молодня... ик?! Мне уже за сорок лет. И потом: разве молодняк-то выдвигают, чтобы его
сразу... ик!.. растерзали?!

— Ну, уж и «растерзали»... У нас вообще львы брезгливые, они навряд ли вас станут жрать.

Я кричу:

— Что ж мне теперь делать?!

— А вы,— говорит,— товарищ Трофимов, пока что, так сказать, принимайте, так сказать, дела...

Я говорю:

— Если я приму эти, как вы говорите, «дела», так эти ррррр... «дела» —они меня ррррр... сожрут!

А он говорит:

— Если вы так недисциплинированны, вам надо бояться не львов, а других вышестоящих инстанций!

Ну, я вас спрашиваю: можно разговаривать с таким бюрократом? Я махнул рукою и пошел... пошел... Ну, куда пошел? В местком. А куда же? Я думал так: профсоюзная организация должна заступаться за тру­дящихся; членские взносы у меня уплачены: марки на­клеены вдоль и поперек... Куда же идти?

А у нас председатель месткома терпеть не может ссориться с начальством. Он меня выслушал, говорит:

— Понимаешь ли, формально они правы. Тебя пере­брасывают из одного отдела в другой отдел. Только и всего.

Я говорю:

— Какой же это отдел? Это — клетка!

— А ты,— говорит,— не сразу ИХ принимай, а по одному льву, по два в день...

Я говорю:

— Да мне пол-льва — во... за глаза хватает!.. Да у нас охрана труда есть или нет?! Вы хоть от диких зве­рей меня можете охранять?! -

—А мы тебя в клетку не пустим без пистолета или железного лома.

Я говорю:

— Значит, мне надо взять этот лом и застрелиться около клетки?!

А ты пойди присмотрись.

— К кому?

— Ко львам.

А я вообще такой человек: если я увижу надпись на воротах: «здесь злая собака»,— я уже по этой улице не пойду. А тут — львы. И я к ним должен идти!.. Ну, доплелся я до конюшни, посмотрел на львов. Правда, они все — в клетках. И спят. Один только лев не спал. Он это... мяукал. Мне от одного только мяуканья пло­хо стало.

А тут, знаете, старик сторож прибирает, подметает клетки — будто не львы сидят, а белые мыши. Я ему говорю:

— Папаша, вы давно за ними ходите?

— Да почитай годов тридцать...

— Правда вот толкуют, что лев — благородное животное?

Он говорит:

— Какое там благородное! Только и знаешь, что клетку убирать за ним...

Я говорю:

— Я — не о том... Меня интересует: они при вас ко­го-нибудь... Ну, как это выразиться помягче?.. Ну, по­царапали, что ли?

Старик ехидно так переспрашивает:

— «Поцарапали»?.. Что же это — кошка али крыса?.. Эта тварь, она не царапает: она терзает!

Я говорю:

— Отец, ты-то меня хоть не терзай!

А старик:

— Я, — говорит, — тебя пальцем не корябну, а вон этот вот — видишь, в той клетке, сейчас глаза открыл, гривастый черт, — он на своем веку съел пять лошадей, семь человек , обезьяну и пол-осла…

Ну, я сразу понял, что если я к нему в клетку попаду, он полтора осла съест. И поскорее — домой!..

Прихожу домой, мне жена говорит:

— Что с тобой? На тебе ни лица нет, ничего нет!..

Я говорю:

— Я скоро умру.

Жена говорит:

— Это интересно! Сколько раз я тебя просила застраховать свою жизнь… Ты этого не делаешь!

Я ей рассказываю все, а она начинает прыгать, хлопает в ладоши, кричит:

— Ах, как я рада, как я рада! Наконец-то у меня будет муж — артист — я так этого хотела!..

Я говорю:

— Чего ты хотела? Вдовой остаться хотела, да?

Она в ответ:

— Я, — говорит, — вдовой не останусь: у тебя такой характер, такое ехидство, такое упрямство, ни один лев не выдержит; все подохнут, я по себе знаю…

Ну, я вас спрашиваю: можно разговаривать с такой женщиной?.. Я сразу лег испать, и всю ночь мне снилось, что я львов принимаю поштучно: раз… два… три… бррр… В общем, за ночь я принял 242 льва. А утром проснулся, — будильник звонит. Надо на работу идти — в клетку.

А дома — еще сюрприз. Жена раззвонила по всему дому, что у нее муж — укротитель… Соседи поздравляют, просят билетов… Управдом предупреждает:

— Не вздумайте этих львов водить на квартиру. Я у нас в доме такой грязи не потерплю!..

А один дурак со второго этажа спрашивает:

— Нет ли у вас фотографии, где вы сняты с какой-нибудь львицей в обнимку?

Ну, я сказал, что львы у меня закрыты на переучет, и пошел на работу… Иду и думаю: неужели пропадать в клетке?.. Ну, за что же?!

И вот правду говорят: утро вечера мудренее. Придумал я выход! Нашел!!

На службу иду прямо к этому управляющему делами. Он меня увидел, говорит:

— Ну как, товарищ Трофимов, львов принимаете?

— Как же, — говорю, — принял, подружился; вчера с одним львом вместе в баню ходили…

Он тогда нахмурился:

— Я серьезно вас спрашиваю!

— А серьезно я их не принимал и не буду принимать; я требую, чтобы была создана авторитетная комиссия по приемке этих львов. Вот вы, товарищ управляющий делами, вы будете председатель этой комиссии. Вы своими ручками каждого льва сами примите, а потом сдадите мне…

Ну, тут я сразу за все отыгрался: этот управляющий делами рот разинул, а обратно с з и н у т ь никак не может. Потом он мне говорит:

— Какой вы шутни-ик… Риск уж очень велик-ик…

— А как же? Их еще инвентаризировать надо — ваших львов. Я вас попрошу каждому льву на хвостик бирочку с номером повесить. А так — это бесхозяйственное имущество. А если их украдут, кто будет отвечать?!

…Можете себе представить: приказ тут же отменили, как миленькие и еще за три дня мне зарплату выплатили из расчета сто рублей в месяц — как полагается укротителю…

РЕДКИЙ ЭКЗЕМПЛЯР

— Анна! Если идти, так идти! Сколько можно заставлять человека ждать?!.. Что? «Сейчас готова»? Я это уже час слышу!..Тюпа, пойди сюда! Когда отец зовет, надо бросать все и идти сразу! Сколько раз тебя учить? Одевайся, пойдешь с нами гулять и смотреть иллюминацию. Пожалуйста, перестань прыгать! Что за дурацкая радость? Приведи себя в приличный вид. Я с таким хулиганом не пойду. Покажи руки, наверное, как у кочегара… Хм!.. Поразительная чистота!..Наверное, в ванной баловался! Что? Мыльные пузыри пускал? Так я и думал! Отец работает день-деньской, как каторжный, покупает на заработанные гроши мыло, а ты это мыло пускаешь на ветер — в буквальном смысле слова... Хо­рош голубчик!.. Анна, будет этому конец или нет? Что? Готова? Ну и я готов! Мне осталось только почистить пальто, шляпу, найти запонки, надеть рубашку и все там остальное, и мы можем идти... Хорошее дело! Она меня еще укоряет! Ну хорошо, хорошо... Скоро вый­дем!

Тюпа, не прыгай через три ступеньки на четвер­тую! Иди спокойно. Лестница сделана для того, чтобы ходить по всем ее ступенькам, а не то — так бы ее и строили: четвертая ступенька, потом сразу — восьмая, потом двенадцатая... Ну, что еще тебе, Анна? Под руку? Не понимаю я, что за интерес вечно ходить под руку? Вот я в жизни моей никогда не виснул ни у кого на руке и впредь не намерен виснуть... Черт его знает — это солнце!.. То всю зиму ни одного прилично­го луча не выдаст, а то начинает заливать светом и жарою почем зря все, что ни попадется. Противно даже на улицу выходить при этом дурацком свете. Что? Тебе . приятно? Удивляюсь, что тут может быть приятного? Никогда я не понимал, почему это люди, как только наступает праздник, обязательно все должны ринуться на улицу?! Что за прогулки такие дурацкие?.. Так и кишат, так и кишат... Что? Ну да, и мы вышли. Так по­чему мы вышли? Исключительно потому, что мне док­тор прописал моцион. А всей этой ораве, которая здесь шляется, никакие доктора ничего не прописывали... Тюпа, я же тебе говорил, чтобы ты не прыгал! Ты по­гляди; я не прыгаю. Мама твоя не прыгает совершенно. Вон старушка идет с палочкой... Разве она прыгает? Нисколько. Иди рядом с нами. И пожалуйста, шагай ровно: одну ногу поднял, другую опустил...

Вон на той стороне пошел человек, похожий на на­шего Коломийцева. Как ты говоришь? Может быть, это он и есть? Не думаю. А впрочем, если даже это и он, то все равно кланяться ему я не намерен. Как почему? Разве ты не знаешь, что именно этот склочник позво­лил себе в отношении меня? Ну, как же: я написал на Коломийцева заявление, где я доказываю, что он раз­базаривает государственные суммы. Так этот склочник Коломийцев не согласен с моим заявлением и даже возражает на него в письменном виде. Можно ли иметь дело с подобными негодяями?.. Тогда я, не будь дураком.. Тюпа, почему ты всегда трешься около родите­лей? Смотри, другие мальчики бегут куда-нибудь впе­ред или рассматривают витрины, а ты... Мало ли что я сказал! Иди вперед!.. Да... Так я в ответ на подобное по­ведение Коломийцева реагировал таким образом... Бо­же мой! Кончится когда-нибудь это безобразие? Чуть соберется больше пяти болванов в возрасте до двадца­ти лет, как сейчас начинается это дурацкое пение! Ма­ло им, что радио орет, как будто там у них на радио­станции кого-то режут,— так нет: они еще от себя гал­дят! Будь моя воля, я бы эти рупора все поломал к чертовой матери, а если кто задумал бы петь в черте города, такому сейчас — кляп в глотку. Они бы у меня помолчали как миленькие... Ну вот... Пошли смотреть иллюминацию, а, конечно, никакой иллюминации быть не может, поскольку солнце еще не село. Почему мы выкатились в такую рань — непонятно!.. Кто тебя то­ропил? Я тебя торопил? Ну, и что же такого? Если тебя не торопить, мы бы вышли только утром, когда иллю­минация уже кончится. Тюпа, зачем ты подходишь к автомобилю? Ты знаешь, как это опасно! Ну и что из того, что автомобиль стоит?.. Сейчас стоит, а сейчас поехал. При чем здесь шофер? Ну, нету шофера. Что это за манера вообще спорить с отцом?! Я же тебе го­ворил: иди рядом с матерью!

Этому мальчишке что поправляй шарф, что не по­правляй,— все равно он выглядит как оборванец. Уди­вительная способность молниеносно изнашивать обувь и платье. Просто горит на нем все! Кстати, где мое каш­не? Искал я его, искал перед тем, как выйти из дому, и нигде не нашел. В кармане пальто? Какого пальто? Моего? Дурацкая мысль! Неужели я не знаю, что де­лается у меня в карманах?.. Изволь, могу посмотреть у себя в кармане, но если только моего кашне там не ока... Кхм... да... вот оно... Что же тут такого особенно­го? Человек я занятой, мог позабыть, что кашне со мною. Где надо мною смеются? Кто?.. Ах, эти... Тюпа, подойди к тем молодым людям и скажи им, что смех без причины есть признак дурачины. Стой! Ты уже, конечно, рад кому-нибудь надерзить. Не отходи от ма­тери! Удивительная это манера — смеяться во что бы то ни стало. Ведь я тоже был молод. Я помню: я не очень-то поддавался смеху. Другой раз и хочется смеяться, а я стисну зубы и начинаю вспоминать что-ни­будь печальное или серьезное: свои расходы за прош­лый месяц или служебные неприятности... Кстати, я вы­яснил, что Мищенко — определенно антиобщественный элемент. Будьте покойны, я зря не стану говорить. Факты? Изволь: я совершенно официально говорю это­му Мищенко, что Пигалочкин — сын церковного старо­сты и, кажется, имел отношение к одному некоопери­рованному кустарю. А он мне на это: бросьте, мол, несущественно, мол! Но я знаю, как себя вести в таком случае. Я на этого Мищенку... Тюпа, когда ты отвык­нешь от ужасной привычки подслушивать, что говорят родители? Почему ты вертишься около матери?

Кто обиделся? Мальчик обиделся? Пускай обижает­ся! Если ребенок не имеет такта, ему надо внушать... Доброго здоровья, Василий Семенович... Да, да, гуля­ем... И вы, я вижу, всей семьей. Очень рад увидеть вас в добром здравии. Всего хорошего!.. Удивляюсь, почему он до сих пор гуляет. По нем исправительно-трудовые лагеря просто плачут. Как за что? А растрата, которую он сделал на прежней своей службе?.. Об этом все зна­ют... Ох, как этот галдеж меня утомляет! Ну хорошо, ну, Первое мая. Ну, весна. А чего тут особенно радо­ваться? Раз весна, значит, новые расходы, новые забо­ты. Что, например, будет с дачей в этом году? Конечно, тебе что, ты сидишь себе на даче как барыня, а я — и деньги добывай, и керосин вози... В прошлом году чуть не влип я с этим керосином. Задвинул жестянку под лавку в вагоне, как вдруг — контролер. И начинает при-нюхиваться: керосином, говорит, пахнет. Спасибо, на­против меня у пассажира была с собой ромовая баба — ну, знаешь, пирожное такое. Так мы уговорили конт­ролера, что керосином пахнет от этой бабы. Но что я пережил, пока контролер толокся около нас!.. И да­же в служебном отношении очень опасно, если бы меня привлекли к ответственности за провоз керосина. И так уже ко мне придираются на работе. Говорят, отчетность у меня отстает. Как будто работа бухгалтера в том только и состоит, чтобы делать отчетность. А общест­венная работа? Меня в нарсуд четыре раза уже вызы­вали за этот месяц по поводу моих заявлений на раз­ных лиц. Этого они не засчитывают... Тюпа, сейчас же отойди от лужи! Что? Кораблик пускаешь? Как будто нельзя пускать кораблик по сухому месту. Лишь бы назло родителям!..

Удивительная все-таки это вещь: не могут настоль­ко привести в порядок город, чтобы не было луж вес­ною. Начинается: солнце, праздник, весна... Выходишь без галош. И что же?.. Кстати, где мои новые галоши, купленные незадолго до старых? А? Как? Настя вы­бросила? Какой же дурак велел их выбросить? Я сам?.. Не может быть! Ну хорошо, если я даже сделал оши­бочное распоряжение выбросить ценную вещь, неуже­ли нельзя поправить такое решение?! Удивительный народ!.. Как-то всегда вы умеете испортить мне наст­роение. Даже гулять не хочется. Пойдем домой! Что? Погода? Плевал я на вашу погоду. Сперва доведут че­ловека до истерики, а потом начинают ему тыкать в нос какой-то еще погодой... Тюпа, сколько раз тебе на­до говорить, чтобы ты шел рядом с матерью?! Рядом! А сейчас — рядом! Рядом, я говорю!!..

СО СТОРОНЫ КУЛИС

— Давайте узнаем у прохожих! — сказал предместкома Батищев.— Товарищ Григорьев, остановитесь, по­
жалуйста...

Машина затормозила. Председатель бытовой комис­сии месткома Карпухина приоткрыла дверь и крикнула велосипедисту в красной клетчатой рубашке нестерпи­мой яркости, катившему по шоссе:

— Товарищ, не скажете, где тут сворачивать на Бизюково?

Велосипедист притормозил, переспросил, что от не­го хотят, а потом пояснил:

— Бизюково вы. проехали. На Бизюково вооон где надо было повернуть... Теперь уж давайте так... (Тут последовала подробная инструкция, повторенная два­жды.)

И как водится, полной ясности не возникло. Вот по­чему представители общественности энского управле­ния (предместкома Батищев, председатель бытовой ко­миссии означенного месткома Карпухина и секретарь парторганизации Свиристенко) приблизились к даче Лаврёнышева не со стороны фасада, а — сзади и сбо­ку, где петлял не то проулок, не то межа двух усадеб... До самой дачи по этому пути добраться на машине было невозможно. Представители общественности по­кинули «Волгу» и вошли на участок Лаврёнышева че­рез боковую калитку, проследовали мимо огорода, ми­мо крепких сараев и роскошных клумб с прекрасными, хорошо ухоженными цветами.

— А дома ли он? — произнесла Карпухина и тут же споткнулась о вылезший наружу корень близрастущей
сосны.

— Где ж ему быть? — отозвался предместкома.— Человек хворает, по всей вероятности — сердце... Ра­ботает у нас не первый год. Все мы его знаем с лучшей стороны...

— Правильно! — подхватил секретарь парторганизации.— Лаврёнышев скромный такой товарищ, дело­вой и толковый инженер, и — никаких взысканий за столько лет. По бытовой линии все в порядке...

— Теперь уже добрались мы до самого дома... Спро­си-ка, Батищев: тут ли живет Петр Степанович Лаврё­нышев?

— А чего спрашивать? Вот и голос его...

Действительно, в даче слышен был разговор. Гла­венствовал хрипловатый баритон. Уже на расстоянии пятидесяти метров можно было разобрать сварливые интонации этого баритона.

Представители общественности прислушались.

— Прошу всех помнить,— сурово указывал кому-то баритон,— это вам не шуточки. Приедут люди, кото­рые могут мне ой-ой-ой как напортить!

Робкий женский голос заметил:

— Они ж тебя навестить хотят, Петенька... Так сказать, в порядке чуткости...

— Не перебивай!.. Знаем мы ихнюю «чуткость»! Чуть что заметят,— сейчас «моральный облик» пришьют. А то еще — и в газете трахнут... Так вот: чтобы не было никакого повода для этого самого «облика», мы еще раз прорепетируем: кто что должен делать и говорить!..

Карпухина, Батищев и Свиристенко остановились, как по команде, и переглянулись. А баритон продол­жал:— — Ольга, ты что должна осуществить?

Теперь заговорил детский голос, шепелявя и заика­ясь от волнения:

— Поднешти это… чветы...

— То-то — «чветы»!.. А где они?

— В полошкательниче. Штоят.

— Ну, пускай стоят. Как вынешь, сперва оботри. Чтобы со стеблей не капало! Кстати, астры в ведро по­ставили? А то сегодня уже их продавать на станцию не понесем: не до того! Но астры до завтра и завянуть могут — убыток... Только вы это ведро подальше от­ставьте! Чтобы у них и подозрения не могло быть, что мы тут цветочками поторговываем... И вообще надо следить, чтобы эта самая «общественность» в цветник
не лезла бы. А спросят — отвечать, что клумбы — не на­ши. Дескать, соседский цветничок. А которые мы им
поднесем,— полевые цветочки. Дескать, насобирали в чистом поле для дорогих гостей.

— Ясно! — выговорили несколько домочадцев сра­зу.

— Так. Идем дальше. Вовка на углу стоит?

— Стоит...

— Сбегайте к нему еще раз; чтобы не проглядел, ро­тозей паршивый!.. Как увидит зеленую «Волгу» на по­вороте шоссе, пусть сейчас же бежит сюда. Иначе под­готовиться, безусловно, не успеем!..

— Ему уже сказано...

— Еще раз повторишь! Молод ты — отца учить... Дальше: вы, мамаша... Ну что вы на себя надели?! Не­ужели ничего лучшего не нашлось?!

— Откуда же, Петенька? Нас там одевают не так, чтобы, например, в театр или на именины куда...

—Да! И боже вас сохрани, мамаша, говорить, что вы живете в доме для инвалидов-хроников! Если спро­сят, скажите: мол, живу с сыном, ничего, кроме вни­мания, от него не вижу...

— Я скажу, Петюша...

— То-то! Клавдия, дашь ей на сейчас свой пуховый платок. А вы, мамаша, как обратно пойдете к себе в убежище, то не забудьте платочек вернуть: вещица ценная. Ваши хроники, как пить дать, сопрут, тем бо­лее—-при вашей раззявости... Ну-с, что же еще?.. Ах,да! Павел, если тебя спросят: как учишься? — отве­тишь: на отлично...

— Как же на отлично, когда он переэкзаменовку имеет и...

— Вот дуреха, а?! Что они у него, дневник, что ли, потребуют? А потребуют, скажешь, что дневничок ос­тался в школе. Учтите: если оказывается, что у детей успеваемость или там поведение так себе,— за это те­перь тоже нашего брата родителей гоняют... Так что ты, Павел, заявишь, будто в учебном году я с тобой лично занимаюсь школьными предметами ежедневно по часу, по два. Понял?

— Понял...

— Так и скажешь: мол, папаша, не щадя собственного здоровья, сидит со мной до полуночи, особенно по части математики, а также общественных наук. Смотри не перепутай!..

— Боюсь, не поверят они, Петенька... У нашего Павлика личико на отличника никак не тянет...

— Поверят! Вот мне самому уже который год верят...

Услышав последние слова, представители общест­венности переглянулись еще раз и даже крякнули (но — негромко). А Лаврёнышев и далее продолжал вы­давать «руководящие указания»:

— Ты, Клавдия, тоже не рассказывай, что как вы­шла за меня, то ушла с третьего курса института. На­оборот, говори: дескать, это я тебя довырастил до сред­него технического персонала...

— Какой там «персонал», Петенька!.. Я уж и на человека-то вообще не похожа...

— Если приоденешься, то немного еще похожа. И еще вот что: как они будут входить в дом. сядешь за чертежный стол и возьмешь в руки рейсфедер. Ясно? Дальше теперь: про ту половину дачи не сметь расска­зывать, что мы ее сдаем. А особенно настоящей кварт­платы не называть. В райфо мы сведения дали, что я беру с жильцов десять рублей в месяц. Так и говорите, ежели припрут к стенке... А лучше объяснять, что наша, мол, эта полдача, а там — свои владельцы. Вот ихние, между прочим, пусть и будут цветы на клум­бах... Да, а калитку с той стороны заперли или до сих пор не на замке?

— Так ведь...

— Что «так ведь»?

— За мной хотела зайти Наташа Зайцева: мы условились на волейбольную площа...

— Никаких Наташ! Еще чтобы мне пристегивали бытовое разложение: дескать, какие-то там девицы ходят...

— Петенька, она же — не к тебе, она — к Павлику... Ихнее дело молодое...

— Вот именно: ихнее дело — молодое, они еще нагуляются!.. А мне на старости лет не. хватает отвечать перед партбюро — за что? — за девиц!.. Нет уж, до зав­тра потерпите без волейбола!.. Ну, кажется, всё!..

—Ты еще не говорил, что именно на стол ставить — в смысле угощения.

— А, да, да... Водку, безусловно, не подавать. Вод­ка по нынешним временам — сигнал для проверки по линии того же быта. А вот с вином как?.. Лучше ты, Клавдия, оберни бутылочку портвейна бумагой, и сде­лаем вид, будто специально для них посылали за алко­голем. А так, мол, в доме не держим!.. Да не в газету заворачивай, а возьми настоящей оберточной бумаги... Что, Вовка сигнала не подает еще?

— Пока нет...

— Странно!.. Что же их могло задержать?..

Детский голос вступил еще раз:

— А вон в шаду дяди и тетя штоят...

—Где, где, где?! — нервно переспросил Лаврёны­шев.— Какие дяди и тетя?..

Через полминуты он уже высовывался из окна и сладким голосом зазывал:

— Товарищ Свиристенко! Товарищ Батищев! Товарищ Карпухина! Куда же вы, друзья?.. Мы вас, можно
сказать, с утра ждем...

Но представители общественности в это время уже выходили в боковую калитку. А когда сам Лаврёнышев добежал до этой калитки, все трое садились в машину.

И на вопрос шофера: «Что ж так скоро?» — Свиристен ко ответил:

— Нет, не скоро... пожалуй, именно долго. Чересчур долго даже мы терпели, а — кого? Как вы думаете, товарищи?

Товарищи только вздохнули. Машина тронулась и, набирая ход, сравнительно легко оторвалась от дого­нявшего ее Лаврёнышева. Лаврёнышев остановился, но еще некоторое время делал рукою вслед машине при­гласительные жесты: дескать, просим, ждем вас, стол накрыт и прочее. Он даже щелкал себя по горлу, обе­щал угостить вином...

Пассажиры машины молчали с полчаса. А потом Карпухина, так сказать, подбила итоги:

— Вот что значит, если зайти к иному... со стороны кулис...

И все трое представителей общественности грустно покачали головами.

ТЯГА К ДРУЖБЕ

Стало известно, что освободившуюся комнату отда­ли научному сотруднику. Обитатели квартиры чувст­вовали себя польщенными званием будущего соседа, хотя никто его не знал.

Когда в утро переезда непривычно широко раскры­тые двери, пропустив ставший на дыбы матрац, обна­ружили жену ученого, озабоченную, в сбитой на сто­рону шляпе, с баулами в руках,— Мария Степановна Хвиснева из крайней по коридору комнаты уже стояла в прихожей, воспроизводя своей улыбкой хлеб-соль.

— Наконец-то вы! — сказала Мария Степановна.— Я вас так ждала: ну, думаю, будет хоть еще одна ин­теллигентная дама в квартире.— И, понизив голос, до­бавила:— Без вас тут буквально задыхаешься — такая
грюбая публика, всё рабёчие... И привет профессору!

Через полчаса Мария Степановна просунула в ком­нату новых жильцов свою голову в мелких кудряшках. Голова повертелась, осмотрела все и зашептала:

— Еще скажу: не доверяйте Милохумовым—ихняя комната сейчас из прихожей. Сам — алкоголик, а у са­мой любовник и характер.

Под вечер, когда научный работник с женой сидели в прибранной уже комнате, что-то зашуршало в замоч­ной скважине, и через пять секунд дверь приоткрылась. Мария Степановна снова просунула голову:

— Я смотрю, ваш чайник долго так не кипит, то пойдемте лучше ко мне почайпить. Милости просим без церемонии, как соседи и интеллигенты!

Ученый вежливо отказался, сославшись на уста­лость.

Наутро новая жиличка заметила исчезновение кор­зины, оставленной в коридоре. Корзина нашлась на чер­ной лестнице, и была сильно помята.

— Это я выбросила,— сухо сказала Мария Степа­новна.— Вы не хотите со мной быть в дружбе, чай пить брезгуете... Вообще, видно, чересчур об себе понимаете, что есть наука. Тогда и колидор занимать я не поз­волю!

В течение трех дней после этого Мария Степановна старалась насолить новым жильцам: она подливала во­ду в суп, прятала и грязнила посуду, крала письма, пач­кала мебель и многими другими способами мстила за отвергнутую дружбу. А на четвертый день совершенно неожиданно голова Марии Степановны просунулась по-прежнему в комнату новых соседей:

— Что это ваш чайничек долго так не кипит?.. Мо­жет, зайдете ко мне почайпить? Нехорошо нам, интел­лигенции, жить совершенно врозь, перед людьми даже довольно совестно...

Поскольку приглашение и на сей раз было отвергну­то, Мария Степановна немедленно возобновила воен­ные действия с тем, чтобы через неделю опять предло­жить мир. И снова мир был отвергнут. Но однажды к новым жильцам пришли гости. Их праздничный вид и веселые голоса, суета хозяев вызвали зависть всей квартиры.

Забрав с кухни чай и приготовленное там угощение, ученый и его жена скрылись в своей комнате. Очень скоро в дверь постучали резко и громко.

— Граждане! Довольно даже бессовестно,—послышался голос Марии Степановны,— довольно даже хам­ство становить галоши в колидоре, чтобы с их текли лужи!

Гости неловко замолкли.

Жена ученого вышла на кухню. Стараясь сдержать­ся, она сказала Марии Степановне:

— Что вам от нас нужно?

Мария Степановна взяла нагретый профессорский чайник и воду из него молча вылила в раковину. Жена профессора дрожа повторила:

— Что вам нужно?

— Я хочу дружить с вами. Позовите меня сейчас к себе,— спокойно сказала Мария Степановна и протянула руку к подносу с посудой ученого.

— Никогда!

Мария Степановна не торопясь выбрала чашку и бросила ее на пол.

— Боже мой... Что же это?!.. Никогда!

Мария Степановна взяла с подноса горку блюдец.

Жена ученого сдавила себе ладонями виски. Из ком­наты доносился возобновившийся разговор. Ссора выш­ла бы громкой, и было бы совестно перед гостями.

— Хорошо,— сказала жена ученого,— я согласна. Идемте к нам в гости.

Мария Степановна подозрительно глянула ей в ли­цо и не спеша, аккуратно поставила посуду обратно на поднос.

— Я сейчас,— весело заговорила она,— я только приоденусь немножко: все ж таки чужие интеллигент­ные мужчины у вас... засмеют, если что не по моде и вообще некультурно у меня будет...

Через двадцать минут она постучала — на этот раз тихо и деликатно — и вошла к профессору свеженапуд-ренная, в кружевном воротничке. На голове прыгали .крупные, завитые на полгода локоны.

— Познакомьтесь,— сказала жена ученого, закрыв глаза и крепко сжав руки,— наша соседка...

Мария Степановна улыбалась, показывая золотые коронки на резцах.

— Ох, сколько народу!.. Я уж не буду со всеми за руку. Позвольте мне сделать общий здрассте…

ХОЧЕТСЯ ПОГОВОРИТЬ (почти по Чехову)

Кому повем печаль свою?

Каблукова — работника товаропроводящей сети — несправедливо уволили со службы. Каблуков подавал жалобы, хлопотал, надеялся и отчаивался и, наконец,обратился к прокурору. Прокурор предложил явиться за ответом через неделю.

За это время Каблукову удалось достать новые справки и выписки из отчетности, которые казались са­мыми убедительными.

В одиннадцать часов утра Каблуков сидел в прием­ной прокурора и в сотый раз мысленно повторял речь, которую он произнесет сейчас, предъявляя новые доку­менты.

Очень скоро Каблукова ввели в кабинет прокурора. Прокурор поднялся навстречу и ласково заговорил:

— Товарищ Каблуков, если не ошибаюсь?.. Ну, ва­ше дело мы решили.

— Как то есть решили? — холодея, переспросил Каблуков.

— Решили в вашу пользу. Мы предложили адми­нистрации восстановить вас на работе.

Каблуков охнул от радости. Сейчас же появилась мысль, что надо как-то ответить прокурору, но в голо­ве была только заготовленная речь. И поэтому Каблу­ков начал так:

— Спасибо вам, товарищ прокурор. Тем более я имею новые данные... Вот, взгляните, справка... «Дана сия в том, что шпингалеты, задвижки и щеколды, отпу­щенные с базисного склада 13 декабря по наряду №... приняты по акту и сданы нам...» Видите: сданы! Идем дальше. Вот удостоверение с места моей прежней рабо­ты... Читайте: «Гр-н Каблуков В. С. проявил себя как общественник, а также как незаурядный работник на
скобяном фронте...»

Прокурор мягко перебил:

— Все это сейчас несущественно. Мы уже сделали свой вывод...

Тут прокурор обратился к вошедшей секретарше и приказал:

— Вера Митрофановна, дайте на руки вот товарищу Каблукову копию нашего решения.— И опять Каб­лукову:— Мы уже послали это решение туда — на место вашей работы.

Каблуков судорожно перебирал в памяти все свои претензии, доводы, обиды.

— Товарищ прокурор, а кто же мне заплатит за вынужденный прогул?! — жалобно воскликнул он.

Прокурор кивнул головой и пальцем указал на сек­ретаршу:

— В бумаге все есть. И про оплату сказано... Вера Митрофановна, меня еще кто-нибудь дожидается?

Поблагодарив прокурора, Каблуков вышел в прием­ную. Пока секретарша искала бумагу, он с удивлением ощутил, что не удовлетворен оборотом, который приня­ло дело. Энергия, накопленная для защиты своих инте­ресов, убедительные новые данные к документы — все это требовало применения. И, подойдя поближе к сек­ретарше, Каблуков заговорил:

— Вы как будто в курсе моего дела, товарищ?.. Ни с того ни с сего увольнять человека! И заметьте: во вре­мя командировки. Я приезжаю, а мне говорят: «Вы уже больше не заведующий скобяной секцией». Почему? Что? Как? А вот: «Так и так, мол, допускаете затова­ривание в отношении шпингалетов, задвижек и ще­колд...» Я — туда, я — сюда... А щеколды завезены, именно когда я был в командировке... Да вот
она — справка... Видите: «Дана сия в том, что шпинга­леты, щеколды и задвижки...»

— Распишитесь, товарищ, в получении копии,— равнодушно сказала секретарша.

Даже изучение этого волнующего документа не ох­ладило Каблукова. Копия прокурорского решения была почти выучена наизусть, и опять захотелось поде­литься с кем-нибудь так и не высказанными доводами.

Каблуков был уже в подъезде. Пожилой гражда­нин подле двери показался ему подходящим наперс­ником.

— Вы тоже к прокурору? — начал Каблуков, порав­нявшись с гражданином.— Это вы правильно. Проку­рор во всех таких конфликтах — первый человек. Возь­мите мое дело. Уезжаю я в командировку на десять дней. Хорошо. Приезжаю и узнаю, что я уже не воз­главляю скобяную секцию. Что? Как? Почему? Говорят: «В ваше отсутствие инспекция проверила вверенный вам склад, и там оказалось затоваривание». Какое за­товаривание? Откуда?! «Огромное затоваривание. Зад­вижки, щеколды, шпингалеты и даже — шурупы». Я
говорю: позвольте...

Пожилой гражданин грустно всхлипнул и неожи­данно тоненьким голосом пропищал:

— Это не мне надо рассказывать, товарищ. Жалуйтесь прямо прокурору. А я здесь — швейцар.

— Извиняюсь,— сказал Каблуков и понес на улицу свое неутоленное желание изложить дело в свете но­вых справок и удостоверений.

Каблуков шел по улице, оглядывая прохожих, в рас­суждении, кому бы поведать застрявшую в горле речь. Людей вокруг было множество, но никто даже не оста­новил взгляд на Каблукове. Каблуков подошел к трам­вайной остановке и, беззвучно шевеля губами, произ­носил в сто третий раз свою речь. Вдруг он увидел некоего Гостюхина — вообще говоря, личность непри­ятную: с ним Каблуков не очень любил общаться. Но тут Каблуков обрадовался Гостюхину, как отцу род­ному.

— Кого я вижу?!—преувеличенно громко загово­рил Каблуков, подходя к Гостюхину.—Сколько лет,
сколько зим! Ну как, вообще?

Гостюхин равнодушно пожал протянутую ему руку и в свою очередь вяло спросил:

— А как ты поживаешь?

Этого только Каблукову и нужно было. Захлебнув­шись от волнения, он начал:

— Можешь представить: полностью восстановлен плюс оплата за прогул. Тем более теперь как раз — ремонтный сезон и щеколды, задвижки, шпингалеты —во­обще дефицитный товар: их разберут в месяц. А что они мне пытались пришить купорос, то это даже не моя секция, а москательная. Я от купороса сразу отмеже­вался. И тем более на сегодняшний день я имею справ­ку...

Гостюхин, склонив голову набок, прислушивался так, как будто Каблуков внезапно стал издавать совсем несвойственные человеку звуки, например запел бы пе­тухом или заскулил по-щенячьи. Затем Гостюхин кри­кнул:

— Молодец! Так им и надо! Ну, пока!..

И, кинувшись на мостовую к трамваю, мгновенно исчез в омуте задней площадки.

Каблуков растерянно посмотрел вслед. Будучи уже не в силах остановиться, он обернулся к гражданке, стоящей рядом, и стал рассказывать ей с того места, на котором дезертировал Гостюхин:

— Получаю, значит, справку: «Базисный склад под­тверждает, что факт затоваривания не подтвердился, а
что касается купороса...»

Гражданка молча отошла в сторону и, уже отойдя шагов на десять, обиженно фыркнула.

Покраснев, Каблуков отправился дальше.

Через несколько домов пытливый взгляд его обна­ружил дворника, стоявшего у ворот со скребком в ру­ках, в некогда белом фартуке. Дворник не спеша и ве­личественно оглядывал подвластный ему участок.

Каблуков, подойдя к дворнику, подхалимски кивнул на мостовую и спросил:

— Неужели все вам одному приходится убирать?

— А кто же за меня будет? — важно откликнулся дворник.

— Ужасно, сколько всего — мусору то есть, прямо затоваривание. Кстати вот о затоваривании. Приписыва­ют, понимаете, мне ни с того ни с сего, что будто у меня полное затоваривание задвижками, щеколдами и шпин. галетами.

— А ну, дохни! — грозно сказал дворник.— Дохни-ка на меня!.. Что за черт: чем надо, не пахнет...

И дворник закончил с обидной снисходительностью:

— Ты, может, не в себе? Ты, может, откуда сбежал? На излечении был?

— Сами вы сумасшедший!—гневно закричал Каблуков и пошел дальше.

...Через несколько минут Каблуков сидел.в сквере и тяжело вздыхал, бормоча о задвижках, щеколдах и затоваривании.

Тоненький голосок раздался у самых ног Каблу-кова:

—Дядя, чего это?

Каблуков повернул голову. Перед ним стоял маль­чик лет пяти и в руках держал заржавленный кусок металла.

— Это? — радостно начал Каблуков.— Это, братец ты мой, кусок шпингалета... Знаешь ты, что такое шпингалет?

— Неть...

— Ну, повтори: шпин-га-лет.

— Пин-га-лет. Шшш...

— Правильно. Только «ш» вначале. Из-за этого,брат, шпингалета плюс задвижки и плюс щеколды мне, брат, чуть-чуть такого не вмазали, что прямо ой-ой-ой... Возглавляю я, понимаешь, скобяную секцию... И при­том нахожусь в служебной командировке, ты это себэ заметь... Тебя как зовут?

— Витя...

— Так вот, брат Витя. Я, значит, уезжаю в командировку, а они...

Каблуков почти кончал уже повествование, когда подошедшая женщина высокого роста, с большими - красными руками—по всей видимости, Витина нянька — сердито закричала на него:

— Ты что это, прохвост этакий, ребенку говоришь? С этаких лет дитё в склоку вводить! Да ты своих заве­ди, над ними и измывайся!

Нянька, продолжая ругаться, поволокла мальчика за руку. Каблуков вздохнул еще раз и направился до­мой. Ему несколько полегчало.

ПОКЛОННИК ИЗЯЩНОГО

Он сидел пригорюнясь за своим резным и колон­чатым столом, пытаясь читать деловые бумаги. Но ничего не получалось из такого намерения. Взды­хая глубоко и почти со стонами, он время от време­ни подымал глаза к потолку и бормотал что-то нев­нятное…

Постучали. Сидящий за столом отозвался тихим, пе­чальным голосом:

— Да... входите уж...

Тот, кто стучал, спросил, открывая дверь:

— Разрешите?

— А, это ты, Мукахин... Входи... Слыхал, Мукахин, поломали нам проект нового здания для нашел органи­зации? Эх-хе-хе!..

Мукахин зажмурился и горестно покачал головою: дескать — кошмар! Но качал он очень осторожно, ибо в руках у него помещались четыре пухлые и, как вид­но, тяжелые папки.

— Дааа... Ах, Мукахин, Мукахин, а как.ой был про­ект!.. Я думаю, со времен этого — ну, который еще любил колонны делать — итальянский такой архи­тектор...

— Палладий, что ли, Семен Сергеич?

— Нет... хотя — да, именно он. Со времен Палладия, я говорю, ничего более изящного не намечалось к по­стройке...

— Да, да, да! Крайне грациозный был проект.— Говоря это, Мукахин пытался животом подкинуть кверху
папки, которые явственно стремились упасть на пол.

— Именно: и грациозный и грандиозный вместе с тем... И такое дело отменить — из-за чего — из-за яко­бы каких-то там излишеств!.. Ну, а если даже имели место некоторые... ммм... преувеличения, что ли,— так
что с того? Кто мы такие? А?

— В каком, Семен Сергеич, смысле — «кто»?

— Ну, мы как организация. Кто мы такие? Что мы — мелкая мастерская по производству пуговиц или гребешков? Или мы, может быть, жалкая конторишка районного масштаба? А? Я тебя спрашиваю, Мукахин:
кто? мы? такие?!

— Помилуйте... всем известно: наша организация — и тем более под вашим, конечно, руководством — круп­нейшее объединение в области...

— Ага! «Крупнейшее», говоришь? «Объединение», говоришь? Так должны мы иметь здание, соответству­ющее нашему крупнейшему... ммм... авторитету?!

— Кто же возражает? — несколько рассеянно отозвался Мукахин, продолжая борьбу с папками.

— А ведь вот — возразили же: взяли и проект нового здания для нашего объединения не утвердили!
А как все было продумано, как разработано!.. Ну, скажи сам: имею ли я, как руководитель, право сидеть в таком кабинете, как этот?

— Да... кабинетик, так сказать, средненький...

— Нет, он не «средненький»! Он — убогий! Нищий кабинет, Мукахин! Это, если хочешь знать, не кабинет, а трущоба! Берлога, а не кабинет! Яма! Нора!.. И ты так именно и обязан сказать! Не крутись, не придумы­вай формулировочек, а скажи прямо: «Не кабинет, а яма»!

— Помилуйте, Семен Сергеич, я же в этом смыс­ле и высказываюсь: что недостойный кабинет. Тянущий
назад, если хотите знать.Произнося последние слова, Мукахин подался впе­ред и опер свои папки о край стола. Совершив этот акт, он испустил вздох облегчения. А Семен Сергеич про­должал:

— Вот видишь: ты это понимаешь... А там — по проекту — я получил бы кабинет в пятьдесят пять квадрат­ных метров. Высота помещения — порядка шести мет­ров с четвертью. Окна итальянские, двойные. Двери с резными наличниками, ручки — кованая медь вкупе с хрусталем! А какие были задуманы карнизы коринф­ского ордера!.. Какие плинтусы! Ой! Как подумаешь, чего мы лишились в лице этих плинтусов, веришь ли,
руки опускаются; не могу дальше руководить, да и только!

— Безусловно, Семен Сергеич, без резных наличников, а тем более без плинтусов — оно тово... руково­
дить трудновато...

— Ага! Почувствовал? Разве у меня тот был бы авторитет, если ко мне входил бы посетитель через две­ри с наличниками и останавливал взгляд на тех же кар­низах?.. А сейчас он протиснулся сквозь фанерную ка­литку — как хочешь, но я эту щель дверью считать не могу... Да... протиснулся и сразу чуть не уперся мне в стол животом...

— Конечно уж: пышность, она, безусловно, сильно укрупняет авторитет... Возьмите тех же византийских императоров или даже римских пап...

— Пышность плюс красота. Это ты правильно ска­зал насчет пап. Ведь у нас там намечалась еще леп­нина... Что-то квадратных метров порядка сорока этой лепнины по потолку, потом — по тем же карнизам... Фриз еще намечался растительного орнамента по всем стенам кругом... Тоже — рельефный фриз. Методом лепнины...

— Конечно, Семен Сергеич, вам и без фриза работать будет тяжело...

— Эх, да только ли без фриза!.. Как вспомнишь теперь, какой проект нам забодали, только рукой ка всех и вся махнешь... И притом: если бы я проявил эгоизм и наметил только для себя лично размах в кабинете —это одно. Но я же и для своих замов запланировал хо­ромы, настоящие хоромы! Ну, правда, победнее, чем у
меня у самого, но все-таки… А какой был запроектирован конференц-зал! Боже ж ты мой, какой это был бы зал, что за конференц!.. Такой конференц-зал и в сто­лице не всюду найдешь: мрамор, фрески — куда там твоя «Гибель Помпеи» — подымай выше! Выше и шире, я хочу сказать! Фресочки намечались по сто двадцать восемь квадратных метров живописи каждая! А их было придумано до восьми штук... И какие сюжеты для этих фресок: заседательская суетня в разные эпо­хи... Производственное совещание на строительстве Ва­вилонской башни — раз! Римский сенат утверждает проект реконструкции древнеримских бань — два! Фа­раон Египта Хеопс при посещении еще не достроенной пирамиды ето имени — три. И наконец, наша эпоха: пе­ревыборы месткома в районной конторе «Заготредиска», из которой впоследствии выросла наша организа­ция... Э, да мало ли что было придумано!.. И вот все это теперь, так сказать, пустой звук...

— Тяжело, безусловно,— со вздохом заметил Мукахин.

— А колонны! Какие намечались колонны!.. И сколько!.. И с какими капителями!.. Нет, знаешь что, Мукахин, я бы хотел все-таки хоть на память для себя лично иметь этот проект — ну там эскизы, кальки, те
же расчеты... Может, еще когда-нибудь осуществится, так сказать, мечта... И вообще должен сказать, я все­гда был и остаюсь поклонник красоты, поклонник всего изящного, всего грациозного. Ну и, разумеется, всего
грандиозного...

— А я к вам как раз по этому вопросу, Семен Сергеич...

— Что значит—«по этому вопросу»?

— Вот она — вся документация проекта — тут у меня!— и Мукахин похлопал рукою по принесенным им
папкам.

— Не может быть! А ну-ка, дай сюда... Да, действительно; то самое... Знаешь что? Ты, брат, оставь мне все это ненадолго.

— Зачем же «ненадолго»? Я хочу вам сдать все материалы навсегда.

— Это почему?

—Ну, как же... комиссия по борьбе с излишествами— она так прямо и постановила: расходы по созда­нию данного проекта отнести лично на ваш счет. Будут у вас вычитать, безусловно, но зато все эскизы и расчеты — они теперь ваши...

—Позволь, что значит «вычитать»?! Это же — тысячи рублей!

— Да, дороговато вам обойдется проектик...

Семен Сергеич взвился, как язык пламени над пожаром, и, отталкивая от себя папки, завизжал:

— Да на кой мне черт вся эта писанина?! Что я, колонн не видал, что ли, или этой; дурацкой мазни на стенках?!...

— Ну, как же, Семен Сергеич,—мягко напомнил ему Мукахин,— только что вы так ласково отзывались
об этом вашем детище — проекте — и вдруг...

— Тысячи рублей!.. Вы слыхали?! Почему именно я должен за это платить?

—А кто же, Семен Сергеич? Заказали-то проект вы сами. Идея была ваша? Ваша. Фрески опять же на темы заседательской суетни по чьей инициативе? По вашей инициативе. Фриз кем придуман? Вами при­думан. Плинтусы опять же резные...

— Пропади они пропадом, эти фризы да фрески!.. К черту плинтусы! Убили! Зарезали! Пустили по ми­ру... Как ты мог решиться мне это принести, Мука­хин?!

— А я при чем, Семен Сергеич? Это же решение ав­торитетной комиссии...

— Вон! Прочь! Не смей мне даже упоминать эту комиссию! — затопал ногами любитель изящного и яро­стным движением руки сбросил на пол все четыре пап­ки. Причем так удачно сбросил, что они упали на ноги
Мукахину. Мукахин завыл и принялся баюкать и рас­тирать поочередно обе пострадавшие ступни...

ПОЦЕЛУЙ МУЗЫ

Напрасно, о напрасно иные верхогляды полагают, что истинное вдохновение встречается только в сфере так называемого «чистого искусства». Разумеется, ху­дожественная литература и музыка, театр и живопись являют наиболее удобные поприща для высокого по­лета мечты. Но очень часто, выражаясь поэтическим слогом, муза запечатлевает поцелуй на челе деятеля скромной и, казалось бы, совсем обыденной профес­сии.

Вот, например, один мой сослуживец по давним вре­менам— некто С. К. Сугубов — он... Впрочем, расска­жу по порядку.

С товарищем Сугубовым С. К. впервые я встретил­ся в 1919 году,—-я тогда поступил на скромную долж­ность в союз потребительских обществ. Помнится, ча­ще всего Сугубов, значительно выше меня стоявший по служебной лестнице, сидел за присвоенным ему сто­лом и, сладострастно кряхтя, что-то писал в течение трех или четырех часов кряду. И лицо его, орошаемое обильным потом, выражало вдохновение. Другого сло­ва и не подберу... Ноздри его расширялись, словно он обонял нечто сладостное, но трудноуловимое, а зрачки уходили под верхние веки, и часто поглядывал он на потолок.

После обеденного перерыва Сугубов обычно поправ­лял на носу пенсне и обращался к машинистке:

— Что вы печатаете?

— Отношение...— отзывалась машинистка.— Владимир Георгиевич дал...

— Выньте отношение! — распоряжался Сугубов.— Потом допечатаете. Сейчас я сам подиктую...

И с этими словами он направлялся к столику маши­нистки, держа в руках пачку исписанных листов.

Машинистка с покорным вздохом трещала регуля­тором. Неоконченное отношение быстро-быстро выле­зало назад из валика и сиротливо падало сзади ма­шинки.

— Так. Мне нужно, значит, в шестнадцати экземплярах. Заправляйте. Готово?.. Пишите прописными и вразрядку: «Докладная записка». Так. Теперь с абзаца идет текст.

Голос Сугубова обретал какие-то умиленные нот­ки, и на лице его вновь появлялось давешнее вдохнове­ние. Он диктовал, так же кряхтя:

— «Согласно имеющимся распоряжениям запятая указывающим точные нормы запятая долженствующие быть задерживаемыми запятая а также регулирующи­ми взаимоотношения с вышестоящими организациями запятая ставящими себе целью происходящую ныне дезориентацию запятая дезориентирующуюдисциплинирующие факторы…»

Меня обычно отвлекали мои собственные служебные обязанности, и я некоторое время не слышалдиктовки Сугубова. Когда же я вновь получал возможность проявить внимание к его голосу, диктовались такие слова:

«...охватывающие все посредствующие и соподчиняющиеся пункты запятая регистрирующими озабо­чивающие нас...»

— Товарищ Сугубов,— робко говорила машинистка,— а скоро будет точка?

— Точки не будет. Пишите. Точка будет завтра, когда я допишу вторую половину этой докладной записки. Пишите: «озабочивающие нас встречающиеся противоборствующие течения запятая представляющие собою...» Написали? «...собою устаревающие формы за­пятая воплощающиеся...»

И по выражению лица Сугубова ясно было, что в этот момент он ощущает поцелуй музы на своем удли­ненно-высоком челе...

Лично я недолго укреплял своей персоною аппарат потребительской кооперации. Через некоторое время после моего ухода со службы я встретил Сугубова на бульваре и принялся задавать ему вопросы, обычные при свидании с бывшим сослуживцем:

— Ну, как у вас в потребительском союзе? Всё по-прежнему? Владимир Георгиевич что поделывает? Ма­шинистка Спорова?

— Понятия не имею,— небрежно ответил Сугубов.— Я уже давно там не работаю...

— Что так?

— Неинтересно. Простору нет в работе. Отклика не чувствуешь.

— То есть? — заинтересовался я. Сугубов проникновенно начал:

— Ну, вот вы меня знаете — знаете, что именно я могу, какие у меня задатки... А у них... ну, написал я одну докладную записку, ну, другую... Прочитали их разные председатели да заведующие — и под сукно...

На лице Сугубова появилось самолюбивое выражение, умеряемое, впрочем, скромностью истинного арти­ста. Он сказал:

— Нет, брат. Уж если писать, так писать — для масс. Чтобы народ читал и... поражался бы, что ли... Вот не угодно ли: мое творчество...

И, обернувшись к газону, Сугубов щелкнул пальца­ми по жестяной доске, прибитой к дереву. На доске черными буквами по зеленому фону было написано:

«О ПОВЕДЕНИИ НА БУЛЬВАРАХ И В СКВЕРАХ

Лица, ходящие по траве, вырастающей за отделяю­щей решеткой, ломающейся и вырывающейся гражда­нами, а также толкающиеся, приставающие к гуляю­щим, бросающие предметами в пользующихся возду­хом и произрастающими растениями, подставляющие ноги посещающим, плюющие на проходящих и сидя­щих, пугающие имеющихся детей, ездящие на велоси'педах, вводящие животных, загрязняющих и кусаю­щихся, вырывающие цветы и засоряющие, являются штрафующимися».

Сугубов вслед за мною шепотом читал все объявле­ние, и знакомое мне кряхтение сопровождало его ше­пот. А за полуопущенными веками мелькали огоньки сладостных воспоминаний о былом вдохновении — то есть о тех минутах, когда сочинялся текст этого объяв­ления...

Следующая — правда, заочная — моя встреча с Сугубовым произошла через много лет. Я читал спе­циальное издание, посвященное вопросам искусства. Какого искусства — не скажу. Пусть каждый думает что хочет. Может быть, это было издание, трактующее вопросы кино. А может быть — театра, или живописи, или литературы...

Словом, на видном месте в издании этом была по­мещена статья, которая начиналась так:

«Художник, остро чувствующий, осмысливающий и выражающий громыхающую, зовущую, подымающую и кипящую современность, отображает только зажи­гающими, обобщающими, запоминающимися волнующими образами, опаляющими, подымающими, укра­шающими его замысел, облекающий в подкупающие, охватывающие, всепроникающие формы то остро чув­ствующееся, осмысливающее и выражающее громы­хающую, зовущую, подымающую и кипящую...»

До точки нельзя было прорваться никак.

— Сугубов! — вскричал я.— Вот кто теперь пишет об искусстве...

И точно: под статьей значилось: «С. К. Сугубов».

Недавно я опять встретил Сугубова. Он шел, неся в руках свернутый трубкою картон. Мы остановились и пожали друг другу руки.

— Где вы теперь? — спросил я.

Вместо ответа Сугубов с треском развернул картон. Это был рекламный плакат с изображением повара (как известно, дальше изображения повара наши ре­кламодатели не идут). Повар на плакате был обложен следующим текстом:

«Гражданам, желающим иметь восхищающий и пи­тающий суп, рекомендующийся специально изучающи­ми этот вопрос учеными, считающими, что наш суп № 718/Щ-4, являющийся укрепляющим и облегчаю­щим...» и так далее...

— Рекламу пишете? — спросил я Сугубова.

Он утвердительно кивнул головой и стал рассказы­вать о своих успехах. Известное уже мне выражение гордости, наслаждения и приятных воспоминаний об имевшем место вдохновении появилось на лице старо­го моего знакомца. Очевидно, поцелуи музы не так уж редко украшали жизнь Сугубова.

Вскоре мы расстались, но я долго еще думал о том, как много места занимают у нас Сугубов и его сотова­рищи по ордену суконного языка и как было бы хоро­шо, если вышел бы закон, запрещающий Сугубовым пользоваться своим дарованием где бы то ни было, кро­ме их частной переписки. Закон, запрещающий, осуж­дающий, клеймящий, карающий и строго разделяю­щий...

Тьфу черт!..

КОВАРНЫЙ ЛУНАТИК

— Ишь какая луна!.. Читать можно — столько све­ту... Ведь правда — в луне есть что-то притягивающее, таинственное, волнующее? Вас никогда не тревожит луна?

— Меня? Нет. Но один мой знакомый пострадал из-за луны.

— Он был поэт?

— Нет, управдом.

— Так что же его погубило?!

— Отдельные неполадки в работе, расхлябанность, неумение руководить...

— А луна здесь при чем?

— Именно при помощи луны все это было выяв­лено.

— Как это так? Разве луна может вмешиваться в административно-хозяйственную жизнь?

— А вы слушайте. Значит, мой знакомый был управдомом в небольшом трехэтажном доме. Хорошо. Теперь в квартиру (как сейчас помню, номер семь) пе­реезжает новый жилец, некто товарищ Ступнин. Блед­ный такой, задумчивый человек лет тридцати. Пере­езжает вдвоем со старушкой матерью. Хорошо... Те­перь, однажды мой управдом возвращается, как сейчас помню, из пивной часов в двенадцать ночи. Входит во двор и видит, что по крыше ходит кто-то в белом. Управдом сразу начинает кричать. Дескать: «Хулиган­ство! Слазь! Я в милицию!» И так далее... И вдруг ста­рушка Ступнина — мать нового жильца — подбегает к управдому и говорит: «Я вас умоляю!.. Это мой сын, он — лунатик, он может упасть с крыши, если очнет­ся». Старуха говорит: «Не кричите, он сам слезет; по­гуляет и пойдет обратно спать...»

А надо сказать, что управдом был человек медицин­ски не очень подкованный. Он про лунатиков раньше ничего и не слышал. Ну, пока старуха вела среди него разъяснительную работу, лунатик действительно сполз обратно и пошел к себе домой.

Только наш управдом на этом не успокоился. Он, видать, предчувствовал себе от луны, как вы говорите, тревогу и на другое утро ударил по лунатизму: сразу,же вывесил приказ по дому. Приказ, как сейчас помню, такой:

«Замечено, что отдельные жильцы настолько под­даются чуждому влиянию не наших планет (луны и др.), что позволяют себе ходить по крыше в ночное время. В связи с этим предлагаю:

1. Всем гражданам, которые претендуют на луна­тизм, в трехдневный срок оформить это в домовой кон­торе. Регистрация будет производиться при предъявле­нии справки от врача.

2. При посещении крыш и других высот нашего до­ма на почве луны предлагаю укладываться в дневные часы. О каждой таковой вылазке ставить в известность домоуправление за три часа до вылазки.

3. Без соблюдения вышеуказанных условий лунатизм в доме № 17/19 по Малоушинскому переулку счи­тать недействительным».

Бедняга Ступнин от этого приказа прямо с ног сбил­ся. Ходил на прием к управдому каждый день. Глав­ное, Ступнин был человек тихий, законопослушный.

Он говорит:

— Товарищ управдом, во-первых, у меня со справкой неувязка.

Управдом спрашивает:

— Какая такая неувязка?

—В районной амбулатории получается неувязка. Они говорят: «Мы справок насчет лунатизма не даем. Это на ощупь или на глаз определить нельзя. Это надо видеть, как вы ходите по крыше ночью, а мы не можем наших медработников к вам приставлять на все ночи, чтобы они следили: полезете вы на крышу или нет?..»
И потом в амбулатории говорят: «Это же сразу вид­но— лунатик вы или нет. Раз полез наверх, значит, лу­натик; не полез — не лунатик».

Но управдом не сдавался.

— У нас,— говорит он,— обратная точка зрения. Если мы не займемся тщательной проверкой, то это всякий будет говорить, что он лунатик, и нам скоро придется на крышу ставить милиционера: движение
регулировать...

Ступнин плакался еще:

— И опять: как же мне укладываться в дневные часы, когда мы имеем луну только по ночам? Опять не­увязка?!

— Не знаю, не знаю,— гозорил управдом,— надо укладываться. В конце концов, тут разница выходит в
каких-нибудь пять-шесть часов... Сперва вы погуляе­те, потом луна выйдет. А домоуправлению удобнее...

Но, конечно, Ступнин не мог подчиниться приказу. И он несколько раз выходил на крышу, не имея справ­ки, и — главное — по ночам. Один раз произошел даже скандал. Дело было так: управдом возвращался домой из гостей. С женою. Было около часу ночи. Светила луна. Ступнин топал по крыше тихо и ровно, как будто за папиросами в магазин шел. Был он, само собой разу­меется, в белой ночной рубашке: как поднял его с постели лунный свет, так он и полез на крышу.

Увидев лунатика, управдом просто зашелся от яро­сти. Но особенно кричать не приходилось: в общем и целом дом у нас населен не лунатиками. Все жильцы спят. И негоже управдому будить население вверенного ему дома. Управдом только погрозил кулаком Ступнину, потом вызвал дворника и два часа шепотом уко­рял его за недосмотр.

А дворник говорит:

— Я, когда дежурю, на небеса не привык заглядывать. Тут дай бог охватить бдительностью тех, которые шляются мимо ворот по тротуарам да по мостовой...Опять же — во двор норовят прошмыгнуть. Мне их на­до в первую очередь пресекать... А на крыше у нас пока что спокойно...

На другой день к Ступнину был послан этот самый дворник. Привели голубчика в домовую контору.

— Вы опять?! — начал управдом.— Опять за старое?! Я иду с женою, а вы на самом гребне крыши в
одной рубашке щеголяете!

Ступнин оправдывается:

— Поймите, товарищ управдом, я же в это время не в себе.

— Я и не прошу вас быть в себе. Но в кальсонах вы обязаны быть! И в брюках — обязаны, раз вы вы­шли за пределы своей квартиры! Да-с!

— Поймите же, я сам не знаю, когда я пойду на крышу! Это же я делаю бессознательно!

— Тогда спите одетый, если вы такой бессознательный и имеете привычку нарушать постановления до­моуправления! Либо на крыше запасайте для себя ко­стюм. Днем положил около трубы брюки, жилет, там запонки, галстук, а ночью вылез, оделся, как положе­но, и лунатизируй себе сколько хочешь!

— Да я так уж делал, товарищ управдом: я оставлял пижаму и брюки у слухового окна над нашим подъездом…

— И что же?

— Сперли всё...

— Ну, это меня не касается; я передаю дела в то­варищеский суд. Пускай суд подымает дело на прин­ципиальную высоту!

Однако наш товарищеский суд не сумел поднять дело на принципиальную высоту. Ступнину вмазали только порицание — и то, чтобы не обидеть управдома... А вскоре разыгралась трагедия, которая заставляет меня предполагать, что наш управдом боролся с луна­тизмом, предчувствуя, что именно лунатик его погу­бит.

Была осень. Управдом только-только окончил ре­монт здания. Утром должна была прийти комиссия по приемке и оценке качества ремонтных работ. А ночь выдалась лунная. И в полночь Ступнин отправился на свою прогулку по крыше.

Мы, жильцы, ничего этого не знаем, сидим каждый у себя. Кто уже спит, кто еще читает, радио слушает или кроссворд решает...

И вдруг во дворе раздается страшный, душеразди­рающий крик, Многие сразу решили: опять Ступнин был на крыше и сорвался!

Через две минуты почти всё население дома — во дворе. И что же мы видим? Действительно, кричал Ступнин. Но почему он кричал? Он, значит, шел у са­мого почти гребня крыши, и вдруг его нога провали­лась: не выдержало кровельное железо. От этого он очнулся, закричал и кричит не переставая. Причем кричит примерно так:

— Позор! Безобразие! Качество ремонта каково! Вот на что идут деньги жильцов! Пренебрегают инте­ресами лунатиков! Управдома сюда! Он ответит! Подайте мне на крышу жалобную книгу!.. Лунатик, лунатик, а знает, что кричать!

Ну, на другой день повесили у нас новый приказ райжилуправления. На этот раз не управдом писал, а про него — про управдома — писали. И вот что:

«Управдом дома 17/19 по Малоушинскому переулку дал сведения, что ремонт вверенного ему дома им за­кончен полностью.

Между тем в ночь на сегодня летучей бригадой лу­натиков в составе тов. Ступнина К. С. установлено, что крыша на сегодняшний день отремонтирована плохо и кровельное железо не заменено новыми, крепкими листами.

Ввиду этого приказываю:

1. Управдома снять с работы и дело о нем в отно­шении ремонта и в отношении нечуткого отношения к
лунатикам передать следственным органам.

2. Впредь лунатику тов. Ступнину, ввиду его заслуг по выявлению существовавшей в доме бесхозяйствен­ности, обеспечить в лунные вечера электрическое осве­щение от его квартиры до гребня крыши, на каковом
гребне установить перила и повесить пробковые спа­сательные круги с надписями на каждом круге: «Луна­
тик, брось!»

Так вот и пострадал управдом из-за далекого и хо­лодного спутника нашей планеты…

Листы познания

Всякое литературное древо есть древо позна­ния так повелось еще от того растения, с коего сорвано было пресловутое яблоко в раю. Самый миф, безусловно, устарел в наши дни. Но заложен­ная в нем символика еще жива. И потому мы вос­пользовались древним образом, чтобы определить новый раздел.

Дерево без листьев невозможно. И на древе моего творчества, скажу я, прибегнув к высокому штилю, растут листы познания иных сторон жизни. Изло­женные в форме трактатов на актуальные темы, они составят важный раздел сатирической — если хотите даже философии.

Трактаты трактуют (а что им еще делать?) и явления действительной жизни и явления искусства и литературы, посредством чего, между прочим, предуготовляют следующий засим раздел раздел искусств.

ЛИТЕРАТУРНАЯ ШТАМПОВКА,

ИЛИ ПИШИ КАК ЛЮДИ!

Отрывки из пособия для начинающего литератора

Произошло это совершенно случайно. Въезжая в комнату, назначенную мне по путевке Литфонда в од­ном из так называемых «домов творчества», я обнару­жил в нижнем ящике колонки письменного стола из­рядно обветшавшую уже рукопись. По счастью, сохра­нился титульный лист. Но не все страницы этого труда уцелели.

Едва взглянув на заглавие, я понял, что в руки мои попал крайне интересный манускрипт. К сожалению, установить, кто именно является автором этой работы и когда он проживал в доме творчества, оказалось не­возможным. Я, правда, расспрашивал персонал дома о моих предшественниках по комнате, но все названные лица никак не могли быть подозреваемы в сочинении найденного мною «пособия». Очевидно, рукопись про­лежала в столе не один год. И теперь приходится до­вольствоваться тем, что мы можем с определенностью утверждать: да, автор «Литературной штамповки» — наш современник. Более того: по путевке Литфонда он некогда отдыхал и работал в доме творчества. Радостно сознавать, что подобный титанический труд создан одним из наших сотоварищей. А засим остается опуб­ликовать на потребу нашим литературным штампов­щикам (а их и сегодня еще немало) то, что уцелело из мудрого сего пособия.

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Многие молодые люди видят в литературной дея­тельности завидное поприще для легких заработков. Когда-то, на заре моей юности, и я разделял это убеж­дение. По собственному опыту знаю, что, пока молодой человек дойдет до правильного представления о том, какие трафареты и штампы способны принести ему наибольшую пользу — то есть возможно скорее распо­ложить к себе трусоватых редакторов и недоверчивых издателей, этот молодой человек потеряет много вре­мени и, пожалуй, облысеет на три четверти своей мно­гострадальной головушки.

Поэтому я решил поделиться моими собственными познаниями в данной области с последователями моего творческого метода, которых я и ныне в избытке вижу на литературной дороге. Тем же, кто намерен обрести так называемое «свое творческое лицо», я не советую браться за настоящее пособие. Зато истинным моим единомышленникам сей труд принесет большую поль­зу, ибо, как сказано выше, избавит от сомнений, за­блуждений и неразумных замыслов придумать что-ни­будь новое и тем самым отпугнуть от своих сочинений всех здравомыслящих руководителей журналов, изда­тельств, театров и т. д.

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ: ПРОЗА РАЗНАЯ

I. ОЧЕРКИ

Начинаем с очерков, ибо в табели о литературных рангах жанр очерка стоит, по мнению наиболее кос­ных теоретиков и мыслителей, на низшей ступени. Мы же всегда склонны полагать за истину воззрения косных мыслителей, ибо практика показывает, что от­сталые и косные воззрения всегда распространены бо­лее, нежели передовые и новые.

Итак, об очерках должно сказать, что они более, не­жели любой другой вид беллетристики, зависят от той области действительности, которая послужила средою для данного очерка. Короче, очерки делятся на произ­водственные, колхозные, научные, авиационные, спор­тивные и т. д. Каждая из перечисленных разновидно­стей имеет свои отличия, также связанные с темой. Но переходим прямо к делу..

А. Очерк производственный (индустриальный)

Этот вид очерка по традиции требует такого насы­щения текста терминами и понятиями производства, чтобы для рядового читателя (и нерядового также) он сделался бы непонятным вовсе. Подобный небольшой недостаток с лихвой компенсируется тем, что высоко подымает в глазах растерявшегося читателя — кого? — именно автора очерка. «О-го-го-го!—неизбежно поду­мает читатель.— Видать, парень по-настоящему изу­чил производство; тут уж без обману написано, если столько наворочено разных непонятных словес...»

Между тем вихрь производственных словечек как раз и дает возможность обманывать и путать в тексте очерка сколько угодно: все равно уже никому ничего непонятно — даже рабочим и инженерам с того самого производства, о котором идет речь...

Словом, производственный очерк рекомендуем пи­сать так:

...Старик Скипидаров молча протянул руку Клунину. Несмотря на бешеный грохот десятиметровых шпа­ций, друзья затеяли разговор тут же.

— Нельзя ли нам перекусировать все наши элект­ропертурбации, а на их место асканитить вибрации, да еще из второго цеха оттяпать консоляции — те, что прошлый год угвоздили? — прямо в ухо Клунину про­орал Скипидаров.

Клунин пожал плечами и развел руками, чуть не задев за быстро бегающий внутри коносамента иголь­чатый пепермент. Тогда неугомонный старик стал черчтить пальцем на слое металлической пыли, покрывав­шей плоскость могучей гипотонии отечественного про­изводства, незримо содрогавшейся от напора электро­энергии. Клунин, раскрыв рот, с интересом наблюдал за тем, как взрывает пыль темпераментный палец Скипидарова. Лицо Клунина просветлело.

— Понял, все понял!—завопил он так, что стояв­шая неподалеку сравнительно маломощная кассация вздрогнула и на минуту прекратила мотать внутри себя алюминиевые провода...

Дальнейшее ясно. Надо только учесть, что в очерке не полагается напирать на то, что новому в производ­стве кто-нибудь сильно сопротивляется: сопротивление положено в производственном рассказе (новелле) или драме — см. ниже. А очерк должен показать триум­фальное шествие передовой идеи на передовом заводе. Уместно даже в конце очерка подключить к этому де­лу замминистра республиканского значения: более вы­сокопоставленных товарищей в очерке поминать не стоит. Да и с замминистра можно потом обрести немало хлопот. Лучше ограничиться начальником главка.

Приведем еще финал такого производственного оче­рка. Это, так сказать, апофеоз описываемой новинки,

...Клунина и Скипидарова качали долго — пока ста­рик не начал громко икать, а у Клунина из кармана не выпала вся документация новой машины. А тут уже стала звать к столу добрая Агафья Унтиловна, и все расселись за длинным столом тут же — в цеху. Первым взял слово неутомимый парторг Степан Афанасьевич. Как все гунявые и заики, он любил произносить длин­ные речи. Впрочем, на этот раз недостаток Степана Афанасьевича был даже полезен: как он запнется, так ему хором начинают подсказывать все присутствую­щие. И получалось нечто вроде коллективного выступ­ления на важную производственную тему...

Пировали не так уж долго. Однако все еще были за столом и даже могли кое-что соображать, когда при­несли поздравительную телеграмму из главка. Огласи­ли. Прокричали «ура» и стали обсуждать: кого же и на сколько премируют завтра за все то, что скромно, без излишнего шума и втихую провернул коллектив цеха?..

Б. Очерк колхозный

Колхозный очерк еще больше, чем индустриаль­ный, требует оптимизма и бодрой уверенности автора в том, что все улучшается в данном колхозе. Конечно, если и на самом деле в колхозе обстановка и успехи приличные, тогда задача не так уж трудна. Гораздо сложнее описать плохой колхоз в таком виде, чтобы читателю показалось бы, будто все обстоит отлично. Однако практика знает и такие решения.

Вопрос упирается только в тональность, ска­зали бы мы, и стиль очеркиста. Например:

— А вот наш коровник,— добродушно сказал пред­седатель колхоза «Красный кое-как» Памфил Прохо­рович Пупняев и ткнул пальцем куда-то вправо от себя...

Действительно, на голом этом участке легко можно было увидеть серые очертания полусгнившего дере­вянного строения. Добрая русская солома, позеленев­шая от старости, свешивалась над его стропилами, заменяя крышу и потолок. Впрочем, как мы вскоре убе­дились, солома не мешала жизнетворящим солнечным лучам проникать в коровник, ибо в иных местах она уже прогнила, а там и сям просто отсутствовала, что создавало для скота отличные гигиенические условия: обилие воздуха и солнечного света.

Не по годам бодро перелезши через кучу жидкого навоза, преграждавшего путь в коровник, председатель колхоза гостеприимно пригласил нас войти туда:

— Перелезете, что ли? А то давайте руку... Специфический запах крупного рогатого скота при­ятно щекотал наши ноздри. Навстречу нам мычали на разные голоса небольшие, но очень исхудавшие коро­венки. Пожилая женщина, одетая в нечто пятнистое, что, очевидно, когда-то было одноцветным халатом, пинала ногою бурую комолую корову, ласково приго­варивая:

— Чтоб ты сдохла, окаянная!.. Напасти на тебя нет!..

— Лучшая наша коровница,— отрекомендовал нам Памфил Прохорович эту женщину,—по крайней мере,
ничем коров не бьет, кроме как своей ногою... Эй, эй,тетка Лукерья, ты помело-то убери, она и так тебя под­пустит... А теперь не желаете ли поглядеть, как у нас содержатся телята?

Мы согласились поглядеть на телят. И предколхоза ласково, почти заискивающе спросил у коровницы:

— Телята-то у нас куда делись?

— На кудыкину гору ушли! — со свойственным колхозникам мягким юмором ответила тетка Лу­керья.— Они же все — в чесотке...

— Да, вот лечим теперь телят. И неплохо лечим,— снова обратился к нам Памфил Прохорович.— Прош­лый месяц пришлось прирезать пятерых телок и бычка. А в нынешнем месяце пока только двоих освежевали...
Лучше к ним, конечно, не ходить, а прямо пойдем по­глядим на силосную яму...

— Чтоб вы провалились в эту яму! — явственно до­неслось до нас со стороны тетки Лукерьи.

Поблагодарив ее за добрые пожелания, мы трону­лись дальше...

Ну, тут все ясно.

В. Очерк научный (медицинский)

В научном очерке положен оптимизм еще больший, нежели в колхозном, и насыщение непонятными тер­минами более сильное, нежели в очерке индустриаль­ном. Впрочем, в противоположность автору индуст­риального очерка, сочинитель научного описания имеет право открыто декларировать непонимание того, о чем пишет. В частности, медицинский очерк пишется так:

НЕТ БОЛЬШЕ НАСМОРКА!

Сорок пять лет тому назад двадцатидвухлетний Са­ша Пурыскин потерял взаимность в любви из-за не вовремя пришедшего насморка. Можно сказать, он прочихал любовь своей невесты: как начал чихать в опере Зимина на первом акте «Фауста» с участием Шаляпи­на и Неждановой, так и дочихал до дуэли с Валенти­ном (3-й акт). Тут невеста, багровая от смущения, попросила студента Сашу покинуть кресло восьмого ряда подле нее. Саша, согнувшись в три погибели, убежал из зала. А на другой день ему было отказано в руке и сердце и даже — от дома...

С тех пор доктор медицинских наук профессор Александр Капитонович Пурыскин избрал своей спе­циальностью борьбу с этим неприятным заболевани­ем — насморком.

Кто из нас не чихал и кто из нас, чихая, не про­клинал глупую и пошлую эту болезнь?.. Но Александр Капитонович посвятил свою жизнь уничтожению этого бича человечества. Тридцатилетние поиски не приво­дили ни к чему или — почти ни к чему. Но тут подо­спел расшифрованный ныне атом. Когда А. К. Пурыс­кин прочитал в научном журнале про изотопы, он и сам топнул йогой и воскликнул:

— Вот оно! Насморка больше не будет!

И весь коллектив Научно-исследовательского ин­ститута носа, уха и пупа, умеющий понимать своего шефа с полуслова, прослезился вместе с профессором. Нечего греха таить — кое у кого на почве радостной перспективы возникло нечто, подобное короткой вспышке насморка. Во всяком случае, носы у трех-четырех товарищей увлажнились...

— Но это, может быть, были уже последние сопли человечества! — бодро резюмирует Александр Капито­нович.— Скоро этого бича носоглотки не будет вовсе. Загадка насморка решена нами!

...Облачившись в стерильно-чистые белые комбине­зоны, мы входим вслед за профессором в затемненный процедурный зал. Там и сям стоят откидные кресла, а на них полулежат больные, однообразно хлюпающие носами. Но что это?.. Вот прошло десять минут, как мы находимся здесь, и так хорошо всем известные чавкаю­щие звуки насморка всё редеют, редеют и наконец coвсем затихают. Процедура окончена.

Больные обступают Александра Капитоновича и со слезами на глазах, выступившими теперь отнюдь не на почве насморка, благодарят профессора за то, что он избавил их от такого бича, как сопливость. Да, обычно ведь и слезы сочетаются с легким посапыванием и но­совыми выделениями. Но тут мы не видим ничего по­добного: все плачут, а ни у кого не покраснел нос. Ни единой капли не видно на усах — бритых или не бритых, под ноздрями женщин любого возраста...

Но как же достигается такая стопроцентная денасморкизация? С этим вопросом мы, естественно, обрати­лись к А. К. Пурыскину. Профессор ответил нам так:

— Вы видите эту трубку, которая выходит из того утолщения бака-яйца на уровне ваших глаз? Из нее-то и брызжут нейтронопротоны прямо в носовую полость больного примерно с быстротой двенадцать — восемна­дцать тысяч квантоамперошухеров в секунду. И, по­ступая на слизистую оболочку облучаемого субъекта, они превращаются в кисловатые купоросы с уклоном в марганцевую альфа-эмульсию. И вот вам — резуль­тат: явления насморка исчезают бесследно, и притом — раз и навсегда...

Мы вышли вместе с излеченными пациентами в постпроцедурник. Это — большая комната, где отды­хают после волнений изотопнутые индивидуумы. Наше внимание привлек пожилой гражданин. Назовем его товарищ Пэ. На наш вопрос старик ответил, не в силах скрыть свою радость:

— Пятьдесят шесть лет я ждал этого момента. Меня еще в детстве дразнили сопливым. Не допускали до некоторых видов работы в системе народного питания, где я служу. А теперь... Теперь моя судьба круто пой­дет кверху... Спасибо профессору Пурыскину за то, что он натворил с мои.м носом!..

А сидящий рядом с ним веселый молодой пациент шутит:

— Да уж, знаете, наш профессор оставил с носом этот самый насморк, а нам всем возвратил носы по прямому назначению. Теперь я и нюхать могу, и без галош выходить в дождь, и... и... чихать мне теперь на все простуды!—неожиданно закончил он, быть может нелогично по форме, но очень верно по существу...

Г. Очерк авиационный (оборонный)

В таком очерке должна присутствовать полная не­понятность того, что описывается. Зачем? А в видах со­хранения военной тайны. А не разглашая военной тай­ны, очеркист не разглашает одновременно и собствен­ной полной неграмотности в данном вопросе. Как види­те, обоюдная польза. Пишется авиаочерк примерно так:...В кабине самолета последней конструкции ЛЯП-18, можно сказать, целая лаборатория. Тут тебе и разные винтики, и ручечки, и пружинки, и пробирзш, и колесики, и рычажки, и висюльки, и пилочки, и пу­почки. Разобраться в такой чертовщине нет никакой возможности, да и не надо: каждая пупочка, каждая пи-почка сопряжены с секретами нашей обороны. Я гляжу на все это и стараюсь не запоминать ничего...

А вот пилот майор П. С. Кадушечный чувствует се­бя среди этих штук как дома. Он снисходительно по­зволяет мне дотронуться до какой-то рукоятки. Но в этот миг в наушниках у Кадушечного трещит непонят­ный мне сигнал. И майор добродушно говорит мне:

— А ну, давай от самолета!.. Быстро!

Майор захлопывает дверцу. И я, отходя в сторону, еще вижу, как он с посерьезневшим лицом хватается за разные там шишки и провода... Секунда — и оглу­шительный рев дает нам знать, что ЛЯП-18 уже в воз­духе...

Задрав голову кверху, я тщетно ищу в небе хотя бы малую точку... Только белый дымный хвост, протянув­шийся к горизонту, как бы дразнит меня:

— Что, брат?.. Прошляпил? Видишь: был самолет и нету. А ты стой на месте, как остолоп...

Где теперь пролетает майор Кадушечный? — прихо­дит мне в голову. И, как бы прочитав мою мысль, мне говорит инженер-конструктор Ф. Ф. Жуевцев, очутив­шийся рядом со мною:

— Наш-то майор поворачивает над Конотопом, что­бы завернуть в Тюмень...

Человеческий мозг не в силах воспринять такую быстроту, и я откровенно признаюсь читателям, что мало чего понял в новом самолете... Да и вам оно ни к чему, дорогие читатели!

Д. Очерк путевой обыкновенный

Само собою понятно, что путешествие в европей­ские страны не может дать материала для приключе­ний с гигантскими змеями, назойливыми насекомыми, тиграми-людоедами или крупными неприятностями стихийного типа, каковы, например, суть землетрясе­ния, лавины, обвалы, извержения вулканов, нападение саранчи, оспа, чума, холера и т. д. Следовательно, на базе путешествия в сравнительно изученную и близко расположенную страну можно писать лишь очерки. Так оно и делается. И мы приводим образчик литерату­ры очерково-туристической со всеми основными при­знаками этого жанра, а именно: а) повышенная любо­знательность и малая осведомленность автора; б) чисто потребительское отношение ко всему тому, что автор очерка видит или что его интересует. Но в заключение очеркист непременно прибегает к поспешным выводам социального характера, чтобы как-то уравновесить свои восторги по поводу зарубежных меню и ширпот­реба. Так это и сделано у нас.

Терминология — обычная. Местных слов приводит­ся мало.

ПОЛЧАСА В ЛИССАБОНЕ

В столицу Португалии мне довелось приехать в де­сять часов жаркого летнего утра. Едва я сел в такси, куда переместились также и мои вещи,— оказывается, в легковых машинах Португалии существуют отлич­ные вместилища для багажа, расположенные в задней части автомобиля, которые так и называются «багаж­ник» (собственно, на португальском языке это слово звучит несколько непривычно для нашего уха: «иль багаженио»),— едва я поехал по оживленным и наряд­ным улицам центра, как выяснилось, что мой пароход отваливает от морского порта столицы буквально через полчаса.

Естественно, что эти полчаса я посвятил изучению жизни города и страны. Поражает обилие магазинов, кафе, столовых, прачечных, ателье химчистки и ре­монта и других предприятий, назначенных для удов­летворения потребностей граждан. Цветами, например, здесь торгуют столь назойливо, что просто приходится спасаться от продавцов, которые буквально суют вам в нос роскошную флору Португалии. Много церквей прекрасной барочной архитектуры. Попадаются мону­менты, киоски, тумбы и другие произведения зодчества.

У меня уже не было времени отведать прославлен­ных блюд знаменитой португальской кухни. Но я поз­волил себе выпить стакан газированной воды с апель­синовым соком, который здесь называется «иль оранжаддио». Утоляющая жажду влага многое рассказала мне о высоком уровне жизни в Португалии. Правда, это относится только к правящим классам, ибо, как мне жестами объяснил шофер, трудящиеся лишены воз­можности распивать прохладительные напитки, ибо да­же те несколько сентаву (мелкая монета), которые сто­ит эта смесь, нужны рабочему или крестьянину Порту­галии на более неотложные нужды. Какие это нужды? Мой шофер мимикой изображал мне и это, но, к сожа­лению, я точно не понял, что именно он хотел изобра­зить...

Насколько можно судить при быстрой езде на авто­мобиле, здешние женщины очень красивы, за исклю­чением, конечно, тех, которые некрасивы. Одеты люди богато, но чаще — бедно. Попадаются и старики, и дети, и взрослые обоего пола, а также — собаки. В одном окне мне удалось заметить кошку, чрезвычайно похо­жую на это животное у нас. Видел я также одну ло­шадь и двух ослов.

Зато у меня был случай воочию убедиться в том, что незатухающая классовая борьба раздирает это столь гармоническое на первый взгляд общество под лазоревым небом и среди роскошной растительности. Да, когда полицейский, своим жезлом направляющий движение транспорта, погрозил моему шоферу, тот разразился потоком слов, которые я, разумеется, не мог бы перевести дословно, но смысл которых мне от­крылся сразу же... Из этого эпизода я заключил: Пор­тугалия протестует против полицейского режима Салазара. И свержение распоясавшегося диктатора — это только вопрос времени...

На пристани все прошло нормально. Пароход «Бузасьон», на котором я еду, принадлежит французскому пароходству,— следовательно, следующий мой очерк будет посвящен Франции, тем более что я пробуду на «Бузасьон» целых два дня.

П. САЗОНЧЕНКО

Е. Очерк путевой экзотический

При описании путешествий в экзотические страны необходимы приключения, ибо без таковых экзотика вянет. В странах отдаленных существенна также местная терминология. Надлежит переводить на русский язык далеко не все термины и слова, принятые у ту­земцев. Наоборот, частое употребление в повести или рассказе туземных слов, так сказать, в подлиннике придает дополнительные интерес и достоверность тем похождениям, какие пали на долю путешественников (действительных или вымышленных).

В приводимом нами отрывке из описания путешест­вий мы ограничиваемся одиннадцатью терминами, ко­торым по ходу романа придаем несколько различных значений. Можно было бы, конечно, увеличить число местных речений, но — зачем? Достаточно и этой пор­ции экзотических слов...

УЩЕЛЬЕ МАДЕПАЛАМОВ

(Продолжение)

Глава 123

Когда все уселись у костра и удовлетворили свой голод жаренными в золе макапсами1, профессор Сыти2 обратился к старому укусу3:

— Таранга, расскажи нам ту древнюю щиколо4, ко­торую ты хотел нам рассказать.

Все шумно поддержали просьбу профессора.

— Чорчок!5 — ответил Таранга.— Навострите ваши цучичи6 и слушайте. Много, много взюк7 назад у нас в Дили-Дили8 жила одна кибрик9, которая была хоро­ша, как улюси10, Когда она надевала свою культю11, то не было ни одного макапса12, который не предлагал бы ей переехать к нему в щиколо13. Но чорчок 14 была не­преклонна. Громким цуцичи15 отвечала она на объясне­ния в любви. Один взюк16 по имени Дили-Дили дал тор­жественный кибрик17 сделать красавицу своей улюси18.

Для этого он достал крепкую культю19 и ночью, когда светила полная макапс20, он подстерег щиколо21, на­бросил ей на голову чорчок22 и...

Неслыханно сильный удар прервал рассказ старого укуса. Казалось, что небо обвалилось на землю. Мисс Конъюнктура первая вскочила на ноги и воскликнула:

— Что это такое?

— Обвал в горах,— ответил Таранга.— Цучичи!23

— Нет, скорее тройной удар грома.

— Ничего подобного. Это шум наводнения.

— Водопад обрушил свое собственное ложе, вот это что! —наперебой кричали все.

Профессор Сыти задумчиво покачал головою.

— Подождем, увидим,— сказал он.

Неслыханный грохот все приближался, подобный топоту стада огромных улюси24

(Продолжение следует)

--------------------------

1Особый вид туземных рыб 10 Солнце

2 См. гл. 8-122 11 Праздничный наряд

3 Туземная национальность 12 Юноша

4 Легенда, сага 13 Кибитка, чум, вигвам

5 Будь по-вашему 14 Красавица

6 Уши 15 Хохот

7 Месяц, оборот луны 16 Парень, молодец

8 Деревня 17 Обет, клятва

9 Девушка 18 Супруга, жена

II. РАССКАЗЫ, ПОВЕСТИ, РОМАНЫ

А. Остросюжетный рассказ

Иногда подобные рассказы имеют подзаголовок «быль». Подзаголовок «вранье», как правило, авторы не ставят: это делают впоследствии читатели. Но и в том и другом случае необходимо, чтобы в основу рас­сказа положено было необычайное происшествие. Же­лательно, чтобы действующим лицам грозила бы смер­тельная опасность. Однако доводить до кончины глав­ного героя не следует. Зато допустимо пожертвовать жизнью второстепенного действующего (их) лица (лиц). Это даже придает значительность всему произведению.

Уровень изложения и правдоподобия не имеет осо­бенного значения. Приводим короткий рассказ данного типа.

УБИЙСТВО ПРЕДМЕСТКОМА

Рассказ из жизни спрутов

(Быль)

В доме отдыха нашего учреждения, в Тарасовке (Северная железная дорога), после завтрака я имел обыкновение работать у себя в комнате до самого обе­да— до двух часов. Я писал в то время мой труд о при­чинах неуплаты в срок профсоюзных взносов по нашей областной организации.

Но на этот раз мне не удалось как следует порабо­тать. Только что я стал изучать кривую задолженности за прошлый год, как встревоженный говор всех отды­хающих вызвал меня на террасу.

— Слыхали?—обратился ко мне старый кадровик Сеняхин.— Сегодня к завтраку не явился Шалашенко,
наш предместкома. А сейчас его труп волны реки Клязьмы выбросили на берег.

— Что вы говорите?! Что ж это — убийство или самоубийство? — спросил я.

—Установлено, что вместе с Шалашенко купаться ходил Клещевидов — заместитель председателя мест­кома. Ему есть смысл убрать с дороги Шалашенко...

Беседа наша была прервана появлением представи­теля милиции. Составили акт; и в город увезли под конвоем Клещевидова, который горько качал головою и шептал:

— Я не виноват... Поверьте мне, я тут ни при чем... Бедный Шалашенко... Дорого бы я дал, чтобы он был
жив!..

Поздно легли в этот день в доме отдыха. А утром я, как обычно, до завтрака пошел купаться на Клязьму. Раз'дезшись, я, чтобы остыть, похлопывал себя по гру­ди и животу, печально думая о том, что именно здесь, может быть, честолюбивый Клещевидов топил несчаст­ного Шалашенко... и повергаемый в воду предместкома трагически булькал и пускал пузыри...

Наконец, я вошел в воду, по рассеянности не бросив папиросу. Но что это?! Словно электрический ток прон­зил мои ноги повыше щиколоток. Скользкое прикосно­вение чего-то перешло в крепкое давление. Невольный крик исторгся из моего горла, меня тянуло ко дну. Поглядев вниз, я увидел гигантского паука, который уже схватил мои ноги двумя лапами и готовился сде­лать это еще шестью. Что мне оставалось делать?

Внезапно я увидел в руках своих зажженную папи­росу. Изо всех сил я приложил огонек к высунувшейся из воды лапе спрута. Чудовище взвизгнуло и, отмах­нувшись тремя лапами, побежало от меня на пяти ос­тальных.

Между тем на крик мой сбегались со всех сторон. И вскоре труп осьминога, убитого двумя револьверны­ми выстрелами, был извлечен из воды.

Это был крупный экземпляр осьминогого осьминога, так называемого Sprutus gjerebjatina complex (спрутус жеребятина комплекс).

Все мое существо содрогнулось от догадки: так вот кто убил нашего предместкома!

Надо ли говорить, что освобожденный в тот же день Клещевидов достойно занял место покойного?..

С. ПРАЧУК

Б. Приключения пополам с наукой

За последнее время выделился и такой жанр. Поче­му? С одной стороны, чисто научная беллетристика ка­жется читателям чрезмерно скучной. А с другой сто­роны, чисто приключенческие вещи представляются чрезмерно глупыми. Поэтому-то гибридный жанр наукоприключений или приключенонауки находит се­бе читателей и издателей.

Не надо думать, что в основу подобных произведе­ний положены истинные открытия науки. Нет, авторы чаще сами придумывают научные открытия и изобре­тения, потребные для сюжета, с той же легкостью, с какой сочиняют приключения и драматические пери­петии этих вещей. Принцип здесь такой: пусть будет занимательно. А что касается до истины, то ни аиторам, ни издателям, ни читателям в данном случае она не нужна.

Приводим одну главу из подобного приключенческо­го романа с псевдопознавательной подкладкой.

ТАЙНА СЕТТЕРА-ЛАЕЕРАКА

Научно-дефективный роман

(Продолжение)

Глава 67

Убедившись, что профессор Апорт покинул лабора­торию и его рыжие волосы мелькают на улице, Джим кинулся к заветной двери: ключ, сделанный по воско­вому слепку, легко открыл замок.

Джим вошел в комнату, единственным содержимым которой была клетка размером в кубический метр. В полутьме сквозь железные прутья видна была пят­нистая шерсть сеттера-лаверака. Послышалось рыча­ние:

— Ррры!.. ррр!.. ррр...

Но что это? Неужели собака заговорила?... Да! Со­мнений не было!

— Ррры... рры-рррыжий черт!—прорычало чудовищное животное.— Я тебе выррву рррыбьи твои гла­за...

Джим повернул электрический выключатель. При свете большой люстры он увидел в клетке сеттера-ла­верака... с человеческой головой! Прелестная и краси­во причесанная голова молодой женщины, вырастаю­щая из мохнатой шеи легавой собаки, смотрела на Джима полными слез голубыми глазами.

Сеттер тихо заскулил и перешел на человеческую речь:

— Ау-ау-ау-вау... яу едвау не спутала вас с этим извергом Апортом. Извините меняу-ау-ау...

— Кто вы и что с вами случилось?—спросил Джим.

Красавица сеттер горестно махнула передней лапой.

— Не всегда я была охотничьей собакой,— грустно сказала она,— когда-то меня любил этот злодей — профессор Апорт. Я была ему дорогав-гав-гав-ррр-гав...гав!..

При упоминании ненавистного имени в красавице просыпался пес. Полаяв и успокоившись, сеттер поче­сал себе задней лапой за нежным человеческим ухом и продолжал:

— Обманом он женился на мне. Но я любила другого. Узнав об этом, негодяй Апорт дал мне какой-то порошок и отрезал мне голову, когда я уснула, осла­бев... беф!.. беф!.. беф!.. ррргав! — снова залаяла несча­стная.— Вскоре я очнулась и увидела, что я уже не я, а — сеттер-лаверак!.. Я горестно заскулила, но что я могла сделать?..

— А куда делся ваш возлюбленный? — поинтересовался Джим.

— Он сидит в соседней комнате. Его голова пришита к туловищу барана. Ты здесь, Роберт?

— Бе-ее-едная моя Клотильда!—проблеял взволнованный голос из-за двери, которую Джим только что увидел в середине левой стены.

— Чем же я могу помочь вам?! — воскликнул Джим.

Внезапно ему ответил хриплый бас Апорта, раздав­шийся за спиною Джима:

— Ты поможешь им тем, что разделишь их компанию, мерзавец! Руки вверх!

Джим поспешно обернулся: незаметно проникший в комнату профессор Апорт целился из револьвера пря­мо в Джима. Последнему осталось только повиновать­ся — поднять руки.

— Эй, Гассан, Янош, Бубуль, идите ко мне! Да приготовьте мне для пересадки голову того тюленя, что сидит в первом бассейне!..

И, обратясь к Джиму, он добавил:

— Вот когда я сделаю тебя ластоногим и ты будешь жрать сырую рыбу, ты узнаешь, как вмешиваться в мои дела!..

Подоспевшие прислужники схватили Джима и на­дели на него смирительную рубашку... (Продолжение следует)

П. РЮЧЕНКОВ

В. Суперфантастика

Если доза фантастики, которую вы намерены ввести в ваше произведение, чрезмерно велика, лучше выне­сти действие такого произведения за пределы нашего времени — в будущее. Кто его знает, что будет в буду­щем. Вы можете валить на грядущие века все, что только придет вам в голову, и читатели еще поблагодарят вас за интересное чтиво и приятные прогнозы. Разумеется, чтобы писать фантастические вещи, надо обладать фантазией. Некоторые критики утверждают, что для этого потребно также и образование, но мы склонны думать, что как раз в описываемом нами жан­ре образование легко подменяется фантазией же. В этом можно убедиться, прочитав нижеследующий от­рывок.

Количество непонятных читателям терминов долж­но быть очень значительным.

ЖИДКОСТЬ АНДРОНА

Антинаучно-фантастический роман

(Отрывок)

...Мощные тефтели трепетали. Яркие молнии бирю­зового цвета пробегали по экранам и системе проводов этих чутких аппаратов.

Дежурная тефтелистка Сема Фор молча показала движениями своих пушистых ресниц на эту световую бурю своей сестре Свете Фор. Обе девушки были близ­нецами и по рождению и по профессии: в маленьком коллективе астронавтов они были тефтелистками. На их обязанности лежал постоянный присмотр также и за атмосферным мурлом, которое висело на стене, как некогда висел на морских судах спасательный пояс.

Света Фор приблизилась к левому крайнему теф­телю.

— Нда! — произнесла она в тревоге.— Здесь нужен сам Кув Шинчик...

И нескрываемая тень большого чувства затуманила на секунду светлые глаза ученой тефтелистки. Да, Све­та Фор любила Кува Шинчика уже не первый косми­ческий год. С тех пор как девятнадцать брысей тому на­зад величественный утюголет взмыл кверху с нашей Земли, обе сестры стали работать в этом ракетном ко­рабле под руководством замечательного астронавта. И мудрено ли, что девушки, которым едва исполни­лось в то время по восемьдесят три года (таким стал возраст юности в XXV веке), полюбили этого стройного красавца в космах салатного цвета.Вот и теперь Сема Фор ревниво глянула на сестру. Она поняла настроение и чувство Светы и потому сухо сказала, играя нейлоновым ежиком, которым она сти­рала космическую пыль с тефтелей:

— Очевидно, ты не принимала сегодня пилюли бредицида. Иначе ты поняла бы, что, в сущности, не происходит ничего особенного. Наверное, туманные хвосты вуток приближаются к винту нашего утюголета... Когда курс тефтелям задан на алямэзон, в этих зеленых зигзагах нет ничего удивительного... Надо изучать юрунду, сестра!

— Не скажи,— ответила Света.— Посмотри на среднюю щиколотку центрального тефтеля: он сигнализирует малый ихм. А что, если это перерастет в большой ихм?..

— Да, что будет тогда? — внезапно спросил сестер веселый и так хорошо знакомый им голос Кува Шинчика.

Великий астронавт стоял у большого уранового гундосомера и привычным взглядом осматривал показа­ния приборов. Сестры потупили глаза и умолкли...

И тут застрекотал спрятанный в пластмассовом фут­ляре телетяпляп... Кув Шинчик раскрыл футляр и по­тянул нейлоновую ленту, на которой возникли слова далекой депеши, передаваемой с нашей милой планеты. Радостная улыбка заиграла на его устах.

— Все понятно!—воскликнул Кув.— Это не вутки и не ихмы! К нам приближается контейнер с жидкостью Андрона, которую нам отправила торговая база номер семь для поддержания механизмов утюголета. Ура! Я уйду к себе, чтобы сочинить ответ с благодар­ностью базе, а вы выпускайте лаптионы левого сек­тора, чтобы перехватить контейнер на лету...

(Продолжение следует)

Ст. ЕРЕМЕЙКОВ

Слова, непонятные читателям (а отчасти и автору, хотя придуманы именно им)

А л я м е з о н (с французского) — обратный курс космических кораблей.

Б р е д и ц и д — лекарство против излишнего фанта­зирования. Показано при повышенном интересе к фан­тастике.
Б р ы с ь — единица суммарной разницы между скоростью звука и скоростью света. В космосе эта разница
составляет приблизительно 1200 брысей.

В у т к а — космическая птица, отличающаяся хвос­том, как у кометы, открытая в XXV веке и порхающая, как правило, в безвоздушном межпланетном простран­стве со скоростью, равной ракетам.

Г у н д о с о м е р — аппарат для определения разре­женности атмосферы при дыхании в стратосфере и вы­ше. Г. приставляется к носу космонавта и просится сказать слово «няня». Степень гундосости при произ­ношении этого слова, богатого носовыми звуками, опре­деляет содержание кислорода на данном этапе путеше­ствия.

Е ж и к — аппарат для чистки навигационно-вычис-лительных машин в космическом рейсе.

Ж и д к о с т ь А н д р о н а — смазочное вещество для космических рейсов.

И х м большой и и х м малый — взрывы различной силы в многоступенчатой ракете, источник энергии в полетах утюголетов (см.).

К о с м ы — непричесанные кудри как на Земле, так и в космосе.

М у р л о — кислородная маска из прозрачной пласт­массы, надеваемая при попадании в безвоздушную ат­мосферу.

Т е ф т е л и — особо чувствительные приборы для определения скорости движения и местонахождения утюголета в космосе.

Т е л е т я п л я п — аппарат для передачи депеш с Земли в космос.

У т ю г о л е т — летательный аппарат в форме вост­роносого фрегата, который, превышая скорость света, рассекает любой вид пространства. Летает, пользуясь всеми видами энергии — от примуса до атома.

Щ и к о л о т к а — уловитель сигналов звуковых, световых, радарных, флюидообразных и пр.

Ю р у н д а — инструкция земного центра для космо­навтов.

Г. Шпиономахия и шпиономания

Общеизвестно, что преобладающая часть приклю­ченческой литературы посвящена описаниям борьбы со шпионами, причем там и сям эта шпиономаХия1 пре­вращается в шпиономанию. Известно также, что осно­ву борьбы с агентами наших врагов представляет со­бою бдительность как таковая. Не беда, если в белле­тристике такая бдительность будет доведена до абсур­да. Это не помешает данному произведению появиться в печати.

Ниже приводим образец шлионоуловительской по­вести.

--------------------

1 Махия (греческ.) — борьба или война против чего-либо; например: икономахия — иконоборство

БДИТЕЛЬНОСТЬ МЛАДЕНЦА

Отрывок из шпиономанской повести

...Полуторагодовалый Васютка проснулся в своей колыбельке, когда лучи солнца достигли его лица. Он сладко потянулся и высунул головку за края зыбки. Но — что это?.. Странный шум привлек внимание мла­денца...

Повернув головку, Васютка увидел, что за столом в избе сидит незнакомый дядька с черной бородой и кушает хлеб, положив подле себя большой револьвер...

Как молния, в голове у Васютки мелькнула мысль:

«Дядя — бяка! Дядя хочет тпруа по нашей стране, чтобы сделать нам бо-бо!..»

Места колебаниям не было: Васютка сразу стал вы­бираться из люльки. Вот его ножонки достигли пола. Вот перевалился он голым животиком через высокий порог на крыльцо. Вот скатился по семи ступенькам на дорогу...

До ближайшей пограничной заставы — полтора ки­лометра. Только бы успеть, только бы доползти, пока там в избе дядя ам-ам хлеб!..

...Старший лейтенант Сигалаев высоко вскинул в воздух Васютку. Теперь ребенок увидел зеленую тулью его пограничной фуражки совсем сверху.

— Так ты говоришь, мальчик,— ласково переспро­сил офицер,— что в вашей избе сидит чернобородый дя­дя, а рядом с ним лежит бух-бух неизвестной тебе си­стемы?..— И, повернувшись к своим бойцам, старший лейтенант скомандовал: —По коням!

Эту команду Васютка еще слышал. А затем он за­дремал: давала себя знать трудная проползка до заста­вы. Но последней мыслью засыпавшего бдительного младенца была такая:

«Теперь уже скоро! Теперь уже этому дяде зададут ата-та по попке.,,»

Б. ЕВИН

Д. Малосюжетный рассказ

Как теперь точно установлено литературоведением, рассказы (новеллы) в наши дни, подобно огурцам, раз­деляются на: а) остросюжетные (они же — рассказы крутого посола) и б) малосюжетные (на манер мало­сольных).

Разумеется, создать остросюжетное произведение труднее для автора. Да и вообще не каждый, кто берет­ся сочинять, способен придумать энергичный и зани­мательный сюжет.

Посему в наши дни встречаются чаще рассказы малосоль... простите; малосюжетные, нежели рассказы острого сюжетного посола.

Для малосюжетного рассказа, например, вполне до­статочно таких незначительных событий, как: парень пригласил девушку пойти с ним на танцы, а девушка отказалась.

Согласитесь — такой эпизод в силах придумать да­же самый малоодаренный автор... И придумывают. И печатают там и сям новеллы этого типа и этого сю­жета.

Предвидим вопрос: неужели же ничего, кроме голо­го факта приглашения-отказа, в новелле нет? Чтобы быть честным, отметим: нехватка событий, как прави­ло, восполняется сгущением местного колорита, а так­же вводом в ткань рассказа посторонних персонажей, кои никакого касательства к отказу от танцев не имеют.

Здесь мы приводим три варианта малосюжетного рассказа с изложенной выше фабулой.

Как увидит читатель, густота местного колорита очень крепка во всех трех вариантах. Крепки и побоч­ные персонажи, которые призваны восполнить острую сюжетную недостаточность рассказа. Особо надо проду­мать имена собственные действующих лиц. Редко встречающиеся имена служат здесь суррогатом сю­жетных ходов.

1. СЕВЕРНЫЙ ВАРИАНТ

Пурга

Завьюжило еще с вечера. Утром сумерки не рассо­сались, а, наоборот, сгустились. Старик Нафанаилыч едва разгреб снег у окошка и только носом покрутил:

— Таперя это на неделю дело... Ийка, оленей напои да загони во двор, не то — чего доброго!—откочуют они от нас... А мне, однако, на базу ехать пора: за солью, за порохом, за мануфактурой...

Ия проворно выбежала из дома, щеголяя новыми пимами, покрытыми затейливыми узорами из кожи четырех цветов. Ее черные жесткие косы болтались и били девушку по спине, по плечам, по груди.

Мимо прошла старуха Авксентьевна, неся сумку с вяленой рыбой. Подростки Зосима и Панкраша просви­стели мимо на салазках... Где-то неподалеку загудел вездеходик председателя колхоза Анемподистыча... Ия и слышала и видела все это, и не слыхала, не видела: она возилась с парой оленей .1 Все семеро ветвисторогих самцов били копытами, толкались, не хотели войти в воротца...

-----------------

1 На Дальнем Севере «парой» оленей называют не два экземпляра животных, а комплект, нужный для упряжки,— шесть или семь взрослых самцов.—Примечание автора рас­сказа.

И тут перед Ией вырос молодой Касьян Бумерчило. Молча помог он девушке загнать оленей во двор. А когда запыхавшаяся от хлопот Ийка принялась утирать пот пыжиковой варежкой, парень сказал тихо и просительно:

— Ийка, вечером сходим, однако, в красный чум — танцы будут. Новые пластинки, бают, привезли,— а?..

Ия дробно засмеялась и помотала головой, задев по носу парня своими косами:

— Неа... Не пойду я, однако, с тобой... Неа...

Касьян внимательно глянул в глаза девушке. Неиз­вестно, что он прочел в этих раскосых черных очах, только он глубоко вздохнул и, опустив голову, напра­вился к воротам...

— Ийка! — кричал из дома старик Нафанаилыч.— Сей минут иди печь затапливать!.. Вот проклятая дев­
ка, однако; сроду ее не докличешься!..

Ия побежала в дом...

2. СРЕДНЕРУССКИЙ БАРИАНТ

Дожди

Вторую неделю заладили дожди. Лужи вокруг избы давно уже слились в подобие озера. На рассвете Афри-каныч, превозмогая боль в пояснице — от сырости рев­матизм разыгрался! — попытался веником отогнать воду от крыльца... Куда там!.. Зеленоватая влага с про­тивным чавканьем возвращалась обратно к самым сту­пеням...

— Клёпка, вставай, дурища! Распяль буркалы-то: довольно дрыхнуть! Поди овдам задай корму! Небось
третий день не жрамши...

Клеопатра проворно выбежала из избы, щеголяя блестящими черными резиновыми сапогами. Ее бело­курые косы болтались и били девушку по спине, по плечам, по груди...

Абапол 1 избы проплыла в окоренке соседка — ста­рая Елпидифоровна: хитрая бабка приладилась, как на ялике, ездить по воде в оцинкованной кухонной посу­де... Девчата Праксюшка и Трёшка, которым далеко надо было бежать до школы, уже шлепали по воде к околице и визжали, попадая выше колен в глубокие канавки...

--------------------

1 Абапол — рядом, вблизи — провинциализм, свойствен­ный Центральной черноземной полосе России.— Примечание автора рассказа.

Клёпа никак не могла ухватить размокшее сено ви­лами. И тут перед нею возник шофер Ардальон. Молча отстранив девушку, он умело вздел на зубья вил круп­ный ворошок сена. Перебросив корм в сарай, где блея­ли и дробно топотали копытцами изголодавшиеся ов­цы, парень огляделся вокруг: не слышит ли кто его?..

— Клепочка,— таинственно вымолвил он,— ужо завтра в. клубе на сахарном комбинате танцы... Про­швырнемся со мною туда!

Клеопатра состроила гримаску и выдохнула разом:

— Неа... Неохота мне с тобою...

Ардальон опустил голову и закрыл глаза. Тяжело вздохнул. А когда парень снова поднял голову и под­нял веки, веселый смех Клёпки слышался уже из се­ней...

3. ЮЖНЫЙ ВАРИАНТ

Осуществляется с колоритами кубанско-терско-донским, закавказским и среднеазиатским. Мы предлага­ем среднеазиатскую версию — наиболее экзотическую.

Самум

Песчаная буря свирепствовала третьи сутки. Но Хлябибуло-бабай по каким-то ему одному известным признакам установил: самум кончается. Старик вышел из кибитки, протянул высохшую коричневую ладонь перед собою и на ощупь оценил град песчинок, как оце­нивают дожди...

— Мармалат-ханум! — крикнул он слабым голо­сом.— Выводи верблюдов из-за холма!

Красавица Мармалат проворно выбежала из кибит­ки. Щеголяя шерстяными узорными чулками и оже­рельями из монет, вплетенными во все сорок своих кос, она кинулась навстречу слабеющему, но далеко еще не затихшему ветру...

Корсак — эта лисица пустыни,— мышкуя, пробежал мимо. У кустов саксаула паслась крепкая, мохнатая лошадка... За холмом сразу стало легче: ветер не до­стигал сюда в полную силу...

Заметны были следы грузовика, который привез во­ду в больших канистрах 1.

--------------------

1 Канистра — вместилище для жидкости; слово не азиат­ское, а европейское, но теперь принято и на Востоке,— Примечание автора рассказа.

Верблюды, стреноженные и покрытые попонами, лежали на песке. Их челюсти мерно двигались не вверх и вниз, как у людей, а — вправо и влево, как у всех жвачных животных.

— Кыш! Кыш! Вот я вас!—закричала Мармалат, но ветер съедал ее голос. Верблюды даже не повернули
морды в ее сторону...

И тут появился рядом с Мармалат молодой погон­щик Бульбулюк. Он ударами ноги поднял верблюдов и погнал их к колоде, где тихо колыхались остатки воды.

— Мармалат-джан,— ласково сказал красавице Бульбулюк,— пойдем сегодня на танцы в палатки гео­логов?.. Там патефон есть...

— Неа! — отозвалась Мармалат и повернулась спиной к парню.

Бульбулюк вздохнул и еще раз наподдал ступнею в зад большого двугорбого верблюда. Ветер стихал...

Е. Уравнение с бесчисленными неизвестными

За последнее время стали появляться романы и по­вести, в коих авторы крайне торопливо излагают ход придуманных ими событий и происшествий. К тому же выведены в таких сочинениях десятки, а то и сотни персонажей, которые охарактеризованы лишь имена­ми собственными. Причем доходит до того, что кому-то автор присвоил только имя, кому-то — только фами­лию, а кому-то — лишь одно отчество либо бытовую кличку и ничего больше. Запомнить весь этот сильно разбухший штат действующих и бездействующих лиц читателю невозможно. А может быть, даже и не нуж­но. Смысл тут в том, что авторы, прибегающие к такой перенаселенности своих сочинений, желают у читате­лей и рецензентов создать впечатление, будто они (ав­торы) обладают безмерными познаниями в той сфере нашей действительности, которую избрали себе в ка­честве среды для действия в романе (повести). И авторам, в общем, наплевать, усвоют ли читатели всех при­думанных для повести (романа) персонажей.

Вот почему мы бы назвали этого типа беллетри­стику «уравнением с бесчисленными неизвестными». Приводим отрывок из такого произведения, ибо можно и данным путем проникнуть на страницы журнала или альманаха, а то и заполнить часть книги, отданной произведениям одного автора.

«...На другой день утром Скропотов из своего каби­нета позвонил Удушьеву.

— Друг,— сказал он ему,— что же это получается?.. Я вечером связался с Анфисой, она утверждает, что
Тюртеренко у себя в тресте еще и не чесался насчет нашей сметы... Как бы нам не сидеть на бобах. Ведь
Кургузкин меня серьезно предупреждал...

— Я знаю,— отозвался Удушьев,— но дело в том, что пока Беззадов не доложит Густопсоеву, Пупчук не
станет решать вопрос. Попробуй прощупай-ка Лизаветского: может, он по старому знакомству обратится к
Щучкину.

Скропотов вздохнул и положил трубку. А уже бу­шевал в приемной старик Ашотыч: его не пропускала Лариса. Но тут же в кабинет прорвались Ласкин и Помазкин, что-то свое бубнили насчет ссоры с Замазкиным, который якобы не позволяет Савраскину ремон­тировать станок Барабашкина. А там уже напирали из литейного — Пушко и Сушко, тащили новые отливки. И сварливая Мелитоновна по внутреннему телефону требовала немедленно решить: куда доставлять доку­ментацию на проект крана, осуществленный в отделе главного механика Язвицкого. Хотя сам Язвицкий воз­ражал против выпуска проекта без согласования с Опотеньевым или, по крайней мере, с Негоголиным...

Скропотов еле отбился от Мелитоновны и начал при­ем. Не тут-то было!.. Из горкома партии позвонил сам Потетеря и потребовал, чтобы не задерживались бы сведения по складскому хранению: кто-то, очевидно, «накапал» ему про те чушки, что завез еще в прошлом году Куперляп. А только кончился разговор с Потетерей, из милиции сообщили, что Лешка Клещ опять си­дит в отделении за попытку добыть пол-литра в не­урочное время. И тогда, поручив все дела Макарихину, Скропотов поехал в облплан: там работала Инга и туда он любил направиться, если уж очень донимала те­кучка...

Но не так-то просто было вырваться; в вестибюле к Скропотову подошла группа работников завода, гром­ко споря о предложении Сусалова. Тут были и Пурцман, и Кобяко, и Шурлыга, и Кобыла-без-ног, и Евсейчик, и Рубахо, и, конечно, Войвойский, и Краюхин, и Митюхин, и Пампухин, и Мотя, и Соня, и Лелька, и Ерофеич, и Пахомовна и много, много других...»

Ж. Исторические романы

В настоящее время исторические романы у нас пи­шутся в основном в трех манерах: 1) почвенной, 2) сти­листической и 3) халтурной.

Возьмем в качестве сюжета исторический факт, по­служивший художнику Репину для его знаменитой картины: царь Иван Васильевич Грозный убивает сво­его сына — царевича Ивана, и посмотрим: что бы сде­лали с таким эпизодом автор-почвенник, автор-стилист и просто халтурщик.

1. ПОЧВЕННИКИ

Авторы-почвенники (они же — кондовые, подоплеч­ные, избяные, нутряные и проч. авторы) отличаются такой манерой письма, что их произведения не могут быть переведены ни на один язык мира — до того все это местно, туземно, подоплечно, нутряно, провинци­ально, диалектно. Например:

«Царь перстами пошарил в ендове: не обыщется ли еще кус рыбины? Но пусто уж было: единый рассол взбаламучивал сосуд сей. Иоанн Васильевич отрыгнул зело громко. Сотворил крестное знамение поперек рта. Вдругорядь отрыгнул и постучал жезлом:

— Почто Ивашко-сын не жалует ко мне? Кликнуть его!

В сенях дробно застучали каблуки кованые трех рынд. Пахнуло негоже: стало, кинувшись творить царский приказ, дверь открыли в собственный государев нужник, мимо коего ни пройти, ни выйти из хо­ром...

Не успел царь порядить осьмое рыгание,— царевич тут как тут. Склонился в земном поклоне.

— Здоров буди, сыне. По какой пригоде не видно тя, не слышно?

— Батюшка-царь! Ханского посла угащивал, из Крымской орды прибывало. По твоему царскому веле­нию. Только чудно зело...

— Что ж тебе на смех сдалося?

—У нехристя-то, царь-государь, башка — стрижена.

— Ан брита, царевич,—покачнул главою Иоанн Васильевич.

— Стрижена, батюшка.

— Не удумывай! Отродясь у татар башки бриты. Еще как Казань брал, заприметил я.

— Ан стрижено!

— Брито!

— Стрижено!

— Брито!

— Стрижено, батюшка, стрижено!

Темная пучина гнева потопила разум царя, застила очи. Кровушка буйно прихлынула и к челу, и к вискам, и к потылице. Не учуял царь, как подъял жезлие, как кинул в свою плоть.

— Потчуйся, сукин сын!.. Брито!..

— Стри...— почал было царевич, да и пал, аки колос созрелый под серпом селянина...

А уж стучали коваными каблуками и рынды, и окольничие, и спальники, и стольники, и иные царского двора людишки...

Царевич, как лебедь белая, плавал в своей кро­ви...»

2. СТИЛИСТЫ

Авторы-стилисты всех исторических лиц списыва­ют с собственной прохладной персоны. Например:

«Встал рано: не спалось. Всю ночь в висках билась жилка. Губы шептали непонятное: «Стрижено—'бри­то, стрижено — брито». Ходил по хоромам. У притолок низких дверей забы­вал нагибаться: шишку набил. Зван был лекарь-немец, клал примочку.

Рынды и стольники вскакивали при приближе­нии. Забавляло это, но чего-то хотелось иного, терп­кого.

Зашел в Грановитую палату. Посидел на троне. Примерился, как завтра будет принимать аглицкого посла. Улыбнулся, вспомнилось: бурчало в животе у кесарского легата на той неделе, когда легат сей с глубоким поклоном вручал свиток верительной гра­моты...

С трона слез. Вздохнул. Велел позвать сына — царе­вича Ивана.

Где-то за соборами — слышно было — заржала ло­шадь. Топали рынды, исполняя, приказ,— вызывали ца­ревича, гукали...

Выглянул в слюдяное оконце: перед дворцом подья­чий не торопясь тыкал кулаком в рожу мужика. Царь тут же примерил на киоте: удобно ли так бить, не луч­ше ли — наотмашь?..

Сын вошел встревоженный, как всегда. Как у покой­ной царицы — матери его, дергалось лицо — тик. А может — так. Со страху.

— Где пропадаешь? — само спросилось.

Царевич махнул длинным рукавом кафтана:

— С татарином договор учиняли...

— С бритым?

— Он, батюшка, стриженый.

Улыбнулся сыновьей наивности.

— Бритый — татарин...

— Стриженый...

Отвернулся от скуки.

— Брито.

— Стрижено!

— Брито!

Вяло кинул жезл. Оглянулся нехотя: царевич — на полу. Алое пятно. Почему? Пятно растет...

Вот она — та, ночная жилка: «стрижено — брито»…

Челядь прибывала. Зевнул. Ушел в терем к цари­це — к шестой жене»

3. ХАЛТУРЩИКИ

Автора-халтурщика отличает прекрасное знание ма­териала и красота литературного изложения:

«Царь Иван Васильевич выпил полный кафтан пе­нистого каравая, который ему привез один посол, ко­торый хотел получить товар, который царь продавал всегда сам во дворце, который стоял в Кремле, который уже тогда помещался там, на месте, на котором он сто­ит теперь.

— Эй, человек! — крикнул царь.

— Чего изволите, ваше благородие? — еще из хоро­мы спросила уборщица, которую царь вызвал из ко­
торой.

— Меня кто-нибудь еще спрашивал?

— Суворов дожидается, генерал. Потом Мамай заходил— хан, что ли...

— Скажи: пускай завтра приходят. Скажи: царь на совещании в боярской думе.

Пока уборщица топала, спотыкаясь о пищали, кото­рые громко пищали от этих спотыканий, царь взялся за трубку старинного резного телефона с двуглавым орлом. Он сказал:

— Боярышня, дай-ка мне царевича Ивана. Ага! Ваня, ты? Дуй ко мне! Живо!

Царевич, одетый в роскошный чепрак и такую же секиру, пришел сейчас же.

— Привет, папочка. Я сейчас с индийским гостем сидел. Занятный такой индеец. Весь в перьях. Он мне подарил свои мокасины и четыре скальпа. Зовут его Монтигомо Ястребиный Коготь.

— А с татарским послом виделся?

— Это со стриженым? Будьте уверены.

— Он бритый.

— Стриженый.

— Бритый!..

Царь Иван ударил жезлом царевича, который, па­дая, задел такой ящик, в котором ставят сразу несколь­ко икон, которые изображают разных святых, которых церковь считает праведниками.

Тут прибежали царские стольники, спальники, ру­комойники, подстаканники и набалдашники...»

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ: КАЖДЫЙ САМ СЕБЕ ДРАМАТУРГ

Тяга широких слоев населения в наше время к пи­санию во что бы то ни стало именно пьес приобрела столь массовый характер, что пора уже выпустить по­собие и по данной специальности, Идя навстречу мно­гочисленным графоманам, как уже сказано, оживив­шимся ныне и буквально бомбардирующим все жур­налы, театры и издательства своими якобы пьесами, мы составили настоящий раздел нашего пособия, поль­зуясь которым каждый товарищ может состряпать пьесочку, которая кое-где имеет даже шансы проско­чить на сцену. Чем черт не шутит, когда настоящего репертуара не хватает?..

Разумеется, написать подобную пьесу типа «как у всех» сравнительно легко. Именно рецепты таких про­изведений мы даем в нашем фундаментальном труде. Как увидит читатель, мы достаточно широко развива­ем наше пособие: самая различная тематика может быть отображена в пьесах, построенных по нашим со­ветам. Учитываем мы и многообразие жанров — с од­ной стороны, но учитываем и однообразие возможно­стей тех товарищей, которые будут пользоваться нашим пособием,— с другой стороны.

Некоторые либеральные театроведы и критики склонны даже относить пьесы, написанные по пред­лагаемым здесь схемам, к разряду так называемой «де­ловой драматургии» (термин заимствован из экономи­ки, где существуют понятия «деловая древесина» и да­же «деловые поросята»; в какой-то мере такие пьесы могут быть названы также «деловым свинством»). Что имеют в виду такие мыслители? Исключительно то, что штампованные пьесы, просочившись на сцену, не вызовут впоследствии эксцессов в печати и оргвы­водов для организаторов и участников спектакля. А это — уже много...

ПЕРВАЯ ГЛАВА: ДРАМА

Для построения штампованной драмы берется хоро­шо проверенный сюжет (всегда один и тот же, незави­симо от среды и времени действия): кто-то чего-то не осознает, несмотря на то что ему все вокруг советуют осознать,— и так до третьего акта. А в третьем акте под влиянием кого-то или чего-то неосознающий начинает осознавать, вследствие чего возникает развязка и фи­нал пьесы.

Попробуем воплотить эту схему в различных соци­альных средах.

А. Колхозный вариант

Не осознает, разумеется, председатель колхоза. Что не осознает? А это в зависимости от географического положения данной артели. Еслл колхоз расположен вы­ше 56-й параллели или в Сибири, то недопонимание со стороны председателя может относиться к таким сель­скохозяйственным культурам, как кукуруза или лен: если, мол, сеять их, то колхозу будет хорошо. А пред­седатель упорно не сеет сам и другим мешает сеять... Южнее 56-й параллели речь пойдет о свекле, а ниже 50-й параллели сюжет пьесы строится на хлопке и ри­се. .

В третьем акте предколхоза осознает, что надо сеять то, что по его вине не сеялось,— осознает под влияни­ем одного из следующих факторов:

1) приехал сын-передовик из областного центра после прохождения курсов по переподготовке, и он разъ­ясняет отцу;

2) председатель влюбился в передовичку Маланью, и она ему разъяснила;

3) председателя сняли, а его преемник посеял, и главный герой, то есть снятый председатель, понял, так сказать, задним числом, что надо было сеять.

Существенно также, чтобы диалог пьесы соответст­вовал ее основной окраске. Колхозный диалог пишется с реминисценциями во вкусе крестьянской речи про­шлого, однако пересыпается современными словечка­ми:

«П р е д с е д а т е л ь. Нишкни, старуха, разве в том дело, что навоз загнил? Душа у меня преет, вот что!

М а р ф а. Эх, Назарыч! Кабы смогла я раскрыть твои глазыньки да повернуть тебя по новому-то шляху и вровень с тою техникой, что нам дадена от государ­ства, так боле мне ничего и не надоть от господа бога!»

Возможны в диалоге варианты для южных респуб­лик с характерным национальным акцентом. Напри­мер, кавказский вариант:

«П р е д с е д а т е л ь. С каких это пор женщина ос­меливается указывать мужчине, что ему делать? Или ты захотела, чтобы я кинжалом отрезал твою косу, ста­руха?

Ф а т и м а. Ты можешь меня убить, Абдрахман, но от этого экономическое состояние нашего колхоза не улучшится. Только правильные севообороты выведут на путь счастья!

П р е д с е д а т е л ь. Еще одно слово, и в ауле по­явится гроб с твоим телом, Фатима!»

Б. Военно-морской вариант

Только один из выведенных в пьесе двадцати пяти морских офицеров не осознает значения уставов. Все остальные осознают. А неосознающий начинает осозна­вать под влиянием:

1) любимой и любящей девушки;

2) беря пример с однокурсника — отличника боевой и политической подготовки;

3) вследствие небольшой аварии или гибели това­рища — и то и другое происходит по его, неосознающего, вине.

Диалог — соответственно с вкраплением терминов, характеризующих военно-морскую службу, а также словечек, выявляющих романтику моря:

«К а п и т а н - л е й т е н а н т. Душно мне! Понимаете, товарищ контр-адмирал, вышел я вчера на вахту, смо­трю в бинокль, а сам думаю: хоть бы кто в нас фуга­сом ахнул... все-таки чепе было бы...

К о н т р - а д м и р а л. Ах, юноша, неужели вам мало родного моря?.. Я в ваши годы, бывало, погляжу на зыбь и — плачу... Плачу от сознания, что я — моряк, что это — наше море, наша зыбь, наше судно, наше ве­щевое довольствие... А вы... Идите вы к черту!

К а п и т а н - л е й т е н а н т. Разрешите выполнять?

К о н т р - а д м и р а л. Выполняйте».

В. Семейный вариант

Не осознает муж, что не надо пьянствовать. А жена не только это осознает, но и супруга пьющего поучает: не надо! Осознание в третьем акте происходит благода­ря какому-нибудь семейному чепе: болезнь ребенка; сломанная в пьяном виде нога неосознающего; смерть жены в результате перенесенных ею страданий. Диалог с претензией на психологическую тонкость:

«Ж е н а. Опять пьян?

М у ж. А если — пьян, тогда что?.. А через что я пью — тебе известно? Ага: то-то и оно!

Ж е н а. Устала я с тобой, Ваня...

М у ж. А я, думаешь, не устал, да? Хоть раз я при­шел домой без того, чтобы ты не посмотрела мне в глаза: выпил я или нет?.. Доверия ко мне не имеешь! Вот через что я запил!

Ж е н а (вздохнув). Иди проспись...

М у ж. Нет, ты мне скажи: ты мне не доверяешь, да?!

Ж е н а (после паузы). Эх, Ваня, когда же ты пой­мешь, что пить в то время, когда происходят у нас в стране такие замечательные вещи,— преступление?!

М у ж. Какие вещи? Какие вещи? Я вещей не про­пивал! Я — на получку...

Ж е н а. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю... Читал ли ты сегодня газету?

М у ж. Какую? Это «Вечерку», да?

Ж е н а. Хотя бы и «Вечерку»... Эх, Ваня, если бы я могла взять тебя за руку и повести...»

И т. д.

Г. Производственный вариант

Не осознает, конечно, директор завода. Поправляют его тоже передовики либо вышестоящие организации областного или республиканского масштаба. Диалог окрашен заводскими терминами. Для наглядности даем здесь не фрагмент диалога, а всю пьесу,

ДИРЕКТОР-БЯКА

Д р а м а в пяти картинах

Действие происходит якобы в наши дни и будто бы в Москве.

Первая картина

Приемная перед кабинетом Директора на заводе. Слышны шу­мы и гулы производства, воспроизведенные сообразно возмож­ностям данного театра. Но желательно, чтобы авторский текст более или менее заглушался шумами, ибо так для зрителей будет гораздо легче.

Посетители ждут приема у Директора и пока что де­лятся восторгами по поводу его — Директора — талантов, орга­низаторских способностей, темперамента в работе и чуткости.

Входит молодой рабочий Н о в а т о р о в.

Н о в а т о р о в. Клавочка, привет! Хозяин тут?

С е к р е т а р ш а. Тут. План на будущий год утря­сает.

Н о в а т о р о в. Вот я к этому плану и подкину ему подарочек... Понимаешь, Клавка, удумал я одну шту­ку, так ажно в два раза скорее можно будет выпускать шпинделя при той же технике.

С е к р е т а р ш а (радостно). Иди ты?!..

Посетители в восторге загудели все вместе так, что даже за­глушили шумы и гулы производства.

Н о в а т о р о в. А вот тебе и «иди ты»!.. Теперь у нас на каждый шпиндель уходит десять часов работы, а если сделать по-моему, за пять часов отшпинделяемся полностью!

С е к р е т а р ш а. Поздравляю тебя, Новаторов!.. (Незаметно для себя переходит на особый «драматурги­ческий» язык, которым в жизни никто не говорит, но который в так называемых «средних» пьесах и сцена­риях встречается часто.) Какой ты, Новаторов, у нас хороший!.. Индустриальный ты какой-то... ищуще-мя­тежный, а — родной...

Посетители в свою очередь поздравляют Новаторова. Из каби­нета вышел Д и р е к т о р.

Д и р е к т о р. Что за шум, а драки нету?

Н о в а т о р о в. Изобрел я кое-что, товарищ дирек­тор, вот и шумят...

Д и р е к т о р (сухо). Опять? Ну-ну!

Н о в а т о р о в. Теперь, товарищ директор, я вас шпинделями завалю. Не будут больше шпинделя у нас узким местом!

Д и р е к т о р (после паузы, которую автор считает лучшим психологическим моментом в дайной картине). А кто тебя просил изобретать?

Н о в а т о р о в. Да как же... ведь я же ж... я расшпинделить хотел узкое место на производстве...

Д и р е к т о р. Без тебя расшпинделим. Машину мне, Клава: еду в министерство... (Уходит.)

Посетители обсуждают странное решение Директора. Жалобно загудел заводской гудок, как бы подчеркивая, что весь кол­лектив завода осуждает неправильное решение Директора.

Вторая картина

Цех на заводе. Опять-таки оформление разрешено сообразно поясу, к которому принадлежит данный театр. В театрах рес­публиканского значения кое-что даже вертится, изображая станки в действии. Театры второго пояса изображают цех а обеденный перерыв, дабы избежать сложных механизмов. В театрах третьего пояса действие переносится а контору цеха, где стоят те же самые письменные столы, что и в приемной Директора, но в несколько ином порядке.

Входит Директор в сопровождении цехового н а ч а л ь с т в а.

Д и р е к т о р. Ну-ну... Старайтесь, друзья, план я с вас буду требовать обязательно.

С т а р ы й р а б о ч и й (переходя на драматургиче­ский язык). План-то ты требовать умеешь, а вот по­мочь нам не желаешь!

Д и р е к т о р. В чем помочь?

М о л о д а я р а б о т н и ц а. Со шпинделями у нас запарка, сами знаете...

Д и р е к т ор. Ну?

П о д р о с т о к-р е м е с л е н н и к. Так вот Новато­ров-то наш удумал, как с этим справиться,..

Н а ч а л ь н и к ц е х а. Да, в отношении шпинделей желательно было бы…

Д и р е к т о р (багровея от гнева). Отставить! Сам знаю, что надо делать в отношении шпинделей!

Директор резко поворачивается и уходит из цеха.

С т а р ы й р а б о ч и й (глядя ему вслед, на драматургическом языке). Сломался наш директор... а ведь какой орел был!.. Э-хе-хе-хе!

Третья картина

Приемная в министерстве. Посетители со всех концов страны. Входит Д и р е к т о р, садится на диван.

П о с е т и т е л ь. Я извиняюсь, вы сами — москвич?

Д и р е к т о р. Допустим. А что?

П о с е т и т е л ь. Вот у нас на Урале говорят, будто бы есть у вас в Москве один такой директор, который не желает проводить в жизнь новое изобретение насчет шпинделей...

Д и р е к т о р. Я этот директор, я!!..

Посетители окружают Директора и хором уговаривают его применить изобретение насчет шпинделей, но он отвергает их советы. Входит К о н с у л ь т а н т м и н и с т р а.

К о н с у л ь т а н т. По вопросу о шпинделях есть кто-нибудь?

Д и р е к т о р. Я — по вопросу о шпинделях...

К о н с у л ь т а н т. Пройдите к министру...

Четвертая картина

Д и р е к т о р ужинает у себя дома. В комнате кроме Директора Ж е н а, семилетняя Д о ч ь, полуторагодовалые Б л и з н е ц ы и П о п у г а й в клетке. Жена вздыхает, но молчит. Дети гля­дят на отца. Попугай то поглядит на Директора, то перекувыр­нется в своей клетке.

С е м и л е т н я я д о ч ь (после глубокого вздоха). Папочка, а что бы тебе на самом деле не применить этих... делешпиншев?

Ж е н а. Не делешпиншев, а шпинделей, Валя! (Вздыхает и всхлипывает.) Охо-хо-хо-хо...

Д и р е к т о р. Что — «охо-хо»? Может быть, и ты те­перь?!

Ж е н а . Нет, что ты... разве ж я что... (Плачет.)

Б л и з н е ц ы (вместе). Папоцка, запусти спинделецки, ну цто тебе стоит?!

Д и р е к т о р. Вот я вас, пострелята!

П о п у г а й (из клетки). Шпинделя надо запускать, шпинделя, шпинделя, ха-ха-ха-ха!..

Д и р е к т о р. А, проклятая .тварь! (Бросает в попу­гая чайником.)

П о п у г а й (перекувырнувшись три раза). Шпин­деля, ха-ха-ха-ха!..

Ж е н а. А что бы тебе, Вася, и на самом деле за­пустить бы эти проклятые шпинделя?.. (Рыдает.)

Дети заплакали все сразу. Попугай захохотал.

Д и р е к т о р (рвет на себе ворот). Дура! Какая сей­час картина нашей пьесы?

Ж е н а (сквозь рыдания). Не... че... четвертая...

Д и р е к т о р. Ну вот!.. А мне автор этой пьесы за­претил соглашаться раньше пятой картины! Неужели я — глупее всех?! Да я еще в первой картине понял,что изобретение Новаторова очень ценное! Только что же я могу сделать, если автор вывел меня таким дураком?.. Эх ты, жизнь моя персонажная, будь она проклята!..

Директор рыдает, Жена — тоже, дети — тоже, Попугай посильно подражает всему семейству.

Пятая картина

Декорация второй картины: цех. Входят Д и р е к т о р, З а м ­м и н и с т р а и н а ч а л ь с т в о ц е х а.

З а м м и н и с т р а. А это что у вас?

Д и р е к т о р. Вот применяем изобретение нашего рабочего, товарища Новаторова: вырабатываем шпин­деля с неслыханной скоростью.

З а м м и н и с т р а. Значит, понял теперь?

Д и р е к т о р. Николай Константинович, так ведьмы уже пятую картину играем. Теперь и мне полагается понять, что к чему.

З а м м и н и с т р а. Ну и отлично! Составляй список на премии. И себя не забудь.

Д и р е к т о р. А мне-то за что?

З а м м и н и с т р а. Думаешь, мы не понимаем, сколь­ко ты перенес из-за драматурга? Хотим компенсиро­вать.

Д и р е к т о р. Спасибо вам! Нет, все-таки в этих шпинделях есть что-то симпатичное...

Н о в а т о р о в. Еще бы!

Все д е й с т в у ю щ и е л и ц а (вместе). Еще бы!

А в т о р п ь е с ы. То-то!

З р и т е л и. Ну и ну!..

Занавес

ВТОРАЯ ГЛАВА: КОМЕДИЯ

Скажем прямо: автору, который прибегает к помо­щи нашего самоучителя, не под силу написать смеш­ную комедию. На его долю остаются только так называемые «лирические» комедии. А чем отличается лири­ческая комедия от прочих? Прежде всего — тем, что она несмешная. В ней все ослаблено, разбавлено, вы­цвело. В лирической комедии не обязателен даже ти­повой конфликт с неосознанием до третьего акта. В лучшем случае в основу сюжета лиркомедии кладется недоразумение такого типа: он думал, что она целует­ся с другим в порядке измены ему (думающему), ан оказалось, что она целовалась со своим братом, кото­рый приехал (уехал) с целины (на целину). Или наобо­рот: она думала, что он обнимает другую в порядке измены, ан оказалось, что он обнимался с сестрою, ко­торая приехала из туристического похода...

Лирическая комедия, как сказано уже, в зритель­ном зале смеха не вызывает, но на сцене при исполне­нии ее все время звучит смех персонажей, согласно ре­маркам автора. В лиркомедии все действующие лица условно острят. Что значит «условно»? Это значит, что зрителям и читателям не смешно, но персонажей сво­их автор обязывает смеяться над придуманными им остротами. Пример диалога из лирической комедии:

«Т а с я. Сейчас же отдай мне письмо, а то я (со смехом) разведусь с тобою!

В а с я (смеясь). Ну, и пожалуйста! Если ты меня бросишь, я женюсь на нашей уборщице — тете Нюше! Общий хохот.

С и м а. Васька, перестань острить, я лопну от сме­ха. (Смеется.)

Ф и м а. Нет, пусть острит, а то я боюсь потолстеть... А говорят, смех способствует похудению!

Гомерический хохот, все аплодируют Фиме.

Т а н я. А я так хочу кушать, что съела бы нашего фокстерьера Кутьку! (Смеется.)

В а н я (упал от смеха на пол). Ой, Танька, не мо­гу!.. Уморила!.. А Кота Котофеича ты могла бы съесть?

Все смеются».

И т.д.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА: ЗАРУБЕЖНАЯ ТЕМАТИКА

Основная схема сюжета остается прежней и в пье­сах, действие которых происходит в капиталистиче­ских странах: некто — рабочий, мятущийся интелли­гент или красивая (непременно красивая!) молодая женщина — сперва не осознает все недостатки капита­лизма, а к третьему акту начинает осознавать. Повод перековки — личные неприятности. Но лучше, если к этому добавить прямые высказывания лиц, осознаю­щих уже в первом акте. Диалог в пьесах из загранич­ной жизни дает интересные возможности, ибо каждая страна, каждый язык обогащает пьесу характерными словечками. Например, в скандинавских языках суще­ствует определение «фрекен», что означает по-рус­ски— «барышня». Казалось бы, ну и что особенного? А вы убедитесь сами, сколь украшает разговор это нехитрое словцо:

«Г у с т а в. Нет, фрекен, этого я сделать не могу...

Д а г м а р а. А если я вас попрошу?

Г у с т а в. Все равно, фрекен, я не могу идти против моих убеждений.

Д а г м а р а, Значит, вы меня не любите?

Г у с т а в (с укором). Фрекен!

Д а г м а р а. Да, да, и не пытайтесь меня уверять! (Уходит.)

Г у с т а в (горестно вздыхая, вслед ей). Эх, фрекен, фрекен...»

Теперь представьте себе: чего бы стоил приведен­ный выше диалог, если выбросить из него колоритное слово «фрекен»... То-то и оно!..

И в каждом языке есть такой талисман. Например, в английском языке — «сэр» или «мэм» (для дам). В итальянском, испанском, португальском — «синьор», «синьора», «сииьорита»... В польском языке хорошо ра­ботает в смысле местного колорита манера обращаться к собеседнику в третьем лице.

Например:

«К о в а л ь с к и й. Пан не хотел бы пройти со мною до полиции?

Д ы ш м а к. К огорчению пана, не имею времени.

К о в а л ь с к и й. А если я бардзо попрошу пана?

Д ы ш м а к. Я буду принужден отказать пану.

К о в а л ь с к и й. Тогда я возьму пана за панский шиворот и потащу пана!

Д ы ш м а к. А не хочет ли пан схлопотать по мор­де?

К о в а л ь с к и й. Ну, ведь и я тоже в силах напод­дать ногою под панский зад!

Д ы ш м а к. Пусть пан только попробует! Тогда пан немедленно проедется по мостовой панской харей!»

Играют в тексте таких пьес и сравнительно простые выражения. Например, французский язык богат меж­дометиями: напишите, допустим, начало реплики в пьесе из французской жизни:

— О-ля-ля, мадам Мишо!—и дальше можете гово­рить что угодно: все равно будет очень французисто. А «каррамба» для испанцев? «Доннерветтер» — для немцев?.. И так далее... Хорошо еще пользоваться ме­стными названиями денег. Например:

«Д о н ь я Г и т а н а. Холодильник стоит двадцать крузейро, а у меня есть только пятнадцать крузейро и сорок сентаво.

Д о н П о м е р а н ц е. Ну, сеньора, это он запраши­вает. Берусь вам достать такой холодильник за восем­надцать крузейро.

Д о н ь я Г и т а н а. Да, но где я добуду эти недостающие два крузейро шестьдесят сентаво?

Д о н П о м е р а н ц е. Два крузейро я вам дам за ва­ше распятие из кипарисового дерева...

Д о н ь я Г и т а н а. Набавьте хотя бы еще десять сентаво, дон Померанцо!.. Когда-то я заплатила за него целых четыре с половиной крузейро...»

Думается, вопрос о зарубежной драматургии ясен и с этой стороны. Надо добавить только несколько слов насчет необходимости использовать в пьесах этого ти­па возможности показа буржуазного разложения. Раз­ложение привлекает зрителей и крайне выгодно с изоб­разительной точки зрения: кабаре, шантаны, бары и прочие злачные места дают место для пряной музыки. Туалеты актрис в подобных случаях дозволяются са­мые пикантные. Недурно еще вводить сложные случаи супружеских измен, а также совращения если не сов­сем малолетних, то, по крайней мере, очень юных особ.

Для исполнения пикантных женских ролей в зару­бежных пьесах (подлинно зарубежных или написанных нашими авторами на зарубежную тематику) практиче­ски возникло теперь новое амплуа для молодых и сред­него возраста артисток. Это амплуа называется «инженю-проститю». Конечно, в справочниках по актерским тарифам и иных официальных документах такой тер­мин вы не встретите, но на деле он в полном ходу.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА: ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЬЕСЫ

Основой любой исторической пьесы будет все тот же железобетонный конфликт, который выручает драма­тургов как в драме на советском материале, так и в сочинениях для сцены, посвященных зарубежной тема­тике. А именно: кто-то чего-то не осознает, а потом начинает осознавать. Но, разумеется, каждая эпоха вно­сит в эту схему, свою окраску, например, если в каменном веке некий индивидуум, едва отошедший в интеллектуальном плане и во внеш­ности от питекантропа, сперва не осознает, что на ма­монта лучше охотиться коллективом, а не в одиночку (а потом начинает, разумеется, осознавать), то вряд ли уместно будет насыщать его мысли цитатами из фило­софов-материалистов, хотя бы и самых ранних. Нет надобности также писать такую пьесу в стихах, ибо стихи лучше приберечь для более поздних эпох, когда имелась уже поэзия (см. ниже). А вот образец диалога для каменного века:

«П е р в ы й п е щ е р н и к. Ууу... Ааа!.. Там!.. (Ука­зывает на скалу.)

Г у н г у н (главное действующее лицо, которое уже осознало). Мамонт?!

В т о р о й п е щ е р н и к. Ага... Там... Уууу... (Жеста­ми показывает гигантские размеры мамонта.)

П е р в ы й п е щ е р н и к. Гунгун, ээээ... давай! (Жестами показывает, что рассчитывает на немедленное выступление героя, вооруженного каменным топором, против мамонта.)

Г у н г у н. Неа... Ууумм. Э... (Указывает на первого пещерника.) Ээ... (Указывает на второго пещерника.) А... (Указывает себе на грудь.) И еще эээээээээ! (Же­стами объясняет, что он призывает все племя вклю­читься в охоту на мамонта.) Э?.. Понимэ?..

Ремарка:

Пещерники некоторое время стоят разинув рты и соображают, а затем радостными воплями объявляют Гунгуну о своем со­гласии с его прогрессивной концепцией.

Занавес»

Иное дело — пьеса из древнеримской жизни. Тут по­требны белые стихи, пяти- или болеестопные ямбы, написанные в подражание Горацию или — худо-бед­но — Овидию. В римской пьесе просто «да» или «нет» персонажи не говорят; счет репликам идет на моноло­ги. Пример: один персонаж должен спросить у другого, который час. Это делается так:

Л я п ц и й. Привет тебе, почтенный Пупций, давно ль ты прибыл

В сей город, где уж снова власть схватил тиран Кацапций,

И вновь уж льется кровь квиритов, которые

Не склонны выи гнуть пред статуями нечестивых

Его пенатов, оскверненных развратом диким?

П у п ц и й. Привет, о Ляпций! Я вчера на стогны града

Сего вернулся, дабы узнать точнее: час который

Показывают нам те водяные часы на форуме,

Что никогда не врут и терции, секунды и минуты

Отсчитывают точно.

Л я п ц и й. Что ж, скажу тебе охотно:

Сейчас уж третьей вигилии пошел четвертый час. И скоро

Услышим мы, как стража обычным возгласом своим

Рим огласит, сигнал давая людям, что ночь прошла

Над вечным градом.

П у п ц и й. Прими мою ты благодарность, Ляпций!

Расходятся в разные стороны.

Иного решения требует боярская тема, относящаяся к допетровской Руси. Тут белый стих должен обрести специфику русской народной речи. Пример:

Царские хоромы. Утро. У дверей замерли р ы н д ы с секирами. Входит князь П р о ф с о ю з н ы й и П е р в ы й боярин.

П е р в ы й б о я р и н. Тебя ли зрю я, княже?

Кн. П р о ф с о ю з н ы й. Здоровым буди, шурин!

П е р в ы й б о я р и н. Намедни слух прошел, что ты-де, князь,

В отлучке ныне: по цареву, мол, указу

Ты в Астрахань поехал воеводой...

Кн. П р о ф с о ю з н ы й. Была, была наметка и такая… Но опосля

Царь-государь, вишь, рассудил иначе:

Во Астрахань назначен был окольничий Путятя,

А мне доверена нагрузка уж иная.

П е р в ы й б о я р и н. Да кто ж ты ныне?

Кн. П р о ф с о ю з н ы й. Освобожденный член боярской думы,

На коем возлежит раченье за выдачею справок.

П е р в ы й б о я р и н. Речешь ты – справок? Но каких?

Кн. П р о ф с о ю з н ы й. А всяких. Коль кому потребна справка

Для представления по месту службы,

Или в связи с отъездом, или – для крещения младенца,

Для брака иль для внесенья взносов членских,

Хотя бы в ту же думу… Все, все ко мне идут…

П е р в ы й б о я р и н. Вон что! А я-то думал, князь…

Кн. П р о ф с о ю з н ы й. Что думал ты?

П е р в ы й б о я р и н. Я мнил, что ты в опале ныне

И уж указом царским отправлен в вотчину твою…

Но тише: опричники идут!

Расходятся

Что касается пьес, относящихся к европейскому средневековью или эпохе Ренессанса, так здесь важнее всего усвоить принцип «полнокровности и сочности». Могут возразить, что крайне редко советские драматурги обращаются к указанным выше временам. Но тут у нас пойдет речь не об оригинальных пьесах, а о переводах. Всякий уважающий себя театр в наши дни заказывает новый перевод пьесы Шекспира или Лопе де Вега, Кальдерона или Мольера и т.д. И небесполезно знать, что пресловутые «полнокровность и сочность» (которых непременно будут требовать от переводчика) достигаются исключительно огрублением текста. Приме: в переводе Гамлета, сделанном в прошлом веке А.И. Кронебергом, имеется фраза: «Оленя ранили стрелой». Современный нам переводчик эту же фразу изложил вот так: «Козе попала пуля в зад».

Теперь, когда мы знаем принцип модных переводов, можно привести здесь диалог из одной старинной западной пьесы (в стихах) также – в современном модном «сочном» варианте. А читатель пусть сам догадается: а) что было в подлиннике? и б) как переведено было это место в XIX веке?

Р о л л а н д. Принцесса, приветик!

П р и н ц е с с а. Здорово, чувак!

Зачем прихилял ты? Что надо?

Р о л л а н д. Припер во дворец я, как пошлый чудак,

Чтоб петь для тебя серенады.

П р и н ц е с с а. Трепаться ты брось! Не поверю, хоть режь!

Я рыжая, что ли?.. Катись-ка!

Р о л л а н д. Твой образ, ей богу, проел мне всю плешь…

Ты, в общем, законная киска!..

П р и н ц е с с а. Кому ты задумал запудрить мозги?!

Ты ж шьешься с графиней Сибиллой!

Р о л л а н д. Ну, сукой я буду! — то треплют враги.

Сибиллу я стукнул по рылу!

Схлестнуться мечтаю я только с тобой…

П р и н ц е с с а. Вот так я тебе и поверю!

Р о л л а н д. Мне лично не нужно чувихи другой —

Ну, факт же: я не лицемерю!

Эх, двинем, деваха, в один тут притон,—

Там время убьем мы потрясно!

Водяра, и закусь, и магнитофон,

И твист оторвем очень классный!..

П р и н ц е с с а. Ну да! Да, да, да! Так вот я и пошла.

Сейчас вот галоши надену...

Р о л л а н д. Принцесса, ну, брось ты!..

П р и н ц е с с а иронией) Да, в ваши дела.

Мне нужно влезать непременно!..

И т. д.

ПЯТАЯ ГЛАВА: ПЬЕСЫ ОСТРОПИКАНТНЫЕ

Да, теперь уже недостаточно прослыть острым дра­матургом, даже ставя в своей пьесе острую тематику. Требуется еще и острота формы, каковая достигается прежде всего тем, что автор обязан елико возможно разрушить каноны драматургии и выбросить из своего произведения нормально сконструированный сюжет. Наиболее интересными в этом разряде (острых вещей) признаются сочинения, о коих после ознакомления с ними трудно сказать, что хотел выразить автор дан­ной пьесой. А это достигается: а) вялостью действия, б) вялостью персонажей и отсутствием у них ярко выраженного характера и в) невнятностью диалога. По­лезно также для достижения такой цели резко умень­шить число действующих лиц.

Примеры «острых» сюжетов: она сошлась с ним, пожили некоторое время, а потом разошлись. И то и другое произошло безо всякого повода. Просто так... дай, думают, сойдемся. И сошлись. А потом — дай, ду­мают, разойдемся. И разошлись. Кроме этих двух схо­дящихся-расходящихся, в пьесе других персонажей нет.

Или такое построение «острой» пьесы: человека назначили начальником, а он не любит и не умеет быть начальником, все дела запустил, сотрудников распус­тил. И оказывается, что для пользы дела так даже луч­ше. К сему добавляется, что у не любящего командо­вать товарища полная неразбериха и в семье. И это то­же очень полезно, оказывается...

Со своей стороны мы рекомендуем сочинять «ост­рые» пьесы с небольшим количеством действующих лиц (легче будет выпутаться автору из тех заведомо нелепых положений, которые нужны в подобных дра­мах). А диалог надо писать по известному анекдоту о беседе двух глухих старух: «Здорово, кума!» — «На рынке была».— «Ну, как дела?» — «Купила петуха» и т. д. Разумеется, в диалог псевдоглухих персонажей надо внести значительную дозу психологических изви­вов. Примерно это пишется так:

«К а л е р и я (зевая). Почему-то мне кажется, будто я сижу в подвале вот уже четвертые сутки.

К у з д ю м о в (почесываясь). Птицы — вот сущест­ва, которым можно завидовать!

К а л е р и я (икая). А во рту у меня вкус крыжовен­ного варенья — знаешь, терпко-кислый и сладкий...

К у з д ю м о в (вздрагивая). Помочи жмут мне пле­чи. А резинки от носков приносят застой крови. И тогда уже не хочется никого любить, не хочется обогащать душу искусством, не хочется пить кофе и какао...

К а л е р и я (потягиваясь). Говорят, что какао рас­тет на деревьях в виде бобов. Смешно! Из бобов, в сущ­ности, мы знаем только фасоль и еще — это — свинобо­бы в банках. Ведь свинобобы ие могут расти на деревь­ях, не правда ли?.. (Горько смеется.)

К у з д ю м о в (трется спиною о косяк). А что такое правда? Та же ложь, но только лучше выраженная. Это вопрос хитрости, а не искренности.

К а л е р и я (шевеля носом от тика). Искренней я всегда бываю после горячей ванны: так хочется бол­тать, говорить правду, выпить коньяку или скушать омара...

К у з д ю м о в (отрыгивая). Последний раз я ел ома­ра в среду. Он был тухлый.

К а л е р и я (пуская слюну). Обожаю запах тухлой дичи! Он меня вдохновляет».

И так далее до бесконечности.

ШЕСТАЯ ГЛАВА: МУЗЫКАЛЬНАЯ ДРАМАТУРГИЯ

Когда-то полагалось правильным в качестве либ­ретто для оперы использовать произведения поэтичес­кие: легенды, мифы, сказки, наиболее романтические повести и т. д. Композиторы-классики русские и зару­бежные так и поступали: они осваивали литературный материал, дающий возможность уйти от повседневного быта.

Но в наши дни точка зрения музыкально-руководя­щих инстанций, а под их влиянием — и воззрения ком­позиторов, равно как и либреттистов, круто измени­лись. Ныне полагается важным и правильным писать оперы на сюжеты обыденной жизни. Оперных созида­телей и начальников не беспокоит тот факт, что смот­реть оперы будничного типа зрителям противно. И посему значительная часть современных опер посвя­щена фабулам самым, мы бы сказали, мелким.

Желая помочь творцам нынешней оперы, приводим здесь либретто на тему о снятии остатков в скобяной лавке. Конфликт в нем строится на том, что комиссия по учету товаров обнаруживает недостачу в секции металлической посуды – там терок, окоренков, мисок, чапелей, чайников и т.д. Подозрение падает на продавщицу данной секции Светлану Курышкину. Весь коллектив магазина отворачивается от нее. Но Светлана не падает духом, роется в документации магазина и находит потерявшуюся было накладную, из коей явствует, что помянутые выше товары отпущены по безналич­ному расчету на фабрику-кухню № 9. Все счастливы, а Светлана выходит замуж за своего жениха — агента по снабжению из соседней базы Игоря. Свадебный бал с танцами и хорами есть финал спектакля.

ПЕРЕУЧЕТ

Опера в трех действиях

Действующие лица

П р е д с е д а т е л ь к о м и с с и и п о п е р е у ч е т у (бас).

З а в м а г (тенор жидкий).

С в е т л а н а — продавщица (колоратурное сопрано).

Н е о н и л а — завсекцией (контральто).

П р о х о р — продавец (баритон).

И г о р ь — агент по снабжению, жених Светланы (лири­ческий тенор).

П е р в ы й, В т о р о й – продавцы.

П е р в ы й, В т о р о й – члены комиссии по снятию остатков.

П о к у п а т е л и, к а с с и р ш а, у б о р щ и ц а, м и л и ц и о н е р и др.

Действие первое

Торговый зал скобяного магазина. После увертюры, в которой звучит тревожная тема Светланы, начинается хор продавцов и членов комиссии по снятию остатков.

Х о р.

Где же миски, где корыта?! Что там мне ни говори ты, Недостача здесь видна! Да, да, да! Да, да, да!

З а в м а г (грустно)

Ах, обождите, не судите, Да, не судите строго! Ради бога! (Три раза.)

Х о р.

Ужо судить-то будет суд! Не обойтись без сроков тут! Да, да, да!

Да, да, да!

С в е т л а н а (ария.)

Кто б мог подумать, что у нас

Вдруг недостача есть сейчас?..

(Колоратурные украшения)

Да, не-до-до-до-стача,

Ах, не-до-до-до-стача?

Я только плачу-плачу!

Пла-пла-пла-чу!

П р е д с е д а т е л ь к о м и с с и и

Попрошу всех замолчать!

Ты ж, Евстигнеев, наложи печать!

Да-да, печать!

Печать!

В с е (хоромто в унисон, а тона разные голоса)

Да, да, печать!

Печать! Печать! Печать! (144 раза.)

Пееееечааааать!

Занавес

Продолжать изложение текста не будем. Как пишут шахматные комментаторы: это — вопрос техники...

Как пишется балетное либретто

А вот балеты принято писать в поэтическом ключе. В ходу сюжеты на темы стихов Пушкина. Мы и даем образец того, как надо инсценировать для балета сти­хотворение А. С. Пушкина «Анчар». (С таким же успе­хом можно бы взять и другие стихи.)

Для наглядности левую колонку мы отводим под . подлинный пушкинский текст, а в правой намечаем: как это должно претворяться на балетной сцене. Ну, как — «слушали» и «постановили» в обычном прото­коле...

В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит, один во всей вселенной.,

Природа жаждущих степей

Его в день гнева породила,

И зелень мертвую ветвей,

И корни ядом напоила.

Сцена изображает пустыню. При открытии занавеса по­среди сцены стоит Анчар. В музыке грозные аккорды. Сольный танец Анчара как такового, переходящий в танец Анчара как грозного часового. Появляется Природа в со­провождении кордебалета жаждущих Степей. Степи же­стами и мимикой показывают друг другу, что они не прочь выпить. Гневный танец При­роды. Природа уходит за кувшином и возвращается в окружении новой группы кордебалета, изображающего Корни и Ветви. Танец Кор­ней, потом — танец Ветвей, после чего Корни и Ветви становятся в очередь и При­рода поит их из кувшина ядом: на кувшине изображе­ны черепа со скрещенными костями.

К нему и птица не летит,

И тигр нейдет: лишь вихорь черный

На древо смерти набежит —

И мчится прочь уже тлетворный.

Танец Птиц, Тигров и дру­гих зверей, которые нейдут к Анчару. Анчар их зовет к себе, но они делают отрица­тельные жесты. Тогда Анчар бросается в погоню за ними. Птицы и Тигры с визгом разбегаются. Появляется Ви­хорь Черный. Танец Вихоря Черного, после которого Ви­хорь уходит, переменив чер­ное трико на тлетворное три­ко.

И если туча оросит,

Блуждая, лист его дремучий,

С его ветвей уж ядовит

Стекает дождь в песок горючий.

Через всю сцену на блоке наверху, под самой падугой, проезжает Туча. Она видит Анчара и спускается вниз, чтобы его оросить. Па-де-де (танец вдвоем): Анчар и Туча. Оросив Анчара, Туча кокетливо убегает, не позволив Анчару поцеловать ее. Анчар кидается за тучей, но его удерживают Корни ( четверка корифеек). Танец Корней. Потом танец Листа Дремучего и Песка Горючего.

Перемена декораций: на сцене появился дворец Князя (он же – Человек №1).

Но человека человек

Послал к Анчару властным взглядом,

И тот послушно в путь потек,

И к утру возвратился с ядом.

Танец Человека, который послал. Потом танец другого Человека, - того, которого послали. Потом танец Властного Взгляда. Потом другой человек потек (с вариациями) за ядом, а первый Человек после па-де-де с Властным Взглядом садится в шалаш.

Между тем второй Человек идет к Анчару (декорации меняются панорамой). Показался Анчар. Человек боится подойти к Анчару, а Анчар его ловит (па-де-де: Анчар и Человек). Наконец, Человек берет у Анчара яд и с ядом подмышкой потек обратно.

Принес он смертную смолу

Да ветвь с увядшими листами,

И пот по бледному челу

Струился хладными ручьями.

Снова – дворец (он же – шалаш). Второй Человек возвращается, неся на руках ветвь (характерная танцовщица). Соло Яда (он же – Смертельная Смола), который бежал за вторым Человеком. Потом танец принесенной Ветви, переходящий в танец Листов (ученики и ученицы балетного техникума). Затем танец Пота и, наконец, танец Хладных Ручьев, которые машут длинными лентами на палках.

Принес – и ослабел, и лег

Под сводом шалаша на лыки,

И умер бедный раб у ног

Непобедимого владыки.

Танец ослабевшего второго Человека. Массовый танец Лыков, которым на руки падает второй Человек, ослабев окончательно.

А князь тем ядом напитал

Свои послушливые стрелы,

И с ними гибель разослал

К соседям в чуждые пределы.

Танец Княза (он же – первый Человек). Танец Яда. Танец Напитала. Танец Своих. Танец Послушливых… В общем, принцип ясен… Только в самом конце непременно должен быть всеобщий танец: Анчара, Природы, Кувшина, Корней, Ветвей, Птиц, Тигров, Тучи, Листа Дремучего, Песка Горючего, Человека, другого Человека, Властного Взгляда, Яда, Шалаша и т.д.

РАЗДЕЛ ТРЕТИЙ: КАК НАДО КРИТИКОВАТЬ

1. РЕЦЕНЗИИ БЕЛЛЕТРИСТИЧЕСКИЕ

Для того, чтобы сразу познакомить начинающего литератора со всею сложностью литературной критики, мы приводим тут несколько рецензий на одну и ту же книгу. Проштудировав эти небольшие критические этюды, вдумчивый читатель наглядно воспримет богатство возможностей жанра. В самом деле, не только характер самого высказывания (как принято говорить в просторечии – «хвалит или ругает критик?»), но и тональность рецензий необычайно разнообразна. Иногда только возможность умело применять тональность типа «шанжан» (французский термин, означающий по-русски причудливые изменения цвета на протяжении одной и той же вещи; более популярно у нас определение этого же явления, заимствованное из зоологии, - «хамелеон»), - только такая способность, говорим мы, спасает критика от неприятных последствий, какие несут в себе изменение конъюнктуры в момент опубликования рецензии или недостаточное знакомство рецензента с общей и частной литературными ситуациями до того, как он сел писать свой отзыв.

Как вы увидите, мы приводим образец и такой рецензии – типа «шанжан».

А. Рецензия лирическая

(Без изложения сюжета)

В РОДИМОМ БУЕРАКЕ

По-разному сложились судьбы многочисленных ге­роев новой повести Фер. Пиджачного «Таежный взрыд». И крутой норов старого колхозного вожака Дормедонта Лакрицына не похож на мудрость Марфы Извозовой. И близнецы-прицепщики Сяпа и Сюпа не идут ни в какое сравнение с красавицей Лушкой. А кто ска­жет, что тракторист Евстигней недостоин своей само­отверженной подруги, когда он совершает лихой отъ­езд за сотню километров, чтобы добыть примочку для уха старика, не понявшего его самого, то есть тракто­риста?!.. И райкомовец Копытов, сначала обнаружив­ший себя как формалист и начетчик, вдруг поворачи­вается к нам другой, лучшей стороной своей натуры, видеть которую до того удалось только добрейшей Анисье Иероглифовне, да и то лишь потому, что бе­зымянный шофер, застрявший со своим грузовиком в овраге близ «Красного буерака», дал возможность и Копытову развернуть всю ширь его скрытной, но доб­рой, в сущности, натуры. Даже второстепенные персо­нажи— вроде Пелагеюшки, появляющейся лишь на мгновение с чужим поросенком на руках; старика Альфредыча; тихих любовников Лики и Ники; конопа­того Сашки; хромой Маланьи; бабки в переднике; тет­ки без повойника; голопузого мальчишки с незауряд­ной пупковой грыжей и других — таких разных и вме­сте с тем таких своих, родных нам и симпатичных людей,— даже их появление вызывает у нас радостное чувство по поводу того, что мы с ними познакомились, узнали их, обрели живой интерес к их судьбам, забо­там, радостям, ссорам и увлечениям...

Когда дочитываешь последнюю страницу повести Фер. Пиджачного, то невольно думаешь: что-то теперь поделывают все эти люди, которых ты уже успел по­любить? Счастлива ли Лушка со своим Евстигнеем? Калерия Пущина укротила ли свой нрав? Сяпа и Сюпа купили ли себе желанные полуботинки на ранту? Дормедонт Лакрицын до конца ли понял, что так самовластно нельзя дальше вести по старинке вверенный ему колхоз?..

Эти и многие другие вопросы возникают в голове у читателя.

И мы с радостью будем ждать продолжения пове­сти, чтобы возобновить наше знакомство со всеми пе­речисленными выше людьми, вошедшими в наше со­знание благодаря дарованию писателя Ф. Пиджачного.

К. НЕПРОЛАЗНАЯ

Б. Рецензия эпическая

(С изложением сюжета)

ТАЙГА РАСТЕТ

(О повести Ферапонта Пиджачного «Т аежный взрыд» («Ухо))

В далеком таежном колхозе «Красный буерак» про­изошло важное для всех членов артели событие: в по­рядке протеста против целого ряда единоличных и отсталых распоряжений председателя колхоза кряжи­стого старика Дормедонта Лакрицына, молодая истери­чески настроенная агрономша Калерия Пущина укусила Лакрицына за ухо. Укусила не втихую, не келейно — на вечеринке или на узком совещании колхозного ру­ководства, а укусила открыто, на общем собрании чле­нов артели «Красный буерак», в присутствии третьего секретаря райкома Копытова и даже инструктора из области Марфы Извозовой. Вот так сошла с трибуны к столу президиума и, задыхаясь от сдерживаемых ры­даний, гамкнула поросшее седым волосом председателево ухо, вызвав тем оглушительный гомон всех при­сутствующих на собрании.

И теперь весь колхоз гудит, как потревоженный улей. Мнения разделились: молодежь, в общем и це­лом, не одобряя метод укусов как форму критики, склоняется тем не менее к той точке зрения, что, по существу, в этом челюстном своем протесте права Ка­лерия. Старики же сплотились вокруг кровоточащего органа слуха, принадлежащего опытному колхозному вожаку...

— Этак, если за каждую ошибку нас будут переку­сывать, то, пожалуй, и ушей не напасешься!—вырази­ла общее мнение старшего поколения зав. птицефермой Анисья Иероглифовна.— Вон меня летось гусак ущип­нул за икру, так и то я недели три хромала... А у гуса­ка и зубов никаких нет. Агрономша-то небось молодая, как отпечатает все свои двадцать четыре коренных, да резцы, да клыки,— тут и волком взвоешь, коли хотите знать...

И неожиданное воздействие возымел этот зубной эксцесс на личную судьбу дочери Дормедонта Лакрицына — Лушки. Тень отцовского уха пала на первую чистую любовь Луши и местного тракториста Евстигнея: старый предколхоза почему-то решил, что Евстиг­ней поддерживал и лелеял коварный замысел агроном­ши, и старик запретил дочери видеться с трактористом. На деле же Евстигней более кого-либо горюет о бе­де, постигшей будущего тестя. Парень на собственном мотоцикле тайком от односельчан поехал ночью за сотню километров в медпункт за примочкой для Дор­медонта...

Но пока Дормедонт лечил ухо и демонстративно устранялся от руководства колхозом, молодежь успе­вает по-новому разбросать удобрения на полях. Попут­но выясняются огромные внутренние резервы колхоза как в инвентаре, так и в рабочей силе. Работавшему по старинке Дормедонту все это было невдомек. А тут под руководством инструктора Марфы Извозовой, при­везшей из области новейшую литературу с описанием новейших методов сельского хозяйствования, все ста­новится на свои места...

И вот уже в благодарность за умелую и своевремен­ную подкормку суперфосфатами, которые так недооце­нивал старик Лакрицын, озимые все, как один, проклю­нулись из жирного колхозного чернозема...

Пока происходит это проклевывание, Марфа Изво­зова со всею мудростью своих сорока лет и большим кругозором областного масштаба строго, но чутко учит раскаявшуюся Калерию тому, как можно гораздо более безболезненно и эффективно критиковать отстающих работников, не входя в соприкосновение с их ушами. Благотворными слезами орошает окончательно поняв­шая свою ошибку Калерия скромное, но изящное штапельное платье облинструктора. Она клянется впредь не давать воли своим челюстям...

Наоборот, суховатый по натуре третий секретарь райкома Копытов уже вторые сутки оформляет до­кументацию на снятие Калерии с работы на почве ухо-зубного инцидента. Ему еще неясно, что не только ан­кетные данные и ярлыки, наклеенные на те или иные поступки, определяют физиономию работника. Кроме зубов, он ничего больше не хочет видеть в несдержан­ном, но честном и по-своему миловидном лице Кале­рии...

Столкновению мнений Копытова и Марфы Извозо­вой посвящена 19-я глава повести. И только когда до­веденный до ярости Копытов почувствовал в себе же­лание лично замахнуться на Извозову именно за то, что она не согласна с ним, в нем впервые шевельну­лась мысль: а можно ли карать так беспощадно за один-единственный укус?.. И правота юной агрономши постепенно делается ему все более ясной.

Финал повести рисует нам, как примирившиеся на общей оценке фактов Извозова и Копытов видят из окна, что предколхоза Лакрицын еще с забинтованным ухом, но уже бодрый и веселый идет по полям чуть ли не в обнимку со своей обидчицей — Калерией... И оба они не налюбуются на озимые, а Копытов и Извозова не могут налюбоваться на них самих — на примирив­шихся вожаков таежного колхоза... И Лушка, тут же неподалеку целующаяся со своим Евстигнеем; и ста­руха Анисья Иероглифовна, что ходит по селу с целой свитой из обожающих ее птиц—гусей, уток, кур, цып­лят, казарок и даже одного павлина; и близнецы-под­ростки Сяпа и Сюпа, ежедневно перевыполняющие нормы прицепщика; и колхозные девушки и парни, такие чуткие ко всему новому, передовому, последнесловному; и старики, сидящие на завалинках, вспоми­нающие, начиная с японской войны, все события нашей истории; и заезжий шофер, что увяз в овраге подле деревни,— все эти наши люди умиленно плачут навзрыд, весело и шумливо разделяя радость по пово­ду счастливого исчерпания инцидента с лакрицынским ухом.

Нет сомнения, что читатель тоже заплачет добрыми слезами, закрывая эту хорошую, бодро зовущую, кого надо и куда надо, книгу. Разумеется, в повести встре­чаются изредка «огрехи» в смысле языка или даже сю­жетных ходов, но не они решают дело. Порекомендуем автору уточнить на стр. 78 реплику Евстигнея:

— Они пошли по большаку...

Сейчас неясно, что имел в виду Ф. Пиджачный под словом «большак» — старшего брата в прежней кресть­янской семье или — шоссе. Лучше бы сделать сноску, указывающую на то, что в данном случае речь идет именно о шоссе.

Вульгарным кажется нам междометие «их ты!», к которому автор заставляет часто прибегать одного из близнецов (Сюпу). Нам кажется, гораздо скромнее (и ближе к действительности) прозвучало бы междоме­тие «эх ты!».

И наконец, напрасно Пиджачный так подробно и на­зойливо описывает укушенное, кровоточащее ухо пред-колхоза. Это граничит с натурализмом, чуждым, вооб­ще говоря, данному произведению.

Впрочем, эти мелкие недостатки лишь подчеркива­ют великолепную художественную и идейную фактуру повести.

С. МОЧЕНОВ

В. Резенция полемическая

ПОВЕРХНОСТНЫЙ УКУС

Ферапонта Пиджачного мы знаем не первый год. Его произведения, в которых рисуется современная си­бирская деревня, имеют известную познавательную и кое-какую художественную ценность. Но последняя вещь этого автора оставляет у читателя неприкрытое чувство разочарования. Почему?

Пиджачный поверхностно, прошелся по теме, кото­рую задумал поднять в своей повести «Таежный взрыд». В самом деле, казалось бы, автору удалось хо­рошо наметить конфликт в колхозе: агрономша Калерия укусила за ухо председателя колхоза Лакрицына в порядке стихийного протеста против устаревших ме­тодов руководства, применяемых Лакрицыным.Тут бы и углубить всю ситуацию! Уж если дело дошло до зубов, то, естественно, читатель ждет, что Калерия и Лакрицын всерьез погрызутся,— разумеется, идейно погрызутся, так сказать, на принципиальной ос­нове! «Куси, куси!»—мысленно шепчет активный со­временный читатель, перелистывая страницы повести...

Но — увы! — автор смазывает остроту положения. Укусивши, Калерия по воле автора сразу идет на по­пятный. И почему-то совсем не обнажает своих креп­ких еще, хотя и пожелтевших от курева, зубов норо­вистый предколхоза Лакрицын... Вместе здоровой склоки, которая могла бы наглядно вскрыть дела и дни колхоза, автор соскальзывает на линию обывательско­го примирения. Все хлопочут об этом. И свои, и приез­жие, и стар, и млад сводят друг с другом агрономшу и предколхоза, как в бессмертной повести Гоголя стал­кивали поссорившихся Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича...

Автор, очевидно, полагает, что, примиривши недав­них противников, он совершает благое дело. Сомнева­емся. Наоборот! Если бы поверхностный укус вырос в долговременную грызню с серьезными общественны