Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Задание 2. Какие химические элементы названы в честь стран? Приведите не менее четырех названий. Укажите количество  протонов и нейтронов, содержащихс...полностью>>
'Программа дисциплины'
Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Национальный исследовательский университет "В...полностью>>
'Программа'
Цели: формирование организационного механизма, который обеспечит реализацию задач гражданско-правового воспитания учащихся школы, в перспективном режи...полностью>>
'Документ'
Служба примирения действует на основании действующего законодательства, приказа Департамента образования администрации г.Томска №212 от 16.03.2009 «О ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

В I В L I О T Н f- л IGNAT1ANA

Богословие. Дуювмост*. Н ■ у к а

В.В. Бмг.нхмм

Витгенштейн:
смена аспекта

B i BLIOTHECA IGNATIANA

Богословие, Духовность, Наука

Б.Б. Бибихин

Витгенштейн:
смена аспекта

ИНСИПМ ФИЛОСОФИИ, ТЕОЛОГИИ И IK топш св. Фомы

Москва

Научный совет издания:

о. Михаил Арранц (SJ.) — председатель

Анатолий Ахутин

Владимир Бибихин

о. Октавио Вильчес-Ландин (SJ.)

Андрей Коваль — ученый секретарь

Николай Мусхелишвили

о. Станислав Опеля (SJ.)

В.В. Бибихин

Витгенштейн: смена аспекта — М.: Институт философии, теологии и
истории св. Фомы, 2005. — 576 с.

© В.В. Бибихин, 2005

© Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2005

ISBN 5-94242-011-4

Es kann Hdhe der Seele sein> wenn ein Philosoph schweigt.
Nietzsche, KSA12, S. 484

СОДЕРЖАНИЕ

Общее замечание 9

i логика 19

  1. Уайтхед и «Записи» 1913 года 19

  2. Рассел и Витгенштейн 29

  3. Сказать и показать 42

  4. Субъект-предикатная форма 50

  5. Рисунок 55

  6. Внутренние отношения 59

  7. Фраза 67

  8. Операция 77

9 Положение вещей 83
ю Простые неопределимые 87

  1. Экскурс: теория языка Ф. де Соссюра 91

  2. Этика 109

п тРАКТАТ 115

  1. Факт 115

  2. Целое 123

  3. Предмет 133

  4. Экскурс: Одно 139

  5. Измерение мира 142

  6. Понимание 146

  7. Измерение мира (продолжение) 154

  8. Применение знака 164

9 Органика языка 172
ю Логическая форма и действительность 181

  1. Да и нет 196

  2. Отрицание и числовой ряд 211

iii язык и сознание 223

  1. Притяжение тожества 223

  2. Метод описания и тожество 233

  3. Между Поппером и Расселом 242

  4. Экскурс: «То же самое» Ницше 257

  5. Граница психологии 267

  6. За границей психологии. Имя 277

  7. Невозможное суждение 281

  8. Необходимое суждение 286

9 Вещь и слово 297
ю Экскурс: Витгенштейн и Хайдеггер 315

iv лицо бесконечности 337

  1. Опора на естественный язык 337

  2. Семейное сходство 348

  3. Исчезающий стул 353

  4. Следовать правилу 364

  5. Представление 384

  6. Экскурс: Тожество и Я у Чжуан-цзы 394

  7. Ментальные процессы и выражение 402

  8. Смена аспекта 4*8

9 Смена аспекта (продолжение). Автомат 434
ю Смена аспекта (продолжение). Имя 442

v цвет 461

  1. Экскурс: Гёте и Ньютон 461

  2. Экскурс: Платон, Аристотель 486

  3. Белое и черное 493

  4. Цвет логики 5°3

  5. Логика и языковые игры 505

Приложение

Людвиг Витгенштейн. Шифрованные дневники 515

Общее замечание1

Время ставит под вопрос наше соответствие ситуации, тому, что мы го-
ворим, и нам самим. Нам не хватает утверждения. Мы часто говорим
безответственно и почти всегда безответно. Наша речь во всяком слу-
чае не безусловна. Нас тревожит ее неопределенность. С ощущения ре-
шающей важности мысли и слова начинается философская работа.

Неустойчивость нашего положения кого-то толкнет искать утверж-
дения на столпе истины. Разумный знает, что первый жест испуга перед
неопределенностью введет ее во все наши будущие постройки. Необе-
спеченность истиной примет прочные формы. Догма не допустит сво-
его опровержения, скепсис всегда оправдает себя. Успокоиться в край-
ностях легче чем держаться равновесия. Но неспособность вписать се-
бя в сетку расхожих мнений еще не признак безнадежности. Можно, не
впадая в самоутверждение, найти прочную опору в нашей человеческой
нищете.

Два ведущих философа 20 века родились в 1889 году, Людвиг Витген-
штейн 26 апреля, Мартин Хайдеггер 26 сентября. Витгенштейн вырос и
получил начальное образование в Вене конца империи сыном видного
в деловом и культурном мире лица. После семейного образования и ин-
терната в Линце он учился с 1906 года инженерному делу в берлинской
Высшей технической школе. Европа доживала эпоху веры в науку, ма-
шину и систему. Можно понять, как технический стиль был близок мо-
лодому человеку, чей отец был организатором сталелитейной промыш-
ленности в Австро-Венгрии и имел зарубежными коллегами Эндрю
Карнеги в США и семью немецких Круппов.

Людвиг учился инженерному делу недолго не из-за недостатка спо-
собностей или интереса. Другое захватило его, В его речи и мысли од-
нако осталась подкладка жесткой технической школы. Она учила сухой
деловитости. Едва ли в меньшей мере чем научная дисциплина его стиль
определяла музыкальная сторона воспитания. Его мать поддерживала в
своем доме салон, куда могла приглашать как друзей Иоганнеса Брам-

1 В основе работы лежит курс, прочитанный в 1994-1995 на философском факуль-
тете МГУ и повторенный там же в 2002-2003.

са, Густава Малера, Бруно Вальтера. Один из братьев Людвига был евро-
пейски известный пианист. Читатель Витгенштейна обратит внимание
на профессиональный уровень его беглых замечаний о музыке.

Витгенштейн вобрал в себя опыт самоубийства Европы в первой ми- ^
ровой войне. Он отслужил ее в австрийской армии всю с последующим
девятимесячным пленом в Италии. Вторую мировую войну он перенес
гражданином Великобритании на вспомогательных должностях в лон-
донском госпитале Томаса Гая, потом в исследовательской группе по фи-
зиологии (Ньюкасл).

Об определяющих событиях своей жизни Витгенштейн молчит. Все
сделанное им было сбережением того, о чем невозможно сказать. Он не
выдавал в своей речи интимного. Его стиль строго соблюдает границы
области, куда объяснение не достает. Отстраненная речь, параллельная
абстракции новой музыки и живописи, сложилась у Витгенштейна ра-
но. Исполнители его воли по завещанию, распорядители архива1 изда-
ли военные дневники 1914-1916 годов только в их философской части.
Позднее опубликованная интимная часть этих дневников2 показывает -
верность призванию и безжалостное наблюдение себя. В «Логико-фило-
софском трактате» тридцатилетний автор сковал себя логическим фор-
мализмом.

Исследователи ищут разоблачающих документов, по мемуарам вос-
станавливают черты, сближающие изучаемого человека с обыденным
уровнем. Создается иллюзия понятности персонажа, у которого, как у
всех, жизнь будто бы делилась на интимную и профессиональную сто-
роны. Между тем в Витгенштейне мы имеем дело с одним из тех ред-
чайших достижений, когда все человеческое существо оказалось с ран-
них лет собрано вокруг важного открытия. Он называл счастье долгом.

  1. Elizabeth Anscombe, Rush Rhees и Georg Henrik von Wright принадлежат поколе-
    нию людей, лично знавших Витгенштейна, им очарованных, потянувшихся к его теплу,
    задетых жаром его присутствия, заразившихся им. Их сменяют другие энтузиасты. Те-
    перешний хранитель витгенштейновского архива Michael Nedo руководит полным кри-
    тическим изданием Витгенштейна в Springer Verlag (Вена, Нью-Йорк). Ожидаемое об-
    щее число томов неизвестно. Затягивается работа с рукописями, которых в архиве боль-
    ше 30 ооо страниц. Исследователи пользуются пока в основном часто переиздаваемым
    восьмитомником L. Wittgenstein, Werkausgabe, 8 Bd. Frankfurt a. M.: Suhrkamp Taschen-
    buch Wissenschaft 1984, где наскоро перепечатано издававшееся в разные годы и в раз-
    ных местах. Везде ниже мы ссылаемся на это издание, обозначая его двумя буквами WA
    с указанием тома и страницы.

  2. См. Приложение с. 515-570-

Судьба человека, который метался в поисках путей, почти ничего не на-
печатал, оставил все во фрагментах, последние годы был неизлечимо
болен, может показаться незавидной. Поэтому у него оставалась необ-
ходимость, умирая, перед последней потерей сознания сказать:

Передай им, что у меня была прекрасная жизнь.

Важным для вдумчивого наблюдателя знаком философской захваченно-
сти этого человека было то, что после смерти отца 20.1.1913 Людвиг оста-
вил себя ради свободы философских занятий без наследства, пожертво-
вав юо ооо крон на пособия людям искусства и отказавшись от осталь-
ных денег в пользу членов семьи.

Присутствие Витгенштейна ощущается в 21 веке больше чем в про-
шлом. Понимания того, чем было захвачено его существо, по-прежне-
му немного. От Хайдеггера, Джойса, Антонена Арто, Ионеско мы конеч-
но тоже далеки, но все же не в смысле интерпретаций с точностью до
наоборот, которые слишком часто возникают при обсуждении мысли-
теля, чей путь нам предстоит проследить. В. связал себя задачей, кото-
рую считал самой трудной в философии: сказать не больше того что мы
знаем1. Для того невыразимого, что оберегалось его словом, на языке
современности не нашлось других обозначений кроме логический по-
зитивизм, логический эмпиризм, аналитическая философия, лингви-
стическая философия. При серьезной попытке подступиться к его мыс-
ли надобность пользоваться этими рубриками отпадает. Ориентация на
них уводит от дела в сферу интеллектуальных конструктов. В. занят не
теорией, которая обслуживала бы практику, во всяком случае не фило-
софией языка и не анализом нравственных норм, а онтологической эти-
кой, делом хранения бытия. Вычитать у него философию языка всегда
возможно, но такое употребление его работы сравнимо с тем, как если
бы кто листал Хайдеггера в поисках новой философской терминологии.

Темой должен стать Людвиг Витгенштейн, событие 20 века, без раз-
двоения на личность и труды, на ранний и поздний периоды, на конти-
нентальные и островные аспекты его философии. Сам Л. В. возражал
бы против такого дробления. Он не захотел бы и вмешательства в свое
дело с разъясняющими толкованиями. Событие не обязательно должно
быть осмыслено, чтобы притягивать к себе. В. допускает рядом со сво-
ей только самостоятельную мысль, пусть спорную. Своими мнениями

1 WA 5,75.

о его действиях лучше ему не мешать. Трудно ему и помочь. Смотреть
на его голый текст так же мало что дает, как при операции наблюдать
за жестами хирурга без знания дела. Человек со стороны тут мало что
поймет и Бог весть что подумает. Пока нет доступа к открытию, захва-
тившему философа, чтение его не принесет большой выгоды. Поможет
только свой выход к первым вещам. Предисловие к единственной при-
жизненной книге Витгенштейна начинается с требования:

Эту книгу, наверное, только тот поймет, кто мысли, выраженные в ней —
или хоть подобные мысли — уже сам однажды подумал.
1

Подумать их никто не научит (эта книга не учебник2), к ним каждый
должен прийти неким образом сам.

В часто цитируемом афоризме 309 первой части посмертно опубли-
кованных «Философских исследований» В. говорит о своей цели в фи-
лософии, показать мухе выход из мухоловки3. Выход из этого устрой-
ства, несложного стеклянного лабиринта, для мухи собственно всегда
открыт, надо только вернуться по своим следам назад. Муха однако ока-
зывается к этому неспособна. В другом не реже цитируемом высказы-
вании В. человек, запутавшийся в философской проблеме, словно хо-
чет выбраться из комнаты, но не знает как. Он пробует через окошко,
оно слишком высоко; пробует через камин, слишком узко. Если бы он
только повернулся (turn around), то увидел бы, что дверь все время была
открыта. В обоих случаях, мухи и заключенного, для успеха требуется
слишком несложный шаг. Выйти в дверь намного легче чем протиски-
ваться сквозь каминную трубу. Но насколько наступательное движение,
каким живое существо внедряется в пространство, кажется естествен-
но, настолько же противоположный шаг необычен. Технические, науч-
ные занятия человечества ориентированы на успехи прогресса. Расту-
щая деятельность ведет к принятию дополнительных мер, осложняю-
щих ситуацию.

Хайдеггер прав, называя Витгенштейна человеком в поисках выхода,
за спиной которого открытая дверь. Но и Хайдеггер думает о поворо-
те (Kehre) к другому началу. Поворот, которого ждут вслед за Платоном

1 «Dieses Buch wird vielleicht nur der verstehen, der die Gedanken, die darin ausgedruckt
sind — oder doch ahnliche Gedanken — schon selbst einmal gedacht hat» (WA 1,9).

2 «Es ist also kein Lehrbuch» (ibid.).

3 «Was ist dein Ziel in der Philosophic? — Der Fliege den Ausweg aus dem Fliegenglas
zeigen» (Филос. исслед. I 309).

Витгенштейн и Хайдеггер, требует изменения ума без плана и указателя.
Инструкции, какие он себе множит, только запутывают его теперешнее
состояние. Поворот ума принадлежит к событиям, в принципе не под-
дающимся учету.

После освобождения от службы санитаром при раненых Витген-
штейн в свои зрелые годы умеет многое, писать книги, читать лекции.
Он однако не спешит публиковать почти готовые «Философские иссле-
дования» и к 1947 году оставляет чтение лекций в Кембридже. Ему ни-
чего не интересно, кроме исканий мысли. Рядом с захваченностью ею
все серо. Но небывалое нельзя получить по желанию. Зимой 1947-1948
в коттедже Росторо графства Голуэй на западном побережье Ирландии
он сидит у моря, ждет погоды. Озарение не приходит. Он предполага-
ет, что причиной тому его теперь уже неизлечимый рак. Снова, как в
Норвегии зимой 1913-1914, близок нервный срыв, кроме того болит голо-
ва, тело, расстроен желудок. Об этих бедах он говорит мало. Главное, не
идет работа. Он подстегивает себя: стало быть, пришла старость; да на-
верное и талант был невелик. Некоторые яблоки так никогда и не созре-
вают; сначала они твердые и кислые, потом сразу становятся мягкими и
дряблыми. Мой философский талант сейчас кончается; это большое не-
счастье, но всё так. Тогда издавай готовое, у тебя тысячи страниц руко-
писей; участвуй в конференциях, на которые всегда приглашают; препо-
давай. Витгенштейн хочет другого, чего сам себе устроить не может, что
дается или не дается и без чего жить не имеет смысла.

В награду за мучительное ожидание, вынесенное без срыва в приня-
тие мер, приходят несколько счастливых недель в ноябре и декабре 1948
года. В отеле Росса на Паркгейм-стрит в Дублине есть спокойная теплая
комната, где он к своему удивлению обнаруживает, что снова способен
работать. Дублинский покой не продлился и трех месяцев. Попеременно
отчаяние сменялось необъяснимым счастьем вплоть до последних дней.
Тогда стало окончательно ясно, что дело не в здоровье, географическом
месте, удобном доме и не в продолжении жизни вообще. Зная достовер-
но, каким образом и примерно когда придет конец, получив приглаше-
ние от своего доктора Бивена прийти умирать в его дом в Кембридже,
он пишет другу за ю дней до своего 62-го дня рождения и за 13 дней до
смерти:

Со мной произошло что-то из ряда вон выходящее. Приблизительно ме-
сяц назад я неожиданно обнаружил, что состояние моих интеллектуаль-

ных способностей таково, что я могу заниматься философией. Раньше я
был
абсолютно уверен, что никогда этого не смогу. Впервые после двух с
половиной лет с моего мозга спала пелена. Конечно, пока я работаю всего
где-то
5 недель, и к завтрашнему дню все может кончиться.1

«Я буду работать сейчас как никогда раньше!» сказал он г-же Бивен.
О предсмертной просьбе «передать им, что у меня была прекрасная
жизнь», автор мемуаров пишет, что ему эти слова кажутся странно вол-
нующими и полными тайны.2

Загадки, которыми Витгенштейн всегда говорил, отвечают тому не-
известному, чем он был захвачен. Мистическое — одно из его важных
слов. Не требуются особые объяснения, почему путь, пройденный ре-
шающими умами 20 столетия, оказался таким необычным. Теперь яс-
нее его необходимость. Отрешенная чистота была нужна среди смуты
для сохранения целости того, что не поддается представлению. Фило-
соф умеет своим словом хранить молчание, которое достойно питаю-
щей всех тайны.

Уникальность сделанного им не оставляет возможности нейтрально-
го пересказа и повтора. Его мысль ускользнет от стараний установить
ее. Его теорию невозможно в привычном смысле изложить. Поэтому его
изводило собственное неумение преподавать, на которое он сердился,
то решая уйти с кафедры, то на лекции выкрикивая в горе: но я чудо-
вищный преподаватель, я порчу вас, господа, никуда не гожусь. Переда-
че его главного сообщения лишь мешало то, что от лектора с мировым
именем терпели любые странности. Его нестандартные приемы прогла-
тывались большинством с излишним согласием. Сдержанное неприя-
тие оказалось бы здоровее. Академическая среда обходит бездны. Вит-
генштейна осваивают в надежде, что его проповедь удастся в конечном
счете разложить на логико-философские, этические и мистические ком-
поненты. Его жизненная цельность не поддается такому анализу. В кон-
це концов он признал невозможность сообщить что-то важное методом
университетского преподавания3, несмотря на всю предоставленную
ему здесь свободу. Подобно Антонену Арто, он выбрал Ирландию для
своего последнего бегства. Историографическая машина прорабатыва-
ет Витгенштейна по традиционным схемам. В ходу сравнение с Сокра-

1 Норман Малькольм, Людвиг Витгенштейн: воспоминания (пер. М. Дмитров-
ской). — Людвиг Витгенштейн: человек и мыслитель. Сост. В. П. Руднев. М. 1993, с. 96.

  1. Там же.

  2. В те же годы к той же уверенности пришел Хайдеггер.

том, чьи жизнь и смерть предполагаются уже понятыми. Но уход Вит-
генштейна из университета был предупреждением о принципиальной
невозможности справиться с ним привычными приемами философско-
го освоения. Мировая научная среда мало изменилась после 1950-х го-
дов в сторону большей восприимчивости к уникальному. Искания не-
стандартного ума ставят предприятие его изучения под вопрос. Мы не
должны помогать адаптации мыслителя. Надо надеяться, что Москов-
ский университет имени Ломоносова благодаря гению страны остается
местом, где удастся прислушаться к существенному и где через причаст-
ность к мировой истории сложилась достаточная традиция смирения и
терпения, чтобы принять в случае неуспеха отрицательный результат.

Витгенштейн раскладывает свои загадки как игры. Здесь одна из воз-
рожденных им черт архаики. Важное у него слово das Spiel включает по-
нятия свободный ход и система сложных движений. Играя, художник
развертывает в науке, поэзии, музыке тонкость и сложность, способные
отвечать полноте целого мира. Любого совершенства тут конечно ока-
жется мало. В связи с загадками, задачками, фантазиями В. вспоминает-
ся ранняя древнегреческая мысль. У Гераклита развертывание космоса
во времени разыграно божественным младенцем эоном \

Особая тема — Витгенштейн и детство. После войны он по убежде-
нию включился в образовательную программу новой Австрийской ре-
спублики и шесть лет учительствовал в сельской школе. Его увлекла на-
дежда найти в деревенских детях понимание своему сообщению. Дру-
гую сторону той же темы образует замеченное у самого Витгенштейна
сохранение младенческой непосредственности. Он принадлежал к не-
большому собранию тех, кто сумел навсегда сохранить в себе ребенка.

Игра принадлежит к существу человека. Детей не приходится ей
учить. Стоит спросить, умеют ли они не играть. В древнегреческом язы-
ке ребенок и игра сросшиеся понятия. Гераклитовское дитя играющее —
естественная этимологическая фигура (кшс, kcu(o)v). О софии премудро-
сти Божией, с какой устроен мир, мы по определению не знаем доста-
точно, чтобы уверенно отказывать ей в игре. Для понимания игры как
естественного человеческого состояния нам, русскоязычным, приходит-
ся делать специальное усилие. Игра начинает отслаиваться от общего
поведения и терять естественность с началом школы. Известна невыно-
симая жесткость подростковых игр. Игры взрослых или счастливо воз-

1 Гераклит, фр. В 52 (Дильс-Кранц).

вращают к детству, или уродливы и зловещи. Серьезность при долгом
культивировании тяжела и провоцирует срыв. Современное человече-
ство встраивается в компьютер, где серьезность и игра безысходно пе-
реплетены.

Серьезная игра сохраняется в музыке, драме, балете, поэзии. Из исто-
риографии, покровительница которой Клио в античности входила в
число муз рядом с Мельпоменой и Терпсихорой, игру начиная с Ново-
го времени вытесняют. Сказать, что история не меньше игра чем музы-
ка, поэзия, театр, в наше время нельзя. От исторической науки требуют
документальной точности. В своей архивной части она приближается
к инстанции, выдающей официальные свидетельства. За отказ истори-
ографии в игре человечество расплачивается утратой интереса к ней.
Между тем игра исподволь продолжается. Главные решения принима-
ют часто без документов, важнейшие бумаги иногда уничтожают, а сре-
ди хранимого много продуктов административной фантазии.

Витгенштейн включает в языковые игры всю практику человеческой
цивилизации. Частый образ первобытного племени позволяет ему ве-
сти анализ слепого уровня этой практики. Языковые игры обманчи-
вое выражение, когда дело идет об операциях, в которые встроено те-
ло с костями и кровью. Обиходный язык в афоризме 4.002 «Трактата»
есть часть человеческого организма и не менее сложен чем тело. Слово
слитно с поступком и действием. Речь уходит своими корнями в приро-
ду. Мы обнаруживаем себя играющими в языковые игры. От нас зави-
сит обычно только выбор их правил. Они поддаются описанию. Каким
правилам однако подчиняется переход от одной игры к другой или к ни-
какой? Будет ли игрой смена и отмена правил? Зная нормы учебы на фа-
культете, студенты становятся хорошими и плохими. Они могли стать
никакими. Жесты, взгляды очень богатых людей другие чем у нас. Мир
в целом мог быть устроен иначе. Дело никогда не складывается так, что-
бы мы полностью отдались только одной игре и вложили себя целиком
в ее успех. Нашим играм сопутствует неотделимая от них, пусть иллю-
зорная, возможность перемены.

У детей так называемого дошкольного возраста в первые пять лет
жизни смена игры, так сказать, входит в игру. Потом отношение к игре
сменится, как сказано, до полной противоположности. Правила обра-
щения подростков между собой, с родителями и воспитателями крайне
негибки. Одновременно с окостенением игры появляется порыв полной
смены всех правил через побег из дома, смену друзей, иногда физиче-

ское уничтожение себя или партнеров по игре, ставшей невыносимо же-
стокой. У детей до пятилетнего возраста, который по Фрейду в доисто-
рическом прошлом соответствовал полной зрелости человека, проблема
смены игры и ее правил не существует. Младенец принимает предло-
женный ему мир — родившийся в тюрьме играет внутри сложившихся
жизненных условий вместе с тамошними правилами, — и одновремен-
но играет в правила, видя в них то, что подсказывает ему воображение.
С позиции взрослого превосходства говорят о наивности или, хуже, не-
разумии детей. Ребенок может, подарив игрушку, тут же потребовать ее
назад. Здесь нет нечестности и слабоумия. Игрушка была им подарена
внутри прежней игры, а теперь он включил себя в другую.

В конечном счете взрослые меняют правила игры как дети, хотя и в
более долгие сроки. С веками меняются шахматы. При смене цивилиза-
ций меняются почти все игры. Человечество в целом поступает как ре-
бенок, играющий не только в любых условиях, но и в любые условия, с
той разницей, что дело здесь не ограничивается воображением.

Игры так называемого второго Витгенштейна противопоставляют
строгости раннего «Логико-философского трактата», где тема игры поч-
ти отсутствует и «мир не зависит от моей воли» (6.373). Жесткость ми-
ра и языка создается поверхностным впечатлением от «Трактата». В све-
те этого впечатления поздний Витгенштейн якобы допускает простран-
ство для игр. Скорее, в «Трактате» весь мир одна игра, которую нельзя
изменить, но можно заменить. Здесь уместно вспомнить об ощущении
другого мистика прошлого века. По Эжену Ионеско, мир нельзя испра-
вить, но можно создать заново. Художественная речь Ионеско способна
служить иллюстрацией к формулам логика:

В каждый момент времени за видимой реальностью стоит наготове дру-
гая реальность, другая вулканическая вселенная, готовая сместить пер-
вую, взорвать ее, расплавить... В конце концов возможно, что другой мир
заменяет собою наш постепенно, почти незаметно для нас, без грозных
катастроф, может быть, благодаря какой-то медленной метаморфозе, так
что мы окажемся в иных просторах, не ведая о том.
1

Слово в «Логико-философском трактате» и раньше, в так называемом
«Прототрактате» и в дневниках 1914-1916 годов, есть мера мира. Оно

1 Цит. по: В. В. БибихиНу Искусство и обновление мира по Эжену Ионеско. — Са-
мосознание культуры и искусства 20 века. М.-СПб.: Университетская книга 2000, с. 506.
Здесь и везде, где не указан переводчик, перевод наш.

примеривается к нему, зондируя его на разную глубину. Меру тут нужно
понимать широко, включая старое значение отмерить в смысле пройти
расстояние или выдать определенное количество товара. Со своей сто-
роны, мир в обоих смыслах времени и бытия задает предельную меру
слова.

I ЛОГИКА

Логика может значить две вещи: (i) логиче-
ское исчисление как напр.
Principia mathe-
matica (2) философия логики.1

1 УАЙТХЕД И «ЗАПИСИ» 1913 ГОДА

Учителями логики у Витгенштейна были Альфред Уайтхед почти заоч-
но — он ушел из Кембриджа, хотя и остался членом Тринити Колледжа
после тридцати лет учебы и преподавания там, в Лондон, где стал про-
фессором прикладной математики в Imperial College, после выхода пер-
вого тома «Principia mathematica» в 1911 году, когда Витгенштейн прие-
хал в Кембридж, — и лично Бертран Рассел, посоветовавший молодому
немецкому инженеру заниматься философией, что для Рассела тогда и
потом значило формальной логикой.

Уайтхед, судя по обыденности упоминаний о нем2, в судьбе В. значил
меньше чем Рассел. Логика Уайтхеда была онтологической, какой очень
скоро стала и витгенштейновская. Ее опорой служили «вечные объек-
ты», например3 число и цвет. Разрешено искать другие примеры eternal
objects, но главными будут эти, лучше в обратном порядке из-за первич-
ности и простоты цвета.4 Для иллюстрации цвета Уайтхед берет тради-
ционное сравнение.

Гора стоит прочно. Но когда столетия сотрут ее, она исчезнет [...] Цвет ве-
чен. Он как некий дух преследует время. Он приходит и уходит. Но когда
приходит, он тот же самый цвет.
5

  1. Wittgenstein's Lectures, Cambridge 1930-1932. Ed. by Desmond Lee. Oxford: Blackwell
    1980, p. no.

  2. Так в письме Расселу 17.10.1913: «Я видел Уайтхеда перед отъездом [в Норвегию], и
    он был очарователен как обычно».

  3. Философское например такой же весомости, как примеры «вещей» у Канта: Бог,
    душа.

4 Ср. ниже с. 486 о цвете и схеме у Платона.

5 «The mountain endures. But when after ages it has been worn away, it has gone [...]
A color is eternal. It haunts time as a spirit. It comes and it goes. But where it comes it is the sa-
me color. It neither survives nor does it live. It appears when it is wanted.» Alfred North White-
heady
Science and the Modern World. N. Y.: Macmillan Co. 1926, p. 126, цит. no: P. G. Kuntzy Al-
fred North Whitehead. Boston (Mass.): Twayne Publishers 1984, p. 21.

2*

19

Цвет станет важной темой Витгенштейна. Число скрепляет мир поряд-
ком. Как цвет, число везде и нигде. Когда гора эродирует, ее цвет (бе-
лый) и число (одна) уже не наблюдаются, но не эродируют. Без горы воз-
можна равнина, без цвета и числа нет ничего. Взаимосвязь событий соз-
дана аспектами этих вечных объектов, которые требуются для природы
в сильном смысле слова — без вечных объектов природы нет, — но не
возникают из нее \

К вечным объектам Уайтхед относит эмоции. Вечный объект — цвет,
эмоция, число — неразложим в сильном смысле слова. Взять эмоцию
скуки (наш пример). Пока мы там, где скучно, снять, разложить ску-
ку нельзя, попытки развеселить тоже будут скучные; эмоция кончится
только там, где не скучно. Витгенштейн будет говорить о цвете часто в
широком смысле тона, состояния души.

Нам немного не по себе, когда мы слышим от Уайтхеда, что форма,
цвет, эмоция не от природы. Подкрепляющая эту мысль давняя тради-
ция убеждает, что всё именно так, но ощущение неловкости остается.
У Витгенштейна малейшая неувязка подобного рода будет вызывать па-
нику, крики в письмах и дневниках, что он в тумане и нет твердой по-
чвы под ногами. От вопросов, которые не решаются красиво раз навсег-
да, он принципиально уходит, и устанавливать, от природы или не от
природы число и цвет, не будет. Здесь наметится пункт его отхода от
учителя, в данном случае слишком платоника. Безусловно останется у
него тема цвета, его первичности.

Теперь, мы имеем цвет и другой цвет. По признаку цветности они
принадлежат, не правда ли, одному классу (сету, set). Внутри класса
цвет и другой цвет могут расположиться по-разному; они тогда вступа-
ют между собой в отношение xRy. Полем отношения R Уайтхед называ-
ет класс вещей, упорядоченных этим отношением, т. е. в данном случае
класс, состоящий из х.у. Так по Уайтхеду и, в период Principia Mathe-
matica, по Расселу. Что мешает согласиться, усвоить схему классов и от-
ношений, учитывая тем более важность, которую Уайтхед придает по-
рядку и упорядочению? Он обращает внимание на то, что новые вещи
в старом мире найти уже трудно, тогда как в новых перестановках из-
вестных вещей у нас громадный простор. В мире, состоящем из 99 ве-
щей, достаточно найти еще только одну, и число возможных перестано-
вок увеличится в сто раз (юо! = 99! • юо). Возражение против понятий

1 P. G. Kuntz..р. 151; р. 23.

класса, порядка, отношения возможны; существуют и другие логики. Но
что делать, думает конформист; порядок так или иначе нужен; множе-
ства, входящие в классы (сеты) и упорядоченные внутри них, перед на-
ми на каждом шагу; давайте же не ленясь вникнем в схему Уайтхеда, она
не хуже других.

Витгенштейн не хочет вникать в нее принципиально.

Сомнения были, однако, и у самого Уайтхеда, а именно, имеем ли мы
право объединять в классы вечные объекты. Чаще, конечно, наука име-
ет дело с невечными объектами, но ведь они «явились» благодаря веч-
ным, так или иначе пробегающим всё множество невечных. Каждый
вечный объект, строго говоря, уникален («универсалии суть индиви-
дуалии») и не имеет по своей простоте частей, общих с другими. Ис-
следователи видят здесь нерешительность Уайтхеда; некоторые вечные
объекты вроде бы образуют у него классы. Даже еще не знающий, как
поступил тут Витгенштейн, чувствует, что распределять, какие универ-
салии суть классы, какие нет, капризный вундеркинд из Вены в прин-
ципе не будет, боясь увязнуть в вопросе. Его полный отказ от понятия
класса, даже модифицированного (Расселом) до типа, кажется слишком
радикальным решением. С отказом от классов в традиционной логике, к
которой, как сейчас становится яснее, относилась и логика Рассела, об-
разуется дыра величиной с саму эту логику. В самом деле, если х.у обо-
значают объекты, не образующие класса, то в формуле xRy вещам, обо-
значенным как икс и игрек, нечем вступить между собой в отношение,
и формула становится нашим мыслительным конструктом, которому в
действительности ничего не отвечает и которое прилагается к действи-
тельности только на наш страх и риск. Между тем на отношениях xRy,
хКу в основном строится логика науки Уайтхеда и Рассела.

Забегая вперед, вспомним, чем В. заделал эту дыру; теорией, которая
почти всем показалась странной и которую приняли со временем толь-
ко в порядке дисуссии под давлением растущего авторитета ее автора.
Она стоит на тезисах (i) логика должна уметь обеспечить сама себя и
(2) пропозиция, Satz, есть картина, Bild. Оба тезиса взаимосвязаны. Наш
пример: картина «Спящая Венера» Джорджоне ценна не тем, что вся она
или ее части обозначают оригинал; при несуществовании последнего
она обеспечит сама себя. Символика типа xRy правомерна, только если
мы не сопоставляем х.у с предметами, а видим в них буквы. Соединен-
ные отношением R, буквы х.у принадлежат к одному классу, а именно
логических знаков, но поскольку он только один, его нет смысла назы-

вать классом; достаточно иметь в виду, что мы здесь вступаем в логиче-
ское пространство. Нет надобности сопоставлять этот знак с предме-
тами внешнего мира; он для нас в любом случае будет такой, какую его
картину мы себе составили.

Вернемся к Алфреду Уайтхеду. Природа есть космос, т. е. порядок.
Вовсе не обязательно, чтобы он был очевиден; неявный, он выявляет-
ся наукой. Идея порядка руководит исследованием, которое начинает-
ся с хаоса. События накатываются беспорядочным потоком, они являют
прежде всего состояние крайней асимметрии. Наука упорядочивает со-
бытия, последовательно применяя к ним логику отношений, и конкрет-
но логику экстенсии, распространения (extending, spreading over). Если
аКЬ (событие а распространяется на Ъ) и ЬКс, то аКс, но не сКа. (К —
символ особенного типа отношения, а именно «распространения на».)
Предельный случай a = b,b = с исключен априорной асимметричностью
событий. Наоборот, объекты, причем не только вечные, априори сим-
метричны. В принципе невозможно увидеть объект иначе, как опознав
его: я, это вот что; это то самое. Объекты входят в научное исследо-
вание через такое узнавание и без узнавания опыт не выдал бы никаких
объектов. Объекты несут в себе постоянство, узнаваемое в потоке собы-
тий; они опознаются как самотождественные среди различных обстоя-
тельств; иначе говоря, один и тот же объект узнается как относящийся к
разным событиям. Таким образом самотождественный объект сохраня-
ет себя среди хаоса; он там и тогда, и он здесь и теперь; и «это», имеющее
свое бытие там и здесь, тогда и теперь, есть недвусмысленно то же самое
подлежащее для мысли в различных выносимых о нем суждениях.1

Уайтхед в своей теории объекта опирается на явление тожества как
самопонятное и на акте опознания тожества он строит философскую те-
орию науки. Витгенштейн спросит уже в конце 1913 года, что такое тоже-
ство, и назовет его главной проблемой философии. Уайтхедовская сим-
метрия потонет в этой проблеме.

1 «Objects enter into experience by recognition and without recognition experience would
divulge no objects. Objects convey the permanences recognized in events, and are recognized
as self-identical amid different circumstances; that is to say, the same object is recognized as re-
lated to diverse events. Thus the self-identical object maintains itself amid the flux of events; it
is there and then, and it is here and now; and the 'it' which has its being there and here, then
and now, is without equivocation the same subject for thought in the various judgments which
are made upon it.» A. N. Whitehead, An Enquiry Concerning the Principles of Natural Knowl-
edge. Cambridge: University Press 1925 (2-е изд.), p. 62-63; цит. no: Kuntz...y p. 39.

И вместе с тем, хотя В. будет подчеркивать отход от учителей, инте-
ресно заметить, как их главные, серьезные заботы продолжаются у не-
го. Уайтхед видит принципиальную необеспеченность нашей речи. Нам
никогда не удается ни сказать именно то, что мы имеем в виду, ни иметь
в виду как раз то, что мы говорим1. Уайтхед настолько сжился с этим
скандалом, что вообще не придает значения тому, что люди говорят в
словах; достаточно, чтобы их вел инстинкт порядка2. Порядок получа-
ет смысл от творчества (creation), образ которого Уайтхед, следуя Пла-
тону, видит в рождении одного от двух, в широком смысле от многих.
Двоица в пифагорейско-платоновской традиции, которой здесь откро-
венно следует Уайтхед (в чем не было странности ввиду кембриджской
традиции идеализма; молодой Рассел тоже прошел через Джона Мактаг-
гарта), называется неопределенной; в одном она определяется. Творче-
ство в смысле порождения (лат. сгеаге) внедряется в хаос и вносит туда
определенность. Среди вечных объектов, или универсалий (число, цвет,
эмоция), есть решающая, сама себя обеспечивающая универсалия уни-
версалий, а именно творческая способность (creativity). Она утверждает
себя своим фактом.3 Если вечный объект есть одна из форм определен-
ности (a form of definiteness), то творческая способность — форма таких
форм; вместе с тем она всегда абсолютная новость и как таковая не име-
ет вообще никакой предустановленной формы и в этом смысле бесфор-
менна, неопределенна, неполна (formless, indefinite, indeterminate, incom-
plete). В творческой способности хаос и высший порядок совпадают на-
столько, что хаос можно назвать источником порядка через посредство
творческой способности. Она прежде порядка и беспорядка, а посколь-
ку без порядка нет опыта, то она и прежде существования.

Одна из первых витгенштейновских «Записей о логике» 19134 года на-
правлена против Фреге: только кажется, что оценка истинно-ложно со-
держится в сказуемом; сказуемое не приносит ее с собой; она ему пред-

1 «We never quite say what we mean or mean what we say.» Kuntz..., p. 102.

  1. «It doesn't matter what men say in words, so long as their activities are controlled by set-
    tled instincts.» A. N. Whitehead, Science..., p. 5; цит. no: Kuntz..., p. 15.

  2. «[Creativity is] the universal of universale characterizing ultimate matter of fact.» A. N.
    Whitehead,
    Process and Reality. N. Y.: Macmillan Co. 1929, p. 31, цит. no: Kuntz..., p. 103. Уайт-
    хед пользуется латинским creare, означающим как породить, так и создать, обходя та-
    ким образом полярность этих двух понятий, на которой жестко настаивает христиан-
    ская теология. Кунц (р. 123) предлагает заменить creativity искусственным «the to pro-
    duce», упуская значение породить.

4 WA 1,188-208.

шествует. Эта мысль иллюстрируется (ср. Трактат 4*063): черное пятно
на белой бумаге можно описать через оценку каждой точки поверхно-
сти бумаги в форме утверждения да, точка черная или отрицания нет,
точка белая;
но для такой оценки должно быть заранее установлено, что
у нас будет называться черной, что белой точкой; мы будем таким обра-
зом следовать правилу, установленному до словесного суждения и без
него. При заполнении разграфленного листа я выскажу свое да, черная
или нет, белая, следуя предыдущему решению о том, что считать чем.
Понимание, что решение о черном-белом принято раньше чем офор-
милось сказуемое эксплицитного высказывания, продолжает важную
мысль Уайтхеда: не очень важно, что люди говорят словами, если их ве-
дет интуиция космоса. Витгенштейн придает этой мысли жесткую про-
стоту; исчезают понятия интуиции, космоса, порядка, природы. Априо-
ристическим перфектом вводится то, что раньше; оно недостижимо ре-
чью (словом) и из своей неуловимости диктует ей определенность. На
уровне высказывания оценка на истина-ложь, черное-белое всплывает
только благодаря тому, что уже принято — где? когда? во всяком случае
до речи, т. е. на эти вопросы ответить нельзя, — решение в форме есть-
нет, то-не то.

Мы лучше проясним себе рано обозначившуюся непривычность вит-
генштейновского метода, поняв, в том же начале «Записей о логике»
1913 года, его не вошедшее в Трактат (ср. 2.0201) определение 3 оборот-
ного, так называемого квантора существования: применительно к ком-
плексам он эквивалентен полному описанию. Пеано, Уайтхед, Рассел не
вкладывали в квантор существования такого смысла, для Витгенштей-
на он обязателен: утверждая существование комплекса а, мы отвечаем
за то, что имеем в виду именно его, а не комплекс а'; обеспечить себе это
без полного описания мы не можем. Полнота описания останется для В.
на всю жизнь проблемой, сопоставимой с уайтхедовскими поисками со-
единения хаоса и определенности в творчестве, но без этих романтико-
платонических терминов.

В невозможности полноты описания для молодого Витгенштейна на-
всегда и безнадежно увязает проблема класса. Имена «Сократ», «Пла-
тон», наверное, имеют что-то общее, но мы не знаем о нем ничего кро-
ме того, что выводим из этих имен. Мы не имеем права вводить общее
другим способом кроме как из рассмотрения случаев. Имеется в виду не
индукция, потому что скачка, вывода, обобщения из случаев не пред-
полагается. В «Записях» 1913 года Витгенштейн определяет классы (ти-

пы) уже таким образом, т. е. фактически отменяет их. К типам, кроме
имен, он относит вещь, пропозицию (Satz), субъект-предикатную форму.
Скоро он объявит, что за существование всего этого мы отвечать не мо-
жем. А за что можем? Всего картиннее это покажет позднее записанный
Вайсманом на собрании Венского кружка пример Витгенштейна: мы ви-
дели штуку материи такого-то цвета и видели потом еще штуку мате-
рии такого же цвета; за это мы можем ручаться; здесь конечно не пол-
нота, но наш предел объективного описания; гипостазирование отдель-
ного от описания класса или типа, например множества, состоящего из
двух штук материи, выведет нас из реального мира. Схемы мира (типы,
классы, вещи) дадут никогда не больше того, что дает описание отдель-
ных случаев.

Между тем логика вроде бы должна обеспечивать что-то большее
чем отчет об этом случае и еще о том? Готовя формулу Трактата, «За-
писи о логике» 1913 года определяют пропозицию как мерную линейку,
в отношении к которой стоят факты. Факт подобен стрелке, указываю-
щей туда же, куда указывает стрелка пропозиции, или в противополож-
ном смысле (направлении, Sinn). Полезно помнить, что в начале 20 ве-
ка машины имели стрелку над крышей, которую водитель поворачивал
изнутри, обозначая намеченный маневр. Выставляя символ xRy, я про-
чесываю факты, состоящие из всевозможных отношений между веща-
ми, сначала на наличие отдельных вещей, которые отвечают именам х,
у.
Потом, если такие вещи нашлись, я прочесываю их на наличие меж-
ду ними отношения R. При несовпадении с фактом символ ложь, при
совпадении истина. Он остался тот же самый, истиной его сделало со-
впадение с фактом. Здесь можно вспомнить Уайтхеда с его опознанием,
создающим объект в потоке опыта. Узнавание предметов отличается от
потока, оно входит в опыт со стороны.

Витгенштейн не умел работать иначе, как ожидая от себя освободи-
тельных
решений, выводящих из сложности не к еще одной схеме, а
к последней ясности. Такого свойства решительный шаг — сделан-
ное в «Записях» 1913 года объявление о невозможности бессмысленно-
го суждения, в Трактате это афоризм 5-5422. Странность этого объявле-
ния ввела в ошибку переводчиков 1958 года под редакцией В. Ф. Асму-
са. С тех пор появилось несколько правильных английских переводов,
но последний русский перевод «Трактата» (1994) повторяет ошибку 1958
года. Трудно укладывается в голове, что бессмысленное (Sinnlos) сужде-
ние невозможно. Оно однако невозможно по определению. Суждение,

утверждая что-то, отрицает свою противоположность и таким обра-
зом, поскольку оно суждение, имеет направленность (Sinn). В Трактате
5.5423 дается иллюстрация: мы не можем видеть прозрачный куб Неке-
ра, все ребра которого просматриваются одинаково хорошо, иначе как
полагая передней либо одну его сторону аааа, либо противоположную
bbbb, т. е. мы не можем видеть такой куб иначе, как придавая ему либо
одну, либо противоположную направленность, но только не обе вместе.
Мы должны научиться видеть логику в каждом суждении принимаю-
щей решение на да и нет. Что логика ориентирует, кажется само со-
бой разумеющимся, тем не менее переводчики споткнулись на первом
же следствии из этого тезиса: не бывает неориентирующих, ненаправ-
ленных — бессмысленных суждений, понимая смысл, Sinn, как направ-
ленность. Терминология Витгенштейна, правда, скоро изменилась, но,
как он предупреждал в предисловии к Трактату, за ее несовершенством
надо видеть верные и не подлежащие пересмотру прозрения. Бессмыс-
ленность суждения отсекается не тем, что даны правила, по которым
будет построено осмысленное, а возвращением к осознанию, что вся-
кое
суждение, будь оно истинное, ложное и невероятное, есть ориента-
ция, а именно поворот в одну или в противоположную сторону. «Рассе-
ловская теория не удовлетворяет этому условию» (Трактат 5.5422). Тем
самым ставится под вопрос вся система Рассела и Уайтхеда, соответ-
ственно Фреге и Пеано.

Еще пример специфического подхода, каким Витгенштейн сразу от-
личил себя от кембриджской логической школы. Из обязательной опре-
деленной направленности суждения он в тех же «Записках о логике»
1913 года делает неизбежный, но тоже кажущийся неожиданным вы-
вод: пропозиции, т. е. символы, рассчитанные на соответствие фактам,
сами со своей стороны тоже факты (см. Трактат 3.14). Этот тезис, как
все разобранные до сих пор, не аксиома и не постулат. В. не предлага-
ет считать и не просит принять за основу, что пропозиция тоже факт, а
продолжает двигаться на уровне тавтологий, т. е. повторяет то, что уже
сказал. Факт имеет смысл стрелки, указывающей в одну или противо-
положную сторону. Например, в кубе Некера факт — это выдвинутость
вперед плоскости аааа; другой факт — выдвинутость вперед плоско-
сти bbbb.

Ъ Ь

а а

Плоскость выдвигается вперед без изменения куба. «Любой факт может
иметь место или не иметь места, а всё остальное останется тем же са-
мым» (Трактат 1.21). Предложение прежде всего ориентирующая стрел-
ка и потому тоже факт. В. не строит систему, а приглашает понять, что
суждения определяют наш мир. Мир состоит из фактов (Трактат, на-
чало), в собрании которых суждения не отличаются от других фактов.
Суждение не может не иметь смысла (не может не ориентировать). Оно
в любом случае становится чертой мира. Ложь, резко говорится в «За-
писях», будто пропозиция пока еще только называет реальность (Фре-
ге), соответствует комплексам (Рассел). Начав говорить, мы распоря-
дились фактами и ipso facto оказались миром.

В. только в Венском кружке объявит об окончательном возвращении
от логического формализма своей ранней школы к естественному язы-
ку. Однако шаг в направлении естественного языка легко просматрива-
ется в «Записях» 1913 г. Если р, говорит здесь В., следует из q, то внутри
q тем или иным образом р уже содержится, и таким образом законы де-
дукции, законы логики, «искусство логического вывода» оказываются
лишними; если же р следует из q только в том смысле, что так диктуют
законы логического вывода, то из самого по себе q следования р уже не
получится. Пропозиции, из которых переменные еще не убраны, Вит-
генштейн называет как и Рассел схемами, но не в хорошем смысле ору-
дий анализа, а в плохом смысле всего лишь теней, которые станут на-
стоящими пропозициями только когда все переменные заменят посто-
янными, х = х пустая форма, Сократ = Сократ не пустая.

Это очевидное теперь движение от ранних, по существу еще учебных
«Записей по логике» (они были приготовлены по просьбе Рассела), к
«Философским исследованиям», где логического формализма уже поч-
ти совсем нет, было частью другого, менее очевидного поворота. В нача-
ле «Четвертой рукописи» «Записей» говорится: «Главная отличительная

черта моей теории та, что р в ней имеет то же значение (Bedeutung), что
-р».1 (Здесь значение пока еще противоположно смыслу, ср. выше; скоро
терминология изменится до наоборот.) Этот тезис подчеркнут в Тракта-
те 4.0621, где на месте значения встанет действительность:

Фразы «р» и «~р» имеют противоположный смысл, но им соответствует
одна и та же действительность (
Wirklichkeit).

Наши решения на да-нет не задевают действительности, не касаются ее.
Заглянуть в действительность и увидеть там, верно наше суждение или
неверно, невозможно. Утвердить или отрицать суждение может только
факт, который располагается в логическом пространстве смыслов, а не
в пространстве вещей. С действительностью уже должно что-то прои-
зойти, чтобы она стала фактом. Что именно с ней происходит, мы всего
вернее знаем по себе, потому что наши суждения тоже факты. Дознание,
имеет ли место р или ~р в действительности, для Витгенштейна так же
наивно, как усилия прочесть где-нибудь на небесах истину захвативших
нас вопросов. У нас есть занятия другие, менее бесперспективные, на-
пример понимание. Для понимания фразы не нужно знать, истинна она
или ложна, но обязательно нужно разбираться в отдельных блоках, из
которых она построена.

Понять фразу значит знать, что имеет место (der Fall ist), если она истинна.
Мы можем таким образом понять ее, не зная, истинна ли она. Мы понима-
ем ее, если понимаем ее структурные элементы и формы.
2

Несомненная истина фразы aRbv~aRb еще не обеспечивает понима-
ния aRb, хотя многим в порядке иллюзии может так показаться. Знание,
что сегодня идет дождь или не идет дождь, не будет бессмыслицей толь-
ко если я выделю из этой дизъюнкции модуль, одинаковый для обоих
противоположных выражений. «(p).pv~p» не бессмыслица, только ес-
ли я понимаю р в его «кирпичах», т. е. в его значении, или действитель-
ности. Не будем соблазняться мнимой легкостью этого бесспорного те-
зиса. Что такое понимание действительности? Применительно к кубу
Некера модулем будут оба, aRb (аааа впереди bbbb) и -aRb (bbbb поза-
ди аааа), увиденные вместе. Увидеть их вместе не удается, куб «высвечи-
вается» (aufleuchtet) то одной, то другой стороной, перещелкивает (um-
schnappt) из одной ориентации в другую помимо нашей воли. Трудной

  1. WA 1, 202.

  2. WA 1, 203.

задачей становится увидеть куб тогда, когда перекидывания еще нет,
т. е. увидеть его не в его смысле (Sinn, направлении сторон), а в его дей-
ствительности, включающей в равной мере один и другой факт.

Четвертый абзац «Четвертого манускрипта» «Записей» 1913 года1 на-
чинается так: «Когда слово создает мир...» (Wenn ein Wort eine Welt er-
schafft...). Сейчас нет надобности разбирать, почему в контексте кон-
ца Трактата (5.121) та же фраза имеет форму: «Когда Бог создает мир...»
(Wenn ein Gott eine Welt erschafrt...). Существенно продолжение мысли:
слово не могло бы, Бог не мог бы создать мира, в котором фраза (ein Satz),
какая бы то ни было фраза (der Satz «р») истинна, не создав всех вклю-
чаемых ею строительных блоков (Bausteine), предметов (Gegenstande).2
Значение, или действительность, устроены словом, или Богом, так, что
имеют смысл истина и ложь, но ни о значении, ни о действительности
нельзя сказать, что они истинны или ложны.

2 РАССЕЛ И ВИТГЕНШТЕЙН

В письме от начала июня 1912 года Витгенштейн сообщает Расселу пост-
скриптумом: «Моя логика вся в плавильном тигле (in the melting-pot)»3.
Через полмесяца из расплавленной неопределенности выделяются очер-
тания, совсем не похожие на то, что понимал под логикой Рассел.

Логика всё еще в плавильном тигле, но одна вещь становится мне яснее и
яснее: пропозиции логики содержат только
мнимые переменные, и каким
бы ни оказалось надлежащее объяснение мнимых переменных, его след-
ствием
должно оказаться, что логических констант нет.4

В ультимативном тоне через подчеркнутое must у Логики — с заглавной
буквы — отнимается право пользоваться переменными; иначе она ли-
шится постоянных. Что предлагающий это понимает необычность за-
мысла, подтверждает следующий однофразовый абзац письма:

1 Ibid.

  1. Витгенштейновский предмет при первом приближении можно перевести как то,
    что нас задело-, то, с чем мы имеем дело.

  2. Ludwig Wittgenstein, Briefwechsel mit B. Russell, G. E. Moore, J. M. Keynes, F. P. Ramsey,
    W. Eccles, P. Engelmann und L. von Ficker. Frankfurt a. M.: Suhrkamp 1980, S. 231.

  3. Ibid.: «Logic is still in the melting-pot but one thing gets more and more obvious to me:
    The props of Logic contain only apparent variables and whatever may turn out to be the prop-
    er explanation of apparent variables, its consequence must be that there are no logical con-
    stants».

Логика с необходимостью оказывается совершенно иной породы чем лю-
бая другая наука.

Логика без права на обобщения действительно не встраивается в ряд
наук. Скоро в тот же контекст — вне всех наук — В. поставит филосо-
фию. Здесь вспоминается раннее определение Гераклита: «София от все-
го отстранена». Речь идет не о заимствовании мысли через века, а о еди-
ной интуиции философии как особого поступка, в ряду человеческих
занятий ни на что не похожего. Логика Рассела, так же как Уайтхеда,
была деятельностью упорядочения. Какое упорядочение возможно ин-
струментом логики без переменных, т. е. без классов, Расселу не могло
быть понятно.

В письме 1.7.1912, хотя и с вопросом, не будет ли это принято за сума-
сшествие, Витгенштейн впервые предлагает считать символ общего ви-
да (х). срх с входящим в него классом, т. е. с переменной, неполным сим-
волом, который сам по себе пока еще ничего не значит. Чтобы придать
ему значение, надо включить его в контекст, где переменная стала бы
постоянной, например в умозаключение типа:

из Ь (х). срх. е0(а) следует ср(а)

В алфавите Уайтхеда-Рассела греческие строчные е, i, л, 0, а) имеют «по-
стоянные значения» (constant meanings); четыре греческих строчных
входят в ряд букв, представляющих функции, — f, g, ср, \|/, х> 6, F. Вхож-
дение 0 одновременно и в «постоянные значения», и в «функциональ-
ные буквы» (functional letters) показывает некоторую небрежность это-
го алфавита. В приведенной выше формуле нулевое е делает перемен-
ную (а) константой, которая имеет место в классе (х). Если перевести на
естественный язык, Витгенштейн согласен видеть смысл в знаке (х). срх
только если класс (х) будет определен до одной постоянной; тогда мож-
но будет говорить, что у этой постоянной есть функция. Строго говоря,
ср — тоже переменная, и Витгенштейн не требует перевести ее в посто-
янную, что делает его позицию формально-логически шаткой. Но рабо-
та продолжается. Сужение класса, шире — переменной до постоянной
уводит от формально-логических схем, четкость которых всегда мни-
мая, к сырому опыту, пусть неисчерпаемому, но уже в силу этой неис-
черпаемости надежному.

Непознаваемость вещей была давно убеждением Витгенштейна. Об
этом на 16-й день своего знакомства с ним упоминает Рассел в письме-
отчете леди Оттолине Морель 2.11.1911:

Мой немецкий инженер, мне кажется, — просто дурак. Он думает, что ни-
что эмпирическое не может быть познано. — Я попросил его согласиться
(accept), что в этой комнате нет носорога, но он не согласился.1

Вещи тонут с приближением к ним в непознаваемости. Если нельзя до-
казать даже, что в этой комнате нет носорога2, то нет возможности по-
делить вещи на существующие и несуществующие, не говоря уже о бо-
лее детальных классах. Наука воображаемо схватывает действитель-
ность издалека в схемах, вблизи любой предмет полностью захватывает
себе внимательного наблюдателя.

Как иметь дело с эмпирией? Давний надежный способ освоить ее —
дать ей имя. Оставим на будущее вопрос, можно ли говорить во мно-
жественном числе об именах и есть ли всеобщее имя для целого. Возь-
мем привычный в логике пример. Имя Сократ означает нечто простое,
не так ли — назвав его комплексом, мы навяжем себе задачу перечис-
лять его составные части до тех пор, пока не дойдем опять же до про-
стых, — и неопределимое, потому то любая дефиниция Сократа уведет
от него: он конечно учитель Ксенофонта, но ведь и Платона тоже; кро-
ме того, у Ксенофонта и Платона были и другие учителя, и т. д. Неопре-
делимая простота имени не противоречит опыту, который тоже и непо-
знаваемый и простой, потому что близкий. В январе 1913 года Витген-
штейн пробует считать именами по признаку неопределимой простоты
как Сократа, так и человечность, смертность. Имена в этом широком
понимании всё равно не образуют классов (типов) из-за своей одинако-
вой неопределимости, мы ведь не хотим скатиться с простых именуе-
мых на комплексы и их дефиниции; а сказать, что имена составляют все
вместе один общий класс, нельзя, потому что никакого другого класса
рядом с ними ввиду их простоты не окажется, кроме них всё будет ком-
плексами. Правда, при отказе от классов, даже от классов в мягкой фор-
ме уайтхедовского К (распространения, spreading over, см. выше), отно-
шение R между Сократом и смертностью можно понять наоборот: не
«Сократ есть смертен», а «смертность есть Сократ». О том, чтобы таких
накладок не получалось, должен однако позаботиться способ обозначе-
ния. От приписывания классов самим вещам следует отказаться.

  1. Цит. по: Вадим Руднев, Божественный Людвиг (Жизнь Витгенштейна). — Людвиг
    Витгенштейн,
    Заметки о философии психологии. М.: ДИК 2001, с. 169.

  2. Ср. (наше наблюдение) просьбу ребенка 2 лет: «Пойдем посмотрим, как его [вен-
    тилятора] там [в другой комнате] нет». Сохранение Витгенштейном раннего детского
    восприятия вещей часто дает о себе знать.

Пробивая себе трудный путь, В. часто оказывается в тупике и честно
сознается в этом Расселу.

Я совершенно стерилен, как никогда прежде, и сомневаюсь, что у меня
еще когда появятся идеи. Как только я пытаюсь думать о логике, мои мыс-
ли так плывут, что ничего не кристаллизуется. Я чувствую на себе прокля-
тие всех тех, у кого только полу талант; это как если тебя ведут вдоль тем-
ного коридора со свечой, и как раз когда ты в его середине, свеча гаснет и
ты остаешься один.
1

Независимо от неудач растет однако предчувствие успеха. К концу ле-
та 1913 года оно вырастает до страха, как бы смерть не помешала сооб-
щить всем людям то важное, что родит его мысль. Витгенштейн жестко
ставит перед ближними необходимость выбрать, сумасшедший он или
огромное событие.

Критика основоположений расселовской логики становится рез-
кой. Теория суждения объявляется ненужной на том основании, что
«А Ь aRb» («А полагает, что а состоит в отношении R к Ь») не содержит
ничего кроме лишнего символа по сравнению с «aRb.v. ~aRb» («а со-
стоит в отношении R к b или ложно, что а состоит в отношении R к Ь»)2.
Эта тема становится одной из главных: достаточно утверждать р, чтобы
допустить тем самым ~р. Роль неопределимых простых возрастает; они
встают на место, занимаемое в традиционной логике общими определе-
ниями (законами и аксиомами). Переменные окончательно утрачивают
свою реальность.

Работа моя идет хорошо; с каждым днем проблемы мне становятся яснее
и чувствую себя скорее обнадеженным. Все мои успехи идут от той идеи,
что
неопределимые в Логике имеют свойство общности (таким же обра-
зом, как так называемые
дефиниции Логики общие), а это опять же идет от
отмены реальной переменной.
3

На место прежних определений (дефиниций) встают неопределимые
(indefinables), на них переходит черта всеобщности. Здесь нет парадок-
са. Дефиниции перестанут работать вне требующей их системы; наобо-
рот, вещи, ускользающие от определений, и их имена (Сократ, человек,
смерть)
окружает нас со всех сторон как вне систем, так и внутри их;

  1. Письмо Расселу из Вены 25.3.1913.

  2. Ludwig Wittgenstein, Briefwechsel..., S. 238.

  3. Ibid.

они наша единственная опора. Всеобщие простые неопределимые выяв-
лены за тысячелетия и названы словами нашего древнего языка, такими
же неопределимыми, но несравненно более надежными чем любая тер-
миносистема.

Для родов того небывалого, что 24-летний Витгенштейн чувствует
растущим в себе, он неожиданно остается, поехав прогуляться в сентя-
бре 1913 в Норвегию, там больше чем на полгода. Он хочет иметь акуше-
ром сначала 41-летнего Рассела, потом 40-летнего Джорджа Мура. Мур
приедет и примет порождение на руки, записав под диктовку, но собы-
тием не посчитает и скоро перестанет общаться с молодым родителем.
Большинство исследователей до сих пор печальным образом не решило,
считать ли норвежское настроение Витгенштейна безумием или пере-
живанием совершавшегося через него события.

Дорогой Рассел,

Решение для типов еще не найдено, но у меня всякого рода идеи, кото-
рые кажутся мне очень фундаментальными. Но чувство, что мне придется
умереть прежде чем я смогу их опубликовать, становится во мне всё силь-
нее и сильнее день ото дня и мое самое большое желание теперь — сооб-
щить
всё, что я до сих пор сделал, вам, как можно скорее.1

17.10.1913 Расселу сообщается текущая тема, тожество2. В письме ему же
29.10.1913 тожество распространяется на всякое повторение одного и то-
го же символа в логической записи.

Тожество самый Дьявол и есть, и невероятно важно; намного важнее чем я
думал. Оно прямо связано — больше чего бы то ни было — с самыми фун-
даментальными вопросами, особенно с вопросами, касающимися появле-
ния того
же аргумента в разных местах функции.3

В приписке 30.10.1913 говорится, что «вчерашнего дня» еще «совершен-
но новые идеи пришли мне в голову»: не следует ли вся Логика из одной
только пропозиции4? Эта мысль будет иметь вот какое продолжение.
Ноябрь 1913 — время частой переписки из Норвегии с Расселом.

  1. Ibid. S. 240 (письмо от 20.9.1913).

  2. Ibid. S. 241: «Identity is the very Devil!»

3 Ibid. S. 242: «Identity is the very Devil and immensely important; very much more so
than I thought. It hangs — like everything else — directly together with the most fundamental
questions, especially with the questions concerning the occurrence of the same argument in dif-
ferent places of a function.»

4 Ibid.

В. окончательно перестает видеть р отдельно от ~р. Всякий А, рискнув-
ший утверждать р, независимо от своих намерений выставляет эту би-
полярность.



Если всякое предложение р одновременно с утверждением а пред(по)-
лагает и свое отрицание Ь, то, чтобы не быть двунаправленным и по-
тому бессмысленным, оно должно нести в себе что-то кроме утверж-
дения-отрицания. В пропозиции оказываются два разных уровня, или
слоя, — один бросающийся в глаза, другой подлежащий выявлению. Не-
видимый подлежащий выявлению уровень высказывания для Витген-
штейна настолько очевиден, что он вводит свою уникальную яЬ-нота-
цию. Ее графическая форма нарисованный выше треугольник, письмен-
ная a-b р или 1р.

Назначение яЬ-нотации не дать забыть, что мы еще не видим полнос-
тью фразу1, если не продумали ее противоположность.

Что я хочу сказать, это что мы только тогда понимаем фразу, если знаем и
то, что будет иметь место, если она ложна, и что — если она истинна.2

Если всякое a-b р несет в себе свою противоположность, то символом
для ~р будет просто b-a р или \р.

Различие между утверждением и отрицанием сводится к разнице
между правым и левым, верхом и низом, т. е. к видимой графике.

Рассел неоднократно просит объяснений и получает в ответ новую
неожиданность или характерный для Витгенштейна отказ что бы то ни
было объяснять.

Объяснение всеобщих неопределимых? О Господи! Это слишком скучно!!!
Как-нибудь в другое время! — Честно — я
напишу вам об этом со време-
нем, если к тому времени вы всё это себе не проясните сам. (Потому что

  1. Осмыслить по-русски немецкий непереводимый Satz поможет возвращение к ис-
    ходному значению слова фраза от сррй(и) указывать, объявлять, различать, решать,
    определять, назначать.
    Риторическое применение, напр. цветистая фраза, пбзднее.

  2. L. Wittgenstein, Briefwechsel..., S. 242: «What I mean to say is that we only then under-
    stand a prop if we know both what would be the case if it was false and what if it was true».

это совершенно ясно в рукописи, по-моему.) Но как раз сейчас я так занят
тожеством, что просто не могу расписаться. Всевозможнейшие новые ло-
гические вещи вроде бы зреют во мне, но еще не могу о них писать.
1

Один из многих вопросов Рассела: чем отличается дЬ-нотация от «ис-
тинностных функций» «Математизированных первоначал» (Principia
mathematica). Ответ: она помогает выявить тавтологичность истинных
пропозиций и самопротиворечивость ложных.2

19.11.1913 Витгенштейн жалуется Муру, что хотя Рассел необыкновен-
но свеж для своих лет, он уже не совсем пригоден для трудной логиче-
ской работы, и предлагает заниматься вдвоем.

Не кажется ли вам что было бы хорошее дело если бы у нас шли регуляр-
ные дискуссии, когда вы приедете ко мне на Пасху? Не то что — разумеет-
ся — от меня можно что-то ожидать в этом предмете! Но я еще не протух
и очень забочусь об этом. Мне невольно кажется что это заставит вас рас-
статься с вашим ощущением бесплодности.
3

В письмах к Расселу этого времени Витгенштейн переходит на немец-
кий, что означает у него повышенную серьезность, и в конце 1913 года
почти ультимативно требует принять, что все пропозиции логики суть
обобщения тавтологий и наоборот, все обобщения тавтологий суть по-
ложения логики. Пропозиция типа (Зх). х = х (существует ху такой, что
х = х) принадлежит уже физике, дело которой выявить реальное нали-
чие вещей с такими характеристиками. Признак внелогических пропо-
зиций тот, что по их знакам нельзя понять, истинны они или нет. Нужно
выглянуть за пределы логики, чтобы сказать «Майер глуп»; наоборот,
тавтологичность истинно логического высказывания должна просвечи-
вать в нем самом. Логика в принципе никогда не скажет, действительно
ли мир, в котором мы живем, такой или другой, но она от этого не оску-
деет; тавтология, над которой редко задумываются, оказывается по су-
ществу бездной, над которой стоит работать.

Вопрос о существе тожества не решается, пока не прояснено существо
тавтологии. А вопрос о нем есть основной вопрос всей логики (Расселу
15.12.1913).

Приходилось ли вам когда думать о природе тавтологии? Вот что меня
сейчас тревожит (Джорджу Муру на почтовой открытке
30.1.1914).

  1. Ibid. S. 243.

  2. Ibid. S. 244-245.

  3. Ibid. S. 245.

Тавтология стоит на тожестве. Тожество сводит Витгенштейна с ума.
Возьмем выражение «х = х». Оно тавтологично? или нет? Зависит от то-
го, тожественны ли иксы. Здесь возможны две позиции. Поскольку пра-
вый написан правее и позже левого, т. е. в другой точке четырехмерного
пространства, то они не подобны. Того требует принцип индивидуации.
Однако провести этот принцип строго до конца невозможно, иначе по-
летит вся математика, логика, с ними вся техника, экономика, безуслов-
но вся юриспруденция и страшно сказать что еще. Чтобы восстановить
всё это обратно, т. е. в сущности санкционировать нашу цивилизацию,
надо принять тождественность иксов в «х = х»> приписав им тожество.
Для нашей способности продуктивного воображения это не трудно, та-
кое делается на каждом шагу; в наше время обычно мы видим в «х = х»
именно тожество.

Будем говорить тожество, чтобы не терять опору в языке: то же са-
мое, то же, то.
Рискуя разойтись с некоторыми теоретиками, будем
считать вместе с В., что тожество главная проблема логики, как и фи-
лософии вообще. От этой проблемы легко уйти; общепринятый спо-
соб ухода следующий. Различают тождество «само по себе» и тождество
«вещей». Тождество само по себе относят к «абстрактным объектам»,
умственным конструктам; тождество вещей признается невозможным
по «принципу индивидуации»: всякая вещь в универсуме единственна;
«двух вещей, из которых каждая была бы тою же вещью, что и другая,
не существует». С другой стороны, говорить о тождестве вещей все-та-
ки вроде бы можно, так сказать, прагматически (по принципу, который
неосторожно приписывается Лейбницу без учета его монадологии, где
неисчислимость монад предполагает их сущностное тождество, princi-
pium identitatis indiscernibilium): если без какого-либо ощутимого ущер-
ба можно отождествлять вещи, то пожалуйста, лишь бы не забывать,
что это не соответствует «истинному порядку природы». Таким слож-
ным путем от тожества отделываются, отодвигая его в допустимую аб-
стракцию, в философии. В математике проблема тожества не ставится,
потому что предполагается решенной; точнее сказать, она устраняется
введением строгого разграничения между равенством (оно в каждой
системе математики вводится по-своему извне математического форма-
лизма) и графическим тожеством знакосочетаний, которое считается
самоочевидным.

В формальной логике как специальной дисциплине проблема тоже-
ства легко снимается через различение аспектов. Например, а = Ь. Уже

само различие начертания букв делает отождествление сомнительным.
Допустим, что а представляет собой языковое выражение утренняя
звезда,
Morgenstern, b — языковое выражение вечерняя звезда, Abend-
stern. Явное различие между начертаниями букв и между языковыми
выражениями назовем различием в смысле, Sinn. В аспекте смысла име-
на а и b таким образом не тождественны. Но в другом аспекте различия
нет: оба имени именуют одну и ту же планету Венера; по своему значе-
нию,
Bedeutung, они тождественны. У Гуссерля аналогичное различение
будет выглядеть несколько иначе чем у Готтлоба Фреге. От описанного
выше общефилософского отодвигания проблемы тождества это логиче-
ское отодвигание отличается тем, что тонкости принципа индивидуа-
ции (планета Венера утром другая чем была вечером, там уже сменилась
погода, планета перешла в другое место солнечной системы, во всяком
случае она не та что была) не учитываются. Специальная логика таким
образом по своей незаинтересованности проблемой тожества стоит где-
то посреди между общей философией и математикой.

Философия, которая не хочет быть ни просто общей, ни тем более
прикладной, видит тогда себя единственной, на которую проблема и те-
ма тожества взвалена. Нельзя отодвинуть тожество в область абстрак-
ций, и вот почему. В той самой мере, в какой о принципе индивидуации
можно говорить уверенно как об «истинном порядке природы», оказы-
вается верно и то, что уже отмечалось в связи с Лейбницем: все вещи в
таком случае тожественны, причем не абстрактно, а по существу, в своей
индивидуальности. В качестве индивида (монады) эта и вообще всякая
вещь абсолютно тожественна другой. Формальный логик зря отмахива-
ется от нашего различения утренней и вечерней Венеры как несерьезно-
го и не имеющего отношения к делу; доказать их тожественность трез-
вому естествоиспытателю все равно не удастся, а с упущением принци-
па индивидуации упущена и единственная опора всех отождествлений.
Или, если взять более общий случай: закрывая глаза на недостижимость
точки, новоевропейская математика, как мы видели, закрыла себе путь к
пониманию единственности точки. Витгенштейн был как мало кто в 20
веке внимателен к нефиксируемости точки; он же был и один из немно-
гих, кто не считал тожество абстракцией.

Заметим, что «х = х» не обозначение тожества, в лучшем случае —
условное обозначение. Тожество мы привлекаем для обеспечения это-
го равенства, как и множества других равенств, когда решаем так посту-
пить, откуда-то извне. Откуда? как обозначить само по себе тожество,

не в одном из его приложений, а в области его чистого бытования? Обо-
значение чистого тожества должно быть свободно от критики со сто-
роны строго проведенного принципа индивидуации, или, другими сло-
вами, тожество должно быть бесспорно очевидно в своем обозначении.
Витгенштейну это не удается. Его тезис, что логические пропозиции
собственным видом показывают свою тавтологичность и соответствен-
но истинность, зависает. Вместе с ним зависает и вся та новая наука —
«философская логика», назовет он ее позднее, — к которой выбирается
из расселовской логики молодой немецкий инженер.

Если я напр. говорю «Майер глуп», то Ты1 не можешь, глядя на эту фразу,
сказать истинна она или ложна. Но фразы логики — и только они — име-
ют то свойство, что их истинность, соотв. ложность, выражается уже в их
знаке. Мне еще не удалось найти для тожества обозначение (
Bezeichnung),
удовлетворяющее этому условию; однако
я не сомневаюсь, что такой спо-
соб обозначения должен отыскаться.
2

Он отыщется не там, где В. сейчас ищет, — не в логическом формализ-
ме расселовского покроя. Пока же В. силится, чтобы сделать тавтологии
безусловно очевидными, обозначить само по себе тожество через какую-
то систему знаков. Он сидит один в Норвегии, и прозрение, что в тоже-
стве суть логики, сплетается у него с мыслью о жизни и смерти.

Одиночество здесь мне бесконечно благотворно и мне кажется, что жиз-
ни среди людей я теперь бы не перенес. Во мне всё в брожении!
3 Великий
вопрос теперь: как создать систему знаков, в которой всякая тавтология
позволяет одним и
тем же образом опознать себя как тавтологию? Это
основная проблема логики! — Я уверен, что никогда в своей жизни ничего
не опубликую. Но после моей смерти Ты должен отдать в печать ту книж-
ку моих дневников, где написана вся эта история.
4

Зачем полусумасшедший немец смешивает логические проблемы с ду-

1 К этому времени (ноябрь-декабрь 1913) Рассел и Витгенштейн перешли в немец-
ких письмах на дружеское Du с прописной буквы.

2 L. Wittgenstein, Briefwechsel..., S. 44.

3 Ср. выше с логикой в плавильном тигле и признанием Расселу в самом конце 1913
года из Норвегии: «Здесь со мной каждый день всё меняется: сегодня я думаю, что сошел
с ума, так сильно всё во мне бродит, на следующий день я снова совершенно флегмати-
чен. Но на дне моей души всё продолжается варево как на дне гейзера. И я всё еще наде-
юсь что в конце концов последует какой-то окончательный прорыв и я смогу стать дру-
гим человеком» (ibid. S. 47).

4 Ibid. S. 45-46. Эти дневники не сохранились или не найдены.

шевными? Только безмерная толерантность Рассела помогает ему сдер-
живать раздражение. Ищи другую систему нотации, если не нравится
предложенная в «Principia mathematical но не отвлекает ли от работы
забота о становлении другого человека на твоем месте? Витгенштейн
скажет позже, но чувствует уже сейчас, что логика это одновременно
мистика, этика и эстетика.

Ты наверное считаешь что думать о самом себе растрата времени; но как
я могу быть логиком, если я еще не человек!
Прежде всего я должен прояс-
ниться с самим собой!
1

В коротком декабрьском письме Расселу сразу после слов о музыке ред-
кое признание. «Ты слышал Героическую [3 симфония Бетховена или 4
последняя Брамса]! Что ты подумал (gesagt) о второй фразе? она неверо-
ятна, не правда ли? — Разве не совершенно удивительно, какая великая
и бесконечно своеобразная наука логика; я думаю, ни Ты ни я не пони-
мали это полтора года назад.» Как здесь логика рядом с музыкой, так в
другом месте она рядом с поэзией: «Философию надо было бы собствен-
но только писать стихами» (Philosophic durfte man eigentlich nur dich-
ten). И предположительно январь 1914 из Норвегии: логика не отдельна
от жизни и не отдельна от моего человечества. В контексте этой послед-
ней цитаты она рядом с поэзией (Мёрике и Гёте).

В середине января 1914 Витгенштейн чувствует себя на один шаг от
безумия и едва слышит голос разума сквозь вой призраков.2 Он отка-
зывается выполнить требование Рассела продолжать работу так, словно
ничего не происходит, и разрывает с ним, не в первый и не в последний
раз: мы разные натуры; не буду читать Тебе проповедь; как Ты имеешь
глубоко въевшиеся предрассудки, так и я; дружбы у нас не получится.
Я останусь Тебе навеки благодарен, но писать больше не буду и Ты меня
больше не увидишь. Расстанемся в мире.3 Ну, может быть, продолжим
сообщать друг другу о своей работе; даже о своем состоянии; но без по-
стыдного лицемерного псевдосогласия.4

Разрыв обозначился конечно раньше, в конце «Заметок по логи-
ке» лета 1913 года. Требование обходиться без переменных было подня-

1 Ibid. S. 47.

2 Ibid. S. 48: «Но я никогда не знал, что это значит, ощущать себя только на один шаг
от безумия (Wahnsinn)».

  1. Ibid. S. 50-51.

  2. Ibid. S. 52-53.

то здесь до первопринципа. Но если нет возможности подставить одну
вещь вместо другой, то нет и дедукции.

В философии нет никаких дедукций: она чисто дескриптивна.1

На комплексное выражение с переменными предлагается смотреть дру-
гими глазами: не знак «aRb» говорит, что а стоит в отношении R к b, а
прямо наоборот, пребывание «а» в отношении R к «Ь» говорит, что aRb.
Философия состоит из логики, своей базы, и метафизики, и не может
ни подтвердить, ни опровергнуть результатов научного исследования.
У логики, лишенной переменных, остается надежного в руках собствен-
но только имя, символ «простого неопределимого». Простота неопреде-
лимых не мешает их всеобщности. Возможно, есть такое всеобщее не-
определимое, которое охватывает собой всё. Во всяком случае, «учение
о всеобщих неопределимых символах» первостепенно важно2.

После разрыва с Расселом Витгенштейн уговорил Джорджа Мура
приехать на Пасху 1914 года в Норвегию. В том, что было продиктова-
но тогда Муру, онтологическая хватка явственнее чем в написанных для
Рассела «Заметках». Первой фразой здесь вводится комплементарность
речи и мира. Показать логические свойства речи значит в порядке след-
ствия показать логические (существенные, не контингентные, ими пусть
займется наука) свойства мира. Язык и мир не два разных массива, из
которых один располагается где-то в нас, а другой вне нас. Для контра-
ста: Рассел именно в недели диктовки Муру читал в Бостоне, в Lowell In-
stitute, лекции, опубликованные позднее под названием «Наше познание
внешнего мира». Язык и мир для В. настолько одно и то же, что они ни
в какой точке не пересекаются. Язык и мир не два соседних массива так
же, как не нужно деления на факты-высказывания и факты-обстоятель-
ства. Суждения, с одной стороны, и «собственно факты», с другой, не
составляют двух разных классов. Это два уровня, на одном из которых
мы видим факт, не видя, как он установился (как мы видим черное пят-
но, но не помним, как мы условились называть его черным), а на другом,
словесном, слышим суждение.

В записях Мура мы находим различение двух уровней речи, между
которыми тоже отношение дополнительности. В венском анекдоте чело-
века, целые дни просиживающего в пивной, спрашивают, есть ли у него

  1. WA 1,203.

  2. WA 1,206-207.

дом. Есть. Почему же он там не проводит время? Там жена. А что жена?
Она говорит, говорит, говорит... Что же она говорит? Она этого не гово-
рит. В речи наложены одна на другую две речи. Так иностранец, приняв
вас за своего, может долго говорить с вами, но его речь не скажет вам
ничего. Сразу видно, что иностранец говорит, но толкования его речи
нет. Поднимемся от примеров и иллюстраций на уровень чистой мыс-
ли. Обычная фраза говорит (sagt), т. е. толкует и требует толкования.
Так называемая «логическая фраза» видна сама по себе и кажет (zeigt)
без толкования и до него. Они соотносятся между собой не так, что есть
массив обычных фраз и отдельная группа логических, самообъясни-
тельных. Логическая фраза пробегает по всей речи как проблеск того,
что в речи не требует толкования. Интуитивно мы знаем, что в речи та-
кая сторона есть. Пробегающая через все фразы логическая фраза, кото-
рая видна сама по себе без толкования, можно сказать, объявляет вся-
кую речь. Речь поэтому ясна до того, как мы в нее входим; мы потому в
нее и войдем, т. е. углубимся в толкование, что она с самого начала без
толкования объ-явлена.

Речь является в событии (Ereignis). Язык (чтобы успеть за немецким
Sprache, мы говорим попеременно язык и речь) развертывается вокруг
события, несет его и держится на явности события. Из дополнительно-
сти речи и мира ясно, что различения между событием языка и событи-
ем мира нет: они одно и то же событие. Событие не нуждается в толко-
вании, но окружено им. Говорящая речь толкует событие, логика (база
философии) идет на уровне явления, т. е. того, что кажет само себя.

Логические фразы кажут себя через тавтологию. С ней, мы помним,
остаются проблемы, пока не создана система нотации, способная не-
двусмысленно обозначить тожество. Но тожество, даже если не получи-
ло адекватного обозначения, уже просвечивает в логике, надежно обе-
спечивая собою ее тавтологии. Тавтология логики кажет основное логи-
ческое свойство мира: он опознается как то самое. Здесь можно отчасти
вспомнить «объект» Уайтхеда, созданный отожествлением; в конечной
перспективе однако В. заново открывает парменидовское бытие как то-
жество1.

Носителем тожества оказывается смысл фразы, как он описан выше:
стрелка, направление. Не забудем, что сказать бессмысленную, т. е. не
ориентирующую фразу невозможно. Всякая настоящая (wirkliche) фра-

1 Ср. ниже с. 261 о Пармениде в связи с Ницше.

за поэтому протекает на обоих уровнях: она одновременно толкует (го-
ворит, рассказывает) и своей ориентирующей направленностью пока-
зывает, отражает логическое свойство мира \

Присмотримся к цепочке из трех фраз, ера, ера > \|/а, \|/а. Сразу видно,
что если из ера следует \|/а, причем ера дано, то \|/а. Это ясно, говорит са-
мо за себя. Но в той же цепочке не проблескивает ли еще что-то? тавто-
логия? Парадокс в том, что показываемое фразой труднее заметить чем
говоримое ею.

3 Сказать и показать

Сумеем ли мы прочесть фразу «ера.ера з \|/а: з :\|/а» («из истинности од-
новременно ера и того, что фа имплицирует \|/а, следует \|/а»; двоеточие в
нотации Уайтхеда-Рассела берет то, что до и после него, в скобки)? Ко-
нечно. Что при этом с нами произойдет? Читая, мы ее включим в одну
из известных нам языковых игр. Скорее всего, она уляжется в нашем со-
ображении в виде распределения ее моментов по местам внутри одной
из известных нам формально-логических систем. У нас будет, возмож-
но, чувство удовлетворения от опознания и успешного распределения
знаков (мы знаем, что такое функция, что такое импликация, что та-
кое истинность). Возможно, мы расширим схему, внутри которой ведем
распределение, до сферы деятельности, для полноты картины — мысле-
речедеятельности, и подключим ее к общей методологии. У нас попутно
появятся соображения и возражения, мы начнем про себя или открыто
спорить. Мы втянемся в работу, которой всегда занимались профессио-
нально и называли ее философией. Что если этого не делать?

Что если помедлить на черте перед организационно-деятельной
игрой. Изменим зрение, посмотрим другими глазами. Фраза не сообща-
ет ничего такого, что толкало бы нас к какой бы то ни было деятельно-
сти: она тавтология. Можно пойти сложным путем, чтобы увидеть в ней
тавтологию: вспомнить, что до записывания и прочтения знаков мы уже
условились об их семантике и записью фразы только развернули, повто-
рили то, что сами уже вложили в семантику следования. Семантическая
истинность и тавтология равнозначные понятия.

1 «Jeder wirkliche Satz zeigt etwas — neben dem, was er sagt — von der Welt: denn wenn
er keinen Sinn hat [колебание терминологии закончится переменой местами Sinn и Ве-
deutung. — В. Б.], kann er nicht gebraucht werden, und wenn er Sinn hat, spiegelt er eine logi-
sche Eigenschaft der Welt» (WA 1,210).

Можно однако увидеть во фразе тавтологию гораздо более простым
образом. Если отвлечься от нашего знания формальной логики и ее зна-
ков, фраза останется без обеспечения. За ней тогда ничего не стоит и
она ничего не говорит кроме самой себя, т. е. в ней нет ничего, кроме то-
го, что она выставлена вот в этих знаках. Мы отвлеклись от всякого зна-
ния о ней. Равная только своим знакам, она в этом простейшем смысле
тавтология.

На примере такой простейшей тавтологии, не подлежащей толкова-
нию, яснее будет видна проблема. В самом деле, фраза равна себе вовсе
не потому что остается той же самой. Ее физическая (выветривание ме-
ла на доске) и психологическая (забывание) текучесть не позволяет по-
казать ее тожество себе иначе как через исчезание этого тожества при
всякой попытке на него показать. Лейбниц просил придворных дам убе-
диться, что нет двух похожих листьев одного дерева; они честно про-
веряли и с удивлением видели, что так оно и есть. Они видели нетоже-
ство листьев на фоне тожества, которое искали и не находили. Тем, что
тожества нет среди наблюдаемых вещей, оно выведено из числа собы-
тий, которым грозит прекратиться. На тожество указано тем, что на не-
го невозможно указать; оно этим отмечено — меткой, которую нельзя
стереть, потому что она невидимая. Удержав себя от вступления в мыс-
леречедеятельностные игры, мы получили на руки тожество, точнее,
проблему или загадку тожества. Похоже, тожество иначе как проблемой
и загадкой не бывает.

В новом зрении, привыкание к которому не означает приобретения
новой техники, мы смотрим на знак, например уУ и не спешим вводить в
действие механизм толкования.

Имея выражение (Зу). еру, мы склонны говорить «Существует некая вещь,
такая, что...» Фактически однако следовало бы говорить «Существует не-
кий
у, такой, что...»; тот факт, что этот у символизирует, выражает то, что
мы имеем в виду.
1

Перемена зрения здесь вот какая. Мы привыкли видеть в символе знак,
сразу оглядываясь на то, что он символизирует. О предельно возвышен-
ном, платонически-лосевском символе, правда, говорят, что он не име-
ет «однозначной расшифровки», но тут же добавляют, что он «предпо-
лагает существование конкретного смысла». Между тем исходное (Ари-

стотель) наполнение символа1 — это чистое ненаполнение, неполнота,
нехватка на его месте другого. В нашем случае удержания себя от толко-
ваний у весь полностью превращается в нехватку, будь то на уровне се-
мантики или на уровне онтологии. Глядя на у так, т. е. без оглядки на
обозначаемый предмет или смысл, мы восстановили его как символ, а
именно нехватку, в пределе — нехватку этого самого уу который сразу
после написания на доске мелом начал выветриваться и, если его не со-
трут, сам со временем исчезнет.

Увидеть в символе до включения в толковательные игры место не-
хватки, провал, впускающую пустоту в одном смысле проще всего, в
другом очень трудно. Обычно мы воспринимаем в у уже знак чего-то
и силимся представить, чего он знак, примеряя к нему одну или дру-
гую организационную сетку из многих имеющихся в нашем распоряже-
нии. Чтобы увидеть в символе впускающую пустоту, надо воздержаться
от организующих действий, и это трудно. С другой стороны, нехватку
мы чувствуем всегда без подготовки, так сказать, всем телом до вклю-
чения в какие бы то ни было игры; для нашей природы это естествен-
но и легко. Воздержавшись от игр, мы и не можем вообще видеть у ина-
че как в диапазоне нехватки между вообще ничего нету смысла даже нету
чушь какая-то и, на противоположном полюсе, загадка, проблема, тай-
на знака.

Зрение, которому обучает нас В., во всяком случае не сложнее, чем
наше привычное зрение, но оно редкое. Как знак радиационной опасно-
сти (наш пример) может для нас никогда не начать скакать, если нам не
покажут, что он способен быть не только черным, но и белым пропелле-
ром, так мы можем всегда оставаться при встроенном зрении, обслужи-
вающем нашу деятельностную игру. Проверим себя.

Мур записывает под диктовку Витгенштейна фразу «Мооге gut». Отвле-
чемся от знания языков. Фраза нам ничего не говорит. Что она показы-
вает не говоря? Что М больше о и стоит левее? Это показывание однако

1 О символе у Аристотеля и Платона ср. ниже с. 354.

развертывается на том же организующе-распределяющем деятельност-
ном уровне, что и семантика. Доказательство: можно и словами сказать
то, что М больше о и стоит слева от него. Между тем фраза, настаивает
Витгенштейн, показывает одновременно такое, что не может быть про-
говорено словами. Что?

Здесь требуется смена зрения такого же или более сложного рода чем
в случае со знаком радиационной опасности. Воздержимся от того во
фразе «Мооге gut», что она хотя и показывает, но по сути дела говорит,
поскольку то же можно сказать и словами. Заметим кроме того, что всё,
показываемое фразой графически и семантически, случайно, произволь-
но. Буква М прописная по конвенциям современных языков; в древних
языках она была бы строчная. Буква о случайно, по принятым в англий-
ской орфографии правилам, тут стоит; в русском будет другая буква; в
арабском буква и будет не справа, а слева от g. Что фраза показывает не
конвенционального и такого, что нельзя проговорить словами?

Логические свойства, которые она <фраза> показывает, не произвольны, и
что она их имеет, не может быть высказано ни в какой фразе.
1

Кто увидит это невидимое показывание, увидит «логическое свойство»
речи и мира. Достаточно ли просто перенести на рассматриваемый те-
перь случай результат, полученный нами только что при разборе сим-
вола уу и сказать, что выражению «Мооге gut», после того как мы отвле-
клись от его семантики (в том числе графической), не хватает всего7, и
что тогда, значит, нехватка всего будет логическим свойством речи и
мира? Речь держится (см. выше) на явности события. Как событие мо-
жет быть связано с нехваткой всего? или событие формируется в гори-
зонте нехватки целого и только в нем?

Попробуем удержаться на этом отвлеченном уровне, продолжая не
увлекаться тем, что фраза говорит и графически показывает. В «Крити-
ческих заметках о буржуазной математической логике» (1942-1947) А. Ф.
Лосева, опубликованных впервые в 2004 г.2 вместе с жесткой справедли-
вой критикой Арношта (Эрнеста) Кольмана, рядом с устарелыми веща-
ми есть резкий жест, который Лосев делает уверенно.

  1. WA 1, 213: «Die logischen Eigenschaften, die er zeigt, sind nicht willkiirlich,
    und dafi er sie hat, kann in keinem Satz ausgesagt werden».

  2. Историко-математические исследования. Вторая серия, вып. 8 (43), 2003,
    с- 339-401.

Внутренний нигилизм и внешний империализм — вот от чего надо осво-
бодить современную буржуазную логистику.
1

Без некоторых эпитетов тут можно обойтись. Но от нигилизма и импе-
риализма действительно всегда хорошо освободиться.

Если всякое р может быть понято только если мы отдаем себе отчет
в том, что будет иметь место, если верно ~р, то на уровне утверждений
или отрицаний то, что мы ищем, вообще не находится. Фраза должна
что-то показывать помимо утверждения и отрицания, хотя наверное не
так, что одна ее часть принадлежит организационно-деятельностной
игре и надо искать другую часть, а так, что речь, целиком принадлежа
языковой игре, имеет одновременно другой уровень. Факты-высказыва-
ния и факты мира не две смежные области. Одна и та же речь одновре-
менно
говорит и показывает в действительном, не просто графическом
смысле. Как она это делает? Тем, что речь всегда способна проговорить
всё, что только можно сказать, — этим же самым она показывает.

Логические фразы показывают что-то, поскольку язык, на котором они
выражены, может
сказать всё могущее быть сказанным.2

Нигде в языке (речи) не проведено границы между тем, что можно ска-
зать, и тем, что нельзя. Ситуация аналогична с полем нашего зрения: мы
не способны увидеть внутри него то, чего не можем видеть. Границы у
нашего поля зрения в этом смысле нет; всё увиденное уже в нем. Не-
способность разобрать на большом расстоянии буквы означает, что я их
вижу. Видеть границу, за которой начинается невидимое, нам не дано.
Я знаю, что не вижу себя; видеть, что себя не вижу, я не могу. Невозмож-
но, конечно, смотреть сквозь стену, но она внешняя помеха, а не гра-
ница моего зрения. Мой кругозор явно ограничен; я не вижу того, что
видит другой, но видеть ограниченность своего кругозора я не могу, а
только догадываюсь о ней. И аналогично: то, что мы в состоянии ска-
зать всякое сказуемое и не знаем, чего мы не можем сказать, показывает
ограниченность нашей речи. Сплошная сказуемость всего, наша способ-
ность выразить всякий без ограничений смысл (Трактат 4.002) показы-

  1. Историко-математические исследования..., с. 395. С той же уверенностью Лосев
    говорит (с. 390): «Математика ни с какой стороны не является ветвью логики. Это две
    совершенно разные, совершенно не зависящие одна от другой, совершенно самостоя-
    тельные дисциплины.»

  2. WA 1,211: «Logische Satze zeigen etwas, weil die Sprache, in der sie ausgedriickt sind, al-
    les Sagbare sagen kann».

вает границу языка и мира через ее невидимость. Знаком их ограничен-
ности выступает возможность неограниченного применения их.

Как увидеть этот невидимый показ? Обнаруживает ли его анализ?
Проведем мысленный эксперимент, проведем анализ «aRb», где а стоит
слева от Ь. Наверное, анализ возможен, потому что едва ли я, R, b про-
стые; каждое из них скорее всего раскладывается на элементы. Каждая
фраза анализа однако будет иметь опять же форму aRb или более слож-
ную. Есть ли шанс в ходе анализа получить форму более простую чем
«вещь, еще вещь (пусть даже та же самая) и вещь между этими двумя»?
Непохоже. В конце анализа мы получим ту же схему, что в его начале.
Анализ не дает выйти из организующей системы, не приведет к прос-
тому.

Чтобы увидеть невидимый показ, надо выйти из практики анализа и
из систем ориентации вообще. Витгенштейновские упражнения в зре-
нии бесполезны для ориентации внутри цивилизационного расписа-
ния, но, пожалуй, пригодны, чтобы разобраться в нашем человечестве.
Вспомним, что философская классика мало отделяла онтологию от эти-
ки. Предложенное нами различение между символом системным и сим-
волом неусловным поможет понять, что В. имеет в виду под показом.

В дефиницию символа системного, или знака в нашем обычном смыс-
ле слова, входит его отличие от вещи. Мы оперируем знаками, чтобы по-
том перейти к самим вещам. В остальном животном мире нет этой пред-
варительной ступени. То обоснование знаковой системы, что она позво-
ляет с большей степенью разумной сложности оперировать вещами, не
работает в свете научной биологии, показывающей у других живых су-
ществ не меньшую разумную сложность и заведомо больше мудрости
во внимании к целому. Если символ-знак соотнесен с «предметностью»,
у Кассирера с «духовной реальностью», у Юнга с «душой», у Шпенгле-
ра с «творчеством», у Лосева с «мифом», то символ в его исходном по-
нимании соотнесен с другим ему. Язык не исчерпывается уровнем ори-
ентирующих указаний, он всегда остается еще и подлинным символом,
знаком невидимого отсутствия. Весь язык (речь) в этом понимании есть
символ отсутствия речи, т. е. молчания.

Витгенштейновское логическое пространство требует освоения. Ис-
тина в нем имеет на первый взгляд простую дефиницию:

«р» истинно = «р». р. Def.1

Вторая точка здесь берет всё предыдущее в скобки, первая означает ло-
гическое произведение, т. е. одинаковую истинность выражений, стоя-
щих непосредственно слева и справа от нее; в кавычки взят факт выска-
зывания, без кавычек оставлен факт действительности. Вся дефиниция
кажется повторением известной формулы «истина есть соответствие
понимания и реальности», Veritas est adaequatio intellectus et rei.
Возьмем произвольную линию:

Выскажем результат ее измерения: «В линии п мм». В самой линии по-
мимо нашего высказывания тоже п мм? высказывание адекватно обсто-
ятельствам дела? Нетрудно видеть, что истина высказывания опирается
на пирамиду условностей, начиная с принятой системы мер. Условно мы
видим в линии евклидовскую прямую; не проверяя, есть ли в ней кри-
визна, мы принимаем ее за кратчайшее расстояние между двумя точка-
ми; мы давно условились, что точек в пространстве больше чем одна;
условившись, что расстояние между точками вообще поддается измере-
нию, мы приняли практику усреднения, скажем, до миллиметра, а ина-
че никогда не перестали бы измерять линию (с чем сталкиваются сверх-
точные эксперименты математической физики). Замер и отчет о нем де-
лаются в рамках конвенций, начиная вообще с допустимости замеров.
Мы условились считать внутри нашей системы измерение с точностью
до миллиметра соответствием. В системе астрономии миллиметровая
точность показалась бы сумасшествием, у исследователей микромира —
издевательством.

За истиной как соответствием очевидно стоит система конвенций.
Только она или что-то еще? До измерения мы дали (позволили) линии
иметь ту длину, которую она имеет \ Мы не подгоняли ее длину к линей-
ке. Конвенциональное усреднение результатов замера — свидетельство
того, что мы сначала разрешили линии быть такой, какая она есть. Ана-
логично при именовании: Сократу дано условное имя, но Сократ, рас-
сматриваемый под этим именем, не условен. Практика подгонки имено-
ванного под его имя существует, но конвенцией не становится. Оборот
речи собственное имя имеет тот смысл, что мы даем именуемому быть
именно самим собой в том же смысле, в каком до измерения видели ли-
нию именно в ее, а не какой-либо другой длине.

Тот факт, что Сократ имя человека, если он отзывается на него, исти-
на. Основание ее конечно условность, но ей предшествовало безуслов-
ное принятие именно этого человека при даче ему имени. Мы услов-
ливаемся об имени, но не условливаемся о допущении человеку быть
именно тем, что он есть. В упражнении с пятном на разграфленном ли-
сте, которое мы перерисовываем, заполняя поочередно клетки графи-
ка черным или белым, мы, конечно, условились, что называть белым и
что черным; перед этим мы однако дали тому и другому цвету быть са-
мими собой.

Если бы мы давали вещам быть собой условно, да и нет о них ста-
ли бы бессмысленны. Мы условливаемся, какой мерой пользоваться при
измерении и на какой доле метра ее округлить, чтобы не уйти в беско-
нечность, но условливаться было бы не о чем и проблемы округления не
существовало, не оставь мы линии ее длину. Результат любого измере-
ния, фалангой указательного пальца, шириной большого, сантиметром
или точным прибором в нанометрах, будет верным внутри избранной
системы и одновременно условным в свете собственной длины линии.
Таким же образом дача имени есть измерение именуемого существа в
системе, о которой мы условились, но возможность условиться и дать
имя обеспечена тем, что мы даем имя безусловному. О необходимости
иметь дело именно с ним мы, как сказано, не условливаемся, она сама
собой разумеется, пусть не всегда практикуется. Увидеть линию без си-
стемных представлений прямой, точки, кратчайшего расстояния, изме-
рения непросто, но независимо от того, поднялись ли мы до умения ви-
деть собственно вещи, их безусловность предполагается сама собой и
обеспечивает всю практику наших конвенций. Внутри них работает са-
мообеспечивающая логика тожества.

С записей

Логика должна обеспечивать (предусматривать, обусловливать) сама се-
бя [...] Логика должна уметь позаботиться о самой себе [...] Мы, по-ви-
димому, в известном смысле не можем ошибиться в логике. Это отчасти
уже выражено в словах: логика безусловно обеспечивает сама себя. Это не-
обычайно глубокое и важное познание

от 22 августа и 2 сентября начинается первая из трех сохранившихся
тетрадок военных дневников Витгенштейна1. Логика настолько уме-

1 WA 1,89. На другой стороне разворота тетрадки велись шифрованные записи, см.
Приложение с. 519 сл.

4-269

49

ет позаботится о самой себе, что оставляет нам право говорить
всё.

Еще раз: потому что логика должна обеспечивать сама себя. Возможный
знак с необходимостью сразу же и обозначает. Всё, что вообще возможно,
тут же и легитимно (позволено).
1

Произвольность, с какой даются имена, распространяется на высказы-
вания. Скажем бессмысленную фразу «Сократ есть Платон». Можно ли
условиться слышать имя «Сократ» так, чтобы бессмысленность исчезла?
Это нетрудно; фраза может оказаться даже более осмысленной чем лю-
бое другое краткое сообщение об известном персонаже древней исто-
рии. А «Сократ идентичен» (Трактат 5.473)? Не надо напрягать ум: фра-
за бессмысленна хуже предыдущей, где по крайней мере было сказано,
чему идентичен Сократ. Потому ли она не имеет смысла, что с ней са-
мой что-то не в порядке? Как символ, т. е., в исходном смысле нехватки,
бессмысленная фраза полноценна. Слабым усилием ума, принятием не-
большой конвенции — считать идентичность саму по себе, а не иден-
тичность чему-то, свойством, — мы придадим фразе смысл, причем бо-
гатый.

До следующей записи на правой стороне дневника есть несколько
шифрованных2. 3.9.1914 на нешифрованной правой полосе дневника
сделана длинная запись.

Как это вяжется с задачей философии, что логика по необходимости обе-
спечивает сама себя? Если мы например спрашиваем: субъект-предикат-
ной ли формы такой-то и такой-то факт, то мы ведь обязаны все-таки
знать, что мы понимаем под «субъект-предикатной формой». Мы должны
знать, существует
пи вообще такая форма. Как мы можем это знать? «Из
знаков!» Но как? У нас ведь нет никаких
знаков этой формы.

4 СУБЪЕКТ-ПРЕДИКАТНАЯ ФОРМА

Схема подлежащее-сказуемое принадлежит к конвенциям европейских
языков, в других ее может не быть. На каком основании субъект-преди-
катная форма прилагается к означаемым? Спросим иначе: в какой класс,
разряд, тип вещей включается линия, которой допущено быть такой
длины, какой она есть, или, проще, допущено быть? всякой условной

  1. WA 1,89.

  2. См. в Приложении с. 519 записи от 25.8.1914.

мере линии предшествует ее тожество самой себе? Нет. Часто применя-
емый оборот речи «вещь, тожественная самой себе», не имеет смысла.
Разрешение линии иметь длину, которую она имеет, еще не предполага-
ет ее тожество самой себе: мы ручаемся тут не больше чем за безуслов-
ное принятие нами линии; о ее тожестве или нетожестве себе знает раз-
ве что она сама. Тожество исчезает при попытках его фиксировать.

Поскольку группирование предполагает ту или иную тожественность
объединяемого, а тожество фиксируется лишь условно, вопрос о суще-
ствовании субъект-предикатной формы решен: она, подобно классу, ти-
пу, множеству, имеет место условно. Допустить существование клас-
сов вне конвенции значит пожертвовать серьезным отношением к то-
жеству, не видеть в нем проблему, остановиться на его дефиниции в той
или иной системе. Так называемое тожество линии самой себе держит-
ся в конечном счете на нашем разрешении ей иметь свою длину; это мы
делаем вне конвенций. От одной системы мы слышим, что длина линии
п вершков, от другой — что ее длина т нанометров; но в наше принятие
линии входит знание, что линия не сводится к системной мере. Давая
линии иметь свою длину, мы одни, против всех систем, отвечаем теперь
за нее. Будет облегчением, если данные нашей проверки совпадут с тем,
что предлагают системы измерения. Сложности возникнут при измере-
нии в нанометрах, но пока воздержимся от их разбора. Заметим роль мы
как гаранта собственной длины линии.

Одним из слушателей была развернута эротическая мифология субъ-
ект-предикатной формы в порядке переноса синэргийной мифологии в
логику: существуют якобы некие места, обладающие притягивающим
свойством, это субъекты, и есть величины, поддающиеся этой аттрак-
ции, предикаты. Образность здесь может быть и другая, например не ат-
тракции, а репелленции. За всякой мифологией скрывается представле-
ние, или воображение, что где-то — в бытии, во вселенной, в хронотопе,
в речемыследеятельности — существует заготовленное первоотноше-
ние характерного вида и свойства, в которое как в лузу падают наблюда-
емые предметы. Мифология этого и всякого другого рода вовсе не бы-
ла вытеснена логической мыслью раз и навсегда когда-то в античности;
миф приходится каждый раз отделять от философии снова и снова на
каждом шагу.

«Die Rose ist schwarz», «роза есть черная». Роза и черное соедине-
ны субъект-предикатным отношением через связку ist, есть. Имела бы
фраза смысл, если бы розы были только черные, как одуванчики толь-

ко желтые? Она работает лишь в паре со своим отрицанием. По прави-
лу дЬ-нотации понять «роза есть черная» значит понять и «роза есть не
черная», но смысл глагола есть здесь уже перешел от грамматической
связки к существованию. (Запомним эти скачки глагола есть.) Таким
образом, при первом же испытании на прочность субъект-предикатная
форма расплывается. Глагол есть в смысле квантора экзистенции мож-
но с натяжкой назвать предикатом, но так поступать не рекомендует-
ся. Субъект-предикатная форма, возможно, сохраняет отчетливое су-
ществование в нашей голове, но факты живого языка вывертываются
из нее.

В соответствии с выписанной выше дефиницией истины

«р» истинно = «р». р. Def.

найдем факт р, обеспечивающий истинность фразы «р». Истину факта,
делающего фразу истинной, всего лучше описать как констатацию: «Ро-
за и есть черная». Значение глагола есть еще раз скачет, теперь оно где-
то в промежутке между связкой и квантором существования. Устойчи-
вой формы, которая была бы собственно субъект-объектной, в нашем
языке не оказывается. Эта форма с самого начала располагалась в обла-
сти формальной логики. В языке ее искать не надо, она ens rationis.

Глагол во фразе «Сократ есть смертный» школьным сознанием вос-
принимается как связка. Эта фраза, как и разобранная выше «Роза есть
черная», имеет для В. смысл только рядом с «Сократ не есть смерт-
ный = Сократ есть бессмертный». Мы должны уметь понимать, что зна-
чит второе, чтобы понимать первое. Семантика есть сползает снова в
сторону квантора существования: есть такой Сократ, что он смертный.
На месте предиката, высказываемого о субъекте, оказывается утверж-
дение, верификацией которого будет наблюдение бесспорной смерти
Сократа — дело естествознания, не логики. Правда, в специальном про-
фессиональном контексте фраза «роза черная» не станет бессмыслен-
ной, если другого цвета роз не бывает, как термин «человек разумный»
не ошибочен, хотя иначе устроенный человек не наблюдается. Однако
переход от естественного языка к терминосистеме, позволяя примене-
ние специальных синтаксических схем, не доказывает их существова-
ния вне конвенций.

Так что мы можем себя спросить: существует ли субъект-предикатная
форма? существует ли форма отношения? существует ли вообще какая-

либо из форм, о которых Рассел и я всё время говорили? (Рассел сказал бы:
«Да! ведь это очевидно».
Как бы не так!)1

Вглядимся во фразу «А ist gut». Как доказать, что А субъект, gut преди-
кат? Это, казалось бы, само собой видно; одно подлежащее, другое ска-
зуемое. Но если я отвечаю за хорошую характеристику А, то имею в ви-
ду наверное какую-то определенную черту или набор черт, и чем от-
ветственнее я в своей характеристике, тем меньше мне хотелось бы
говорить бездоказательно. Что А хороший, я могу доказать или пока-
зать; чем доказать или показать, что хорошесть предикат А? Тем, что я
высказываюсь об А? Нет. Если я хочу быть предельно ответственным,
то буду настаивать, что говоримое мною об А относится именно к нему
и исключает приписывание ему обобщенных черт, пусть даже таких на
первый взгляд безобидных, как обладание предикатом. Как разрешение
линии иметь свою длину выводило ее из любых систем, так мое выска-
зывание об А выходит за рамки системных сообщений и оставляет его
иметь только свои уникальные свойства. Мой А их имеет, чем и дает вы-
сказаться о себе. Показывает ли он свойства субъекта и предиката?

Казалось бы, нет большой беды приписать высказыванию общие си-
стемные свойства. Кроме того, на первый взгляд неудобно отказаться от
таких универсальных формально-логических инструментов как субъ-
ект-предикатная форма, вещь, класс, тип. На лишение разумно пойти
только в случае, если эти рассудочные сущности (entia rationis) заслоня-
ют что-то существенное. Что?

На субъект-предикатной форме держится дефиниция. Нередко го-
ворят, что философия началась вместе с дефиницией. Современные
словари понятий строятся в основном по принципу дефиниции. Де-
финиция берет род и уточняет его до вида, т. е. с самого начала вво-
дит в систему. Это как если бы к линии мы подходили уже с линейкой
в руке. Связь между субъектом и предикатом, шире, между означае-
мым и знаком предполагается с самого начала уже налаженной. Кем,
как, когда?

Неясность заключается явно в вопросе, в чем собственно состоит логиче-
ское тожество знака и означаемого! А этот вопрос есть
(опять же) перед-
ний фасад всей философской проблемы.
2

  1. WA 1,90.

  2. Ibid.

Тожество знака и означаемого? Может ли знак быть тожествен означен-
ному содержанием? Есть мечтатели, воображающие символ настоль-
ко богатым, что содержательно он не уступит означенному. Но в трез-
вой перспективе полное содержательное тожество знака и означенного
не дается. Разумнее думать, что знак все-таки не вещь. С другой сторо-
ны, частичное сходство знака и вещи тоже мало кого устраивает. Боль-
шинство не случайно пользуется жесткой двузначной, а не плавающей
(fuzzy) логикой. Практика утверждений-отрицаний, в том числе субъ-
ект-предикатных, зависла бы, если бы знак и означенное не были связа-
ны каким-то тожеством надежного, не материального рода. Его ищет и
находит Витгенштейн.

Логическое тожество знака и означенного состоит в том, что в знаке мы
имеем право опознать не больше и не меньше чем в означенном.
1

Знак равен означенному тем, что в качестве знака он есть то самое не
в меньшей мере чем означенное есть то самое. Мы расстраиваемся, ес-
ли означенное не тоу так же, как если со знаком что-то не так. В зна-
ке и означенном тожественна их именность: именно этот знак предпо-
лагает именно это означенное. Или проще: что знак именно тот, извест-
но таким же сведением, каким мы осведомлены об означенном, что оно
именно то (что надо, что мы имели в виду). Без тожества знака и озна-
ченного вся речь зависла бы в условности. Многие подозревают, что она
и зависла. Мы знаем однако, по крайней мере интуитивно, что речь не
всегда движется по кругу.

Если бы знаки и означенное не были тожественны по своему полному ло-
гическому содержанию, то должно было бы существовать что-то более
фундаментальное чем логика.
2

Работает ли логическое тожество знака и означенного вне системы?
Да, с неменьшим успехом. Больше того, внутрисистемные отожествле-
ния, как субъект-предикатная форма и другие, заслоняют собой ло-
гическое тожество, которое вполне развертывается только вне систе-
мы. Рассмотрим это на случае, когда выход из системы поневоле обя-
зателен.

  1. WA 1,91: «Die logische Identitat von Zeichen und Bezeichnetem besteht darin, dafi man
    im Zeichen nicht mehr und nicht weniger wiedererkennen darf als im Bezeichnetem».

  2. Ibid.: «Waren Zeichen und Bezeichnetes nicht ihrem vollen logischen Inhalt nach iden-
    tisch, dann mufite es noch etwas Fundamentaleres geben als die Logik».

Что такое точка в моем поле зрения1? Перенос пятна с одного раз-
графленного листа на другой выполнит устройство с фотоэлементом.
В более общем смысле перебор всех возможностей исчисления любой
сложности сделает машина Тьюринга. Разграфить мое поле зрения то-
же мыслимо. Но что если точка окажется настолько моей (повреждение,
галлюцинация, индивидуальная особенность), что ее будет не с чем со-
поставить? Я тогда захочу ее, возможно, скрыть, или, наоборот, пойму,
что в ней моя исключительная особенность. Это не психология. Я тут
название не биопсихического индивида, а степени предельной близости
рассматриваемого. Под близко понимается касательство, задевание, за-
действование, т. е. новизна (новое всегда теперь вот). Уникальная точ-
ка в моем поле зрения касается меня. Я хочу сверить ее с чем-нибудь, но
такой никогда не было и вне моего поля зрения нигде, возможно, нет.
Отнести ее к одному из известных классов вещей путем соглашения из-
вестного рода нетрудно, но корректно ли такое обращение с ней? В слу-
чаях большой близости увиденного мною ко мне расстаться со схемами
в конечном счете придется. Единственной опорой останется и потребу-
ет себе всего внимания именность увиденного. Иначе не то будет всё,
что я о нем говорю.

5 РИСУНОК

Если философия идет не путем дефиниций через род и вид, то каким
путем? Витгенштейн разрешает не знать, что делать в таком случае.

Если логика позволяет завершить себя без ответа на определенные вопро-
сы, то она
должна быть завершена без них.2

Мы получаем на руки одновременно завершенную логику, и открытый
вопрос о точке в нашем поле зрения, о которой мы знаем лишь, что она
именно то самое, что она есть, и что наша речь о ней должна быть не в
меньшей мере тем самым, логически тожественным точке. Дело идет не
о содержательном сходстве.

На рисунке3 двое фехтующих. Дерутся ли между собой А и В в дей-
ствительности? Возможно, нет.

1 Ibid.

2 Ibid.: «Wenn sich die Logik ohne die Beantwortung gewisser Fragen abschliefien lafit,
dann mu.fi sie ohne sie abgeschlossen werden».

3 WAi,95.

Я нарисовал то, что могло быть, чего я хочу или чего боюсь, что мне по-
мерещилось.

Рисунок может изображать отношения, которые не имеют места!!! Как это
возможно?
1

Если рисунок правдиво срисовывает действительность (между А и В на
деле дуэль), он всё равно не совпадает с ней, потому что без изменения
может означать и свою противоположность. С другой стороны, если ри-
сунок не срисовывает действительность, но выражает мое желание, то
он не ложь или не ложь в смысле чего-то плохого. Нам ничто не мешает
сказать хорошо, если р, даже если мы не знаем, истина р или ложь.

Мы совершенно очевидно можем сказать, что положение вещей р хорошо,
не зная, истинно «р» или ложно.
2

Похожесть или непохожесть того, что я рисую своей фразой, на то, что
наблюдается, как бы не идет в расчет, не относится к делу.

Как понимать тогда тезис «логику интересует только действитель-
ность» 3? Фраза есть рисунок не в смысле срисовывания. С тем, что она
показывает как раз то, что в ней не наблюдается, мы уже встречались4.
Фраза есть такой рисунок, который пробно набрасывает мир, заботясь
о своей действительности, а не о том, похоже или непохоже она рису-
ет. Мое желание (нежелание, опасение, предчувствие) тоже действи-
тельность. Витгенштейн обходит модальную логику не оттого, что за-
был или руки не дошли, а по необходимости, вызванной исключитель-
ным вниманием к действительности. Из модального всех оттенков взят
срез действенного.

Речь (язык) делится на две стороны (не две области), в одном аспекте
не предполагает, в другом предполагает проверку на истину-ложь. Из-
менение аспекта не заявлено в самом знаке, в лучшем случае оно опре-
деляется контекстом. Слово kilo имеет общеизвестное техническое зна-

  1. WA 1, 95: «Ein Bild kann Beziehungen darstellen, die es nicht gibt!!! Wie ist dies
    moglich?»

  2. WA l, 93: «Wir konnen ganz offenbar sagen, der Sachverhalt p sei gut, ohne zu wissen ob
    „p" wahr oder falsch 1st».

  1. WA 1,97: «Nur die Wirklichkeit interessiert die Logik».

  2. См. выше с. 42 слл. о показывании и говорении.

чение, а в каком-то коде военного телеграфа значит «у меня всё в поряд-
ке» и тогда соответствует или не соответствует действительности \ Если
рисунок двух фехтующих выражает мое пожелание, он не нуждается в
проверке на истину-ложь, которая потребуется, если он донесение.

Когда на нашем рисунке А и В фехтуют, а в действительности они за-
няты другим, рисунок ложь? Мы подбираемся тут к существу истины2.
Они не дерутся, но достойно было бы им драться; своим рисунком я даю
им шанс это понять. «Завтра утром будет сражение.» Это высказыва-
ние окажется истиной или ложью, если оно разведывательное донесе-
ние. Как предсказание оно окажется ложью еще в другом смысле. Если
это слова полководца, чьи планы сорвались, оценки на истину-ложь во-
обще не будет. Переплетение оценок на истину-ложь и на хорошо-плохо
кажется нетехничным. Здесь уместно небольшое упражнение. Сделаем
в стиле объективного датчика высказывание «р», тогда как имеет место
~р; высказывание явно ложно. Теперь не будем представлять себе ав-
тором высказывания беспристрастный датчик и услышим, так сказать,
не рафинированное высказывание «р». Заметим, что мы уже не готовы
в той же мере к однозначному суждению на истина-ложь, задумываем-
ся еще о чем-то, примерно в роде того, для чего говорится «р». И еще од-
но упражнение. Попробуйте при чтении текста по формальной логике
проследить за собой, полностью ли мы очищаем истину и ложь от нрав-
ственной оценки. Даже там, где они заменены на i и о, это оказывается
трудно.

Рисунок дуэли может быть иронией, и тогда под видом «да» говорит
«нет», оставаясь тем же (всякое утверждение несет с собой отрицание,
формально выраженное дЬ-нотацией, неформально иронией). Если ри-
сунок дуэли всего лишь может быть перенесен на что-то другое, то он
уже и перенесен; мы увидели в нем новую связь. Она сложилась где-то,
не отразившись на нем. Есть ли фразы, которые нельзя повернуть? Они
однозначно фиксировали бы положение вещей, но о них нельзя было бы
сказать, истина они или ложь, хотим ли мы того, что в них сказано, или
нет. Без расхождения между тем, что есть, и тем, чего мы хотим, выска-
зываниям незачем было бы быть истинными или ложными. Рассмотрим
предельный случай: мы хотим, чтобы всё было так, как оно есть; в этом

1 WA 1,96.

2 WA 1, 95: «Daraus mufi sich (wenn ich nicht blind ware) sofort das Wesen der Wahr-
heit ergeben».

случае, казалось бы, простое существование обеспечивает себе свою ис-
тинность. Но нет: истинность существующего, если ее нельзя отрицать,
оказывается без своей противоположности неполной. Только элемен-
тарное предложение (Elementarsatz, стихийная фраза) не имеет себе та-
кого отрицания, которое оказалось бы истинным1. Она не требует по-
нимания того, что было бы, если бы она была ложью. Здесь приоткрыва-
ется неожиданный смысл отрицания: сама его возможность показывает,
что мы находимся в области комплексов, и потеряет под собой опору,
когда мы выйдем к простым.

Высказывание есть рисунок, или набросок, в котором мы, пробуя
мир, составляем вещи, стремясь вовсе не обязательно к тому, чтобы они
составились как в действительности2. Что мы пробуем? Чтобы получи-
лось;
чтобы было лучше. Сами ли мы при этом удваиваем действитель-
ность? Нет. Не мы создали помимо действительности другой второй
символический мир, а с самого начала всегда уже имели дело с двумя.

Описание мира через фразы возможно только потому, что означаемое не
есть свой собственный знак!
3

Действительность исходно отмечена лишением. Сама по себе она ничего
не значит. Чтобы сделать ее значащей, нужны существа, составляющие
ее рисунки. Как существа, имеющие такое свойство, мы принадлежим
действительности. Тожество логического рисунка и действительности
развертывается на фоне ее исходного раздвоения. Речь не добавление,
пристроенное к вещам задним числом. Действительность сама исклю-
чила свой знак. За нее отвечаем мы. Без тожества знака и означаемого
эта задача невыполнима. Полным будет никогда не содержательное, а
только логическое тожество. Рисунок никогда не станет тем же, что дей-
ствительность. Он однако может оказаться тем самым.

Что мы делаем, когда рисунок не удается? Мы тогда обычно просто
множим число знаков, срисовывая положение дел еще и еще раз. Зна-
ки при этом подпитываются означаемым. Рисунок с самого начала на-
целен на то, чтобы он получился; в нем поэтому важно сразу уловить

1 WA 1, ioi: «Представляется всё же, что простое существование форм, содержа-
щихся в „(Зх,ф) .фх", само по себе не может обусловить истину или ложь этой фразы! Та-
ким образом, не представляется немыслимым, чтобы, напр., отрицание какой бы то ни
было элементарной фразы было истинным.»

  1. Ibid.

  2. WA i, 103.

суть дела. Удача рисунка на любой ступени усложнения речи (языка)
возвращает к простоте образа в смысле целого. Целое остается веду-
щим в нашем рисунке и не привязано к числу его деталей. Сложность
неудачного рисунка воспринимается как грязь. Рисунок чего-то крайне
сложного тоже должен иметь ведущей чертой схваченную простоту це-
лого. Так же и рисунок всего. Рисунок целого мира не обязательно будет
иметь много частей, потому что целое не сумма частей. Не будет ли тог-
да рисунок целого состоять из простейшего жеста? Похоже что имен-
но так.

Можно было бы сказать также, что наша трудность сводится к тому, что
совершенно всеобщая фраза представляется не составной.
1

6 ВНУТРЕННИЕ ОТНОШЕНИЯ

«Всеобщую фразу» в вышеприведенной цитате не нужно смешивать с
обобщенными (генерализованными) высказываниями. Статус этих по-
следних по мере становления витгенштейновской логики неуклонно
снижается. Обобщенный закон, узнаем мы, не менее контингентен чем
единичное наблюдение; просто при рассмотрении а, Ь, с... обнаружи-
лось, что все они имеют единое свойство ср. Высказывание о многом или
обо всем поэтому так же материально, как об одном.

Высказываю ли я что-то об одной определенной вещи или обо всех вещах,
какие существуют, высказывание одинаково материально.

«Все вещи» — это, так сказать, описательное выражение вместо «а и
b и с».2

Приравнивание общего закона с единичным наблюдением-описанием
готовит почву для встречи с таким предельным всеобщим, как целый
мир и вышеупомянутая отвечающая ему единая всеобщая фраза, или,
что то же, логическая форма фразы. С ее появлением генерализации те-
ряют свой вес. Как если бы стало ненужно служить правителям и пра-
вилам, кроме одного, невидимого.

Выравнивание поля обзора, дающее выйти непосредственно к цело-
му, имеет следствием проблему определения. Из-за того, что нет разря-
дов вещей, вещи теряют статус частей чего бы то ни было. Стоящее пе-

  1. WA 1,107.

  2. WA 1, юб.

редо мной дерево у Шопенгауэра1 в существенном смысле неотличи-
мо от мира. Имея это в виду, вспомним о свойстве наших знаков иметь
разное, предельно сужающееся и бесконечно расширяющееся значе-
ние. Возможен язык, состоящий из одного универсально применяемо-
го слова (Бахтин). Не в этой ли расплывчатости сходство между миром
и языком?

Что если наши знаки так же неопределенны как мир, который они отра-
жают?
2

Считается, что конвенция и контекст определяют значение слова. Вы-
бор контекста и языковой игры зависит однако в каждый момент от го-
ворящего (думающего). Часто, но не всегда, имеет место подтверждаю-
щий выбор, т. е. согласие продолжать начатую игру. Как подтверждение,
так и смена игры происходят обычно с изменением не знаков, а их от-
ношения к вещам. Те же самые знаки внутренне утверждаются в своем
прежнем применении или начинают функционировать иначе. В конеч-
ном счете (при)знаков того, как мы применяем знаки, нет. Захотев пока-
зать свой способ употребления знаков, мы применим способ показа, ко-
торый показать в свою очередь не сможем. Внутри наблюдаемых знаков
действуют таким образом другие, невидимые.

Чтобы узнать знак в знаке, надо смотреть на его применение.3

Поучительное упражнение — попробовать обозначить какой-либо вну-
тренний знак внешним. Красный светофор (наш пример) не означает,
что надо сразу остановиться; так его понимают водители-шимпанзе и
делают ошибку, мгновенно останавливаясь посреди дороги. Он не озна-
чает, что нельзя тронуться на перекрестке: если до сплошной попереч-
ной черты остается какое-то расстояние, тронуться и пересечь эту черту
уже на скорости можно. Зеленый светофор не означает, что можно тро-
гаться: надо убедиться, что на перекрестке нет живого регулировщика
и что поперечное движение прекратилось. Хотя эти подробности запи-
саны в «Правилах движения», они мало помогают водителям, особенно

  1. О необходимости не забывать в нашей связи о шопенгауэровском наследии на-
    поминают: Mario Micheletti, Lo schopenhauerismo di Wittgenstein. Bologna: Zanichelli 1967;
    E. M. Lange, Wittgenstein und Schopenhauer. Logisch-philosophische Abhandlung und Kritik
    des Solipsismus. Cuxhaven: Junghans 1989.

  2. WA 1,106.

  3. Ibid.

начинающим. Попытки переписать «Правила» иначе и подробнее пред-
принимаются снова и снова, но окончательно эксплицировать их не уда-
ется. Составители пользуются всё более строгими приемами обращения
с понятиями, но описания этих приемов не дают: для этого понадоби-
лись бы приемы еще большей сложности. Пытаясь эксплицировать при-
менение знака, мы скоро видим невыполнимость этой задачи.

Перед нами трудное место военных дневников, что видно из ошибок
русского перевода. Перед тем как продолжить разбор, посмотрим на ле-
вую шифрованную сторону тетради.

Я на пути к какому-то большому открытию. Но доберусь ли я до него?!
Чувственности больше нем прежде. Сегодня снова о... На дворе ледяной ве-
тер, почти буря. Лежу на соломе на земле и пишу и читаю на деревянном
сундучке (цена 2,50 крон).
1

Нешифрованная запись 19.9.1914:

Такая фраза как «этот стул коричневый» говорит, похоже, что-то неверо-
ятно сложное, потому что захоти мы выговорить ее так, чтобы никто не
мог ничего возразить против ее многозначности, ей пришлось бы быть
бесконечно длинной.
2

Привыкнем к этой неуловимости знака в знаке. Сама по себе фраза не-
определенна в том же смысле и в той же мере, как мировая среда. За-
метивший это в отношении ствола близстоящего дерева персонаж «Го-
ловокружения» Сартра потерял ориентацию. Определенность миру,
определенность фразе придает их применение. Грильпарцер сказал о
философии Гегеля:

Was mir in deinem System am besten gefallt,
Es ist so unverstandlich wie die Welt,
3

потому что не знал ей применения, а в самой речи способ ее примене-
ния быть выражен не может.

На фразу и на мир нельзя опереться без базы внутреннего. Ни во
внешнем знаке, ни в действительности оно не отражено, не обрисова-
но, не представлено и в принципе представлено быть не может. А ведь
вроде бы говорилось, что между знаком и означаемым есть тожество?

  1. См. Приложение с. 520.

  2. WA 1,92.

3 «Что мне в твоей системе всего больше нравится, она так же непонятна,
как мир.»

Если фраза и мир расплываются в аналогичной неопределенности, в
чем тожество? Оно в который раз исчезает. Русский переводчик в этом
месте смущен, не верит глазам и какое-то пусть слабое тожество зна-
ка и означаемого сохраняет1. Такая половинчатость противна витген-
штейновскому подходу. Надо мужественно принять очередное усколь-
зание тожества. Между знаком-рисунком и означаемым его все-таки
не оказывается или, вернее, оно еще раз уходит в непроглядную глу-
бину

Похоже таким образом, что необходимо не логическое тожество знака и
означаемого, а только
одно внутреннее, логическое отношение между ни-
ми. (Наличие такового включает в известном смысле также и наличие
определенного рода основополагающего — внутреннего — тожества.)
2

Отношение, устанавливаемое каждый раз заново и каждый раз по-сво-
ему применением знака, невидимо. Оно остается логическим, т. е. име-
ет уже известную нам опору, а именно в тожестве, которое ушло теперь
из внешнего знака во внутренний. Тожество переносится на невидимое
в знаке, на «внутреннее отношение». Это последнее оказывается однако
в более фундаментальном отношении тожеством, потому что внутрен-
нему,
ничем не фиксированному, уже не на что больше опереться. Тоже-
ство встроено во внутреннее отношение как его база.

В. надеялся добраться до тожества в означаемом через логическое в
знаке и заметил, вглядываясь, что знак всегда подан по-разному спосо-
бом его применения. Оказалось, что логически тем же, что означаемое,
должны быть оба вместе, знак и способ его применения. Задача затруд-
няется не умножением моментов, за которыми надо следить (следили за
одним знаком, теперь их оказалось два, внешний и внутренний), а ин-
тересным образом: требуя новых упражнений в невидимом и отчета о
том, что принципиально не показывает себя. Ситуация красивая: чем
глубже исследование, тем больше оно имеет дело с целым.

Только не запутываться в частных вопросах, а всегда спасаться бегством

  1. Людвиг Витгенштейн, Дневники 1914-1916 с приложением Заметок по логике
    (1913) и Заметок, продиктованных Муру (1914)- Томск: Водолей 1998, с. 36: «Как кажется,
    логическое тождество между знаками и тем, что они обозначают, не является необхо-
    димым, но только неким внутренним, логическим отношением между ними». В оригина-
    ле: «Es scheint also, als ware nicht die logische Identitat von Zeichen und Bezeichnetem notig,
    sondern nur eine interne, logische Relation zwischen Beiden».

  2. WA 1,108.

туда, где есть открытый обзор всей единой большой проблемы, пусть даже
этот обзор еще неясен!
1

Связь между знаком на бумаге и положением вещей, главная проблема
логики, перемещается дразнящим образом в применение знака, с одной
стороны неуловимое, с другой — ближайшее и известнейшее, поскольку
к нему сводится всё дело нашей мысли здесь и теперь.

За частные суждения отвечает каждый сам. Одновременно во всякой
речи просвечивает общая речь о мире, вызванная им и потому не толь-
ко наша.

Представление (Darstellung) мира совершенно всеобщими фразами мож-
но было бы называть безличным представлением мира.
2

Имеются в виду не определенные фразы обобщающего характера, а срез
(уровень) всеобщего, присутствующий во всякой речи. На этом уровне
целое представляет само себя. Мир есть говоримое им через меня сло-
во. Он захватывает меня с тем, чтобы я его представил. Мои фразы поэ-
тому суть фразы-модели, которые устанавливают мир таким, как мы его
мыслим, и они же — это надо увидеть — поверх меня и без меня безлич-
но представляют мир. Оба уровня речи сливаются в перспективе: когда
мы закончим перебор всех (Gesamtheit) частных фраз, они в целом под-
робно опишут ту сцену (Spielraum), которую очерчивают с самого нача-
ла всеобщие фразы (точнее, речь на ее всеобщем уровне).

Освоимся в ситуации, в которой мы оказались. Логическая форма пе-
реместилась во «внутреннее отношение». Оно, не забудем, не поддает-
ся описанию, потому что знаки, используемые для описания, потребуют
опять же способа их применения. Внутренним отношением, или логи-
ческой формой, определяется предмет (Gegenstand), который можно по-
нимать как цель речи. Поэтому «предмет описания не находится в опи-
сании». Мир, предмет всеобщих фраз, входит в них через логическую
форму, и он же всегда остается вне этих фраз, скрываясь в том, на какой
предмет
они делаются. Об этом сказано:

Предмет, с которым имеют дело всеобщие фразы, есть собственно сам
мир, вступающий в них через логическое описание. — И поэтому мир соб-
ственно никогда в них не выступает, так же как и предмет описания не вы-
ступает в описании.
3

  1. WA 1, п2.

  2. WA 1, ю8.

  3. WA 1,109-110.

Мы видим рисунок фразы, но только применяющий его знает, на какой
предмет он это делает. В принципе невозможно вместе с применением
дать и его метод. Рисунок и метод его подачи неизбежно окажутся раз-
ными.

Применение, невидимый знак в знаке, на всех уровнях и в любой
системе логических координат исходно привязано к тожеству. Фраза
не эманация предмета, постепенности приближения к истине по мере
срисовывания действительности нет. С самого начала значение фразы
фиксируется на да и нет, то и не то. Фраза в исходном замысле окон-
чательна как истина того, что вне ее. Рассмотрим то же самое с дру-
гой стороны. Рисунок (образ) на каждой своей ступени сопоставляет-
ся с тем, что срисовывалось. Сравнение невозможно, если неизвестен
критерий оценки; он целиком зависит от способа применения рисун-
ка. Надо знать, нарисована ли картинка двух дерущихся для отвода
души или для сообщения по инстанциям. Ограничений на способы
его подачи нет; его можно показывать например в перевернутом ви-
де. Аспект истины и лжи с изменением способа подачи рисунка будет
меняться.

Один и тот же рисунок будет согласоваться или не согласоваться с дей-
ствительностью смотря по тому, как мы хотим чтобы он изображал.
1

Соответствие между двумя комплексами невозможно увидеть иначе как
одновременно с тем, на какой предмет делается сравнение, т. е. одновре-
менно со способом их применения. Этот способ не просматривается ни
в знаках, ни в действительности.

Как уже говорилось, детализация рисунка не обеспечит его соот-
ветствие положению вещей; она может даже увести от истины. Как мы
узнаём о соответствии? Мы присматриваемся к рисунку и говорим: «Ну,
пожалуй сойдет». Откуда идет это внутреннее да7 Когда мы его слы-
шим, картинное сходство отходит на второй план; когда мы его не слы-
шим, мы предпочтем скорее сменить весь наш подход к рисунку, чем
продолжать его детализацию. Нацеленность на да, соответственно нет,
таким образом предшествует рисунку. Фраза привязана к действитель-
ности не столько похожестью рисунка, сколько претензией на то, что-
бы быть правдой, и остротой того риска, что вместо правды получится
ложь. Вспомним, что полюса да и нет, формирующие фразу, подсказа-

1 WA 1, ш-112.

ны не действительностью. Негатива в ней нет и не может быть, пока не
выставлен позитив в речи.

Чтобы существовало негативное положение вещей, должен быть дан об-
раз позитивного.
1

Похожесть рисунка слабо привязывает фразу к действительности по
сравнению с властью отменить ее.

Во внутреннюю структуру (внутреннее отношение) входит знание
того, как применяется внешняя. Всё сказанное о ней до сих пор может
показаться психологией; эта наука для В. однако не ближе к философии
чем химия. Применение знака не надо понимать как личный выбор, ин-
тенцию вот этой моей речи, мое ad hoc принятое решение. Внутренняя
структура диктует мою речь прежде моей интенции. Способ примене-
ния фразы нельзя сообщить в том числе и мне самому!

Как мне может быть сообщено, как изображает фраза? Или это мне вооб-
ще не может быть
сказано? А если всё так, как я могу это «знать»7.2

Фраза мне обычно понятна; я ее узнаю или она дает мне знание. Но по-
чему это знание, это сообщение подано мне всегда в форме фразы (про-
позиции), я не знаю. Объясните, что такое форма фразы. Для объясне-
ния вы естественно схватитесь за форму фразы.

Что может быть сказано, может быть сказано мне фразой, поэтому ниче-
го такого, что необходимо для понимания
всех фраз, не может быть ска-
зано.
3

Всякое сообщение или возражение будет дано способом (методом) фра-
зы. Этот способ подачи речи, фраза, и есть первое, основное, базовое
внутреннее отношение. Оно создается не моей интенцией; форма фра-
зы мне неким образом дана. Форма фразы есть та всеобщая фраза, через
которую идет названное выше безличное, т. е. не мной созданное и не
мне принадлежащее представление мира. Фразовая форма служит нам
или, вернее, диктует нам форму нашей речи раньше нашего знания. Она
таким образом во всех смыслах внутренняя. В лингвистике полусонно
касаются этой темы, когда дают сотни определений предложения или
удивляются, что определения предложения нет. В усовершенствован-

  1. WA 1,113.

  2. WA 1,114.

  3. Ibid.

5 - 269

ной лингвистике предложение определяется как то, что отличается от
других единиц речи1. Фраза есть рисунок, созданный исходно и преж-
де всего по образу фразы. Простая фраза — универсальный неопреде-
лимый прием, внутренний в том смысле, что вовне мы видим всегда уже
вот эту фразу Образов (рисунков) в каждой фразе поэтому два: один
материальный, другой — логический (внутренний), а именно сама же
фразовая форма («простая фраза»), опережающая всякую фразу.

Так что простая фраза не образ, а скорее его праобраз (Urbild), который
должен выходить в ней вперед (
vorkommen)?2

Сначала и раньше всего выступает перворисунок простой фразы, соз-
данный кем? Он рисует положение вещей, не то, которое случилось, а
то, которое всегда уже есть и подлежит выяснению.

Тожество ускользнуло во внутреннее отношение, а это последнее, т. е.
способ применения знака, — во всеобщую фразовую форму, которую
разглядеть невозможно. В витгенштейновской логике все наметившие-
ся было схемы исчезают, растворяясь в простоте.

В этой работе больше чем в любой другой помогает вопросы, считающи-
еся уже решенными, рассматривать опять и опять с новых сторон как не-
решенные.
3

Так Хайдеггер говорил, что каждое утро берется за свою работу заново
как начинающий. Здесь различие между механиком и философом. Для
механика развалившаяся машина катастрофа, для философа звездный
час наступает, когда все его прежние постройки рассыпаются у него в
руках. — Но ведь человек вроде бы говорил, писал, у него уже находят
перечень специфических тезисов? — Если находят, значит человека по-
теряли. В философии ты отвечаешь только за то, что когда говорил и
писал, не конструировал, а искал. Тогда тебе, в хорошем случае, будет
интересно вспомнить, что ты когда-то говорил.

Только не заботиться о том, что ты однажды написал! Только начинать
всегда думать заново, как если бы вообще ничего не было сделано!
4

И эта тяга может всегда оборваться. Этого всегда больше всего и всю
свою жизнь боялся Витгенштейн.

  1. Ср. ниже с. Ю7 Соссюр о несуществовании общей фразовой формы.

  2. WA 1,119.

  3. Ibid.

  4. WA 1,120.

фразовая форма, перворисунок действительности, внедряется в мир
тем, что несет его истину или отрицание.

Эта тень, которую рисунок как бы набрасывает на мир: как его в точно-
сти схватить?

Здесь глубокая тайна.

Это тайна отрицания: дело обстоит не так, и однако мы можем сказать,
как оно не обстоит.1

Отрицание, негация занимает в витгенштейновской логике не меньше
места чем у Гегеля.

7 ФРАЗА

Первая редакция «Логико-философского трактата» в 1918 г. имела назва-
ние «Фраза» («Der Satz»). Оба титула говорят одно. На вопрос, постав-
ленный 18.11.1914 в военном дневнике:

Что такое — черт возьми — это «логическое место»!?

на следующий день дается ответ:

Фраза и логические координаты: это логическое место.2

Тезис вошел в «Трактат» (з-41)> где фраза без большой необходимости
уточнена до фразового знака (Satzzeichen). Различение между фразовым
знаком и фразой не обязательно и ведет к проблемам. Всеобщей фор-
мой фразы уже задано всё главное в речи; будет ли у нее содержание и
какое, зависит теперь от ее включения в ту или иную языковую игру.
С переходом от фразовой формы к содержанию происходит такое сни-
жение уровня речи, которое не разрешает называть оба момента, фор-
му и содержание, парой. Существует, строго говоря, только фразовый
знак. Его содержание вторично и создается наслоением условностей.
Много дает сравнение языка с телом. При своей непонятности тело не-
сомненно существует, что труднее сказать о телесных движениях, осо-
бенно о неловких и неуместных. Фразовая форма приходит к нам с не-
доступного нам уровня. Нам нечего применить, кроме нее, как уже го-
ворилось, и для объяснения ее самой.

В лекциях «Логика. Вопрос об истине» 1925-1926 Хайдеггер словами

  1. Ibid.

  2. Ibid.

фраза (der Satz) и речь (Reden) переводит греческий Хбуос;. Логика есть
исследование речи и как таковая одна среди всех наук имеет дело с соб-
ственно истиной как непотаенностью сущего1. Истину принято пони-
мать как свойство фраз (Satzen), их способность высказать нечто так,
как оно есть.2 Философская логика равна философии и отличается от
школьной, «которая оставила позади всю философию, т. е. всякое спра-
шивание и разыскание» и представляет собой

некий комфорт для доцентов — поскольку тут нечего делать кроме как
еще и еще пересказывать отутюженный набор пропозиций, формул, пра-
вил и дефиниций; расхождения в преподавании этой логики ограничива-
ются различиями во внешнем расположении, степени подробности, вы-
боре примеров. В «логике» этого рода логику никогда не грозит опасность
платить самим собой — необходимость, к которой приговорено всякое
философствование.
3

Кант назвал Аристотеля отцом философской логики. Заложенное им
здание завершил единственный равный ему сын Гегель. Других сыно-^
вей и племянников ждать не приходится; чтобы пойти в логике дальше,
нужна новая династия (Geschlecht). Не нам ее начать; достаточно для
переходного времени, если кто-то понимает, о чем идет речь, и работа-
ет над возвращением логики к жизни.4 Культ традиции тут ведет к недо-
разумению; научная мысль не усваивается иначе как в обращении с ве-
щами, Umgang mit den Sachen5.

Отклонение укоренившейся школьной логики вполне совместимо с высо-
кой оценкой традиции. Эта последняя имеет свое основание в исторично-
сти самого присутствия, т. е. в исходной верности присутствия самому се-
бе. Верность: приближение к тому и удержание того, что захватило экзи-
стенцию как избранное ею и отстаиваемое дело.
6

Философия начинается, когда ты поражен полной загадочностью того,

1 Martin Heidegger, Gesamtausgabe (GA), II. Abteilung: Vorlesungen 1923-1944. Band 21:
Logik. Die Frage nach der Wahrheit. Frankfurt a. M.: Klostermann 1976, S. 7.

  1. Ibid. S. 9.

  2. Ibid. S. 12.

  3. Ibid. S. 14.

5 Ibid. S. 14-15. Ср. Витгенштейн: философия не вопрос выбора между спорящими
теориями, поэтому обучение у истории ничего не дает; оно не нужно, поэтому мы при-
ступаем к предмету без всяких исторических разысканий
(Christian Chavire, L'Ironie de
l'histoire. — Magazine litteraire352, mars 1997, p. 42).

6 Martin Heidegger, GA 21, S. 7,18.

что само собой понятно здравому рассудку.1 Казавшееся понятым ока-
зывается непроясненным; к непроясненному Хайдеггер относит в иду-
щей от Аристотеля логике феномен фразы, феномен речи, положение
о противоречии. Аристотелю часто приписывают тезисы, что (i) место
истины есть фраза и что (2) истина есть согласование мысли с сущим.
Оба тезиса вместе с возведением их к Аристотелю не больше чем дур-
ной предрассудок. Виновато ущербное толкование классика. Он опре-
деляет не истину через логос (Satz), а наоборот, логос через истину, точ-
нее, через возможность быть истиной (Wahr-sein-konnen).2 «Всякая речь
(Хбуос,) что-то вообще значит [...] обнаруживает же, дает видеть не вся-
кая речь, а только та, в которой случается [Боэций: «которой присуща»3]
истинность или ложность.»4 Хайдеггер дает здесь общепринятый пере-
вод аристотелевского тезиса, потом он его уточнит. Речь как выявляю-
щее высказывание, мы видим, определяется через возможность быть
истиной или ложью. Фразе обязательно принадлежит или-или исти-
ны-лжи. Если фраза истина, она такая потому, что могла быть ложью.
Не с высказыванием появляются истина и ложь; наоборот, высказыва-
ние (Satz) есть только потому, что истина и ложь раньше уже существу-
ют. Что помещено в их альтернативу, то может стать высказыванием.
Похоже, что истина-ложь присуща всей речи. У Аристотеля говорит-
ся, правда, что «истинность и ложность имеется не во всех видах речи
(Хбуос,); так например просьба (еихл) есть речь, но ни истинная, ни лож-
ная»5. Фраза «дай мне пожалуйста ножницы» на поверхности действи-
тельно не истина и не ложь. Она однако предполагает существование
ножниц, возможность их передачи, институт взаимопомощи в нашей
культуре, понятность языка просьбы и многое другое. Просьба о нож-
ницах утверждает всё это. По Бернарду Больцано, вопрос «Каково от-
ношение диаметра круга к его окружности?» истинен, если высказыва-
ет наше желание знать то отношение, и ложен, если за ним стоит другая
цель6. Императив, оптатив, субъюнктив имеют предпосылкой индика-

1 Ibid. S. 24 (ср. Витгенштейн: «Мистическое не в том, как устроен мир, а в том, что
он есть», Трактат
6.44).

2 Ibid. S. 128-129.

3 «...enintiativa vero поп omnis (oratio), sed in qua verum et falsum inest.» Boetius,
Comm. in Arist. lib. ii, cap. 4.

  1. De interpretatione 4,17a 1-3.

  2. Ibid. 4,17a 4.

  3. B. Bolzano, Wissenschaftslehre. Bd. 1, § 22. Цит. no M. Heidegger, GA 21, S. 130.

тив; они так или иначе постулируют определенное положение вещей и
тем самым укладывают мир не хуже индикатива. Чтобы такое подправ-
ление Аристотеля не казалось странным, надо вникнуть в греческое по-
нимание истины, dXr|8£ia, как открытия, обнаружения того, что таилось
или утаивалось. Противоположное понятие v|/8u6eaGai значит подме-
нить, обмануть, подставить вместо настоящего другое, мнимое. Обма-
нывающая речь заслоняет то, о чем говорят, видимостью; она скрыва-
ет то, что хотят открыть. Чтобы перевести аристотелевскую дефиницию
речи без двусмысленности, Хайдеггер заменяет термины истина и ложь
как недостаточно определенные действием раскрытия-сокрытия сущего
и получает формулу: поскольку есть возможность открыть или, наобо-
рот, скрыть то, о чем идет дело, постольку есть речь, которая показыва-
ет или не показывает, дает увидеть или не дает увидеть, как оно обстоит.
Открытием и сокрытием речь определяется как обнаруживающе-пока-
зывающая, arcocpavTiKoc;. An6<pavai<; есть высказывание в смысле показа
исходя из самого дела, так, что в этой речи то, о чем она, становится до-
ступно. Концепция высказывания как предикации о субъекте вторична
и суживает исходный показ дела как именно его самого до «дефиниции»
«субъекта».1 Речь (логос) не создает впервые истину и ложь, а наоборот,
развертывается внутри феномена истины как открытия и сокрытия по-
ложения дел. Высказывание есть речь, могущая быть открытием пото-
му, что есть сокрытие.

Открытие в высказывании есть нескрывающее открытие, т. е. структура
истины высказывания есть в принципе структура лжи.
2

Что открыто и скрыто речью? Прежде всего и главным образом соб-
ственно бытие (то 6v), о котором всегда идет дело. Хайдеггер заново пе-
реводит Аристотеля:

Показ речью сущего (то ov) как не-сущего или не-сущего как бытия (elvai)
есть сокрытие, показ сущего как бытия и не-сущего как небытия есть от-
крытие.
3

1 «Субъект: то, о чем дается определение [...) Высказывание в этом смысле стоит в
сущностном отношении к высказыванию в исходном смысле, т. е. определение есть всег-
да показ чего-то и возможно лишь как таковое [...] Высказывание как «предикация»
[...] в сравнении с высказыванием в исходном смысле суживает» (М.
Heidegger, GA 21,

s. 133-134).

  1. Ibid. S. 135. Ср. ab-нотация у Витгенгштейна выше с. 34.

  2. Ibid. S. 163.

Дело идет всегда в первую очередь и исключительно о том, как быть в
мире. Присутствие (Dasein) исходно открыто открываемому миру. Де-
лом этого двойного открытия, которое может закрыться, занята речь.

Вернемся к Витгенштейну. У него хайдеггеровскому открытию и
скрыванию мира соответствует его увеличение и уменьшение. Большой
и малый мир — дело счастья и несчастья, должной и недолжной жизни.
Истина стоит на возможности увеличения мира. Истина и красота от-
дельны от добра и друг от друга, пока не открыты. Сближение этих трех
не дешево дается. Чем дольше они сохранят свою особность, тем вернее
будет их единство. До него далеко. Ложь тесно движется за истиной как
по проложенной дороге. Мы говорим о реальности так, как если бы уме-
ли отличать ее от нашей речи. На деле всё, что наша речь (мысль) не рас-
крыла, закрывает непроглядной тенью она же сама. Представить что-то
вне представимого, помыслить что-то вне мыслимого мы не можем.

Реальность, отвечающая смыслу фразы, не может ведь быть ничем дру-
гим кроме ее (фразы) составными частями, так как
ничего другого мы не
знаем.1

Было бы лучше, если бы мы не затеняли таким образом реальность, не
заменяли ее нашим рисунком? Имеет ли вопрос смысл, если иначе мы
не умеем? Мы относимся к действительности — принадлежим к ней и
вступаем с ней в отношение, относимся к действительности способом
вступления в отношение к ней — раньше чем узнаем себя. Фраза (речь,
Satz, Хбуос;) несет на себе это отношение. В чем существо фразы? Это во-
прос вопросов — весь вопрос.

Дуализм, позитивные и негативные факты, не дает мне покоя. Дуализма
ведь не должно быть (
einen Dualismus kann es ja nicht geben). Но как от не-
го уйти?

Всё это само собой разрешилось бы через понимание существа
фразы!
2

Речь своим фактом опускает действительность в тень, собственно бес-
конечную. Потому что, допустим, нам удалось довести наше представ-
ление до такого соответствия действительности, когда о вещи сделаны
все позитивные высказывания. Но ведь остается сделать еще негатив-

1 «Die Realitat, die dem Sinne des Satzes entspricht, kann doch nichts Anderes sein, als
seine Bestandteile, da wir doch
alles Andere nicht wissen» (Дневник 20.11.1914, WA 1,120).

2 Дн. 25.11.1914, WA 1,122.

ные1. Хайдеггеровский пример из того же лекционного курса по логике
(мысль обоих движется тут параллельно): о черной доске, пожалуй, бес-
смысленно сказать, что она не честолюбивая, но не бессмысленно — что
она не серая, потому что ее черный цвет мог быть сероватым. Непохоже,
чтобы отрицаниям, которые нельзя ведь отбросить, если мы стремимся
к полной характеристике, где-то был предел.

Описанию через утверждения-отрицания не видно конца. Здесь про-
ясняется необходимость теории рисунка. Возьмем простой рисунок
aRb. Если окажется, что он не отвечают положению вещей, его придет-
ся взять в рамку отрицания, ~aRb. Что при этом отрицается? разве ри-
сунок? Его отрицать нельзя. Он может пригодиться завтра, когда обсто-
ятельства изменятся. Если в прозрачном кубе Некера вперед выдвину-
лась не плоскость аааа, перерисовывать его не надо. Никогда не бывает
нужно отрицать рисунок. Более удачным рисунком старый не отрица-
ется. Отрицается фраза, т. е. факт. Но ведь, мы слышали, по теории В.
фраза есть вроде бы рисунок? или она все-таки что-то другое? тогда чем
она отличается от рисунка? Тем внутренним «да, сойдет», в котором мы
согласились считать рисунок соответствующим действительности? Да,
именно так.

Во фразе два: рисунок, который отрицать бессмысленно, и внутрен-
нее согласие отнести рисунок к действительности, которое не только
можно отрицать, но которое — скажем, забегая немного вперед, — в са-
мом акте своего утверждения было утверждено через преодоление от-
рицания, т. е. не просто слитно с отрицанием, но возникло в отрицании
отрицания.
Рисунок, примитивный или сложный, бессмысленно отри-
цать уже потому что он мимесис и тем самым продолжение действи-
тельности. Рисунок может служить фразой, но для этого к нему должно
что-то прибавиться, а именно отнесение его вот к этому предмету. Че-
рез это соотнесение рисунок становится представителем положения ве-
щей. И сразу я оказываюсь в состоянии сказать, что нет, он не предста-
витель! На грубый взгляд я отрицаю рисунок; на деле — только отнесе-
ние рисунка к действительности, которое, возможно, сам же сначала и
допустил!2

1 Дн. 26.11.1914, WA 1,122-123.

2 Ibid.: «Можно ли тогда отрицать рисунок? Нет. И здесь заключается различие меж-
ду рисунком и фразой. Рисунок может служить в качестве фразы. Но тогда в него при-
входит нечто такое, благодаря чему он начинает теперь что-то
говорить. Короче: я могу
отрицать только, что рисунок подходит, но сам
рисунок я отрицать не могу.»

Теория фразы-рисунка отменяется? рисунок пока еще не фраза? Не
фраза. Но фраза не будет отличаться от рисунка! Всегда будет казаться,
что отрицается сам рисунок; всегда будет трудно увидеть, что отрица-
ется только некая операция, произведенная над рисунком в невидимом
внутри. Это, что всего труднее увидеть, всего важнее увидеть. «Нет, не
так», говорит противник моего рисунка и предлагает взамен свой. Я ви-
жу, и все видят, что отличие его рисунка от моего не идет так далеко,
чтобы полностью отменить мой; в моем тоже что-то схвачено, чего не
уловил противник. Я спорю с ним. Что он отрицает не мой рисунок, а
свое видение того, как мой рисунок соотносится с действительностью,
не замечаем ни он, ни я.

Здесь то отличие между речью, которая бывает, и речью, которая не
бывает истиной и ложью, которое заметил Аристотель. Граница прохо-
дит конечно не между индикативом и другими наклонениями. У Ари-
стотеля ничего подобного и нет. Он называет области, где речь не ис-
тина и не ложь: риторика, поэзия. Фраза в индикативе там с немень-
шим успехом может быть оставлена в статусе рисунка без соотнесения
с «предметами» и значит без шанса быть истиной и ложью. Пока Джор-
джоне пишет свою «Венеру», он ничего в своем образе не сопоставил
ни с каким наблюдаемым предметом и никакой факт не установил. Чем
удачнее я рисую, тем больше рисунок пригоден для соотнесения с дей-
ствительностью; в моем рисунке однако не видно, произвел я сам, ри-
совальщик, операцию этого соотнесения. Мне ничто не мешает вообще
воздержаться от нее.

Повторим пройденное. Читая хайдеггеровское изложение Аристо-
теля, мы заметили с помощью Больцано, что в непрямых наклонениях
предполагается индикатив и они поэтому тоже оказываются утвержда-
ющей-отрицающей речью. Ясно, что и наоборот, индикатив может не
предполагать утверждения-отрицания. Переход речи к утверждению-
отрицанию происходит вообще не в речи, а когда к ней прибавляется
претензия на соответствие действительности и согласие на эту претен-
зию. В речь извне речи, без обязательного обозначения в речи, вводит-
ся некое да и вместе с ним нет. Речь говорит на да-нет, так-не так.
Согласие считать рисунок правдой действительности достигается с пре-
одолением сопротивления интуиции, которая не устает подсказывать,
что определенные вещи нельзя выразить и о них надо молчать. Преодо-
ленное сопротивление возвращается как сжатая пружина в том, что от-
рицание всегда идет бок о бок с утверждением и готово сразу же под-

чистить, уточнить, исправить утверждение, отменяя все те да, сойдет,
пусть,
которые создали из рисунка фразу. Негация льнет вплотную к
фразовому да. Отрицание так тесно придвинуто к утверждению, что
сливается с ним.

Моя ab-функция не застывает перед элементарным предложением, она
пронизывает его.
1

Способ записи ab-функции

ьР

вводил в заблуждение. Оба полюса пропозиции надо видеть во-первых
внутри нее самой, а во-вторых сливающимися друг с другом.
Краткие дневниковые записи i и 2 декабря 1914:

Фраза как бы говорит: этот рисунок этим образом изобразить положение
вещей не может (или какое-то может).

Дело сводится как раз к тому, чтобы установить, что отличает фразу от
простого рисунка.
2

Шифрованные записи этих дней на левой странице дневника длиннее:

Вот уже и декабрь! И всё еще никакой речи о мире. Сегодня ночью сильный

гром орудий; был слышен свист снарядов. Вчера вечером вниз по Висле

спустился какой-то корабль, и каждый день на нем дежурит новая коман-
да, напр. завтра
мы! Как мне там придется?! С этими товарищами и с

этим начальством! После полудня пошел искать пиротехника Влче-

ка; не нашел. Был направлен в штабной дивизион артиллерии. Пойду туда
наверное послезавтра после вахты. Очень мало работал. Храни меня дух,
что бы ни произошло! —

Сегодня в полдень идем на вахту. Слава Богу наш командир корабля идет
с нами, так что по крайней мере один приличный человек будет. Ночью
страшный грохот со стороны заводов. И сегодня около 8 утра он снова на-
чинается. Сегодня ночью нам придется спать под открытым небом. Едва
ли у меня дойдет дело до работы. Только не забывать Бога.
3

О фразе можно сказать, условиться, приказать, что она правда или вся
правда действительности, и наоборот. Это логическая рама вокруг ри-
сунка. Образуя логическое пространство, она делает рисунок фразой.

  1. Дн. 29.11.1914, WA 1,124.

  2. WA 1,124.

  3. См. Приложение с. 541.

Как только рисунок входит в логическое пространство, делаясь фразой,
он начинает двигаться по всему этому пространству; с фразой может
случиться всё, что происходит в нем; она открыта для отрицания, мо-
жет вступить в противоречие, оказаться тавтологией. Рисунок фразы,
как уже замечено, остается при этом тот же самый. Важно, что всё слу-
чающееся с фразой в логическом пространстве не оставляет в ее рисун-
ке никаких следов. Отрицание должно было бы разрушить фразу, но от-
рицание отрицания восстанавливает ее так, что становится невозможно
догадаться, чтб с ней произошло. Моменты логического пространства
не материальны.

Имя представляет предмет, рисунок изображает положение вещей.
Логические константы (отрицание, дизъюнкция, следование) ничего из
действительности не представляют и не изображают; потому невозмож-
но и сказать, что они представляют собой. Даже допустив нерешенность
вопроса, бывает ли вообще в действительности такая вещь как отрица-
ние — его там не бывает, — фразовое отрицание не будет его предста-
вителем.

Моя основная мысль та, что логические константы не представители. Что
логика факта не дает себя представить.1

Рисунок входит в логическое пространство и становится фразой не так,
что после изобразительного срисовывания деталей в положении дел
вдруг обнаруживается что-то такое, что позволяет утвердить фразу как
соответствие действительности. «Логическая константа» утверждения
появляется во фразе не как представитель логики факта.

Расположим линейку вдоль линии. Линейка, даже если она вплотную
приложена к линии, даже если она служит только для измерения этой
конкретной линии, сама о длине линии ничего не говорит. Что нужно,
чтобы она высказала что-то о длине объекта? Нужно, чтобы к ней при-
бавилось высказанное или невысказанное да, так, которое может тут
же без следа исчезнуть в нет. Так вдруг и без следа исчезает переднее
положение плоскости аааа в кубе Некера, когда на ее место выдвигает-
ся bbbb.

Логические переключения и исчезания просты и понятны. Их яс-
ность не иллюзия. Решения, каких мы ищем в логике, должны иметь
свойство внезапной прозрачности. Всё здесь происходит без материи,

1 Дн. 25.12.1914, WA 1,127-128.

без представительства, без рисунка, без движения, даже без движения
глаз: без психологии. Чтобы соотнести фразу с положением вещей, надо
сказать ей да, которое тут же перещелкивается в нет, вернее, внутри ее
да всегда есть и нет. Легкость переключения свидетельствует о том, что
действительность не ложится своей тяжестью на эти операции.

Спасительное слово, das erlosende Wort должно быть головокружи-
тельно простым, как или-или.1

Человечество всегда предчувствовало, что должна существовать область
вопросов, где ответы —
a priori — симметричны и объединены в какой-то
завершенный, закономерный образ.
2

Спасительное решение где-то совсем рядом. Логика у Витгенштейна, как
у Хайдеггера, сводится к фразе.

Вся моя задача состоит в том, чтобы прояснить существо фразы.

Это значит, дать существо всех фактов, рисунок которых есть предло-
жение.

Дать существо всего бытия.

(И здесь бытие означает не существование — тогда всё было бы бес-
смысленно.)
3

Фраза есть мера мира. Она проба действительности, иногда (как старин-
ное слово) очень глубокий зонд, иногда мелкий. На стадии рисунка она
пока еще не истина и не ложь. Допустим, она рисунок процесса, и вот
рисунок не годится, не согласуется с процессом; так бывает, даже часто
бывает так. Но если не согласуется, как его можно считать, пусть невер-
ным, рисунком того процесса? ведь он, строго говоря, не его рисунок?4
Ответ: как годный рисунок делало рисунком действительности наше да
ему, так негодный — наше нет\ Отрицая его, мы делаем его рисунком
именно той действительности, несогласование его с которой констати-
руем!

Только логические операции утверждения и отрицания — в равной
мере — делают фразу рисунком вот этой действительности. Иначе она
означает только сама себя, т. е. представляет собой тавтологию. Только
принадлежность к пространству логики привязывает фразу к бытию.

  1. Дн. 15.1.1915, WA 1,128; Дн. 20.1.1915, WA 1,129.

  2. Дн. 5.3.1915, WA 1,131.

  3. Дн. 22.1.1915, WA 1,129.

  4. Дн. 3.4.1915, WA 1,132.

Термин вводится характерным образом на примере отрицания1 и опре-
деляется так:

Операция означает операцию.2

Операция, естественно, не говорит ничего, говорит лишь ее результат; а
он зависит от ее предмета (Трактат
5.25).

В дневниковой записи 20.1.1915 — мы разбираем логику Витгенштейна
в основном по сохранившимся дневникам, которые шире чем введен-
ный в определенные рамки «Трактат», — описаны свойства такой вещи
как все, всё, всеобщность. Она больше чем понятие, так как успевает от-
метиться в каждой фразе, предшествует всякой форме и одновремен-
но ближе к содержанию фразы чем к ее форме. Это не понятие, а связь,
скрепляющее звено между понятием и отдельным (индивидуальным).
Всеобщность по существу связана с элементарной формой. Она и есть
спасительное слово?

Что эта связь, или смазка, или ключ — всё, все — успевает рано побы-
вать в каждой фразе, особенно ясно видно, когда мы хотим указать как
раз не всё, а вот это здесь и теперь, точечное. Единственно уникальное
есть не что иное как это, т. е. всё другое исключая. Всё, замечено оно или
нет, остается обязательным фоном вот этого единичного. Человеческая
индивидуальность (личность) стоит на исключении всех других. Здесь
же видно, что всё имеет ближайшим соседом или оборотной стороной
отрицание, хотя они не одно и то же и даже не одного уровня: всё не опе-
рация, тогда как отрицание первая и основная операция. Всякая опе-
рация вносит изменение в положение вещей. Изменение аспекта того, с
чем мы имеем дело, есть уже в этом смысле отрицание.

0 тавтологии еще не сказано главное. Ее основная черта та же, что
у ключа всё (не путать с квантором все, который прилагается к множе-
ству: всё говорится не о всех элементах множества, а именно обо всём).
Как это ни кажется странно, всё может существовать без всего.

Мыслимо ли, чтобы мы — напр. — видели, что все точки какой-то поверх-
ности желтые,
не видя ни одной точки этой поверхности? Похоже, что
вроде бы так.
3

  1. Дн. 23.1.1915, WA 1,130; Трактат 5-2341-

  2. Ср. главное определение операции выше с. 73.

  3. Дн. 24.5.1915, WA 1,142-143.

Ключ всё ведет к элементарной форме. Она не подлежит анализу, т. е.
изъята из бесконечности взаимных определений, в этом смысле спасена.
Точно так же тавтология — единственное выражение, которое не нуж-
дается для пояснения в другом. Тавтология есть место универсума, вы-
веденное из лабиринта перекрестных отсылок. Тавтология не требует
опоры, она обеспечивает сама себя. В чем еще бывает такая самодоста-
точность? В музыке.

Мелодия есть род тавтологии, она заключена в самой себе; она удовлетво-
ряет (
befriedigt) сама себя (4.3.1915).

В таком случае тавтологией будет природа, сытость, достаток, всякий
мир (Frieden), то, что называется счастьем? Подобно тавтологии, не
требует и не имеет себе объяснения то, что выводит из области заботы
(этому слову здесь можно придать хайдеггеровский размах). Получать
такое даром было бы конечно удивительно. Соответственно у тавтоло-
гии, которая одной стороной смыкается с музыкой, есть сторона пусто-
ты и бессмыслицы.

К существу фразы всеобщность и тавтология (всё и то самое) ближе
чем операция. Операция стоит на универсальной основе всеобщности.
Не упустим однако и постоянное соседство всеобщности и тавтологии.
Всё невозможно объяснить, представить, изобразить иначе как опять же
через всё. Окончательная самодостаточность всего та же, что у тавтоло-
гии. Всё, как и тавтология, располагается между полюсами полноты (му-
зыкальная фраза) и пустоты (формальная логика). Тавтология

не рисунок действительности постольку, поскольку она ничего не пред-
ставляет
. Она есть то, что все рисунки — взаимно противоречащие —
имеют общего.
1

Всеобщность-тавтология есть «единая, великая проблема» (6.3.1915), к
которой трудно подступиться и которая поэтому рассматривается —
как на солнце смотрят через тонированные по-разному поставленные
зеркала, большие и малые, — только через проблемы операций отрица-
ния, конъюнкции, дизъюнкции (там же, ср. Трактат 5.2341)- Всеобщность
далека и в конечном счете необъятна. В ближнем мире она известна нам
только в виде неограниченной повторяемости операций. Ни на одной
из них не лежит запрет на ее применение вторично и так далее. Поэто-

1 Дн. 6.6.1915, WA 1,148-149.

му «понятие „и так далее" в знаках „...", есть одно из самых важнейших
[...] Понятие „и так далее" эквивалентно понятию операции»1. Тема все-
общности и ее присутствия в операции будет развернута в «Философ-
ских исследованиях».2

Остановимся на различии между существом фразы и логическими
операциями над ней. Мы видели, что фразовый рисунок не задет свои-
ми применениями, не отменяется ими и не диктует их.

Я не могу прийти от существа фразы к отдельным логическим опера-
циям!!!
3

Движение руки сравним с операцией, смысл руки с существом фразы.
Движением руки можно поставить знак и отменить его, орудие орудий
этим не отменяется; и в руке нет ничего, что диктует постановку зна-
ка или его отмену. Движение делаем мы, об орудии орудий мы не знаем,
что создали и поддерживаем его какой-то серией операций; наши дви-
жения исчезают, рука нет. Фраза (рисунок) не исчезает при операциях с
ней, бесследно стираются только операции.

Уточним понятие мы: это те, кто способен на операции с рисунком
(образом), каким является фраза, но не обеспечивает существо фразы.

Что выражает себя в речи, мы через нее выразить не можем. Фраза кажет
логическую форму действительности.4

Фраза показывает форму мира без нас, а если мы этого не замечаем —
обычно не замечаем, философия напоминает, — то поверх наших го-
лов. Во фразе говорит себя такое, что мы принципиально, а не по недо-
мыслию неспособны описать. Речь часть тела, к которому мы подходим
с осторожностью. Через нас тело проходит, так сказать, без нас. То, что
само кажет себя во фразе, форму действительности, мы не можем вы-
разить потому, что она рано успела оформиться, а мы пришли позднее.
Что нам остается сделать, это только оглянуться вокруг и подручными
средствами, какие есть, а первой у нас под рукой оказывается фразовая
форма, дотянуться в меру сил до предмета5. Предмет заранее дан суще-
ством фразы через ее базовый момент всё. В наших операциях мы раз-

  1. Дн. 21.11.1916, WA 1,184-185.

  2. См. ниже с. 364 («следовать правилу»).

  3. Дн. 12.4.1915, WA 1,132.

  4. Трактат 4.121, ср. Дн. 19.4.1915, WA 1,133.

  5. Дн. 16.4.1915, WA 1,132.

вертываем то, что уже есть с самого начала. База всеобщности дает фра-
зе простоту, которая поднимает на себе фразу настолько, что о ней уже
не надо заботиться; она не нуждается в опоре, неким образом всегда уже
существуя и так. Что фраза обеспечивает сама себя и не требует заботы,
легче увидеть чем понять, каким образом это достигается \ Мы говорим
(думаем) то, о чем идет речь, прежде всего, т. е. на фоне всего. Большей
частью незаметно всё несет на себе каждую фразу. Фраза речи, музы-
кальная фраза, образ окунаются во всё и поэтому до нас, без нас полны
содержанием и формой. Чтобы так было, нам не надо заботиться; наши
заботы начинаются, когда мы хотим оказаться на высоте фразы. Фразо-
вая форма несет в потенции всё. Выход к всему не наша операция, он дан
вместе с существом фразы. Неувязкой будет наше выпадение из полно-
ты. Самообеспечение фразы кончается, когда мы начинаем считать ее
словосочетанием; о таком, конечно, приходится заботиться. Так человек
с испорченным слухом представляет себе музыкальную фразу как соче-
тание звуков, которые надо подбирать.2

Операция, прежде всего отрицание, стоит на страже всеобщности,
заботясь о ее чистоте (неиллюзорности). Охрана фразы обеспечивает-
ся тем, что любой знак, который не тавтология ей, опознается как ее от-
рицание.3 Операция отрицания, не забудем, имеет свойство исчезать,
оставляя нетронутой отрицаемую фразу. Отсюда важное следствие: все
теории, имеющие характер операций, т. е. перевертываний, перестано-
вок, установок по принципу «не так, а вот как» исчезают. Они не фра-
зы, а операции с фразами, в них не вещи сами говорят себя, а пока все-
го лишь мы говорим4.

Тезис о «естественном» исчезновении всех оперирующих теорий, т. е.
делающих выбор между так и иначе, имеет неожиданное продолжение
в дневниковой записи того же дня:

Мой метод: не отделить твердое от мягкого, а увидеть твердость мягкого.

Введем для обозначения новоевропейской концепции предела термин
лимит, чтобы оставить термин предел только за античным греческим
rtepac,. Это нужно из-за диаметральной противоположности слов limes,
исходно межевой знак, и лёрас,, исходно цель. В порядке мыслительного

  1. Дн. 26.4.1915, WA 1,134.

  2. Дн. 11.4.1915, WA 1,132.

  3. Дн. 28.4.1915, WA 1,135.

  4. Дн. 1.5.1915, WA 1,135.

упражнения отменим новоевропейский лимит, т. е. вернем в мир беско-
нечно малые и бесконечно большие величины. У нас соответственно ис-
чезнет порог, межа, после которой перестают заниматься бесконечным
рядом; он весь в обе стороны будет качественно одинаковый, величины
любой дробности будут одинаково заслуживать нашего серьезного вни-
мания. Вместо лимита дробления мы увидим цель дробления, сейчас до-
гадаемся какую.

Итак, никакого качественного изменения бесконечно малых, когда их
можно усреднить все вместе до числа — в сущности числа, потому что
как числом этим знаком оперируют, — °о, у нас не будет. Ряд дробления
или удвоения с устранением лимита будет беспроблемно продолжать-
ся без конца. Целью окажется дурная бесконечность? Посмотрим. То-
чечный Ахиллес никогда не догонит точечную черепаху, потому что при
любом приближении к ней — без лимита — перед Ахиллесом все равно
раскинется бесконечность точек, перебрав которую и дойдя уже до точ-
ки, казалось бы, соседней с точкой черепахи, окажется, что в промежут-
ке между ними снова располагается бесконечность точек, и так без кон-
ца. Естественный вопрос: не сможет ли он тогда перегнать черепаху?
Нет; поскольку лимита величины нет, нельзя будет даже сказать, что он
вообще приближается к черепахе. Одна бесконечность не может быть
меньше другой. Бесконечностью он от нее будет отделен всегда. Лейб-
ниц помогает понять эту апорию. Каждая капля пруда содержит в се-
бе весь такой же пруд, с такими же рыбами; и так далее. Если лимита
этой подробности нет, то точечному Ахиллесу мало будет найти черепа-
ху в одном пруду, точечная черепаха спрячется в капле и так далее. Если
мы отказались от лимита, перед бесконечной перспективой прудов ста-
ло бессмысленно говорить, какой из них большой и какой малый ина-
че как относительно. Каждый из них бесконечно большой и бесконечно
малый. С безлимитным ощущением величины связано то, что антично-
сти не нужно было телескопа и микроскопа: этот я и эта моя вселен-
ная одновременно и результат глядения в сверхмощный микроскоп, они
бесконечно малы, и они же увидены как в телескоп.

Витгенштейн приглашает нас вернуться к этой оптике. На безлимит-
ной шкале мягкое одновременно и твердое. Выделить безотносительно
мягкое и безотносительно твердое становится невозможно. Сравнитель-
ной оценкой в каждом из бесконечного множества случаев занимается
физика, но дело философа во всяком вот этом мягком увидеть, что оно
с таким же успехом и твердое. Оно мягче вон того твердого, но в све-

те безлимитного предела оно одновременно бесконечно мягкое и бес-
конечно твердое. Открывается гераклитовский пейзаж: увидеть не от-
личие ночи от дня, а то, в чем они одно; увидеть, что путь вверх и вниз
один и тот же.

Если для того, что единое твердому и мягкому, нет слова, не надо сму-
щаться, успокаивает нас Витгенштейн. Словарь подобен абсциссе, вну-
треннее отношение знака к вещи ординате. Предметы, тем более пра-
образы до их раздвоения на (пифагорейские) пары не обязательно рас-
положены все на абсциссе. Брать слова из словаря, например время, и
искать вещь прямо под ним на абсциссе нельзя; это будет манипуляцией
с словом время, его персонификацией \ Ища предмет, надо учесть и ор-
динату, т. е. внутреннее отношение; оно в знаке никак не отражено. Сри-
совывание речью идет вовсе не так, что один знак соответствует одно-
му предмету.

Фраза рисунок факта. Кто набросал рисунок? Я. Но в существе моей
фразы без меня, часто мимо меня сказалось то, что вызвало фразу. В той
мере, в какой рисунок мой, я могу приложить к нему логические опера-
ции, т. е. в первую очередь отрицание, и сделать другой фразовый рису-
нок. Без меня в этот новый рисунок через существо фразы перейдет то,
чему с самого начала я был только голосом.

Я могу набросать разные рисунки одного факта. (Тут мне послужат логи-
ческие операции.) Но характерное для
факта в этих рисунках будет во
всех одно и то же и от меня не зависеть.
2

Невозможно сказать фразу, которая не отвечала бы — так или иначе —
факту. Отвечая прежде всего факту, она имеет дело сначала со всем. По-
скольку фраза всегда ответ, для нее заранее есть место; из-за того, что
место для нее, обеспеченное вызовом мира, всегда есть, она часто быва-
ет неуместной. Расположиться иначе, как на своем месте или не на сво-
ем месте, наша речь не может. Сказать что-то «противоречащее логи-
ке» поэтому так же невозможно, как указать координаты несуществу-
ющей точки: раз мы их указываем, то вот она тем самым уже и есть3.
Сказав не к месту, я оставил место для уместного высказывания, кото-
рому противоречу. Наличие в сказанном мною противоречия означает,
что я внутри логики.

  1. Дн. 13.5.1915, WA 1,139.

  2. Дн. 9.5.1915, WA 1,137-138.

  3. Дн. 16.5.1915, WA 1,140.

9 положение вещей

Островная аналитика всё больше отходит у воюющего на континенте В.
на второй план, контуры философской логики проступают всё отчет-
ливее. Место для речи оставлено миром, который обращен с вызовом к
нам, не столько к нашему телу, которое легко вписывается в мир вплоть
до полной гармонии, сколько к нашему слову. Мы чувствуем себя в по-
ложении посетителей, приглашенных в удивительное место, о котором
призваны дать отчет.

Уже давно у меня было сознание, что я мог бы написать книгу «Каким я
нашел мир».
1

У меня значит у всякого Я. Случайные биографические черты здесь име-
ют только техническое значение, например, владения речью и письмом.
По существу Я с самого начала было присматриванием к миру. Я мож-
но определить как свидетеля мира. С первого нахождения мною мира я
уже захвачен им настолько, что готов навсегда посвятить себя донесе-
нию о нем.

Мир всегда остается полноценным вызовом, потому что Я так никог-
да и не удается его проанализировать до простых начал (понять). Мир
равен Я тем, что как я ускользаю из любого описания в то, что описы-
вает, так мир ускользает от фиксации, ускользая из описания своих ча-
стей, и делает это особым способом: его, без всякого изменения соста-
ва, можно увидеть иначе. Фалес видит в мире воду, Гераклит в том же
ионийском мире видит огонь. Каково положение вещей, установить для
всего мира и для каждой его части раз навсегда нельзя. Когда говорят,
что каждый видит мир по-разному, то причина не в различиях меж-
ду Я — описывающий собственно элементарно прост и других свойств
кроме удивления не имеет, — а в том, что у одного и того же мира мно-
го аспектов.

Наука, казалось бы, способна проверить экспериментом, согласен ли
мир с ее описанием или нет. Но наука не одна, их много разных; кроме
научного есть религиозное, музыкальное постижение мира. Поставить
эксперимент так, чтобы мир ответил, художественное ли, математиче-
ское или философское описание истинно, нелегко. История есть такой
продолжающийся эксперимент, в который, по Ницше, фатально втяну-
то человечество.

1 Дн. 23.5.1915, WA 1,141-142; ср. Трактат 5.631.

Мы проводим эксперимент с истиной! Возможно, человечество на том
погибнет! В добрый час!
1

Важно разобраться, почему не сложность мира, например бесконеч-
ность событий во времени и вещества в пространстве, делает невоз-
можным его однозначно расписать. Будь в мире как на большом складе
расположено бесконечное множество вещей, разве актуально стояла бы
перед нами задача их описания? Бесконечность мира во времени и про-
странстве спроецирована нами, а именно тем, что мы начинаем анализ
действительности по способу перебора встречающихся вещей. Иллю-
зия их бесконечности создана понятием лимита, т. е. величины, на кото-
рой мы выбрали пока остановиться. Поскольку лимит прочертили мы,
он может быть уточнен, и так до бесконечности. Во вселенной без ли-
мита вот этот наш мир одновременно бесконечно велик и бесконечно
мал. Бесконечность ближайшего не больше и не меньше любой другой,
но поскольку она включает нас, чувство подсказывает, что ее описание
не бессмысленно.

В лимитированной вселенной, где бесконечность отодвинута за край
практической области наших занятий, мы не освобождены от перебора
наших возможностей. В мире без лимита предельное вдвинуто в нашу
повседневность, космология переходит в теологию, география в мифо-
логию, психология в демонологию, биология в этику с запретом, напри-
мер, на анатомирование человеческого тела. Только на первый взгляд
кажется странным, что близкое соседство предельного — богов, бездн,
абсолютного конца — помогает справиться с миром, окончательно осво-
иться в нем так, как это невозможно в лимитированном мире, где все
возможности открыты и тревожат, пока не использованы.

В логику В. предельное (бесконечное) вдвигается в форме невозмож-
ности знать и сказать, что такое речь, в форме принципиальной неви-
димости и невыраженности внутреннего отношения и, как мы читаем
в «Шифрованных дневниках», в форме Бога и Его духовного водитель-
ства. В кратком предисловии 1930 г. к «Философским заметкам» дух этой
книги, написанной «во славу Божию», противопоставляется европей-
ско-американской цивилизации с ее прогрессивным нагромождением
конструктов. Неявным на первый взгляд образом вдвижение предель-
ных вещей в мою повседневность избавляет меня от бесконечной слож-
ности обстоятельств. Пейзаж, внутри которого с близкими вещами со-

1 Цит. по Martin Heidegger, Nietzsche. I. Band. Pfullingen: Neske 1961, S. 38.

седствует Бог, предельно важен, но не предельно сложен. Неостанови-
мое размножение вещей ведет в тупик. Для нас «бесконечно сложное
положение вещей представляется небылью, нонсенсом (Unding)»1.

Нелепо, чтобы я в принципе не мог разобраться в ближнем круге об-
стоятельств; ведь они мои. Они примыкают ко мне так, что меня как бы
составляют. Наш мир это наше дело, и мы понятным образом чувству-
ем себя способными с ним как-то справиться — если нам не навязана
возникшая внутри лимитированного мира задача разобраться с числом
звезд в галактиках или с классами частиц так называемого микромира.
Внутри своего мира, даже если он включает предельные величины, вы-
соты и бездны, я не могу растеряться. Этика должна решить проблемы
в моем ближнем кругу, хотя бы решившись на их нерешаемость. Одним
из таких решений о нерешаемости будет трезвый отказ от поисков Я. На
любой ступени этих поисков вести их будет опять же Я; оно поэтому не
попадет в число найденных вещей.

В книге «Мир, который я нашел» понадобилось бы сообщить о моем те-
ле и сказать, какие члены подвластны моей воле
etc. Это собственно один
из методов изолировать субъект или скорее показать, что в каком-то важ-
ном смысле субъекта нет: только о нем в этой книге, собственно,
не мог-
ло бы быть речи.
2

Небесконечность моего мира обеспечена не тем, что я освоился с его
элементами (с предельным в принципе не может быть никакой фами-
льярности), а только ощущением, что мои анализы куда-то ведут и бу-
дут иметь окончательный результат, приемлемый для меня. Мне не надо
бояться бесконечной сложности, если я разбираюсь в собственном те-
ле и его расширении, среде. С миром как продолжением тела не должно
быть — во всех смыслах, включая долженствование — нерешаемых про-
блем. Задача ориентации облегчится, когда я замечу, как много сложно-
сти вносили поиски Я, и соглашусь, что Я не имеет места в действитель-
ности. Философия давно знает, что Я не объект; надо сделать и второй
шаг, понять, что Я не субъект; понимание Я как субъекта ставит его в
пару с объектом и внушает помещать его где-то на противоположном
объекту полюсе. Я и не воля. Я ничего не могу изменить в том факте, что
мир всегда уже успел развернуться передо мной. Из-за невещественно-
сти Я настолько легковесно, что с ним как бы нет проблем. Оно может

  1. Дн. 23.5.1915.

  2. Дн. 23.5.1915; Трактат 5.631.

умалиться, снять, убрать себя. Часто люди готовы многое сделать в эту
сторону в надежде, что сложность обстоятельств тогда уменьшится. Это
иллюзия, происходящая от смешения Я с вещами.

Положение вещей не означает множества предметов. Уже цитирова-
лось наблюдение, что все точки некоторой поверхности могут быть опо-
знаны как желтые без того, чтобы мы видели хотя бы одну конкретную
точку на ней. Этот эффект подробно описан Хайдеггером в теме настро-
ения; оно погружает в себя всё без того, чтобы мы внимательно рассмо-
трели при этом хотя бы один элемент всего. В музее масса экспонатов, на
складе множество вещей — когда у нас появится желание описать их?
разве просто при виде множества? Нет. Вещи сами по себе не провоци-
руют нашу речь. Мы говорим всегда о фактах и обстоятельствах, т. е. о
том, что могло и может сложиться иначе.

Как насчет существования чего-то вне фактов7. Чего наши фразы не в со-
стоянии выразить? Но тут мы ведь имеем напр.
вещи, и мы не чувствуем
вовсе никакого желания
выражать их в предложениях.1

Речь вступает в действие там, где о положении вещей спорят. Самая
большая вещь, которая дает видеть себя по-разному, мир.

Нас рано захватила способность видеть всё иначе. Раннее детское
восприятие купается в сплошной метафорике. Ветка человек, расколо-
тое полено лицо, сам я кролик. Вы думали не знаю что, но дело обсто-
ит иначе, факт тот, что я морская свинка. Эта вакханалия детской ме-
тафорики постепенно упорядочивается, но одно остается неизменным:
серьезный взрослый тоже говорит и думает о том, что выпало, что мог-
ло не случиться и что должно быть; мы продолжаем, точно как делали
детьми, укладывать факты. В отличие от детей мы укладываем их науч-
но, но всё равно только потому, что если не уложим их верно, они уля-
гутся так, как нам бы не хотелось. Как детей, нас продолжает вести ощу-
щение, что есть счастливый уклад мира и что перед нами смесь дета-
лей, puzzle, из которых надо восстановить образ, очистить мир. (Здесь В.
имел возможность продолжать уайтхедовскую тему упорядочения.)

Вопрос, что такое фраза, относится к положению вещей.

Ясно, что вопрос, что такое фраза, сводится к тому же самому, как и во-
прос, что такое факт — или комплекс
(30.5.1915).

1 Дн. 27.5.1915, WA 1,143-144.

Одновременно с высвечиванием разницы (inter-esse) между одним и
другим положением вещей появляется речь (мысль). Простой крик ар-
тикулируется, становясь культурой. Как широко поле интереса? Оно
начинается с чего угодно задевающего меня и в конечном счете совпа-
дает с тем, что я нашел в мире и о чем могу написать книгу. Всё, что я
вижу, требует меня. Я мог найти обстоятельства другими, нашел имен-
но такими и чувствую, что способен дать им имя. Откуда это чувство
(30.5.1915)? Если мы так спрашиваем, то значит, мы уже нашли в себе
способность дать имя вещам, но, возможно, не успеем ее понять. Подоб-
ное чувство — ожидание, что в мире есть порядок. Как моя способность
именования может пойти немногим дальше ее ощущения, так поискам
миропорядка не гарантирована удача.

Великая проблема, вокруг которой крутится всё, что я пишу, эта: есть ли а
priori порядок в мире и если да, в чем он состоит?

Ты смотришь в облако тумана и можешь поэтому уговорить себя, что
цель уже близко. Но туман рассеивается, и цель еще не видна!
1

Обманывало ли чувство цели? У нас нет оснований так говорить. Но не
ближе ли мы к порядку, когда не отыскиваем его и он еще в тумане?

10 Простые неопределимые

В неостановимом движении витгенштейновских понятий виден посто-
янный прием. Из всего, что можно сказать, отфильтровываются вспыш-
ки ясности (определенности). Правила идти за светом Витгенштейн дер-
жался всегда. Системные соображения рядом с этим основным приемом
мало что для него значили.

Простые (элементы, стихии) хотя и предполагаются во всяком анали-
зе, иначе бы им никто не занимался, но достигаются не в его результате.
«Простой предмет предрешен {предвосхищен, Prajudiziert) в сложном.»
Простые содержатся в комплексах тем же способом, каким содержит-
ся в р и наоборот: бессмысленно говорить ~р, если нет р, которое на-
до опровергнуть, и говорить р, если никто не хочет его отрицать. Таким
образом, простое оказывается совсем рядом. Имя, данное сколь угодно
сложному, например имя N, которым я назвал вот эту книгу с множе-
ством знаков внутри, разве существенно другое, чем имя, которое я дам

1 Дн. 1.6.1915, WA 1,145-146.

простому элементу? Книга сложная вещь; к простой от нее ведет не раз-
ложение, скажем, на элементы букв. Она сложная и простая сразу. Так
в безлимитной вселенной мы с вами здесь одновременно и бесконечно
большие и бесконечно малые. От сложного к простому нет материаль-
ного или аналитического шага, переход совершается через смену аспек-
та тем же способом, каким в кубе Некера вперед выходит то одна, то
другая сторона.

Наивное ожидание, будто анализ приведет к чему-то хоть немного
более простому, не просто не работает, оно заводит в очевидный тупик.

Если мы примем допущение, что всякий пространственный предмет со-
стоит из бесконечно многих точек, то будет ясно, что говоря о том пред-
мете я не могу задать их все поименно. Здесь окажется тот случай, когда я
вовсе не
могу прийти к полному анализу в старом смысле; причем скорее
всего это как раз и есть обычный случай.
1

Непосредственное присутствие простого в комплексе надо отличать от
присутствия в нем составной части. Составная часть тоже предрешена
(предвосхищена) в комплексе, но настолько другим способом чем про-
стой элемент, что умением различить эти способы Витгенштейн гордит-
ся как важнейшим философским достижением. «Одна из труднейших
задач философа — найти, где ему жмет ботинок.» Стоит подумать, что
составная часть будет проще комплекса, и мы увязли. Заговорив об от-
носительной простоте составных частей, мы должны будем дать отчет в
их содержании и количестве, и нас уже ничто не спасет от бесконечно-
го перебора частей. Мы окажемся во вселенной, из которой, не лимити-
ровав ее, не выберешься. Лимитированный мир, мы говорили, вовсе не
мир. На каждой ступени кажущегося углубления в детали мы встреча-
ем всё ту же сложность.

Я вижу: анализ может быть продолжен, и вот не могу, так сказать, пред-
ставить себе, чтобы он вел к чему-то другому чем к знакомым мне видам
предложения.
2

Часы передо мной, поскольку схвачены именем, простое. Они же могут
быть разобраны и окажутся сложными. Неисчерпаемые для анализа, ки-
шащие подтекстами фразы, которыми пользуется человечество, имеют,
поскольку сказаны и поняты, каждая внутри или вокруг своей сложно-

1 Дн. 17.6.1915, WA 1,155-157.

2 Дн. 16.6.1915. О том, что в итоге анализа мы имеем дело со структурой той же
сложности, что в начале, ср. выше с.
47.

сти простой охватываемый смысл, «а не только еще ждут какого-то бу-
дущего анализа чтобы приобрести смысл». Действительность одновре-
менно элементарно проста и бесконечно сложна.

Против бесконечной разложимости вроде бы ничего и не говорит. Но сно-
ва и снова
само собой напрашивается, что есть что-то простое, неразло-
жимое, элемент бытия, короче вещь.
1

Разница между одной и другой действительностью проходит там же, где
разница между мы и миром. Мы явно не можем разложить фразы (мыс-
ли) так, чтобы поименно перечислить простые элементы. Но так же яс-
но мы чувствуем, что мир неким образом элементарен; что он именно
такой,
т. е. определенный. Мы непрестанно шатаемся в наших опреде-
лениях, мир нет. Он прочно установлен. Если есть такой мир, то есть и
определенность вещей. Сказать, что всё расплывается, то же, что счи-
тать мир шатким как наши мысли. Мы чувствуем и верим, что мир не то
что мы. «У мира жесткая структура.»

Мы сложные и заняты поэтому разбором себя.

Всё, чего я хочу, это ведь только полная разобранность (разложимость,
Zerlegtheit) моего смысла!!

Сапог трет там, где мы от комплекса переходим к его частям и остаемся
на прежнем месте. А что если принять неразложимость моего смысла и
определиться вместе с ней? ждать определенности не в конце анализа, а
сейчас и здесь в моей фразе? Для этого не нужно искусственно констру-
ировать определенность, достаточно вернуться к существу фразы, о ко-
торой говорилось, что она фиксирует действительность на да и нет. Как
рисунок (образ) фраза должна нести одноразово схватываемый смысл
даже если она рисунок бесконечности.

Ибо если во фразе какие-то возможности оставляются открытыми, то
как раз это должно быть определенным: что оставляется открытым.

Прими свою неопределенность и определись с ней.

Чего я не знаю, того не знаю, но фраза должна мне показать, что я знаю.
И разве тогда это
определенное, к которому я должен прийти, не будет как
раз простым в смысле, который мне всегда мерещился? Это, так сказать,
жесткое.
2

  1. Дн. 17.6.1915.

  2. Там же.

Я имею право говорить и тогда, когда не могу обрисовать факт полнос-
тью, поскольку такое может оказаться в принципе невозможно, но что-
бы моя речь была полным рисунком неполного факта, зависит собствен-
но только от меня.

Предмет (Gegenstand) предполагает свою простоту.

То, что по-видимому дано нам a priori, есть понятие: это. Тожественное с
понятием
предмета.1

Предмет может быть любым это. Он вообще всё, на что, до именова-
ния или после него, лег наш взгляд, и потому шире вещи. «Отношения и
свойства etc. тоже суть предметы.»

Поскольку предмет есть то, о чем идет речь, речь о нем может ид-
ти долго и сложно, но этостъ предмета на всем протяжении разгово-
ра о нем никуда не девается, так что в известном смысле предметы на
любой ступени усложнения останутся простыми. По мере развертыва-
ния вот этого аспект сложности в предмете начнет перевешивать и в
конце концов заслонит простоту? Не обязательно. В моих силах и мой
долг, если я отвечаю за круг своей жизни, заметить и своей фразой (ре-
чью) показать, когда и как сложность вошла в простоту этого. Пре-
вращение этого в сложность мне не было навязано, никто от меня не
требовал описать его, я мог остаться при его неопределенности. Если
разъяснение этого начал я, то мое дело и позаботиться, чтобы это на
каждом шагу могло вернуться к простоте. Я отвечаю за то, чтобы бла-
годаря ясности отчета о способе вхождения сложности в предмет моя
речь осталась путем назад из лабиринта любой сложности к исходной
простоте.

Говорилось, что разлагая сложное на составные части мы будем по-
лучать снова и снова сложное. Так везде и во всем, кроме случая мо-
ей
речи. Она (здесь логика становится этикой) не должна, коль скоро
я развернул ее из простоты предмета, не имеет права иметь безысход-
но непростые составные части. Я мог запутаться и растеряться, но не
должен был (в обоих смыслах, не следовало и не было неизбежно). Вы-
полнимая задача — распутать начатую мною речь, вернуть ее к про-
стоте.

Всегда, когда смысл фразы полностью выражен в ней самой, фраза разло-
жена на свои простые составные части — дальнейшее разложение невоз-

1 Дн. 16.6.1915.

можно, а кажущееся излишне, — и последние суть предметы в исходном
смысле.
1

Поезд с простыми никогда не ушел. Допустим, я не могу сразу вернуть-
ся к ним. Но простоту моей фразе уже сейчас обеспечит определенность
границы, которую я сам проведу в ней — должен провести — между
тем, что я знаю и чего не знаю.

Требование простых вещей есть требование определенности смысла.2

11 ЭКСКУРС: ТЕОРИЯ ЯЗЫКА Ф. ДЕ СОССЮРА

За четыре года до начала работы 22-летнего Витгенштейна над фразой
(ср. первоначальное название Трактата «Der Satz»; ср. Дневник 28.5.1915:
«Тавтология ли сказать: язык состоит из фраз? Похоже, да»), теорией
языка неожиданно (его пригласили на освободившуюся кафедру в Же-
невском университете) или услышав тот же призыв в воздухе Европы,
переживавшей свое уникальное тридцатилетие, занялся впервые по-
сле исследований по сравнительной индоевропеистике пятидесятилет-
ний Фердинанд де Соссюр3. «Курс общей лингвистики», называемый
обычно его главным произведением, написал не он, а молодые лингви-
сты Шарль Балли и А. Сеше по тетрадкам его студентов; сами они лек-
ций Соссюра не посещали (правда, их в 1910-1911 записывала отчасти
мадам А. Сеше). «Фердинанд де Соссюр никогда не делал попыток на-
писать что-либо, подобное „Курсу общей лингвистики". Сохранившие-
ся после его смерти в его архиве материалы не содержат даже намека на
такую книгу.»4

Соссюр ощущал задачу осмысления языка крайне трудной.

Когда дело идет о лингвистике, всё осложняется для меня тем фактом, что
всякая ясная теория, чем более она ясна, в лингвистике не поддается вы-
ражению; потому что, я настаиваю, в этой науке не существует ни одно-
го термина, который опирался бы на ясную теорию, а потому между на-
чалом и концом фразы пять или шесть раз испытываешь искушение пе-
ределать ее.
5

  1. Дн. 17.6.1915.

  2. Дн. 18.6.1915, Трактат 3.23.

  3. Ср. R. Harris, Language, Saussure and Wittgenstein. L.: Routledge 1988.

4 А. А. Холодович, О «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра. — Фердинанд де
Соссюр,
Труды по языкознанию. М.: Прогресс 1977, с. 9.

5 Ede Saussure, Les mots sous les mots. Ed. par J. Starobinski. Paris: Gallimard 1971, p. 13.

Он не пошел дальше набросков теории языка. Это ансамбль гениаль-
ных прозрений, каждое из которых требует экзегезы, многие спорны,
все в целом открывают перспективы, к которым философская мысль ед-
ва еще просыпается, сказал Эмиль Бенвенист в «Journal de psychologie»
(1954, p. 134).

Кроме вышеприведенной цитаты из письма Соссюра, все последую-
щие мы берем не из сконструированного редакторами и введенного в
научный оборот текста, а из студенческих записей женевских лекций \
прерванных болезнью и смертью Соссюра в феврале 1913 года. Критиче-
ское издание Энглера не критика канонического «Курса»; с одной сторо-
ны, Энглер восхищается работой Балли и Сеше,

с другой стороны, никому не под силу определить окончательную мысль
Ф. де Соссюра.
2

Параллели с Витгенштейном мы не отмечаем; начиная с темы тожества,
они очевидны.

Ища определения языка, Соссюр предлагает мыслительный экспери-
мент: отвлечемся от того, что мы знаем о знаке, т. е. от его значения или
ценности (valeur); забудем, что пи для француза значит голый, для ио-
нийского грека те же звуки имеют смысл так вот; не будем думать, ка-
кому они принадлежат языку. Это пи для нас исчезнет? Нет. Вне всякой
системы знак держится тем, что он тожествен самому себе.

Не зная даже, соответствует ли она [вокальная фигура пи] греческому сло-
ву или французскому слову. Она существует потому что мы объявляем ее
тожественной самой себе (
Elle existe parce que nous la declarons identique a
elle-meme.3

Мы объявляем7 He в самой фигуре слышно, что она тожественна себе?
Нет. Вокальная фигура (figure vocale) может звучать по-разному. Что во
всех звучаниях одно и то же, объявить должны мы. Для этого требуется
решение и заключение или, по Соссюру, мы принимаем, большей час-
тью молчаливо, определенную точку зрения. Для опознания тожества

  1. Ferdinand de Saussure, Cours de linguistique generate, edition critique par Rudolf En-
    gler.
    Т. I. Wiesbaden: Harrassowitz 1968. Дальше: Engler с указанием только номера записи,
    затем, после двоеточия, страницы и, через запятую, колонки энглеровского издания.

  2. Engler p. IX («...d'autre part, nul ne saurait determiner la pensee definitive de F. de
    Saussure»).

3 Ibid. 126-127: 24,6-25,6.

мы должны таким образом уже стоять внутри некой системы, которая
однако еще не система того или иного языка.

Различим. Для опознания тожества мы должны решить, что назы-
вать тожеством. Для опознания знака мы должны быть внутри приня-
той языковой системы, в которой заранее условлено, какой монетой слу-
жит какой знак. Привхождение системы может нами не опознаваться,
но во всяком случае ничего похожего на естественную (непосредствен-
ную) данность в языке нет. Хотя такая иллюзия глубоко укоренилась.

Мы молчаливо обращаемся таким образом, чтобы провозгласить суще-
ствование (
l'existence) пи, к суждению о тожестве, произносимому ухом,
точно так же как мы обращаемся, чтобы утверждать взаимосвязанное су-
ществование (<
l'existence unie>) латинского cantdre и французского chanter,
к другому виду тожества, проистекающему из суждений другого порядка;
но ни в каком случае мы не перестаем прибегать к <весьма позитивной>
операции нашего духа (
esprit): иллюзия вещей, якобы естественно дан-
ных
в языке, глубока.1

Ни малейшего намека, подчеркивает Соссюр, нет в языке на факты, ко-
торые существовали бы вне «точек зрения» и умственных операций. То-
жество и отожествление предшествуют различениям знаков. «Отноше-
ние идентичности», определяемое с той или иной точки зрения, может
устанавливаться по-разному. Система, прилагаемая к вокальным фигу-
рам, не списана с натуры; фигуры не существуют, пока не «отождествле-
ны». Отсюда сильный тезис: в языке «связь, которую мы устанавлива-
ем между вещами, предсуществует самим этим вещам и служит для их
детерминации»2. Сначала существуют «точки зрения»; правильные или
ложные, они предшествуют языку, и только в опоре на них мы «созда-
ем
(вторично) вещи». Здесь у Соссюра не небрежность формулировки;
дело идет прежде всего о вещах языка, но и о социально-исторических
вещах — тоже. Когда отправная точка зрения верна, окажется, что на-
ши создания отвечают реальности, или наоборот не соответствуют, ког-
да она неверна, но в обоих случаях никакая вещь, никакой объект не дан
ни на мгновение сам по себе. Даже, казалось бы, такая вполне матери-
альная, по видимости определенная вещь как последовательность зву-
чаний тоже сама по себе никогда не дана.3

  1. Ibid. 129: 25,6.

  2. Ibid. 130: 26,4.

  3. Ibid. 131: 26,4.

Вот наше исповедание веры в языковой материи: в других областях мож-
но говорить о вещах «с
той или иной точки зрения» в уверенности, что
можно обрести твердую почву в <самом объектех В языкознании мы в
принципе отрицаем существование объективных данностей, существова-
ние
вещей <продолжающих существовать при переходе от одного поряд-
ка идей к другому>; здесь нельзя разрешить себе рассматривать «вещи» на
разных уровнях, как если бы они были <даны сами по себех
1

Язык-объект красиво исчезает. Слово есть лишь постольку, поскольку
мы дали ему быть на свой страх и риск, правильно или неправильно.
Критерий удачи — «общество» и его «практика» (мы увидим, в смыс-
ле ли Карла Поппера, отодвигающего проверку в будущее открытого об-
щества). Если бы у Соссюра всё сводилось к точке зрения и конвенции,
ему не было бы нужды в такой мере акцентировать тожество и отожест-
вление.

Соссюр различает язык, langue, и langage, бытование языка, т. е. paro-
le, речь. Он решителен в жесте этого кардинального различения, но про-
водит границу не в области, которую можно было бы наблюдать. Уход
языка из вещей в «точки зрения» у него тот же, что у Витгенштейна, чья
логика имеет дело не с вещами, а с фактами в логическом пространстве2.
Язык Соссюра весь располагается в невидимом; стоит сменить глаза, и
всё оказывается другим.

Наиболее общее резюме: в языкознании нам запрещено <хотя мы непре-
станно это делаем> говорить о «предмете» («
dune chose») с разных точек
зрения <или о предмете вообще>, потому что
только точка зрения созда-
ет
предмет.3

Стало быть предмет в языке и не предмет вовсе? Нам не хватает здесь
витгенштейновского отчетливого различения между вещью и фактом,
при том что прослеживаемая обоими граница одна и та же. Отчасти
размытость термина предмет у Соссюра компенсируется различением
язык-речь, которому соответствует витгенштейновская пара фразовая
форма
(не наше создание) — фраза (наша). Уверенный, что нет языка са-
мого по себе, в котором были бы предметы, их иерархия, их структура,
независимые от «точки зрения», Соссюр должен теперь уточнить, что
она такое, и называет ее «идейной» стороной звука в языке. Но ведь звук

  1. Engler 131: 26,5.

  2. Ср. выше с. 24 о черноте (белизне) точки как следствии конвенций.

  3. Engler 131: 26,5.

(вокальная фигура) создан «точкой зрения»? Да. Следовательно, ника-
кого звука без идеи в языке принципиально не может быть? Расхожее
представление, будто люди берут звук и придают ему смысл, упускает
главное: что звук нельзя «взять», не отожествив его, т. е. не включив его
в ту или иную перспективу (Бергсон, Ницше могли вдохновлять здесь
Соссюра). Звука без идейной стороны никогда не было, он всегда уже
идея. В акте его отожествления с самого начала воплотилась та или иная
установка разумного живого существа. Звук поэтому уже часть нашего
духа. В нем самом изучать, из него извлекать нечего; достаточно лишь
вспомнить, что мы в него через «точку зрения» вложили.

Но вспомнить то, что произошло в бессознательно продуктивной
глубине нашего духа (отыскать смысл звука-идеи, звукоидеи), невоз-
можно; обращаться с вещами, сотворенными (термин Бергсона) на этой
глубине, как с природными объектами, абсурдно. У звукоидеи остает-
ся поэтому единственная уловимая черта: то обстоятельство, что она не
одна, а имеет или может иметь рядом с собой другую звукоидею. Одной
звукоидеи оказывается недостаточно, потому что каждая, будучи созда-
на определенной «точкой зрения», может быть пересмотрена с другой
«точки зрения». Отсюда появляется возможность именовать с помощью
звукоидеи именно это: поскольку не другое. Так звукоидея становится
знаком. Единственная безусловная, не зависящая от точки зрения, обе-
спеченная недостаточностью одной отдельной звукоидеи черта знака —
то, что он не другой.

Язык состоит таким образом из оппозиций. Они не зависят от «точ-
ки зрения». Как это возможно? ведь в оппозицию вступают «вещи»,
созданные точкой зрения? Да. Но всякая точка зрения предполага-
ет возможность другой. Акт создания предмета заряжает его односто-
ронностью. Предмет, сотворенный точкой зрения, в принципе не один.
Соссюр возвращается таким образом к символу в исходном аристо-
телевском смысле недостачи, хотя упускает возможность основатель-
но осмыслить его, сразу ставя символ в оппозицию к другому символу.
Поскольку знак (звукоидея) — всегда не тот, он именно этот. Проти-
вопоставление и отожествление тут настолько переплетаются, что для
Соссюра естественно — он даже не обращает внимания на странность
такого словоупотребления — называть словом оппозиция одновремен-
но то и другое1.

1 Ibid. 131: 26,5-6.

Итак, материальный звук пусть подождет, пока мы не признаем
его подходящим (concordant) и примем за некую сущность (une sub-
stance).

И вот невозможно отдать себе отчет в том, что значит (vaut) эта субстан-
ция, не отдав себе отчет в точке зрения, во имя которой мы ее создаем.
Мы никогда не имеем права считать какую-либо сторону языка предше-
ствующей или первичной перед другими и призванной служить в каче-
стве отправной точки. Мы имели бы на это право только если бы в нем
имела место сторона, данная вне других, т. е. вне всякой операции абстра-
гирования и обобщения с нашей стороны; но достаточно поразмыслить
чтобы увидеть, что в языке нет ничего подобного.
1

А что, не могли бы мы возвести в субстанцию жест, штрих, что угод-
но? Разумеется. Тонкостей, на которые обратил внимание Жак Деррида,
Соссюр не мог не заметить. Он однако принял ту реалию, что язык сей-
час в основном все-таки звуковой. Наш пример: когда на компьютерном
жаргоне вместо to и two пишут 2, то, имея экран и письмо перед глаза-
ми, ориентируются всё же на звучание. Соссюр называет и другую не за-
меченную Жаком Деррида причину превосходства звукового языка над
письмом2.

Актом придания звуку субстанции наделен ли он смыслом? Нет и да.
Перед нами просто выросло некое «отношение тожества» а. С другой
стороны, оно есть звукоидея, пусть неопределенная. «Группа звук-идея»
уточнит свой смысл через оппозицию другой такой же группе, или, ина-
че говоря: если мы из ничего создали субстанцию, то заложенный в этом
акте замысел, пусть даже не вполне ясный для нас, продолжит развер-
тываться. Сказав а, скажем и Ъ. Для чего-то мы заметили тон, звук, жест,
штрих, превратив их тем самым в идею? Теперь наше дело разобрать-
ся, что мы имели в виду. Тем временем рядом с первым выступает вто-
рой тон, звук, жест, завязывая отношения с первым. Пока не началось
их взаимное определение, субстанция есть просто нечто значимое (зна-
чительное) без значения. Значимости образуют первичный ровный, ко
всему готовый уровень языка. У Витгенштейна ему соответствует фра-
зовая форма, единая для любых содержаний.

Соссюр сначала надеется редуцировать весь язык к «пяти или шести

1 Engler 132: 26,6.

2 См. ниже с. 103 о необходимости договора для письменности, не обязательного в
случае живой речи.

дуальностям, или парам вещей»1. Где 5 или 6, там 4 или 7. Не задумыва-
ется ли он о том, что оппозиция вообще только одна? На это намекает
одна не очень ясная запись:

Есть значительное преимущество в том, чтобы редуцировать его [язык] к
одной <известной комбинации
зачеркнуто> из определенных пар>.2

«Закон Дуальности остается нерушим», хотя в перечисляемых Соссю-
ром парах ясна только первая: звукоидея есть именно эта, а не другая
звукоидея, независимо от точки зрения; поэтому «если бы была создана
научная теория языка, она была бы построена на том основоположении,
что в языке нет синонимов». Вторая пара, или дуальность («индивид-
масса»3), уже другого порядка и красиво возвращает к первой, подчер-
кивая ее неусловность. «Масса» понимается не в смысле договариваю-
щейся группы или даже ныне живущего поколения; она освящающая
инстанция, обеспечивающая неприступность языка для индивида. Тер-
минология Соссюра здесь снова оставляет желать лучшего, при блестя-
щей ясности вводимого им разграничения.

Вторая пара, или дуальность: индивид | масса.

Язык, вещь в себе без отношения к существующей человеческой массе
(
masse humaine existante), неразрывно связана с человеческой массой (mas-
se humaine).

Другие формы: язык социален, или он вообще не существует. Язык, что-
бы внушить себя сознанию индивида (
pour s'imposer a l'esprit de l'individu),
должен сначала иметь санкцию коллективности [...] Язык получает свое
освящение (
consecration) только через социальную жизнь.4

Договариваются о нормах речи, для языка договора мало, нужно освя-
щение. С точки зрения ныне живущей франкоязычной массы а глагол, с
точки зрения русской частица, но что а не Ьу не зависит от точки зрения.
Тут другой уровень несомненности, социальный в соссюровском смыс-
ле, т. е. обязательный для любого коллектива. Выше социума для Соссю-
ра ничего не существует. Социальное для него не наше, даже если под
нами понимать целую цивилизацию.

В индивиде мы имеем лишь организацию, готовую говорить. Это не язык.

  1. Engler 133: 27,6.

  2. Ibid.

  3. Ibid. 141: 28,6.

  4. Ibid.

Язык абсолютно социален. Всякий индивидуальный факт имеет значи-
мость лишь становясь социальным.
1

Витгенштейн скажет, что язык есть часть человеческого организма. Сос-
сюр говорит о человеческом «естестве» и его свойстве создавать знаки.

Что естественно (naturel), это не речь (parole), a facultas signatrixy прямым
проявлением которой язык является в большей мере чем речь. Речь
обу-
словливается языком (Cest la langue qui conditionne la parole).2

Социум не меняется во времени. Насколько язык санкционирован со-
циумом, он тоже неизменен. Здесь проясняется смысл соссюровской
синхронии и диахронии.

В наши дни время захватило себе слишком много места. Повсюду внедря-
ется историческая точка зрения. Вплоть до смешения с самим по себе язы-
ком. Тут ловушка... <законы, движущиеся со временем, надо отличать от
других законов, статических. Дело идет о двух разных дисциплинах.>
3

Предметы лингвистики, «нашей науки», созданы переменчивой точкой
зрения; наоборот, язык в его основе (оппозиции, дуальности) — есте-
ственное явление. Стало быть, все-таки вещь? Нет, хотя он и не наше
дело. Как получилось, что мы ввели звук (жест, штрих) в «отношение
тожества», мы не помним. Мы такие, говорит Витгенштейн, что дела-
ем рисунки вещей. Мы такие, что от природы обладаем знакообразова-
тельной способностью, facultas signatrix, говорит Соссюр. О том, чтобы
так поступать, мы не договаривались. Мы начали условливаться между
собой, когда приступили к взаимному перераспределению звукоидей.

Можно сказать, что речь проявляется всегда посредством языка; без этого
последнего она не существует. Язык, в свою очередь, совершенно усколь-
зает от индивида, немыслим как его создание, предполагает коллектив-
ность. В конечном счете всё его существо сводится к единству (
union) зву-
ка и акустического образа с идеей.
4

В привычном словоупотреблении говорят о реформе, даже смене языка
государством; Соссюр упоминает о переходе Норвегии на датский после
14 века. Для языка в этом смысле он пользуется однако особым терми-
ном langage (речевая деятельность, Холодович; у нас бытование языка

  1. Engler 155: 21,3.

  2. Ibid. 191: 36,6.

  3. Ibid. 144: 29,4.

  4. Ibid. 261: 43,5.

или просто речь). Langage ближе к речи (parole) чем к языку (langue). По
одному из соссюровских определений язык есть бытование языка ми-
нус речь,

langue = langage - parole.

Язык в строгом смысле слова неприступен для административных ре-
форм.

Большинство институтов подвергаются в определенные эпохи обновле-
нию, исправлению, реформированию через акт воли, тогда как наоборот
в языке (
langue), мы видим, такая акция невозможна и даже академии не
могут посредством декретов изменить курс, взятый институтом под на-
званием язык.
1

Знак, утвержденный актом субстантивации, сразу оказывается непол-
ным и соскальзывает в это, т. е. в оппозицию к тому. Последующее рас-
талкивание ведет к постепенному уточнению исходной значимости зна-
ков через их взаимное определение, вызванное самим их сосуществова-
нием. «Терять из виду, что изучению подлежит только система знаков,
значит рисковать упущением единственно верного подхода к семио-
логии.»2

Как у Витгенштейна, первичный язык здесь феномен, который не сра-
зу виден. «Необходимость семиологии обнаруживают не сразу. Чтобы ее
увидеть, надо глубоко погрузиться в изучение языка [...] Акустический
образ, связанный с идеей, вот существенное в языке.» Мимо этого уров-
ня знаковой теории лингвистика проходит потому, что не видит пробле-
мы в «отношении тожества», создающем знак. Для Соссюра, наоборот,
здесь происходит главное. Речь лишь разыгрывает симфонию языка; пе-
ред разными режиссерами лежит одна и та же партитура; «симфония
есть существующая реальность без ее исполнения».3 Тем жестче соссю-
ровское разграничение лингвистики языка (семиологии) и лингвисти-
ки речи, что к первой надо еще подтолкнуть. Естественно желание за-
ниматься тем, что кажется зависящим от нашей воли; удобно видеть в
языке некое социальное соглашение, определенного рода договор. Этой
стороны много в речи; но ведь речь лишь интерпретирует язык. Семио-
логия открывает его неприступную сторону.

  1. Ibid. 273: 65,5.

  2. Ibid. 302-303: 50,2; 50,4.

  3. Ibid. 303: 5М; 33i: 54.5-

Что всего интереснее изучать в знаке, это те его стороны, которыми он
ускользает от нашей воли. Тут его истинная сфера, потому что мы уже не
можем ее редуцировать [...] То, что в языке ускользает от воли индиви-
дуальной или коллективной>, вот где существенная черта
(caractere essen-
tiel) знака, всего менее заметная на первый взгляд.

Понимая, насколько нов его подход, Соссюр диктует далее:

Язык рассматривают как законодательство, в манере философов 18 века,
как зависимый от нашей воли; но языку приходится подчиняться боль-
ше чем законодательству, гораздо больше чем мы думаем [...] Если есть
область, где законодательство предстает как закон, которому подчиняют-
ся, а не который создают, то это язык (
langue) [...] В языке у нас минимум
инициативы.
1

Откуда у нас facultas signatrix, знаковая способность? Мы помним толь-
ко как мы ею пользовались. История расскажет о том, что постановила
та или иная «человеческая масса», но на вопрос, откуда у нас язык, как и
на вопрос, откуда рука, отвечает уже не история, а теория. «Момент, ког-
да условливаются о знаках, реально не существует, он есть лишь идеал.»

Язык немного подобен утке, которую высидела курица2. Повторяя и
подчеркивая, что язык не похож ни на один социальный институт и со-
вершенно уникален по своей функции и своему устройству, Соссюр за-
трудняется видеть в нем вполне человеческое дело3. Каждое поколение
лишь интерпретирует по-своему вынашиваемый им язык4. Как курица
не знает, что ей подложили чужое яйцо, так не очевидна необходимость
семиологической науки. Здесь требуется философия. — И вот, посколь-
ку всё зависит не от предмета, который в языке сам по себе не существу-
ет, а от глубины вглядывания, начала языка не надо искать далеко; они
продолжаются здесь и теперь, незаметно, во всякой речи. Воображае-
мый момент первичного соглашения не ушел в прошлое, он по-своему
присутствует в любом говорении5. Язык в своем происхождении и су-
ществе дан в том, как он работает сейчас.6

  1. Engler 1183:159,2; 1230:164,2; 312: 51,2.

  2. Ibid. 1191:160,2; 1275:170,2.

  3. Ibid. 2202: 317.2: «Nous ne pouvons done pas placer le langage au milieu des choses hu-
    maines».

  4. Ibid. 2591: «La langue parait etre consideree comme interpretee a chaque moment par la
    generation suivante qui
    Га гесие».

  5. Ibid. 1182:159,2.

  6. Ср. Витгенштейн: «Вид и способ, каким язык обозначает, отражается в его приме-
    нении» (Дн.
    11.9.1916).

Лишь упомянув о том, что Соссюр и Витгенштейн одинаково заме-
чают, насколько мало шахматная игра имеет отношения к материалу
шахматных фигур1, остановимся на том, что у обоих знаки соотносят-
ся прежде всего между собой и лишь через свою «структуру» отобража-
ют действительность. Одно-однозначная привязка знаков к предметам
строго запрещена. У Витгенштейна эта мысль повторяется не раз2. Сос-
сюр настаивает на ней со всей решительностью.

Сначала [якобы] предмет, потом знак; отсюда следует (то, что мы всегда
будем отрицать) придание знаку внешней базы и схема языка такого рода:

предметы

тогда как истинная схема это
а

названия,

вне всякого <знания реального отношения типа * а, основан-
ного на объекто.

Если бы объект мог, где бы то ни было, быть термом, на котором фик-
сирован знак, лингвистика мгновенно перестала бы быть тем что она есть,
от <вершины> до <основания>; впрочем, человеческий разум (
lesprit hu-
main) тоже сразу...3

У Соссюра есть библейский образ соприкасающихся масс воздуха и во-
ды, каждая из которых сама по себе аморфна, но изменение атмосфе-
рического давления (ветер) создает на поверхности воды определенную
волновую структуру, по которой в свою очередь можно косвенно судить
и о состоянии воздуха. Волны не рисунки аэродинамических струк-
тур в атмосфере. Море начинает волноваться вообще и в целом; рису-
нок каждой волны определяется соседними. Вода — область «фоноло-
гии», воздух — «психологии»4. Знак структурируется внутри языка; об-

1 Engler 644: 92,5: «Можно сравнить язык с шахматной игрой. Коль скоро игра оп-
позитивных значений становится возможна, знать вещество (слоновая кость, дерево),
из которого изготовлены фигуры, не очень важно. Поэтому
Lautpsychologie (психология
звука) не составляет части лингвистики.»

2 См. ниже с. 127 по поводу Трактата 2.13 слл. и др.

3 Engler 1091:148,6. В каноническом «Курсе» чертежа нет, мысль разжижена («...что
связь, соединяющая название с вещью, есть нечто совершенно простое [...] весьма дале-
ко от истины. Тем не менее такая упрощенная точка зрения может приблизить нас к ис-
тине, ибо она свидетельствует (?) о том, что единица языка есть нечто двойственное, об-
разованное из соединения двух компонентов»).

4 Ibid. 1828-1841.

щее между волнами и ветром только значительность (valeur: стоимость,
ценность, цена; акция, облигация, валюта; значение, достоинство, сила;
величина).

Волна не знак отдельного вихря воздуха. Откуда же возникла номен-
клатурная концепция знака, сопоставляющая знак непосредственно с
предметом? Почему, спрашивает Соссюр, Адам в главе 4 Книги бытия
дает имена существам? почему мы уверенно называем дерево деревом,
коня конем? Соссюр старательно вырисовывает на доске дерево, кра-
сивого коня с аккуратно подстриженным хвостом и выписывает про-
тив них них латинские слова arbor, equus. Наклеивание названий проис-
ходит после того как договорились, что определившиеся вещи получат
имена. Вещи уже были именно такие, т. е. имена в сущности успели по-
лучить. Созданные Богом вещи были уже в существенном смысле име-
нами. При Адамовом именовании дерева происходило что-то вроде то-
го, что происходит при подыскании для латинского слова arbor соответ-
ствия во французском языке. Задача Адама сводилась к распределению
этикеток по предметам. Поскольку вещи суть именно эти вещи, в них
заложены имена.

Соссюр подходит к тому же парадоксу еще и с другой стороны. Мы
знаем, что такое означающее и означаемое. Они составляют по-видимо-
му пару. Как назвать ансамбль

signifie
signifiant

Назовем этот ансамбль термином вещь7 Мы оказались под чертой. Тер-
мином слово7 Над чертой. Назвать пару не удается. Между тем она явно
составляет единство. Наше речь в польском rzecz значит вещь. Немец-
кое Ding когда-то значило ting, совет. По Лосеву, штаны не вещество
и не слово; мы берем в руки единую идею. Вероятно, говорит трезвый
Соссюр, недвусмысленного названия для пары означающее-означаемое,
к сожалению, вообще не может быть.

Какой бы термин мы ни выбрали (знак, терм, слово etc.), мы промахнемся,
неизбежно обозначив только одну часть. Вероятно, его не может быть. Как
только в каком-то языке термин прилагается к понятию значения, стано-
вится невозможно знать, по одну ли мы сторону границы, по другую или
по обеим сразу.
1

1 Engler 1119:151,5.

Неустранимый парадокс этого ансамбля приоткрывается еще с одной
стороны. Невооруженным глазом видно, что знак произволен (arbitrai-
ге), но кто арбитр этой произвольности? Самая мудрая академия может
менять имена не по произволу, а только потому что.

Иначе с письменностью. Ее легко изобрести. Кирилл и Мефодий при-
думали даже две. Своим письмом, зависимым от латиницы, пользовал-
ся Витгенштейн. Удобным письмом, зависимым от кириллицы, грече-
ского, грузинского, пользуюсь я. Похоже, письмо произвольно в три-
виальном смысле. Во всяком случае, всегда можно договориться, какая
графема будет значить что. Язык (langue) в своем существе, отношении
тожества, не договорной институт, как мы видели. Наоборот, «письмо,
чтобы существовать, предполагает социальную конвенцию, соглашение
внутри сообщества» \

Звук имеет «акустический образ», он «фигура», имеющая «намекаю-
щую силу», pouvoir evocateur2. Звук во всем, начиная с этой своей си-
лы, да и просто с громкости, зависит от человеческой действительности,
хотя и не так, чтобы такому-то звуку лепета соответствовал определен-
ный элемент человеческой жизни. От звука до чувства один шаг; ино-
гда чувство и звук вообще одно и то же; но соотнести такое-то чувство
с таким-то звуком не удается. Это не в нашей воле, наш язык здесь тоже
ускользает от нас.

<Языку говорят:> «Выбирай произвольно!», но ему одновременно гово-
рят: «Ты не имеешь права выбирать, что чем будет!» [...]
знак, в своем су-
ществе, не зависит от нашей воли.

Аспект ускользания от нашей воли, как мы уже прочли, для Соссюра са-
мое интересное в языке. Что же тогда, в конце концов, надо понимать
под произвольностью знака? Только то, что он не соотнесен напрямую с
реальностью! Он от нее за непереходимой чертой. Поэтому соотносите
с любой действительностью любой знак — он будет отсылать не к ней,
а к других знакам в их системе. Соссюр так уверен в непривязанности
знака к вещи и так мало видит вокруг понимания этой правды, что с
удовольствием повторяется, варьируя:

Язык (langue), в какой бы момент мы его ни взяли, как бы высоко ни под-
нимались, в любой момент есть наследие предшествующего момента. Иде-

1 Ibid. 1130:153,5.

2 Ibid. 1138: 155,3: «По поводу термина акустический образ: в общем и целом образ
имеет связь с изображаемой им вещью».

альный акт, каким некогда имена были якобы распределены по вещам, акт,
благодаря которому некое соглашение
(contrat) было установлено между
идеями и знаками, между означаемыми и означающими, этот акт пребы-
вает исключительно в области идеи.

Это идея, навеянная имеющимся у нас ощущением произвольности зна-
ка, пониманием, что он не принадлежит к реальности.
1

Статикой, позднее измельчавшей до «синхронии», называется то, что
всегда было и есть, не имело начала во времени и происходит сейчас так
же, как в любом историческом прошлом. Всегда масса действительности
стоит лицом к лицу с массой языка. Никогда язык не список вещей. Не
абсурдно сказать, что язык свой собственный список. Если посмотреть
на него таким образом, становится ясно, что всякий язык есть целое (ср.
витгенштейновское всё). Оно дано раз навсегда, неизменно. Во времени
происходит только перераспределение акцентов внутри значительности
целого. Соссюр говорит на уровне философской аксиоматики, не видя
надобности в экспериментальном подтверждении:

Момент генезиса сам по себе неуловим: он невидим. Первоначальный до-
говор сливается с тем, что каждодневно происходит в языке, <с перма-
нентными условиями языка:> если вы увеличите язык на один знак, вы
уменьшите язык на один знак; вы уменьшите на такую же величину зна-
чение других. <И наоборот, будь вначале, предположим невозможное, из-
браны только два знака, все значения распределились бы по этим двум
знакам. Один обозначал бы половину предметов, а другой другую поло-
вину.>
2

Ненаблюдаемая целость языка остается его главной действующей си-
лой. Изменения в одной части, отражаясь от целого, передвигают через
него все другие. Никакие изменения не затронут целого, т. е. собствен-
но с языком ничего не сделают; целое раньше частей, из которых со-
стоит. Другим социальным институтам грозит полная революция, язы-
ку нет.

Вспомним о человеческой массе без добавления «ныне существую-
щей». Она имеет вес (poids). Это объединенный вес человечества и его
исторического дела. Он равен миру. Единую массу составляет и язык.
То и другое Соссюр рисует в виде двух сравнимых по площади объемов,
вверху овал языка, внизу прямоугольник «коллектива», и слева припи-

  1. Engler 1187-9:160,5.

  2. Ibid. 1191:165,2.

сывает: «Мы их не разделяем»1. Вес человеческой массы, неотделимый
от веса действительности, составляет «центр тяжести языка», т. е. у язы-
ка нет отдельного центра тяжести помимо веса человеческой массы. Ее
вес не переливается в язык; язык с самого начала складывается вокруг
исторического дела «коллектива». Язык встроен в «человеческую мас-
су», неотделим от нее и вместе с тем его отношение к действительно-
сти вполне произвольно. Здесь метрические схемы, сравнения переста-
ют работать, уступая странной топике. Язык, совпадающий своим цен-
тром с центром тяжести человечества и одновременно отделенный от
всего, не имеет себе ничего подобного.

Общее впечатление, остающееся от <языковедческих, зачеркнуто> трудов
Уитни, сводится к тому, что достаточно здравого смысла человека, знако-
мого с [ ], как для изгнания всех фантомов, так и для постижения сущно-
сти всех [ ]. И вот мы не разделяем этого убеждения. Мы, наоборот, глу-
боко убеждены что всякий вступающий в область
языка (langue) может
сказать что он покинут всеми аналогиями на небе и на <земле>.
2

В язык вливается вся значительность происходящего в человеческой
истории. Здесь база языка. От нее берет силу каждый его факт. Что не
получает этого питания, мгновенно обесценивается как вышедшая из
обращения валюта. Соссюр считает недостаточной любую строгость
границы между плотно сбитым целым языка, схваченным в единстве
его «статики» с центром тяжести в историческом коллективе, и тем, что
лишено валютного обеспечения и потому мертво. Статика в этом смыс-
ле, конечно, не синхрония, и противостоит ей не кинематика и не диа-
хрония, потому что история языка тоже может продолжать действовать
в нем как живая сила. «Значительность и современность синонимы»3, но
ведь история тоже может стать актуальной? Соссюровская терминоло-
гия здесь перестает работать; ее сползание к узкому техническому смыс-
лу объяснимо. Надежным остается совмещение центра языка с центром
тяжести «социума». Обеспеченный весом человеческой массы, язык не
может обесцениться. Как бы он ни изменился, внутри активной статики

  1. Ibid. 1232:164,5.

  2. Ibid. 1267:169,5-6.

3 Ibid. 1357: 182,5: «Nous sommes dans complication maximum des faits de valeur. Toute
valeur dependra d'une valeur voisine ou d'une valeur opposee, et ainsi, meme
a priori, puisqu'il
se produit une alteration, un deplacement du rapport, comment jugerait-on des ter-
mes en melant les epoques ?
<Valeur ou contemporaneite, cest synonyme.>»

он будет наполнен всей ее значительностью. Он машина, которая не мо-
жет испортиться.1

Раздражающая двойственность (irritante duplicite) языка в его стати-
ке и кинематике останавливает Соссюра. Признания, что сущность язы-
ка уловить не удается, делаются часто и откровенно2; терпеливый раз-
бор уступает место повторам и восклицаниям; поняв бездонную глуби-
ну оснований речи, Соссюр завещает работу над ними другим.

Языковедение вовсе не просто в своем начале, в своем методе, потому что
язык не прост. Хотя он кажется совсем близок нам, постичь его трудно.
<Макс Мюллер сравнивал его с вуалью; де Соссюр сравнивает его со сте-
клом очков, через которые мы рассматриваем предметы.> Нет ничего об-
манчивее языка. Что более произвольно и менее произвольно чем сло-
ва! что более условно! а между тем изменить тут совершенно ничего не-
возможно. Что более изменчиво — что более устойчиво! Фиксирован до
мельчайших деталей — а между тем мы уже не понимаем язык, на котором
говорили веков двенадцать назад.

Перед нами очень своеобразный научный объект. Аспекты самого раз-
ного рода, отчасти противоречивые. Язык не с чем сравнить.
3

Непонятность языка не мешает ему работать. «Говорящая масса» ника-
кого отдельного от вещей языка вообще не замечает, имея дело непо-
средственно с реальностью.4 Поскольку говорение не замечает никакого
языка, есть, казалось бы, только речь, которая строится в ориентации на
реальность вокруг «центра тяжести» социальной массы. Соссюр угады-
вает это тожество языка и речи.

Изменения начинаются всегда с фактов речи (parole)... Причина фактов
развития языка (
langue) располагается в фактах речи.5

В языке не должно быть вещей, чтобы не мешать речи иметь в перспек-
тиве реальность. Единственную опору языка Соссюр видит в сознании
говорящего.

Постоянно говорят об опасности абстракций. Чтобы дать себе отчет в

  1. Engler 1444: «Язык сравним с машиной, работающей всегда, каковы бы ни были
    причиняемые ей поломки». У Витгенштейна: логика обеспечивает сама себя и мы не мо-
    жем сделать в ней ошибки.

  2. Ibid. 1485:197,6.

  3. Ibid. 1766: 244,4.

  4. Ibid. 1496:198,2.

  5. Ibid. 1646: 224,5. Соссюр отличал «статический язык» от «эволютивного».

юб

том, что это такое, нужен критерий. Этот критерий — в сознании каждо-
го. То, что есть в
ощущении говорящих субъектов, то, что в той или иной
степени чувствуется, — это значение (
signification), и тогда можно сказать,
что конкретно-реальное, вовсе не так легко улавливаемое в языке = то, что
ощущается, а оно в свою очередь = то, что значительно в какой-то степе-
ни!...]
1

В записи другого слушателя:

Необходим критерий. Этот критерий — в сознании каждого. Но то, что
каждый ощущает, есть смысл; он сводится к тому, что значительно. Реаль-
ное есть то, что ощущается. То, что ощущается, равно тому, что значитель-
но. <Нет единиц, готовых для принятия значения, есть значение, очерчи-
вающее границы единиц.>
2

Философски наивно искать спасение от абстракций в конкретности, по-
нятой как то, что каждый ощущает. Соссюр уходит от центральных во-
просов. Так, он освободил себя от задачи, захватившей Витгенштейна:
найти существо фразы. Мы видим много разных фраз, все они непохо-
жи, и только.

Можно сконструировать идеального человека, тогда как в отношении всех
фраз мы не находим этих общих черт, какие находим у всех людей. В ко-
нечном счете мы будем снова и снова встречать слова. С фразой (
phrase)
дело обстоит не легче чем со словом.
3

Глубина проблемы угадана; решение оставлено другим. Первым подхва-
тил работу Витгенштейн.

Ближе к концу курса, как и в самом начале, Соссюр думает о тоже-
стве (этот термин встречается в записях курса чаще чем в каноническом
тексте). Только тожество дает подступиться к языковым единицам. На
материальном тожестве однако далеко или вообще никуда не уедешь.
Констатировать ту же самую звуковую цепочку недостаточно; она мо-
жет означать другое. И наоборот: слово бывает произнесено неповтори-
мым тембром и тоном, но опознается безошибочно. За тожеством стоит
единство? каким образом? Не знаем. Улицу перестроили до последнего
камня, но ее положение относительно остальных улиц не изменилось.
Она та же самая прежде всего потому что не другая.

  1. Ibid. 1737: 239,2-240,2.

  2. Ibid. 1737: 239,4.0 фантомах и конкретном ср. 1798-1800.

  3. Ibid. 1743: 240,5.

Это единство в конечном итоге негативное, [оп] позитивное. Отсюда выде-
лятся элементы тожеств [...] Этот вопрос
на чем покоится тожество? са-
мый трудный, потому что вполне сводится к вопросу о единстве.

Соссюр не может поверить в самостояние тожества; ему всё кажется —
Витгенштейн будет видеть яснее, — что тожество должно быть чем-то
обеспечено, и он ходит по замкнутому кругу единства (единицы)-ото-
жествления-опознания.

Тожества нет, если заранее не приняты определенные молчаливые усло-
вия. Связь <лингвистического> тожества — <их впрочем может быть
много — затрагивает <таким образом> саму идею единства [...] Это то-
жество не находится непосредственно под руками [...] Связь тожества по-
коится таким образом на элементах, которые надо отыскивать и через ко-
торые мы подойдем очень близко к единствам [...] И этот вопрос о то-
жествах <в конце концов> тот же самый что вопрос о лингвистических
реальностях.
1

Тожество и его оборотная сторона, оппозиция, остаются в центре вни-
мания Соссюра. Он однако оказывается неспособен на сверхусилие,
удавшееся Витгенштейну в Норвегии зимой 1913-1914, и не видит тоже-
ство вне системы.

Или —у или a*k . Совершенно окончательный закон языка в том <на-
а (а :
b )

сколько мы осмелимся сказать>, что никогда нет ничего, что могло бы за-
ключаться в
одном терме (в порядке прямого следствия из того, что языко-
вые символы не состоят в отношении с тем, что они должны обозначать),
и следовательно,
а не способно ничего обозначить без поддержки Ъ [...],
т. е. оба имеют значение только благодаря их <взаимному различик».2

Безотносительность знака к вещи Соссюр догматически распространя-
ет на его безотносительность к своему смыслу, сразу оказываясь далеко
позади Витгенштейна, у которого все уровни речи участвуют в рисун-
ке, каким является фраза3. Соссюр проглатывает не разжевывая важ-
ные парадоксы, возникающие по ходу его поисков.

Различием для нашего ума предполагаются два позитивных терма, меж-
ду которыми устанавливается различие. <Но парадокс в том что:> в язы-

  1. Engler 1775: 245,5; 1776: 245,3; 1777: 245,2; 1784: 246,5; 1786: 246,2; 1787: 246,2.

  2. Ibid. 1903: 264,6.

  3. См. ниже с. 499 у Витгенштейна о том, что слово blond похоже на блондина и др.

ке есть только различия без позитивных термов. Тут парадоксальная ис-
тина.
1

12 этика

Витгенштейн не менее Соссюра понимает, что полное тожество возмож-
но только между простыми единствами (единицами). Их, мы видели,
не добыть никаким анализом. С другой стороны, любой комплекс име-
ет аспект простоты. Часы лежат на столе. Что значит эта фраза? следует
ли из нее, что часовая пружина тоже на столе? а если говорящий не зна-
ет, что в часах есть пружина? значит ли фраза, что теперь каждый мо-
жет смотреть время по моим часам? или что они мне не нужны? Выру-
чит ли тут контекст и ситуация? При осведомленности в них фраза бу-
дет иметь, возможно, меньше, но всё равно необозримо много смыслов.
Как придать ей определенность?

Выход из неопределенности невозможен, пока длится перебор воз-
можных смыслов фразы. Она фокусируется только вокруг своей ис-
тинности или ложности. Выводы делаются не из фразы как таковой, а
из того, что она констатирует или не констатирует положение вещей.
В «Прототрактате» второй афоризм (после первого, «Мир есть всё то,
что имеет место») звучал: «Что имеет место, говорит нам, что имеет ме-
сто и что не имеет места». Фраза истинна тем, чтб в ней могло быть не-
истинным; этим же ей впервые придается определенность. Часов на сто-
ле могло не быть, они там есть. Какие? любые? Нет конечно, а только те,
которых там могло не быть, т. е. именно эти часы, иначе фраза бессмыс-
ленна; истинность фразы, требуя проверки фактом, предполагает кон-
кретность. Проверить можно только то, о чем идет речь, т. е. причаст-
ное неповторимости момента, единственности тебя или меня. Ясно, что
имеются в виду целые часы, отдельно пружина меня не интересует. Ис-
тинность стоит в середине речи (мысли) единственным гарантом опре-
деленности, которая, мы читали (Дневник 18.6.1915, Трактат 3.23), воз-
вращает к простым. Фраза участвует в логике только через свою заявку
быть истиной обстоятельств.

Не: одна фраза следует из другой, а истинность одной следует из истинно-
сти другой.
2

  1. Engler 1940: 270,5.

  2. Дн. 18.6.1915, WA 1,157-158.

Именно этим часам обеспечена простая целость, потому что в отноше-
нии их фраза о том, лежат ли они на столе, может быть истинной или
ложной.

Простой знак своим существом прост.

Он функционирует как простой предмет. (Что это значит?)

Его состав оказывается совершенно безразличным. Он исчезает у нас из
глаз.
1

«Все люди смертны.» Будем выяснять, так ли это? а что если один ока-
жется бессмертный? или все люди потом будут или уже сейчас бессмер-
тны? Бессмысленна ли фраза, если никто не говорит, что люди бессмер-
тны? Мы снова внутри безысходного перебора смыслов, не закончив ко-
торый, нельзя делать вывод, что Сократ смертен. Фраза перестанет быть
тупиковой и будет годиться для вывода из нее другой фразы только в
качестве истинной. Случай здесь однако несколько другой, чем с часа-
ми на столе. Из-за того, что все люди не наблюдались, истинность фразы
«все люди смертны» может быть только грамматической, т. е. когда го-
воря человек мы подразумеваем смертный. Тогда она надежная тавтоло-
гия, сама собой истинная, и из нее следует: если Сократ человек, то...

Сделаем теперь вместе с В. следующий шаг. «Книга лежит на столе.»
Сейчас или обычно? я ее наконец принес? ее надо поставить на место?
Фраза плывет. Но когда я ее произносил, то наверное имел в виду что-
то определенное? Фраза поплыла, когда отделилась от «внутреннего от-
ношения». Ее обеспечение моим замыслом прервалось, не перешло в ее
внешний вид, который приобрел многозначность. Стало быть недоста-
точно внутренней настройки на истину-ложь; мое выражение тоже бу-
дет истинным или ложным смотря по тому, последовательно или нет
употребление слов.

Истинность или неистинность дает фразе (мысли) выйти из слож-
ности к простоте. Но всякая истина может быть оспорена. Всякая про-
стота, как мы видели, может повернуться аспектом сложности. Простое
не находка, на которую мы наконец набрели, а аспект, или конструкт
(21.6.15, конец2). Когда я уловил вещь именем, простота, казалось бы, у
меня в руках, но я-то сфокусировался, произнося свою фразу, а другие
слышат ее иначе; и еще важнее: я сам через минуту уже едва умею объ-
яснить, почему подумал и сказал именно так.

  1. Дн. 21.6.1915, WA 1,162-163.

  2. WA 1,163: «Wir sehen also, daft diese Einfachheit nur konstruiert ist».

Сделки [моментально заключаемые нами при применении] нашего языка
необычайно сложны. Ко всякой фразе примысливается невероятно много
такого, что не говорится.
1

Придать фразе определенность так, чтобы донести ее незамутненной до
выражения, невозможно. Как выйти из темноты? Пусть я точно знаю,
что имею в виду, но другой ко мне в голову не заглянет. Сплошь да рядом
он недопонимает меня; когда до него доходит моя мысль, он говорит: А-а!
ну если ты это имел в виду, надо было тогда добавить, что... Он смотрит
однако со своей колокольни. Я не он. Кто-то не поймет меня даже и с до-
бавлениями, потребует большей подробности объяснений. «Объясни-
те Трактат» (Фреге, Рассел). Буду объяснять? Тогда зачем я вообще гово-
рил, не перейти ли бы лучше было сразу к объяснениям, а? Имел же я го-
лову, когда говорил, момент уверенности в говоримом у меня был? Да.
Я уже сказал, когда говорил, всё, что было нужно. И теперь, когда дру-
гой упрекает меня: А, надо было вот как сказать! — я ему решитель-
но возражаю: баста, никаких! «Это понятно все-таки само собой.»2

Я ему говорю, «часы лежат на столе». «Да они на книге лежат, как же
на столе!» Я смущен. В самом деле, лежи они прямо на столешнице, я на-
верное сказал бы ту же фразу; она, стало быть, неточно описывает об-
стоятельства. Я уличен; оказывается, я говорю, не отдавая себе отчета,
что имею в виду под «лежат на». Но если мой дух не замутнен, не в раб-
стве (Unbefangen), то он восстанет: как сказал, так и сказал! Я имел в
виду именно это! — и показываю пальцем на стол, книгу и часы. Разве
я не прав? Ведь так, как я сказал, обрисовать факт тоже можно. Друго-
му всё кажется сложнее, но я вижу предмет в простоте; способность так
его увидеть мое достижение, и я свидетельствую о нем уверенностью, не
поддаваясь смущению. Для меня предмет прост, я могу его охватить од-
ним именем — ты не можешь, ну и что? «Имя схватывает всё свое слож-
ное значение в одном целом.»3 Для тебя оно еще не схватывает, ты еще
не видишь этого аспекта, как не видишь перескоков прозрачного куба
Некера, но возможно увидишь.

«Этот предмет для меня прост!», для тебя нет. Я не могу вселиться в
твои глаза или подтолкнуть тебя словами, но что я тогда делаю: я самим
собой показываю, становлюсь живой картиной, весь как могу рисую то,

  1. Дн. 22.6.1915.

  2. Дн. 22.6.1915.

  3. Дн. 22.6.1915, конец.

что вижу, а ты не видишь. Рисую чем попало; в том числе речью, кото-
рая теперь уже не объяснение, а показ. Так у Аристотеля: ты любишь
и молчишь? Это не любовь; сделай, чтобы было видно. Так блаженный
Августин в переводе Витгенштейна1: что, скотина, ты молчишь, потому
что все равно ничего не получится толком сказать? Говори как получит-
ся, а то хуже будет.

Достигнутая мною простота взгляда переходит здесь в этику.

Разве мне безразлично, видят ли другие то, что увидел я, и нечего им
показывать, достаточно моего достижения? — Для кого-то это было бы
решением, но ведь я солипсист. Никаких других для меня не существу-
ет, есть только я один, и тот факт, что я вижу не полностью (если бы ви-
дел полностью, то не было бы проблемы с тем, что «кто-то» не видит),
вырастает до нетерпимого скандала. Я не останусь собой, если к моему
увидению останется привесок чьего-то невидения; всё равно что я сам
ничего не увидел. Законченный солипсист, Витгенштейн периода своей
логики ради самого себя, ради того, чтобы быть, не должен двоиться.
Его видение должно быть полным, «счастливым» без сомнений и огра-
ничений.

Солипсист таков, каково его видение. «Объяснять» свое видение для
него нелепо; с таким же успехом он мог бы что-то объяснять своей тени.
Показать для солипсиста значит стать полностью самим собой, совер-
шенным рисунком своего видения.

Видение плавно переходит тут в волю, как в русском языке видеть
перетекает в ведать-знать, потом в ведать-смотреть за.

Мыслимо ли существо, способное только представлять (скажем видеть),
но не хотеть? В каком-то смысле это кажется невозможным. А если бы это
было возможно, то смог бы существовать и мир без этики
2.

Полнота видения нужна для счастья. Мир упредил нашу способность
воздействовать на него, но не закрыл возможность широкого видения.
Счастливее тот, у кого оно шире; жизнь есть мир, не физиология и не
психология.

Да, моя работа растянулась от основоположений логики до существа
мира.
3

  1. См. ниже с. 209 о границах языка.

  2. Дн. 21.7.1916, конец, WA 1,171.

  3. Дн. 2.8.1916, конец, WA 1,174: «Ja, meine Arbeit hat sich ausgedehnt von den Grundla-
    gen der Logik zum Wesen der Welt».

Отказываясь что-либо объяснять в своем образе действий, Витген-
штейн включается в одноразовость мира. Мы захвачены им раньше чем
успеваем это заметить. Изменить его так же невозможно, как вообра-
зить наш приход в еще не готовый мир. Только в точке принятия этой
ситуации мир уже не прокатывается через меня, ставя каждый раз пе-
ред совершившимся.

Я не могу управлять событиями мира по своей воле, но совершенно без-
властен.

Только так я могу сделать себя независимым от мира — и значит им все
же в известном смысле владеть, — когда я отрекаюсь от влияния на со-
бытия.
1

В дневниковой записи 19.7.1916 продолжается тема, оставленная за 5 лет
до того без развития Ф. де Соссюром, решившим, что видов фраз так
много, что найти общее для них всех невозможно. Витгенштейн:

Если бы нельзя было задать наиболее общую форму фразы, то должен был
бы наступать момент, когда мы внезапно имеем новый опыт, так сказать
логический.

Это конечно невозможно.2

Новый опыт дадут предметы. Фраза относится не к ним, а к другой фра-
зе — здесь Витгенштейн совпадает с Соссюром, — в которой заранее
уже имеет свою форму.

Не забывать, что (Зх)6с значит не: существует такой х, что 6с, а: существу-
ет истинная фраза «6с».

За фразой тянется ряд, в перспективе которого фраза обо всём:

Фраза fa говорит об определенных предметах, всеобщая фраза о всех пред-
метах.
3

Всеобщую фразу надо искать не в сумме частных фраз, а в момент, ког-
да частные образуются под крышей всеобщей. Здесь обнаруживается
единство элементарной и всеобщей фразы.

1 Дн. 11.6.1916, конец, WA 1,167; ср. заключение Трактата.

2 Дн. 9.7.1916, WA 1, 170: «Wenn man nicht die allgemeinste Satzform angeben konnte,
dann mufite ein Moment kommen, wo wir plotzlich eine neue Erfahrung machen, sozusagen
eine logische. Dies ist naturlich
unm6glich».

3 Ibid. Ср. c. 77 о всеобщности {всё).

ИЗ

Снова и снова ощущаешь, что в элементарной фразе речь тоже идет обо
всех предметах.
1

Сказать, что всеобщая форма фразы возможна, то же самое что сказать:
не бывает, чтобы фразовая форма — любая — не давала себя предви-
деть. Фразовая форма, переживаемая как неожиданно новый опыт, раз-
рушила бы язык как мой. Все возможные фразы даны мне априори,2
причем не так, что когда-то мы научимся новым формам, теперь пока
недоступным, а так, что любую фразу, которую я когда-то смогу образо-
вать, я могу образовать сейчас.

Мое языка то же, что мое мира. Я открываю себя в обоих. Они поэто-
му одно.

Лондонские, норвежские записи 1912-1914, сохранившиеся военные
дневники В. показывают, как быстро формальная логика «Математизи-
рованных первоначал» (Principia mathematica) выросла у него в онтоло-
гическую.

Трактат создавался уже после того, как Витгенштейн перешел «от
основоположений логики к существу мира». Он логико-философский и
требует особого подхода.

  1. Дн. 13.7.1916, WA 1,170.

  2. Дн. 21.11.1916, WA 1,184-185.

II Трактат

1 Факт

Почти все тексты Витгенштейна печатаются посмертно, кроме «Логи-
ко-философского трактата». Донести его до публикации было, начиная
с наработок 1913 года, потом во все фронтовые годы, почти год плена и в
первый послевоенный год, делом жизни его автора \ Трактат вышел сна-
чала в ежегоднике Вильгельма Оствальда «Annalen der Naturphilosophie»
за 1921 г. и через год в Лондоне с «Введением» Бертрана Рассела и пере-
водом на английский под названием «Tractatus logico-philosophicus», ко-
торое предложил Джордж Эдуард Мур, с 1921 г. главный редактор жур-
нала «Mind». То, что Трактат вышел в Англии под латинским названием,
как за десятилетие до того «Principia mathematica» Рассела и Уайтхеда,
было знаком стремления оторваться от современности, спастись в стро-
гой чистоте науки.

Вокруг понимания Трактата, замеченного публикой после выхода в
Англии на двух языках с предисловием Рассела, сразу начались расхож-
дения, после чего у Витгенштейна навсегда прекратилось желание печа-
таться. Рассел в своем предисловии представил его продолжателем де-
ла всеобщей чистки философии, религии, этики, начиная с их языка, ра-
ди новой свободы; сначала перестановка всего на математизированные
основания, потом строительство на незараженном метафизикой месте.
Витгенштейн такой чистки не планировал. Пусть всё останется как есть.
Нет двух задач, работа одна: развязывание узлов, разбор завалов. Рядом
с обычным языком не нужен никакой другой, тем более искусственный.
От естественных наук В. ушел в философию. Логика не инструмент для
работы с понятиями, не рельсы для движения мысли; между ней и дей-
ствительностью не надо наводить мостов. Витгенштейновская логика
оставляет естественный язык в полной силе, никакой нормой в него не
внедряется, не связывает его ничем кроме предельного внимания. Эта
логика не нормирует язык и не предлагает ему схем. Понятие естествен-
ного в выражениях естественные науки и естественный язык перевер-

1 См. выше с. зз письма Расселу из Норвегии, а также «Шифрованные военные
Дневники» и примечания к ним ниже с. 526.

тывается. Науки присвоили себе чужое слово. Заслуживает пристально-
го внимания частичное исключение ими естественного языка1.

Принято считать, что есть мыслитель Витгенштейн, среди прочего
написавший «Логико-философский трактат», сначала заготовками в до-
военных и военных дневниках, потом сократив и отредактировав их для
издания. Распространена периодизация «Витгенштейн Трактата», по-
том «поздний Витгенштейн», в промежутке возможно «средний». Divi-
de et impera. Изучаемый удобно распределяется по вееру идей, отвечаю-
щих этапам его философского развития; определенные установки были
ведущими вначале, после пересмотра пришли другие. Как бы пристани,
которых он в своем странствии (тем более что он называл свою филосо-
фию странствием) достигал. Получим набор воззрений. Разве на фило-
софском факультете занимаются не анализом философских идей?

Будем думать и говорить иначе. Не Трактат принадлежит В., а В. соз-
дан им. Случилась молния, которая высветила из тьмы и В., который
иначе остался бы одним из австрийцев, артиллерийских офицеров, по-
павших в итальянский плен. Молния высветила и всё вокруг Витген-
штейна, его семью, его окружение, саму Австрию и нас здесь, говорящих
о до сих пор не понятом событии.

Случилась молния, высветившая тьму. Разве жизнь тьма? Всё ясно
видно, особенно при ярком свете. — Надежнее представить однако, что
Солнца и значит Луны тоже нет, нет и звезд, и мы в абсолютном мра-
ке, высвечиваемые редко и странно молнией. Не так что «родился в Ве-
не Витгенштейн», а молния, блеснув, озарила это рождение и Вену по-
путно. Молнии не бывает из ясного неба. Над всей Европой и особенно
над Австро-Венгрией стояли густые тучи конца, сливаясь с бурей в со-
седней империи и крушением другого большого государства, говоряще-
го на том же языке.

Считать ли тогда, что буквы Трактата, его параграфы и есть молния?
Нет, текст Трактата не только не молния, он даже и не гром, а лишь по-
сильная его запись. В пронумерованные параграфы, на которые раз-
графлен или разорван Трактат, вписано что-то от ритма раскатов, от их
настойчивой неотвратимости. Но не больше. Где сама молния? в днев-
никах В., в Прототрактате? Нет, и там тоже лишь спешная запись отго-
лосков. Или в каком-то неведомом событии его жизни? может быть в

1 Ср. ниже с. 480 о неспособности квантовой физики обойтись без традиционно-
го языка.

других, тайных дневниках, которые по распоряжению В. (к счастью не
все) сожжены? Или надо искать не в бумагах, а в жизни? но тогда по ка-
ким свидетельствам?

Мы сбились с пути, идем по ложной дороге. Ровная нам и не могла
быть обеспечена. Назвав молнию, надо было ожидать проблем. Где ис-
кать ее, тем более как теперь увидеть, когда дело было сто лет назад?
Везде слышим только далекие отголоски. Поиски еще каких-то неопу-
бликованных материалов, как мечты об утаенных сочинениях Плато-
на и Аристотеля, лишь признак нашей растерянности; не лишний, но и
только.

Признак нашего опоздания. Что-то произошло, и мы оказались на
сцене слишком поздно. В таком ощущении обманчиво не оно само, а па-
ническое желание принять задним числом меры и приложить усилия,
чтобы оказаться на высоте. Здесь ошибка. Самые смелые журналисты,
едущие в пекло событий, никогда не оказываются и не окажутся в эпи-
центре событий, хотя так иногда говорят. Мы, смертные, опоздали по
природе, так что лучше не поддаваться обману и не спешить от нашего
центра тяжести. Надо заботиться только о том, чтобы не проспать в ак-
тивистском сне нашего неизбежного упущения. Кто-нибудь скажет с не-
иссякаемым оптимизмом: не беда, никогда не поздно. Я отвечу по Ниц-
ше: для слабодушных и славян нет горя.

«Мы опоздали» не в уничижительном и в критическом смысле, а в
смысле дефиниции. Мы поздние. Что первое в бытии, то последнее для
нас (Аристотель). Люди не боги. Мы всегда очнулись после молнии, хай-
деггеровского Ereignis, где спрессованы смыслы события, озарения, сво-
его, собственного, настоящего. Хайдеггеровская школа во Франции пе-
реводит: eclair, вспышка, молния. Молния всегда застанет нас врасплох.
Мы опоздали к событию совсем, радикально. Кто-то думает: я все-таки
при Боге и вырвусь из толпы смертных. Так думая, он прочнее утверж-
дает себя в своем запоздалом статусе.

Тогда и Витгенштейн опоздал? пришел поздно к молнии, которой сам
же был? тогда напрасно не только в его дневниках, напечатанных или
сожженных, открытых или секретных, но и в его жизни искать то, к че-
му он опоздал? Да, именно так. Трактат, его текст, его написание не мол-
ния, а растянутое на 74 страницы (68 в последнем русском переводе, 66
в переводе 1958 года) время опоздания — но именно не упущенного, за-
меченного. В. отличается от нас тем, что не дал своему опозданию прой-
ти мимо себя, оказался способен его уловить.

Трактат говорит о том, о чем мы всегда всего меньше думаем, — что
событие уже сбылось. Трактат не учебник философии; он урок нам, как
вести себя опоздавшим; школа достойного поведения поздно рожден-
ным. Стало быть, «Логико-философский трактат» этика? Автор так его
называет.

«Мир есть все то, что имеет место» (пер. 1958). «Мир есть все, что про-
исходит» (пер. 1994)- Начальные слова Трактата, особенно во втором
переводе, звучат не как этика в смысле учения о поведении, скорее как
попустительство: все, что происходит, охвачено понятием мира. Мир,
наверное, надо принять; стало быть и то, что происходит, надо тоже при-
нять. Если слова Трактата не вседозволенность и всепринятие, то техни-
ческая дефиниция? будем называть миром то и все то, что бывает?

Начало Трактата однако не разрешение быть всему и не дефиниция, а
постулат философской этики. В ключе философского императива, кото-
рый всегда требует подчиниться необходимости, первая фраза сообща-
ет о том, что есть, вводя то, что должно быть. Она призыв в простран-
ство решения для ума, ищущего выход из неопределенности и неопре-
делимости. «Мир есть все то, что имеет место» звучит приглашением
из болота на сушу. В самом деле, что «имеет место»? То, о чем можно
определенно сказать: да, именно так; имеет место это, не другое. Часто
ли мы умеем сказать с уверенностью: да, это так? Строго говоря никог-
да. У Витгенштейна много упражнений на неуловимость вещей. Посмо-
трим на фигуру, условно назвав ее ромбом.

Перед нами пол, мы сейчас на него вступим. Нет, присмотримся: это
потолок, он нависает над нами. Это сломанная рамка. Это вертикаль-
но стоящий ромб. Нет, он наклонен немного вперед. Нет, он слегка за-
валивается назад. Что из всего этого имеет место? Не спешите сказать,
что реально имеет место только геометрическая фигура на двухмерной
поверхности доски. Я предложу еще более бесспорный реализм: име-
ет место просто мазня мелом по шероховатой поверхности, создающая
трехмерное пространство выпуклостями нанесенного мела, а геометри-
ческая фигура примыслена из загруженной образованием головы учив-
шегося в школе человека, который сырой реальности уже не видит. Вы
сами туда спроецировали ромб. Не то что лисица, но неандерталец, ко-

торый не учился в школе геометрии, не увидит тут ромба. Собака по-
дойдет и понюхает мел.

Дальше хуже. Допустим, это я нарисовал фигуру; я, стоящий тут в де-
сятом часу утра перед вами, за нее отвечаю. Кто такой я? Хорошо, если
кому-то это известно. Я не знаю и уже теперь в моем возрасте непохоже
что когда-то узнаю. При всем том если вы скажете, что я морочу вам го-
лову, я уверенно возражу, что нет, и буду прав, хотя вы, пожалуй, не бу-
дете знать, в чем я прав. Взяв всю ситуацию, вас сидящих слушающих,
меня говорящего, рисующего на доске, — чтб во всем этом «имеет ме-
сто»? Всё названное? А химия нашей физиологии, а перемещения эле-
ментарных частиц, внутри и вне нашего тела, а смена нашего настрое-
ния? Что собственно имеет место, сказать трудно; вот по-честному са-
мый правдоподобный, статистически кстати самый частый ответ. Мы
не очень понимаем, что именно происходит, что имеет место в жизни и
во вселенной, куда всё движется и к чему. Определенность «именно вот
это и не другое имеет место» надо искать днем с огнем, как киник Дио-
ген с фонарем на рынке искал меру всех вещей. Светило яркое южное
солнце, но Диоген философ вел себя так, словно не только солнца нет,
но и луны и звезд тоже, и ходил среди бела дня с зажженным огнем.

Первой фразой Трактата Витгентейн приглашает в блестящий отчет-
ливый простор, которого нет. «Мир есть всё, что имеет место» — этиче-
ское требование, императив, призыв в логическое пространство, в круг
законченной определенности, которого мы нигде не видим. Только это
пространство достойно названия мира, всё остальное пока еще толь-
ко неопределенность, путаница, завязывание несчетных узлов, которые
рано или поздно придется распутывать. Отчетливый мир мерещится,
снится, манит. Даже и такой он всему издалека придает смысл. Без зага-
дочной определенности несуществующего мира не было бы речи, счета,
общения, договора.

В первой фразе Трактата В. вызывающе не видит в упор, не хочет при-
знать ту статистическую реальность, насколько мало что для нас бес-
спорно имеет место. Сомнамбула, ничего не видя широко открытыми
глазами, уверенно идет там, где всё скользко и двусмысленно, так, слов-
но вокруг размечены ясные пути, развернут блестящий мир определен-
ных ситуаций. В его открытые глаза входим и мы, какие есть, неопреде-
ленные, в его слух входят наши речи, но он спасен от нашей расплыв-
чатости в ярком мире вещего сна. Так у Толстого праведный старец с
большим уже духовным опытом не глух и не слеп и слышит и понима-

ет, что говорит о нем по-французски дающая ему милостыню дама его
бывшего круга, но никогда уже не откликнется на ее propos, смиренно
примет хлеб и продолжит путь в отчетливой определенности своего по-
ступка, оставив проезжую даму в ее расписании, где ее сны не призна-
ют яви, ее явь не хочет помнить своих снов, и где она никогда не узна-
ет, что старец нищий лучше ее понимает круг ее идей и ее французский
язык. Как странник странно неприступен в своем отчетливом мире, от-
делен от всего прозрачной ясностью, так В. не выйдет из своего говоря-
щего молчания, не объяснит себя, хотя заранее слышит наши недоуме-
ния и просьбы объяснить, почему он такой.

От смерти отсутствие странника, его неучастие в дискурсе франко-
фонной дамы и глухое молчание Витгенштейна чем отличаются? Можем
смело говорить: в том важном смысле, что никогда уже не будет про-
ложено между этой болтовней и тем молчанием мостов (можете вспом-
нить, что мы говорили о мостах и минут назад), от смерти их молчание
не отличается. Витгенштейн как мертвый перед нами. Смерть здесь вы-
ступает, так сказать, собственным лицом, не в физиологических послед-
ствиях, а в своей отдельности, абсолютной границе. Мы ввели отдель-
ность (странность) как термин.

Как отдельность относится к этике? не так ли, что долг философии
не выселяться из странности, оставаться в ее пространстве, т. е. на гра-
нице? Философия есть школа хранения границы, сбережения предела.
Вспомним слова Хайдеггера об этике как соблюдении места, где мы, че-
ловеческие существа, находимся в самом близком для нас, у себя дома.
Домой трудно вернуться. Тут новый поворот странствий Витгенштейна:
они предполагают дом и нужны для возвращения туда.

Самое близкое есть свое в противоположность чужому, собственное
в противовес несобственному, доброе против злого, родное против жут-
кого, полнота и пустота, богатство и нищета. Мы движемся между дву-
мя полюсами, которые созданы тем, к чему мы тянемся, потому что сама
сила тяги показывает другое ненужным. Тягой прочерчивается грани-
ца, определенность, просвет, выводящий из скользкой двусмысленно-
сти к определенности «имения места». Когда появится свет, смогут на-
чаться разные ступени ошибки и забывчивости. Срыв здесь печальная
неизбежность. Границу можно определить как обрыв; если мы можем
сорваться, значит мы там, где нас требует долг.

Этика В. начинается приглашением к строгой отчетности. Выпишем
по-немецки фразу, процитированную выше в двух опубликованных

русских переводах: i Die Welt ist alles, was der Fall ist. Это пред-ложение
(задание, диктовка) мира. Отсутствующее пространство мира вводится
уверенным, как в ясном сне с открытыми глазами, требовании опреде-
литься на да-нет. Отчетливый мир — праздник, упразднение грязи «ре-
альности» (все течет, все изменяется), которая заставляет человека сно-
ва и снова пускаться в египетский труд отыскания невозможной точки.
Здесь точка вводится до отыскания, дарится раньше вещей. По отноше-
нию к просвету мира все оказывается вторичным; он сцена, на которой
развернется игра. До точки не дойдешь, если не введешь ее сам, взяв на
себя ответ за нее. Витгенштейн дарит в своей первой фразе мир, ставя
точку раньше говорения.

Он его дарит по своей доброте, наивно, чтобы доставить приятность,
как сказано в предисловии к Трактату? Пусть даже так. Хуже была бы
другая наивность, когда еще не знают, чего хотят. Витгенштейн дикту-
ет «Die Welt ist alles, was der Fall ist» уже из знания, что что именно име-
ет место, для человека самое трудное выяснение. Мир является в свете
состоявшейся определенности: да, это так; нет, это не так. Факт, слово
Бертрана Рассела, Гуссерля, Макса Шелера, Хайдеггера, Витгенштейна
было подобрано ими на улице, где звучало тоской по утраченной ясно-
сти. Массой правит иллюзия, что имеет место то и это, но работают тем-
ные силы, которые придерживают истину. Воображение скрытых тайн
показывает силу рассудка, не готового поверить, что мир устроен не по
нему. Рассудок предпочтет несчастье в самодельной тюрьме, но не со-
гласится, что даже решает, хорошо ему или плохо, не он. Прав он или
неправ, решает не он. Сам человек узнать, спит он или не спит, не может.
Как, если вы спите, установить этот факт? Если не спите, как догадаться,
что происходит во сне?

Сделаем замечание о нашем методе. Цель чтения Трактата не подо-
брать из нашего интеллектуального репертуара что-нибудь подходящее
к встречаемому в тексте. Изучение часто движется по схеме «это туда,
а то сюда», перетасовывая предметы в сфере интерпретации, которая в
свою очередь занимает область в хозяйстве философии, как это послед-
нее — уголок в нашей жизни, частице судьбы страны или мира, где мы
теряемся. Всякое чтение есть узнавание, но наше будет узнаванием не
уже известного в неизвестном, а того самого; встречей с тем, что нас
давно задело и стоит с тех пор вопросом.

Раз случившееся событие не отменить. Философия получает смысл в
открывшемся просвете. На нескольких поколениях испытано, что Вит-

генштейн дарит, много и по-разному. Вчитаемся глубже в ту же первую
фразу трактата. Der Fall означает буквально падение, например выпаде-
ние игрального куба одной из его сторон. Мир в этом смысле такой, ка-
ким ему случилось быть. Он кроме того есть всё то, что выпало. Предста-
вим собрание игроков в кружок, бросание кости, нетерпеливое ожида-
ние в знании, что выпадет определенное, а именно то, что выпадет, и не
другое. Когда такая игра идет на улице, люди большей частью проходят
мимо не только из опасения обмана. Скрытно боятся азарта игры. Сам
по себе обман уже вторичен; он питается тем, что человек, остановив-
шийся играть в азартную игру, становится непривычен себе. Его мож-
но водить, кидать не раньше его изменения и на почве его. Всё сосредо-
точивается вокруг непредвиденного поведения игральных костей. «Эти,
бросаемые сверху, меня сводят с ума», поется о них в 34 гимне X манда-
лы Ригведы. Слово madayanti имеют этимологию английского mad и ла-
тинского madere, делают мокрым, влажным, как в сексе, в течке, пьянят,
горячат; другое значение этого древнеиндийского слова — достичь дья-
вольского совершенства, полного мастерства, безумного умения. Кость
летит «сверху» и упадет никто не знает как. Почему не всё равно как? от-
куда волнение, захваченность, биение сердца? Прошедшему мимо азарт-
ной игры не нужно завидовать. Он не искушен, до него головокруже-
ние азарта еще не дошло, он его упустил, остался вне, еще не рисковал.
Витгенштейновское обещание в кратком предисловии, «книга доставит
удовольствие», приглашает к игре.

Не имеет значения, из чего сделана игральная кость. Она богатая, кра-
сивая или кое-какая, но для сути игры, ее захватывающего риска разни-
цы нет. Игра и ее опьянение одно, материал кости другое. Второе пред-
ложение трактата: мир есть совокупность фактов, не вещей. Вещество,
каким обставляется игра мира (ludus globi Николая Кузанского), не су-
щественно. Мир мог быть обставлен иначе, другим веществом; для каж-
дого человека он вещественно разный, начиная с несходства натуры,
но фактура тела или нравственность игрока не важны для игры. Разве
уменьшится азарт, если я буду играть с добрым человеком? будет ли он
бросать кость так, чтобы ему выпадала единица, а мне шестерка? Из рук
доброго и злого кость выпадет одинаково непредсказуемо. Хороший че-
ловек, если уж он играет и склонил меня играть, не сорвет игру обма-
ном, продлит азарт.

Кто устроил азартную игру? мы, люди, ради остроты впечатлений
вводим четкость игральной кости в хаос, в неопределенную текучку ве-

щей? Нет, миру выпало быть таким. Фраза Эйнштейна «Бог не играет
в кости» была сказана в его споре с квантовой теорией, с Нильсом Бо-
ром лично; Эйнштейн ошибался, в его словах звучало тайное удивление.
Прав Гераклит; эон дитя играющее, бросающее кости. Когда Гераклит,
приглашенный решать государственные дела, играл с детьми в кости
у храма Артемиды Эфесской, он дал знать взрослым, какое дело важ-
нее. Готовы ли мы сказать, что первая фраза витгенштейновского Трак-
тата открывает гераклитовский пейзаж? Да, без всякой памяти о Гера-
клите. Выпадение той или другой кости указывает на квантованность
вещества фактом. Всё устроено на да-нет, или-или, бытие-небытие. До-
бавим: добро-зло, спасение-гибель. Играя в азартную игру, мы угадыва-
ем в устройство мира и в управление его автоматом. Автоматом софии
управляют по способу управления выпадением такого-то бока играль-
ной кости. Попробуйте справиться с этой задачей.

Играя и вводя мир игры, игру мира, В. не вносит от себя лишнюю ин-
тригу в бытие, а только угадывает, с какой четкостью устроено оно са-
мо: на да и нет. Если оно и хаос, то в смысле зияния неисправимой не-
определенности в момент падения кости сверху вниз. Расстояние и вре-
мя падения можно считать бесконечными или никакими по безусловной
разнице между определенностью того, как я держу кость перед броском,
и непредсказуемостью того, как она упадет.

2 целое

Выпадение кости происходит по способу вспышки (Aufleuchten) аспек-
та, см. выше перескок ромба из лежащего под нами в висящий над нами.
За какое время происходит смена аспекта? в каком пространстве? Вре-
мя, за которое происходит смена аспекта или выпадение числа играль-
ной кости, мы сказали, не входит в счет. Платон говорит в отношении
таких переходов о вдруг и о внезапно, e^aicpvrjc.

Die Welt ist alles, was der Fall ist, «Мир есть всё, что выпало». Подите
наклонитесь, посмотрите, что выпало. Тем временем вам выпало накло-
ниться так, как у вас получилось. Выпадающее выпадает ежемгновен-
но, сейчас. «Меня пьянят брошенные сверху.» За время и в простран-
стве падения кость непредсказуемо повертывается. Никакой интуицией
или вычислительной техникой предугадать результат невозможно. Или
все-таки?

Достоверно и априори мы знаем массу вещей: падение будет; в случае

игральной кости выпадет одно из шести возможных; возможное дает о
себе знать с необходимостью, т. е. необходимость и возможность рас-
слаиваются на абсолютную необходимость всего-лишь-возможности
выпадения определенного числа. Числа от i до 6 только нарисованы; все
стороны кубика материально одинаковы. Игра идет по-своему незави-
симо от вещества, его времени и пространства. «Для меня ясность, по-
нятность самоцель», повторял Витгенштейн. Всё в Трактате развертыва-
ется из разницы между фактом и вещью.

Сколько бы времени ни падала кость, то, что выпадет, окажется вдруг.
Между броском и падением или нет времени, или безразлично сколько
времени, потому что его заслоняет переход из одного измерения в дру-
гое. Головокружительное проваливание из времени втягивает как в про-
пасть в азарт игры. Она пьянит усыпляя? или здесь падение такого рода,
от какого мы во сне вздрагиваем и просыпаемся? Филон Александрий-
ский говорит о священном отрезвляющем опьянении. Ужас падения по-
настоящему испытывается во сне; падая наяву, мы не узнаем себя в па-
дающем, имеем посторонние мысли. От невыносимости ночного ужаса
мы просыпаемся. «Жизнь невыносима, забудусь сном» — так говорят,
когда еще не дошло до дела, когда не невыносимо, а просто скучно; чело-
век еще не знает, что по-настоящему невыносим и заставит проснуться
настоящий сон. Витгенштейн: наша жизнь как сон; в наши лучшие часы
мы достаточно просыпаемся, чтобы понять что мы спим, но большую
часть времени проводим в крепком сне \

Мы просыпаемся в высоком азарте, в полете игральной кости, чтобы
заметить на краткий миг, что спим. Опять гераклитовские темы? или Ге-
раклит своей ранней мыслью наперед обозначил темы философии? Не
так, что мы с угрызениями совести просыпаемся иногда: ах как долго
мы спали, сколько мы упустили, теперь слава Богу явь. Нам так много
не подарено; наша так называемая явь может оказаться еще более глу-
боким сном, повторяет в «Теоретической философии» Владимир Соло-
вьев мысль Декарта. Мы знаем только внезапное схождение сна и яви на
их границе, неуловимый перепад между невыносимым сном и явью, ко-
торая вся сводится к прощанию с ускользающей настоящестью вневре-
менного падения. Нам не дано умение отличать сон от яви, мы способ-
ны только думать о том, как трудно и важно провести границу между
ними.

1 См. Приложение с. 565.

Осмотримся шире в пейзаже, где мы оказались. Можно вспомнить о
боге Казусе и богине Окказии. В отличие от Фортуны, которая играет
человеком все же наказывая и уча, Казус правит событиями, которые
происходят без какого-либо участия человека, sine ulla hominum ope
eveniunt. Внезапно выпадает констелляция атомов, мгновенно образу-
ющих такую или другую структуру, вплоть до невероятной: «Что же это
за редкостный случай (casus)? откуда такое счастливое сочетание ато-
мов, что вдруг родятся люди божественного облика?»1 Здесь casus, как
и вообще часто, означает редкостный момент, по-гречески ксирос,, пора.
Casus и occasio (от ob-cadere, выпадать) служило переводом кшрос,: вы-
падением случая открывается пора или (то же слово) пора, проход. Вы-
падает вдруг небывалая констелляция, которую надо ловить. Мир как
выпавшее — весь пора, проход, внезапно открывшийся доступ. К чему?
Он сам все откроет. Мир дает шанс, который надо схватить. Как совету-
ет Федр (V 8), римский баснописец родом из Фракии, вольноотпущен-
ник Августа, если уловишь богиню Окказию в ее быстром полете, дер-
жи крепче; однажды ускользнувшую, снова вернуть ее не может и Юпи-
тер, она само Время.

Quern si occuparis, teneas, elapsum semel
Non ipse possit Juppiter reprendere;
Occasionem rerum significat brevem.

Древние имели вкус к этой отчетливой быстроте. «Если когда само вре-
мя или вещи или место [...] даст нам случай (occasionem) сказать что-
то уместное впору, не будем упускать»2; когда тебе даются случай и пора
(occasio tempusque), действуй.3 Догадывались и о невозможности в ко-
нечном счете успеть. Ведийский игрок в погоне за быстрыми костями
теряет супругу, достаток, положение в обществе. Как у богини Окказии
острые ножи, так «эти кости колются, впиваются, Сжигают, истомля-
ют, изменяют; Как дети дарят, снова губят взявшего, Что медом, кровью
игрока налитые... Небесные то раскатились угли; Холодные, они сжига-
ют сердце» (Ригведа X 34).

Витгенштейновское was der Fall ist надо искать в пейзаже внезапно

  1. «Quis iste tantus casus? unde tam felix concursus atomorum, ut repente homines deo-
    rum forma nascerentur?»
    (Cicero, De natura deorum 32,90).

  2. «Si quando tempus ipsum aut res aut locus [...] dederit occasionem nobis aliquam ut
    dicamus aliquid ad tempus apte, ne derelinquamus»
    {Cicero, De partitione oratoria 30).

3 Plautus, Menaechmi 552-553; Pseudolus 958.

открытого шанса. Быстрым должен быть и наш ответ на него. Заметим,
как легко пойти со свежими силами путем, прямо противоположным
тому, каким ведет Витгенштейн. «Философия развязывает узлы в нашей
мысли»; мы полны энергии завязывать их снова. Вторую фразу Тракта-
та, Die Welt ist die Gesamtheit der Tatsachen, nicht der Dinge, «Мир есть со-
вокупность фактов, не вещей», мы готовы читать как приглашение вве-
сти различение между фактами и вещами. Философы часто пользуются
дихотомией; почему не быть ей здесь. Вот как, по мнению Витгенштей-
на, различаются факты и вещи... их различие сводится к следующему...

Это ложный путь. Откажемся от различения фактов и вещей, какой
бы естественной ни казалась эта пара. Факт и вещь не составляют па-
ры; вещь не наблюдается, не может быть ни рассмотрена, ни исследо-
вана вне факта. Выпавшая кость, например шестерка, и кость кубик из
твердого вещества одно и то же. Никто, глядя на катящийся и останав-
ливающийся кубик, не думает о том, что одно дело безразличный мате-
риал, другое нанесенные точки. Это простое ощущение имеет все пра-
ва. Выпавшее число и вещь, на которой оно стоит, принимаются за одно
и то же. Только в одном случае разница между ними станет важна: ког-
да игральная кость подделана, т. е. в кубик несимметрично, ближе к сто-
роне, противоположной шестерке, вложен свинец, так что владельцу та-
кого кубика всегда везет, шестерка выпадает у него несоразмерно часто.
С такой костью он всегда выиграет.

И вот оказывается очень важно не принимать во внимание этот слу-
чай. Дело в том, что с таким кубиком игры не получится, не будет тог-
да соответственно и мира. Порядок вещества проник в порядок случая,
между тем и другим оказался мост. Der Fall, выпадение того или иного,
этим исключается. Где нет мира, там, если продумать до конца, нет ниче-
го. Декарт прав, не веря в вероятность такого обмана. Мир есть чистый
шанс. Вмешательство в игру отменит ее. Порядок фактов и порядок ве-
щей асимметричны: факт есть то, что «имеет место»; вещь без факта не
имеет места.
Факт предполагает собою мир; вещь нуждается в мире,
чтобы быть.

Веры в случай, по сути веры в свободу, у нас мало, и всего меньше
там, где она вроде бы должна начинаться, в доверии к Богу. Наш новый
бог закон и причинность (Витгенштейн). Что нам оставлен шанс, кажет-
ся почти еретической мыслью, а она единственно правильное богосло-
вие. Бог не присматривает за случаем, он сама возможность. Что кубик
выпадает той или другой стороной без причин, обеспечено геометрией.

Независимость кости от вещества та же, что независимость математи-
ки от материи. Перепад из вещественного в математическое простран-
ство создает на своей границе, своей границей или собой как границей
мир. Цифру 9 можно писать чернилами, углем, палкой на песке; если я
напишу ее жирным фломастером, она не изменится ни в 9,5 ни в 9,01.
Тезис, что мир собрание фактов, а не вещей, не вводит дополнительное
различение, а именно различение между фактами и вещами не требует
завязать еще один узелок в памяти, а наоборот развязывает, разрешает
сложное. Это пред-ложение мира как свободы от вещества и нелишнее
напоминание, что он не подстроен. Его вещество расступается перед ге-
ометрией.

Наше чтение Трактата может показаться длинным по сравнению с
короткой строчкой у В., но оно должно быть таким. «Философия раз-
вязывает узлы в нашей мысли, которые мы бессмысленным образом ту-
да вплели; для этого она должна однако делать движения такой же слож-
ности как те узлы. Так что хотя результат философии прост, метод его
достижения не может быть у нее простым. Сложность философии не в
ее существе, а в нашем узловатом рассудке.»1 Развяжите узлы, которы-
ми наши представления привязаны к вещам, потому что все равно мо-
стов между теми и другими нет. Неверно, что слова и понятия рычаги
для манипулирования вещами. Объяснить ничего нельзя, можно только
показать, не навешиванием слов, а игрой, мимикой, музыкой, жестом.
В отношении жеста вопрос «что он значит» некорректен; жест потому и
появился, что «что значит?» не сработало. Между показом в этом смыс-
ле и поштучной инвентаризацией нет ничего общего; конечно, они мо-
гут переплетаться, но для этого они сначала должны быть разные. Мо-
ток пакли не сплетешь в косу, надо сначала распустить. Строго различая
рассказ и показ, мы, возможно, готовим их сплетение.

Прикосновение к действительности возможно только через примери-
вание к ней. Трактат 2.13: Den Gegenstanden entsprechen im Bilde die Ele-
mente des Bildes, «Предметам соответствуют в изображении элементы
изображения». На нашем чертеже под линией предметы, над линией их
рисунок; элементы рисунка, обозначенные строчными литерами, соот-
ветствуют предметам, прописным буквам2.

1 Л. Витгенштейн, Филос. заметки i 2 (WA г, 52).

2 Ср. выше с. Ю1 похожая схема с тем же запретом одно-однозначных соответствий
между знаком и вещью у Ф. де Соссюра.

abed
А
В С D

На этой знакомой из популярного языкознания схеме у В., часто ставя-
щего такие подножки, а не относится прямо к Л. Элементы картины со-
относятся только между собой, zu einander verhalten, и только тем, как
они это делают, они передают то, что творится под ними за чертой. Есть
соблазн прямо подтащить а к Л, или особо хитро к В, или совсем витие-
вато к С. В Трактате нет ни одной привязки знаков напрямую к вещам.

Прямая привязка запрещена образом действий мира. Он сначала об-
ращен к нам не этой вот вещью, которая прикасается ко мне, подверты-
вается под руки и кажется близкой, а целым. Только кажется, что всего
ближе к нам ближайшие вещи, как наше тело; ничто так не далеко от нас
как оно. Третья фраза Трактата (1.11): Die Welt ist durch die Tatsachen be-
stimmt und dadurch, dafi es alle Tatsachen sind, «Мир определен (характе-
ризуется) фактами [другое название для того, что выпало] и тем, что это
все факты». Все факты вроде бы знать нельзя? Но и никто не сказал что
можно знать весь мир; хотя он ближе близкого, части его дальше чем
он сам. Он открыт, понятен, доступен как-то сразу весь. Тем, что весь,
он вызывает на его измерение пред-ложением. Мир присутствует весь в
нашем раннем умении разыграть его, нарисовать жестом, речью. Фраза
Витгенштейна, как человек Протагора, мера всех вещей.

Четвертое предложение Трактата (1.12): Denn, die Gesamtheit der Tat-
sachen bestimmt, was der Fall ist und auch, was alles nicht der Fall ist, «Ибо
совокупностью всех фактов определяется как то, что имеет место, так и
всё, что не имеет места». Целое мира успевает иметь место раньше чем
любой факт; оно дает форму факту и нашей речи о нем. Почему случи-
лось так и не по-другому, определяет не вещество. 1.1: Die Welt ist die Ge-
samtheit der Tatsachen, nicht der Dinge, «Мир совокупность фактов, не ве-
щей». Этот тезис надо брать в связи с 1.21: Eines kann der Fall sein oder
nicht der Fall sein und alles ubrige gleich bleiben, «Что-то может иметь ме-
сто или не иметь места, а всё другое оставаться тем же». Решающее мо-
жет случиться, не затронув ничего в вещах; вместо шестерки выпадает
единица без того чтобы бросок, фактура кубика, моя рука изменились,
как и наоборот. Это седьмое положение Трактата повторяет то, что уже
сказано или о чем мы догадались, но самый повтор наводит на мысль:
разница между веществом, из которого устроен кубик, и случающимся
числом такая резкая, мосты между ними настолько невозможны, что не

состоят ли эти два ряда в отношении дополнительности, не разные ли
они аспекты одного и того же, не совпадают ли они в конечном счете?
Ряд фактов, имеющих место, и ряд вещей, веществ, настолько не име-
ют между собой ничего общего, что оказываются одним и тем же? В са-
мом деле, прежде чем на веществе будут нанесены пометы, его явление,
контрастирующее с неявлением, было уже знаком. Факт, что вещество
есть, имеет место. Его существование попадает в отчетливую оппози-
цию к несуществованию; до всякой разметки веществу случилось быть.
Современный физик-теоретик говорит: дайте только бытие, из одной
его данности математика развернет свои структуры, и все они стран-
ным образом найдут себе отзвук в действительности; от вещества ниче-
го кроме существования не требуется. Всё, без различения фактов и ве-
щей, имеет место; любое нечто в своем отличии от ничто уже вошло в
логическое пространство.

В различении, на первый взгляд таком внятном, вещей и фактов Вит-
генштейн чего-то не досмотрел? Определенность вводимой границы на-
до сохранить. Но она проходит не между фактом и вещью, а менее за-
метно. Любая вещь в вещественности своего существования уже факт
и тем самым имеет место. Она же и соотношение вещей, Sachverhalt, на-
пример в своем отношении к самой себе. От витгенштейновского тезиса
остается чистая форма, воля к отторжению того, в чем нет отчетливого
да и нет. В. и предупреждал в предисловии к Трактату, что уверен толь-
ко в надежности своих прозрений, не в способе их выражения.

Невидимую, недоступную совокупность фактов, Gesamtheit der Tatsa-
chen, философ берет под свою ответственность; так он получает опору
под ногами и дарит ее нам. Целое будет осуществляться в пробном при-
меривании к нему, через измерение его мерой — какой? Какой получит-
ся. Кто измеряет? Измеряющий, который сам же мир и есть так, что вне
его примеривания никакого мира нет. Он обеспечивает собой полноту и
целость мира; в данном случае это пишущий о нем Трактат. Круг замы-
кается. Трактат говорит о мире; о нем известно то и только то, что от-
крылось пишущему.

Афоризм 1.2: Die Welt zerfallt in Tatsachen, «Мир распадается на фак-
ты». По сути здесь снова повтор того, что сказано строкой выше о сово-
купности всего, что выпало и что не выпало. Мир распадается на факты
в том же смысле, в каком ему выпало быть; выпавший, он одновремен-
но распавшийся. Не так, что был целый и распался, а так, что распада-
ющийся он только и известен с самого начала и только в этом распаде

открывается его целое. Или сказать чуть по-другому: факты, имеющие
место, это мир как выпавший; а бывает или был не выпавший? нет; по-
скольку он есть, он уже выпал и стало быть факт. И еще по-другому: це-
лость мира обеспечена его распадом; если распадается, значит только
что, вот-вот
был целый. В распаде мир осуществляется как целый; он
поэтому никогда не перестает быть; видимый уже только в распаде, он
открывает этим свою дораспадную целость.

Мир есть всё выпавшее, имеющее место; он же всё не выпавшее, не
имеющее места (1.12). Одинаково факт то и другое. Не будь вещей, мир
имел бы место, т. е. всё же выпал бы таким, без вещей; просто выпало
бы так, что ничего не выпало. Отсюда смысл 1.21: что-то может иметь
или не иметь место независимо от всего остального. Нетрудно привести
простой пример. Эта игральная кость, мир, выпавший нам, тот же са-
мый, что вам. Вглядитесь внимательно: он зло, черный, тюрьма; не прав-
да ли, это очевидно. Посмотрите иначе: он сияющий подарок, нам вы-
пало жить в лучшем из миров. Кто-то скажет: один видит так, другой
иначе. Но я спрошу: как на самом деле7 прав Гамлет или Лейбниц? Не
уходите от ответа наяву, так или иначе решение за вас будет вами при-
нято во сне. Вся наша «практика», с нею наша судьба в первую очередь,
в конечном счете и исключительно зависит от того, видим ли мы себя в
светлом или темном мире. Если в темном, то не можем увидеть его дру-
гим; и наоборот. Кроме перепада из мрака в свет «в остальном» ниче-
го не меняется. Темный мир тот же самый, но не видимый для светлого.
К разнице между мирами, скажем забегая вперед, сводится вся этика.

Две дефиниции, 1: «Мир есть все что выпало» и 1.13: «Факты в логи-
ческом пространстве суть мир», можно приравнять как две формулы
с одинаковым истинностным значением. Сократив повторяющееся в
них, получаем равенство «то, что выпало, это факты в логическом про-
странстве». Логическое пространство размечено на да-нет. Контроль-
ный вопрос: есть ли пространство кроме логического? При беглом чте-
нии можно было бы подумать о пространстве вещей. Его, как мы ви-
дели, не существует. Граница проходит не между веществом и фактом.
Вещь — тоже выпавшее; она и ее факт одно. С самого начала простран-
ство едино; оно логическое, взвешенное на истину и ложь. Витгенштей-
новская логика, охватывая онтологию и этику, напоминает, что невоз-
можны фраза, молчание, поступок, бездействие, существование без
да-нет, имеет место-не имеет места. Кто действует нелогично, то-
же обусловлен логикой; привативное обусловление даже обязательнее

чем позитивное. Дела нелогичных не начинают подчиняться другому
закону.

Трактат состоит из 7 разделов; короче 1-го, состоящего из 7 фраз, толь-
ко 7-й, он из одной фразы. 1-й мы прочли. Первый тезис второго разде-
ла: Was der Fall ist, die Tatsache, ist das Bestehen von Sachverhalten, «Что
имеет место, факт, есть существование положений вещей». Тезис состо-
ит из одного относительного местоимения, двух случаев связки ist и че-
тырех именных групп, каждая из которых непереводима. Мы в самых
недрах немецкого языка. Синтаксис тоже непереводим в своей двузнач-
ности: «что имеет место» есть «существование положений вещей» или
наоборот. До сих пор все тезисы содержались один в другом. Так будет и
продолжаться. Непереводимостью тезиса 2 подчеркнута его тавтологич-
ность. Смысл витгенштейновских тавтологий: втягивание мысли туда,
где все уже и так есть; она растворяется в неуловимой простоте.

Тема, вводимая афоризмом 2, — сцепленность фактов с положениями
вещей — уже обозначилась в замечании 1.2 о распадении мира на фак-
ты. Когда мир выпал так, как ему случилось быть, его положение пред-
полагает структуру? порядок? гештальт? Эти слова говорят на уровне
универсальных схем вне витгенштейновского элементарного косноязы-
чия. О структуре он здесь не упоминает, а пишет другие слова, которые
относятся к жестам немецкого языка. Непереводимость слов Tatsache,
Sachverhalt, Sachlage, Zusammenhang связана с тем, что они несут в се-
бе не столько семантику, сколько позу, наподобие разведения рук с при-
глашением посмотреть, насколько всё вокруг обстоятельно, подробно,
тонко и серьезно устроено. В подобных словах и фразах немецкая речь
ускользает в осанку, в расположенность человеческого существа к вни-
канию, основательному обдумыванию; слова-жесты приглашают к раз-
думчивости, втягивают в глубокую заботливость порядливого народа.
Их медлительность приглашает задуматься над сложностью мира. Как
не сказать после этого, что немецкий язык философский. О русском, ко-
нечно, тоже можно в этом плане много сказать.

Эта вдумчивая стойка далека от опрометчивого набрасывания струк-
тур на мир. Обстоятельная рассудительность не велит даже в холериче-
ской спешке витгенштейновских ранних лет ловить мир в сети, завязы-
вает и развязывает его в свободу. В самом деле, существующее не сло-
жилось случайно, не выскочило сейчас из ничего. Жест показывает, что
всё во всем содержалось давно. Вещь издалека дана в своих возможно-
стях; развертывается прежде бывшее.

о*

Не обязательно толковать положения вещей, Sachverhalte, в смысле
готовых сложившихся фактов. Мы предупреждены (1.12), что факт неи-
мения места тоже имеет место. Что выпало в факт, есть прежде всего и
главное возможность. Вспомним о поре и проходе. Мысль прежде все-
го имеет дело с возможностью; мыслимо значит возможно. В простран-
стве возможных взаимосвязей расположилось все. Шопенгауэровская
открытость вещи в целый мир есть и у Витгенштейна. Вещь немысли-
ма отдельно от связей, она встроена во всеобщую взаимозависимость
(Zusammenhang). Всё сцеплено, отмыслить что бы то ни было от всего
остального значит уже упустить. Взятая вне своих возможностей, вещь
уже не та.

Рассмотрим то, что вписано как бы между прочим внутри скобок в
2.0122: Es ist unmoglich, dafi Worte in zwei verschiedene Weisen auftreten, al-
lein und im Satz, «Невозможно, чтобы слова выступали двумя разными
способами, отдельно и в предложении». Лингвистике это как будто бы
известно: слово надо слышать в тексте, в контексте; словарь опирается
на тексты, обобщая узус. Выявляя элементарные смыслы, семантические
множители, надеясь дедуцировать из них рабочие значения, лингвисти-
ка тоже опирается явно или исподволь на контекст. И все же, беря сло-
во в контексте, она берет слово в контексте; оно для нее неким образом
было всегда единицей. Кажется, что словарное обобщение происходит
post factum; на деле место для него было готово заранее. Для В. же вовсе
нет двух способов существования слова. Значит ли это, что запрещает-
ся говорить о слове иначе как в контексте? Нет, отменяется само «в кон-
тексте», поскольку альтернативы ему нет. Отменяется и слово как еди-
ница и обобщение: нет способов вынести его из контекста; невозможно
выделить вещь из того, чего нет. Уважая контекст, лингвистика непосле-
довательно говорит о единицах речи; при этом предполагается, что не-
которое отвлечение от конкретного случая возможно. Лингвисты ссы-
лаются на логику, математику, представляя их метод как абстракцию от
«предметных соотношений». Мы узнаем от В., что логика и математика
не абстракции из предметов. Формальность логики получается не пу-
тем выпаривания содержания из конкретных вещей. Что математика не
абстрагирование, знает и всякий кто ею всерьез занимался; она не тень
«предметов», а развертывание из самой себя не числа даже, не структур,
не форм, а, если можно так сказать, движений неких уловляемых матема-
тическими обозначениями и формулами объемов специфического про-
странства, которое Платон приравнивал в «Тимее» к пространству сна.

Что слово не поддается выделению в особую единицу — не удается
найти принцип вне слова, по которому можно было бы выделить сло-
во, — лингвистике известно как проблема. Ее решение однако отклады-
вается всегда на потом из-за неудобств, связанных с отказом от понятия
языковой единицы. В результате лингвисты пользуются той или иной
схемой слова. Мы не остаемся, отказываясь вместе с В. выделять слово
из речи, с пустыми руками. В самом слове критерия для выделения его
не надо искать: он уже есть и равен факту существования этого слова.
Ни по каким признакам извне самого себя слово не выделимо и не опре-
делимо; оно существует и делает свою работу, так сказать, явочным по-
рядком. Проблему выделения слова стало возможно ставить и обсуж-
дать только потому, что есть слово слово. Сходным образом дело обсто-
ит со словом время. Как удалось бы заметить время, тем более понимать
его, не будь проблема заложена и разомкнута в звучащем слове время7
До того, как начать свои обсуждения, мы были уже вовлечены в непо-
нятное как жизнь образование, речь. Задумываясь о слове, о времени,
мы редко умеем сберечь тот уровень, на котором сложились эти слова.
Язык часть нашего организма, поэтому когда мы видим слова, они уже
потеряли часть своей органики. Мы их рассматриваем как предметы, в
отношении которых нас редко хватает на уровень выше механического.
Даже с собственными телами нам легче иметь дело на уровне схем.

Мы не знаем свое тело, но нам уютно в нем. Мы не можем жить иначе
как в среде языка, не умея определить ни одного слова в нем и не зная,
что оно такое. Отказ видеть в слове две стороны — слово просто и слово
в контексте — не топит его в неопределенности. Утверждается лишь не-
познаваемость слова средствами схемы; само оно возвращается нетро-
нутым речи.

з Предмет

2.0123: Wenn ich den Gegenstand kenne, so kenne ich auch samtliche Mog-
lichkeiten seines Vorkommens in Sachverhalten, «Если я знаю предмет, то я
знаю все возможности его вхождения в положения вещей». То же отно-
сится к слову; я знаю его, когда знаю все возможности его применения,
бывшего и будущего. Но их знать нельзя? А с другой стороны, не знай
я всех возможностей его применения, то как бы применял в небывалых
контекстах, что часто делаю? Если я начал говорить, то, надо думать, за-
ранее знал всё, что может слово. Ясно, что в этом особенном смысле я

знаю и то, чего не видел. Здесь можно вспомнить элиотовское «How can
I tell what I mean until I see what I say»\

Определения предмета Витгенштейн не дает. Мы имеем предмет как
имеем слово: сначала говорим, потом, если удастся, пронаблюдаем, как
это делаем. Предмет вручен нам по способу врученности нам тела. Осто-
рожно определим витгенштейновское «знать»: уметь иметь дело с чем-
то. Предмет как слово есть то, с чем я имею дело как со своим телом
и что знаю в названном смысле; предмет остается занятием и задачей.
Предмет раскрыт в сторону своих возможных включений в положения
вещей, которые его окружают как соседство или, по Витгенштейну, его
место-пространство (Raum). 2.013: Jedes Ding ist gleichsam in einem Rau-
me moglicher Sachverhalte, «Каждая вещь располагается как бы в про-
странстве возможных положений дел». Их неперечислимо много, таким
образом пространство предмета в принципе бесконечно. Витгенштейн
не видит в расширении предмета проблемы; бесконечность возможных
ситуаций предмета гарантирует, что он настоящий. Ясно, что эта беско-
нечность «всеобщих неопределимых» имеет другой смысл, чем у равно-
мерного ньютоновского пространства.

Вспомним тезис 1.12, где то, что выпало, и то, что не выпало, с равным
успехом составляло совокупность фактов, Gesamtheit der Tatsachen. Как
сейчас Витгенштейна не смущает неуловимость предмета среди беско-
нечности его возможностей, так там он легко говорил о собранной це-
лости. Как здесь он умеет обращаться с бесконечным предметом, так
там под целостью он имел в виду явно не арифметическую сумму обсто-
ятельств. Мы со своей стороны сталкивались в разных ситуациях с тем,
что целый мир существует не по способу суммирования составляющих
частей. Мир одновременно осложняет проблему бесконечности и от-
крывает шанс обойтись без перебора неисчислимого множества вещей.
Вопрос, конечен мир или бесконечен, не имеет смысла до решения о
том, как понимать бесконечность. Ее не обязательно понимать как чис-
ло, превышающее любое названное число. Говорилось об операции как
осязаемой бесконечности у нас под руками2. Другой подход к лицу бес-
конечности — через тему цвета. Поздний В. вплотную занялся им; цвет
занимал его с самого начала. В цвете надо читать и Трактат. Целую бес-

  1. «Как я могу сказать (распознать) что я имею в виду пока не вижу (не понимаю)
    что я говорю.»

  2. Ср. выше с. 78, а также анализ следования в главе «Смена аспекта».

конечность составят не отрезки длины, а оттенки цветов между полюса-
ми цветовой гаммы. Тезис 2.0131 о бесконечности пространства, в кото-
ром располагается предмет, продолжается так: Der Fleck im Gesichtsfeld
mufi zwar nicht rot sein, aber eine Farbe mufi er haben: er hat sozusagen den
Farbenraum um sich, «Пятно в поле зрения не обязательно красное, но
какой-то цвет оно иметь должно: его окружает так сказать цветное про-
странство. Тон должен иметь какую-то высоту, предмет осязания ка-
кую-то
твердость и т. д.». Всё попадающее в поле зрения должно иметь
цвет, пусть неопределимый, и распространяет цветное пространство
вокруг себя. Цвет пятна именно вот этот, но тем самым предполагает-
ся, что он окружен другими. Хотя при тонкой настройке оттенков бес-
конечно много, цвет локализуется очень хорошо, и неразрешимых про-
блем с уловлением оттенка среди бесконечности других оттенков здесь
не будет.

Читая Трактат в цвете, мы понимаем тезис 2.02: Der Gegenstand ist
einfach, «Предмет прост». Каждый предмет содержит (2.014) возможно-
сти всех своих вхождений в положения вещей так же, как каждый отте-
нок (тональность) предполагает всю гамму. Из философской классики
мы знаем, что в области видимого прост, первичен и не подвержен сме-
не аспектов цвет; определившись, он не покажется увидевшему его гла-
зу другим, при том что цвет никогда не отделен от спектра, который им
предполагается настолько, что если бы существовал только один един-
ственный цвет, он не был бы опознан как таковой. Всякий цвет включен
в бесконечное пространство оттенков.

Теперь мы можем прочесть афоризм 2.021: Die Gegenstande bilden die
Substanz der Welt. Darum konnen sie nicht zusammengesetzt sein, «Предме-
ты образуют субстанцию мира. Поэтому они не могут быть составны-
ми». Простое с простым не составит сложного; от смешения цветов воз-
никнет еще цвет, снова в своей конкретности простой, а тех двух уже не
будет. Мы узнали из 2.0131 предметы как цвета, тоны, осязания. С ни-
ми мы прежде всего и большей частью имеем дело. Как предметы цвет-
ные, так и миры; тон их субстанция. Мир вот этого цвета придает все-
му в себе свой цвет. Среди бесконечного множества оттенков он один из
них, но внутри себя он единственный и бесцветный; другого чем нашего
тона мира мы не знаем и знать не можем; в мире нашего тона (настроя)
все другие тоны тонированы нашим; тонов, не окрашенных в наш, нет;
другие без расцвеченности нашим для нас недоступны. Можно сказать,
что тон составляет субстанцию мира без добавления для нас и нашего

мира, поскольку другого для нас не существует. Здесь один из поворо-
тов витгенштейновского солипсизма. Поскольку тон не имеет в себе то-
на и цвет сам в себе не расцвечен, то 2.0232: Die Gegenstande sind farblos,
«Предметы бесцветны». Внутри тона выйти из него нельзя. Мостов от
тона к тону нет, его простота не допускает комбинаций. В розовом мире
чернота будет тоже розовой.

Всё это не головокружительно сложно. Подытожим сказанное в фор-
ме сопоставления двух витгенштейновских положений. 2.0232: Die Ge-
genstande sind farblos, «Предметы бесцветны»; 2.0251: Raum, Zeit und Far-
be (Farbigkeit) sind Formen der Gegenstande, «Пространство, время и цвет
(цветность) суть формы предметов». Как поступить в этом случае, от-
мечаемом комментаторами как противоречие? ввести различение меж-
ду предметом, который бесцветен, и его формой, имеющей цвет? Про-
тив такого различения говорит простота предметов, подтвержденная в
положении 2.025: Sie ist Form und Inhalt, «Она [субстанция, образован-
ная предметами] есть форма и содержание». Цвет (тон) составляет свою
форму и свое содержание вместе. Не надо ли тогда ввести совсем тонкое
различение между формой-содержанием предмета и предметом помимо
формы и содержания, как бы вещью в себе? Нет. Предмет, мы слышали,
прост. То, с чем я имею дело, есть прежде цвет (тон) мира. Он одновре-
менно один из бесконечных оттенков и единственный мне открытый, а
потому заперший меня в себе и стало быть бесцветный. Я одновремен-
но в цветном и черно-белом; весь состою из цвета (тона, настроения) и
внутри своего цвета всё вижу монотонным.

Можно, конечно, читать В. и в том смысле, что время, пространство,
цвет суть формы предметов, фиксируемые описанием, что-то вроде их
поверхности. Мы имеем право останавливаться на любом уровне чте-
ния, лишь бы не упускать из вида нашего автора, когда он по своему
обыкновению внезапно уходит на глубину подобно одному древнему
делосскому ныряльщику.

Тема образа вводится в Трактате, подобно всем другим темам, не как
еще одна. Она возвращает ко всему, что было предложено до нее, в по-
рядке отчета, итога и осмысления. Всё заявленное о мире, фактах, пред-
метах, были мерки, снимаемые с действительности, или, что то же, при-
лагаемые к ней. Шло примеривание к ней; слова и фразы были пробой
мира, разными названиями того, что каждый из нас имеет в виду (в по-
ле зрения). 2.063: Die Gesamte Wirklichkeit ist die Welt, «Совокупная дей-
ствительность есть мир». Еще одно определение в 2.04: Die Gesamtheit

der bestehenden Sachverhalte ist die Welt, «Собранная целость существу-
ющих обстоятельств есть мир». Для Sachverhalt предлагаются три рус-
ских перевода. Старое «атомарный факт» (1958) было калькой с atomic
fact Рассела. «Положение дел» (1987) было тоже калькой с the state of af-
fairs более позднего улучшенного английского перевода. Последний пе-
ревод «со-бытие» (1994) стремится передать, что речь идет не о прочно
неизменном, а о том, что возникает при сопоставлении, сочетании, со-
подчинении предметов. В контексте разбираемого места Трактата Sach-
verhalt определяется отчетливо и прежде всего через противопоставле-
ние предмету. Gegenstand прост, потому что для нашего целого существа
он наше дело (Sache), будь он мир, слово, тело или ничто; он определен-
но окрашен, причем так, что цвет нашей захваченности тем, с чем мы
имеем дело, мы не можем выбирать и не замечаем собственной окра-
ски, отсюда бесцветность предметов, всегда цветных, для нас. В отличие
от этого Sachverhalt есть конфигурация предметов, их взаимное распо-
ложение, пространство, в каком нам выпадает иметь дело с предметом;
оно заряжено сменой аспектов и потому может обстоять так и не так.

Не надо думать, что захватившие нас предметы непоколебимы и их
простота сделала их неуязвимыми; она всегда может распасться в слож-
ность \ Хотя изменить захвативший нас предмет с его цветом и тоном
мы не в состоянии, через положение вещей он подлежит утверждению
и отрицанию; так, ничего не умея изменить в субстанции мира, мы спо-
собны весь его с этой субстанцией взять под знаком да и нет. Смена
аспектов не касается содержания, однако решающее за ней. Да и нет,
утверждение и отрицание ничего не изменят в тоне предмета, не пере-
красят его, не переместят, но они представят его для примеривания к
нему. Предмет не защищен в пространстве положения вещей от вхожде-
ния в рисунок фразы. Рисунок по-своему, иначе чем цвет, достигает до
действительности (reicht bis zu ihr, 2.1511).

Положение 2.02331, если судить по нумерации, шестого плана важно-
сти. Отодвигание с переднего плана в примечания однако служит иногда
способом припрятать и сохранить главное. «Либо вещь имеет свойства,
каких не имеет ни одна другая, тогда ее безо всяких можно описанием
выделить из других и на это указать; либо же есть много вещей, которые
все свои свойства имеют общими, тогда вообще невозможно указать ни
на одну из них.» Обратим внимание на характер невозможности во вто-

1 Ср. выше с. 88 о простоте и сложности как аспектах.

ром случае; она этическая. Механически ткнуть пальцем в одну из оди-
наковых вещей ничто не мешает, но этим выделением мы создадим ее
отличие от других, нарушив тем самым одинаковость. Применим тот же
частый у Витгенштейна ход к понятию класса (типа): пусть стоит задача
взять одну вещь из класса; беря ее как таковую, т. е. в качестве облада-
тельницы одинаковых классовых свойств, мы фактом обращения к ней
выводим ее из класса.

То, что в 2.02331 названы полярные, по сути невероятные случаи, ми-
нуя случай частично-общих свойств большинства вещей, связано с от-
казом Витгенштейна от классов и типов. Он сделал это рано, см. напри-
мер письмо Расселу 16.1.1913; оказывается, построить силлогизм типа все
люди смертны, но Сократ человек, следовательно Сократ смертен,
ме-
шает проблема с отнесением вот этого (Сократа) к типу (человек).

Я теперь думаю что Свойства, Отношения (как Любовь), etc., все суть со-
pulae (связки). Это значит что я например разлагаю субъект-предикатную
пропозицию, скажем, «Сократ есть человек» на «Сократ» и «Нечто есть че-
ловек» [...] Причина тут очень фундаментальная: я думаю что не может
быть разных Типов вещей!

На пропозицию «Сократ человек» у В. не будет больших возражений,
лишь бы помнить, что предлагающий ее на свой страх и риск относит
вещи к типам и лично за то отвечает. Работу выделения и обоснования
типов в каждом отдельном случае придется начинать сначала. С подоб-
ным мы встречались например у Дунса Скота (еще раньше у Абеляра),
который не признает права говорить «десять деревьев, сто человек», по-
скольку пересчитываются при этом умственные сущности, отвлечения
в нашей голове: мы подсчитываем придуманное и введенное в поряд-
ке абстракции нами самими; в бытии перед нами всегда только вот это,
всегда разное и свое. Считая людей по головам, мы уже выполнили аб-
страгирующую операцию и ушли от бытия в мир конструктов. С этой
точки зрения фраза, что в Москве юоооооо жителей, бессмыслен-
на; мы насчитали юоооооо схем, статус которых темен и сомнителен.
Haecceitas, вот-этость Дунса Скота не свойство вещи наряду с други-
ми; она окрашивает собой всю вещь, так что и общечеловеческое в каж-
дом отдельном человеке имеет тон уникально вот этого.

В афоризме 2.02331 не предусмотрен случай, когда вещь в чем-то осо-
бая, в чем-то как другие; таких случаев по В. просто нет. Это очень важ-
но, говорил он Расселу в уже упоминавшемся письме, very fundamental;

с тех пор на том же фундаменте строилось всё. Но в том же афоризме
2.02331 рассматривается случай, когда вещи все свои свойства, сколько
их есть, имеют сообща, ihre samtlichen Eigenschaften gemeinsam haben.
Здесь опять же нет противоречия. Если в нетиповом пространстве хо-
тя бы двум вещам довелось иметь все свойства общими, ничто не меша-
ет сказать: присмотритесь, все вещи имеют все свойства общими. От-
сутствие типов (классов) не только не мешает тожеству вещей, но даже
предполагает его обязательным: вещи тожественны между собой тем,
что делает каждую именно этой, т. е. своей уникальностью. Неповтори-
мость у всякой вещи такая же, как у всякой другой. Уже упоминавшийся
тезис 2.02331b призывает быть осторожнее с нашим вниманием: оно са-
мо вносит различия в тожество уникальных.

Тожество рано стало главной темой Витгенштейна.1 «На вопрос о су-
ществе тожества невозможно ответить, пока не прояснено существо
тавтологии. Вопрос же о ней есть основной вопрос всей логики»2. В те-
зисе 2.024 Трактата на первый план выступает полярность, т. е. взаимо-
обусловленность, тожества и разности. Здесь дается определение суб-
станции: она есть то, что существует (besteht) независимо от того, что
имеет место (выпало). Всегдашнее самотожество субстанции — одно
из лиц тожества. Предупреждение о том, что различие между вещами,
охваченными тожеством, может быть введено нами, призвано опять же
обострить внимание к проблеме проблем.

4 ЭКСКУРС: ОДНО

Заметим выбор слов в кратком афоризме 2.027: Das Feste, das Bestehende
und der Gegenstand sind Eins, «Прочное, существующее и предмет суть
Одно». Одно здесь имеет не только смысл одинаковости; единое долж-
но было так или иначе появиться рядом с тожеством. Одно и то же, го-
ворим мы, сближая одно и тожество. Характерен однако у Витгенштей-
на, как и у Хайдеггера, отказ от прямой тематизации единого3. Это до-
статочно понятно у обоих ввиду искажений, с какими современность

1 Ср выше с. зз Расселу 29.10.1913 из Норвегии («Identity is the very Devil and im-
mensely important...
») и др.

2 Ludwig Wittgenstein, Briefwechsel..., S. 242,243,246.

3 У Хайдеггера единство вложено в «событие самогб», Ereignis. Витгенштейн тоже
никогда не оперирует условным единством; единство свернуто у него внутри тожества,
которое всегда
одно. В тему тожества перешла у него и вся проблематика единства.

слышит слово одно. Практические отсутствие у В. термина единство
не случайно и не означает пониженного внимания к этому феномену,
приоткрываемому например афоризмом 2.03: Im Sachverhalt hangen die
Gegenstande ineinander, wie die Glieder einer Kette, «В положении вещей
предметы зависают друг в друге как звенья цепи». Единство здесь пред-
лагается понимать как сцепление. Тема развивается позднее в понятиях
семейного сходства и следования.

Здесь уместен более подробный разбор. Всеобщим образованием в
нашей цивилизации упрочивается привычка помещать одно в число-
вой ряд. Мы так делаем и тогда, когда выделяем одно, говоря например
о единстве мира; противопоставляя единое неединому, мы тоже ставим
его в ряд. Единство (всеединство) мира суживается до его закономерно-
стей, материи, духа; уровень, на котором усматривается единство, отде-
ляют от повседневного опыта, где оно наоборот не наблюдается. Остава-
ясь чужим этому опыту, единое уходит в сферу абстракций. Эта школь-
но-философская сфера подпитывается нигилизмом, жестом отклонения
эмпирической действительности, обычно в пользу божественного абсо-
люта. Как в первом классе учат откладывать одну палочку от остальных
в коробке, так единство нашей фантазии, философской или божествен-
ной, помещается в стороне от мира, в котором мы теряемся среди мно-
жества вещей. За подобной операцией стоит надежда на лучший мир.
Воображать два мира научаются до знакомства с якобы платонизмом из
популярной религиозной и философской публицистики. Философско-
богословское единство обычно неотделимо от двоемирия.

Операции с единым, завершающиеся разделением мира на два, ни
на чем не основаны. Их опора только наше невнимание к собственным
ментальным актам. Лучше было бы сразу сделать то, что рано или позд-
но все равно придется, и прислушаться к тому, что мы говорим. Тогда
можно было бы заметить, как наш язык сквозь заглушающий его ин-
формационный шум едва слышно советует: осторожнее, всякое один,
единый
это вопрос, и какой. Русский язык указывает на ускользание
единого плавающей семантикой слова. Од-ин, ед-ин содержит два корня,
первый примерно значит вот этот тут, второй собственно несет весь
сохранившийся в этом слове смысл: ин то же слово что лат. unus один и
греч. oivoc,, игральная кость, упавшая единицей вверх (рабочее слово для
один в греческом el<;). То же слово, что ин в русском, — немецкое eins,
английское one, артикль неопределенной единицы an; все со значением
один. В рабочем русском общий индоевропейский корень ин скользнул

со значения один в значение иной; язык повторил в своей истории то,
что мы всегда невольно делаем с единством: выделяем его. Это выделе-
ние однако не только выносит одно-иное вовне.

Семантика одного-иного оказывается неожиданной \ Иное не означа-
ет механического выделения одного из многих, оно открывает перспек-
тиву всего. Только через иное, уникальное, странное, шутовское, дурац-
кое и беззаконное {инок «разбойник»), через исключение из обычного
ряда мы добираемся до целого. Иное к нему ключ, и похоже единствен-
ный. Единое открыто мудростью языка как уникальное. Произносимое
нами самими слово подсказывает: единое не то, что вы думали; оно всег-
да иное, чему нет ррвни. Русское старинное инок калькирует греческое
монах (от uovdc, единица), но в историческом движении переключилось
со значения уединившийся на непохожесть, исключительность. Приме-
ры народной и литературной речи показывают, что осмысление всего
как единого связано с иным как странным.2 Мы часто слышим: нет пра-
вил без исключения. Понимается это скучно: чистых случаев не быва-
ет; никто не говорит без оговорок; нет ничего совершенного под луной.
В действительности смысл этого общего места другой: исключением,
выпадением из правила правило впервые только и обеспечено; исклю-
чение обязательное его условие, иначе правила бы не было; оно обслу-
живается исключением. Единое держится иным. Разбор этой темы по-
требовал бы много времени. Книга Вардана Айрапетяна, откуда мы бе-
рем эти примеры, показывает, как в уме говорящих единое невольно
переплетается с иным и странным.

Слышать, что мы говорим, всегда новость. Другое общеевропейское
слово для одного — стандартное греческое elc,. Его русское этимологиче-
ское соответствие — сам, которое у нас тоже, хотя и не так часто как в
польском, значит один. Сделаю сам подразумевает в одиночку; сам-семъ
это отношение i: 7. Здесь наш язык приоткрывает еще один подход к еди-
ному. Оно обеспечивает себя неким образом самб. Оно тожество, но не в
смысле повтора, а в смысле того самого, именно того. Индоевропейский
корень нашего сам входит в лат. similis, подобный, такой же самый. Сно-
ва язык задает нам едва слышно задание. Достаточно ли для подобия, si-
militudo, более или менее близкого сходства; не скользит ли всякое сход-

1 См. Вардан Айрапетян, Герменевтические подступы к русскому слову. М. 1994.

2 Там же с. 234,238,242 и др. Парадокс единого-иного прослеживается в книге Айра-
петяна на большом массиве русского языка.

ство, не меняет ли аспект? Похоже, что простого сходства недостаточно.
Всякое подобие в конечном счете стоит на том самом. Сначала должно
быть тожество, чтобы появились повод и основа для уподобления. Ду-
мая о подобии, мы невольно, чаще незаметно опираемся на то самое.

Здесь мы переходим к продолжающейся в Трактате теме рисунка (об-
раза, отражения). Чем короче афоризм Трактата, тем он как правило
важнее. 2.1: Wir machen uns Bilder der Tatsachen, «Мы делаем себе рисун-
ки фактов». Рисунок (образ) обычно понимается как подобие, Витген-
штейн охотится за тожеством. Латинское similis, подобный, устроено как
наше одинаковый и имеет тот же корень что наше сам и греческое ev.
Может ли рисунок быть тем самым, одинаковым не в смысле приблизи-
тельно схожего, а в смысле того же?

5 иЗМЕРЕНИЕ МИРА

Что рисунок не удвоение вещи в ее изображении (был один мопс, нари-
совали второго), говорит следующий афоризм 2.11: «Рисунок (Bild) пред-
ставляет положение вещей в логическом пространстве, существование
и несуществование определенных обстоятельств». Он изображает фак-
ты с точностью до есть-нет. Для этого потребовалась бы такая подроб-
ность изображения, которая реально не достижима. Существование-не-
существование располагаются в другом, не художественно-изобрази-
тельном пространстве.

Нарисуем круг на доске. Я изобразил город Москву. Разве круг похож
на город Москву? Да; она круглая. Но я могу и некруглый город, Ниж-
ний Новгород, изобразить кругом. Почему вы поверите, что

о

это Нижний Новгород? только потому что я так сказал? Нет. Вы пове-
рите мне потому, что между моей фигурой и городом кроме жалкого
схематического подобия есть мощное тожество. Чтобы показать вам
его, сотру круг. Его нет на доске. Если бы города не стало, его стира-
ние с лица земли было бы лишь очень отдаленно похоже на безобидное
стирание мела рукой или тряпкой, но существование и несуществова-
ние, Bestehen и Nichtbestehen, наличие и потом отсутствие круга — точ-
но такие же, как наличие и отсутствие города, не в смысле большой
или малой похожести образа, а в смысле полного тожества. Фотографи-

чески мало что общего, но на да-нет то самое. Не будь исходного тоже-
ства появления моего круга на доске с существованием города, ни мой
круг, ни подробнейшая схема города не были бы опознаны как город.
О сходстве изображения становится можно говорить только на осно-
ве раннего, большей частью не замечаемого тожества существования
и несуществования. Здесь смысл афоризма 2.161: «В рисунке и том, что
срисовано, должно быть что-то тожественное, чтобы одно вообще мог-
ло быть рисунком другого». Круг мелом и город не одно и то же. Мое
стирание круга на доске не только не разрушает город Москву, но на-
оборот, прибавляет что-то малое к его богатому разнообразию. Эсте-
тически, этически, технически сходство между кругом и Москвой, по-
вторяем, ничтожно. Но, открывая возможность для любых подобий и
неподобий, совпадают есть-нет, одинаковые для круга и Москвы. Вит-
генштейн охотится за тожеством в рисунке, за тем же самым в подо-
бии. Рисунок интересует его в том плане, где он факт, единый без раз-
двоения. 2.12: «Рисунок есть модель действительности». Сказано наро-
чито молча. Для модели существеннее не внешнее сходство с машиной,
а способность работать как она. Шифрован и следующий афоризм 2.13:
«Den Gegenstanden entsprechen im Bilde die Elemente des Bildes», «Пред-
метам в рисунке соответствуют элементы рисунка». Напрашивается
привычная схема:

х у z

I I I

X Y Z

Строчным буквам, элементам картины, соответствуют на первый взгляд
прописные буквы, сами вещи. Разумеется, афоризм нужно читать ина-
че1. Предметам-звеньям, согласно определению 2.03 сцепляющимся в
положение дел, соответствует то, что элементы картины суть ее элемен-
ты,
т. е. тоже сцеплены. Сцепка звеньев не похожа, а та же самая что
сцепка предметов. Только благодаря этому исходному тожеству — не
сходству — модели с действительностью становится потом можно заго-
ворить на свой страх и риск об одно-однозначных соответствиях между
элементами той и другой. Это не запрещено, но не очень интересно. Ин-
тереснее думать о моментах абсолютного тожества рисунка и действи-
тельности.

1 См. выше с. ю1 о запрете на прямое отнесение знака к вещи.

Тезисы Трактата, как уже было замечено, высвечивают аспекты одно-
го и того же открытия. Рисунок (образ) абсолютно тожествен изобра-
женному, во-первых, существованием (если непонятно, что такое суще-
ствование, то рисунок тожествен изображенному и этой непонятнос-
тью), а во-вторых, связью своих элементов внутри целого (независимо
от того, придана ли им связь нами или существует «по природе»). Следу-
ющий афоризм 2.14: Das Bild besteht darin, dafi seine Elemente in bestimm-
ter Art und Weise zu einander verhalten, «Рисунок состоит в том, что его
элементы определенным образом и способом соотносятся друг с дру-
гом». Русский переводчик, истолковав предыдущий тезис 2.13 в смысле
соответствия отдельных элементов картины отдельным предметам, не
мог согласиться с тем, что рисунок заключается не в отражении предме-
тов, а в определенном взаимоположении элементов внутри его самого, и
исправил немецкий текст: «Скрепляет картину то, что ее элементы соот-
носятся определенным образом» (1994). Выше, например в 2.0272, гово-
рилось о положении вещей как конфигурации предметов. Рисунок то-
жествен действительности своей конфигурацией не в смысле повторе-
ния ее конфигурации — о таковой до и вне рисунка мы просто вообще
ничего не знаем, — а в смысле представления ее как целого. 2.04: Die
Gesamtheit der bestehenden Sachverhalte ist die Welt, «Совокупность су-
ществующих положений вещей есть мир». Все они ни в какой рисунок
не вместятся; рисунок угонится за миром только если добьется целости
в своем взаимоположении элементов. В целом он тогда будет строго то
же самое что мир. Целое рисунка и мира тожественны, как тожественны
существование — в противоположность несуществованию — мелового
круга на доске и Москвы.

Теперь мы готовы прочесть афоризм 2.141: Das Bild ist eine Tatsache,
«Рисунок есть факт». Мы уже не попадемся в подставленную ловушку,
решив, что как живой мопс факт, так и нарисованный тоже. Западный
комментатор справедливо заметил: называть, скажем, фотографию то-
же фактом, как и сфотографированную вещь, звучит парадоксально;
но, с другой стороны, только факты по В. могут быть составными, а
фотография подобно всякому изображению в том же смысле состав-
на, что и снятое на ней, и тем самым тожественна этому последне-
му1. Нужно рискнуть поверить, что В. не занят тоскливым перебо-

1 Max Black, A companion to Wittgenstein's «Tractatus». Ithaca (N. Y.): Cornell Universi-
ty Press,
1966.

ром информации о мире, а затевает крупную игру Не еще один факт
к имеющимся наш рисунок. Он равен изображенному. В рисунке мы
не множим изображения мира, а примериваемся к нему. Мы измере-
ние мира.

Перспектива рисунка как удвоения мира тосклива. Она примерно так
же безнадежна, как утешение профессора Доброхотова, вычитывающе-
го якобы из Парменида, что когда мы произносим слово бытие, то факт
его произнесения тоже бытие. Единственным живым моментом при по-
добном прочтении В. остается его забавное приравнивание фотоснимка
к пейзажу по тому признаку, что там и здесь сложность. «Парадоксаль-
но все-таки...» Потешный Витгенштейн. Он впрочем и обещал в преди-
словии к Трактату развлечь читателя?

Факты не там, куда мы смотрим, срисовывая действительность, а бли-
же к нам. Наш рисунок — решающий для нас факт. Как это может быть,
увидим ниже, а пока вернемся к 2.1: «Мы делаем себе рисунки фактов».
Нам зачем-то нужны образы вещей. Для нас, для самих себя, не для ка-
ких-то целей мы заняты этим делом, рисуя образы того, что нам выпа-
ло, давая отчет о мире, и наши образы фактов сами становятся факта-
ми. 2.151: «Форма изображения есть возможность, что вещи состоят друг
к другу в таком же взаимоположении, как элементы рисунка». Рисунок
примеривается к конфигурации мира, и возможность попадания — или
непопадания — составляет рамку рисунка. 2.1511: «Рисунок так сцеплен
с действительностью; он достает до нее (reicht bis zu ihr)». 2.1512: «Он
как мерка, приложенная к действительности». Как будто бы маловаж-
ная и внешняя действительности операция, но от меры, приложенной
к миру, зависит, в каком он берется масштабе; в одном он малое дело, в
другом великое. Масштаб решает, что имеет место на самом деле: земля
песчинка во вселенной или середина всего; единственное место живых
существ, источник, откуда идет возрождение миров (по одной из новей-
ших космологии человечество, возрастая, распоряжается галактически-
ми процессами) или ошибка природы.

Жестко привязано к действительности только то в рисунке, что
утверждается и отрицается. 2.15121: Nur die aufiersten Punkte der Teil-
striche beruhren den zu messenden Gegenstand, «Касаются измеряемо-
го предмета только крайние точки рисок деления шкалы». Чему служит
остальное в этих рисках? только ли нашему удобству? 2.2: «Общее у об-
раза с изображенным — логическая форма изображения». Логическая
форма есть возможность тожества или нетожества; в обоих случаях она

обеспечивает собою отнесение рисунка к вот этому изображенному \
Изображения нет без основы тожества, поэтому 2.182: «Всякий рисунок
является также и логическим».

Изображение действительности обеспечено логической формой фра-
зы независимо от ее правды или лжи (2.22). Изображая кружком Мо-
скву, мы не стремимся быть верными натуре; и наоборот, можно реали-
стично срисовать предмет и не уловить его. 2.223: «Чтобы узнать, исти-
на рисунок или ложь, мы должны сравнить его с действительностью».
Но чтобы начать сравнение, надо знать, что рисунок соответствует этой
действительности, а не другой; какая именно действительность пред-
ставлена на рисунке, нам известно раньше чем рисунок окажется истин-
ным или ложным. Мы уверенно относим наши рисунки к действитель-
ности только на основании формального тожества между изображени-
ем и образцом, при том что «априори истинного рисунка не существует»
(2.225): ни верность подобия, ни смысл не обеспечат его истины. С то-
жеством имеет дело логическая форма. Она располагается в измерении,
где мерят на да-нет.

6 понимание

Событие одинаково ощущается всеми независимо от меры его понима-
ния. Слепой днем видит не больше чем ночью, но все-таки предпочита-
ет ночью спать, а днем гулять, потому что солнце приятно греет щеку.
Если вместо солнца включат рефлектор, он обрадуется не меньше. Поэ-
тому надо было, чтобы перед смертью В. сказал, что прожил счастливую
жизнь. Иначе, меря мерками привычного успеха, труднее было бы до-
гадаться, какую захватывающую работу с целым миром вел всю жизнь
этот человек.

Мы имели бы право говорить о принадлежности Витгенштейна к
школе Фреге и Рассела, если бы он проверял истинность или ложность
высказывания наблюдением действительности. Но по В. высказывание
сначала истинно или, что то же самое, ложно, и только тогда его мож-
но отнести к конкретному факту. Только войдя в логическое простран-
ство, фраза начинает зондировать действительность. Шансов быть по-
нятым метрами формальной логики у В. было очень мало, вернее ска-

1 См. выше с. 76 о том, что только логические операции утверждения и отрицания
делают фразу рисунком
вот этой действительности.

зать, вовсе никаких. Напечатание Трактата объяснялось либерализмом
Рассела и тем же недоразумением, какое продолжается до наших дней
в общей массе витгенштейновских штудий. Почувствовать упрямство
В. дает его ранняя переписка, где он вопреки Расселу отказывается от-
делять логику от этики. В. уравновесил абсурд войны тем, что сам до-
бровольно бросил себя в настоящий риск; он лежал в госпитале и вое-
вал на передовой, почти год провел в итальянском плену. Все это время
пишется Трактат как одно сплошное усилие не сказать, а показать его
главный, этический смысл. Самые важные мысли в нем те, которые на-
меренно не введены в текст; или в другой формулировке: этика, главное
содержание Трактата, огорожена изнутри; развертываются только под-
ходы к ней.

Уже цитировалось предложение 2.141: «Рисунок есть [действитель-
ный] факт (Tatsache)». В записях по логике 1913 г.: «Фразы суть в свою
очередь факты: что эта чернильница стоит на этом столе, может выра-
жать, что я сижу на этом стуле»1. Факт чернильницы, стоящей на сто-
ле, есть одновременно фраза, говорящая, что я сижу за столом. В смыс-
ле фразы чернильница тоже факт, фактичность которого не изменится,
если чернильницу не поставить на стол, а нарисовать. Принципиальную
разницу между нарисованной чернильницей и стоящей на столе вво-
дит привычка отделять знак от факта, утвердившаяся в нашей цивили-
зации. Здесь дает о себе знать архаичность В., который не чувствовал
бы себя чужим в культуре, например, наскальных рисунков неолитиче-
ской Швеции, где изображения кораблей, воинов, жонглеров (скальдов)
были, по-видимому, фактом не меньшей важности чем посылка лодок
за море2. Сообщение о чернильнице, стоящей или не стоящей на сто-
ле, не только описание факта наличной чернильницы, но и само полно-
ценный факт, хотя и не сразу ясного значения. Я, сидящий на стуле, то-
же рисунок другого факта, чернильницы на столе, хотя по сложившейся
привычке крупное (тело больше чернильницы) принимают за основ-
ное. Почему нарисованная чернильница картинка моего душевного, на-
пример творческого состояния, а не наоборот? Из-за привычки считать

  1. «Satze sind ihrerseits Tatsachen: Dafi dieses Tintenfafi auf diesem Tisch steht; kann
    ausdrucken, dafi ich auf diesem Stuhl sitze» (WA
    1,193).

  2. Современнику, заметившему, что несмотря на все отвратительные стороны на-
    шей цивилизации теперешняя жизнь предпочтительнее чем у пещерного человека, Вит-
    генштейн возразил: «Да, конечно, Вы предпочли бы жить так. А пещерный человек?»
    (цит. по
    Joachim Schulte, Wittgenstein: Eine Einfuhrung. Stuttgart: Reclam 2001, S. 38).

внутреннее (субъективное) исходным. Если отказаться от условной ие-
рархии оценок, символы становятся обратимыми.

Мы можем иметь мнение о том, в какую сторону направлена стрелка
между знаком и действительностью, но распорядиться, чтобы она бы-
ла направлена именно так, а не иначе, мы можем не больше чем заказать
или назначить себе изменение аспекта. Когда нам кажется, что мы ри-
суем картину, картина, возможно, рисует нас. Напрасны поэтому, если
мы воображаем себя стоящими перед тем, что требует с нашей сторо-
ны описания, наши усилия что-то выразить. Они только помешают то-
му символизму, которое исподволь работает без нашего ведома.

Прочитаем краткое письмо В. сатирику Петеру Энгельману 9.4.1917 \

Большое спасибо за Ваше любезное письмо и книги. Стихотворение Улан-
да действительно великолепно. И это так: если ты не силишься высказать
невыразимое, то
ничего не теряешь. Но невыразимое — невыразимо — со-
держится
в высказанном!2 Генделевские вариации Брамса я знаю. Чудо-
вищно —

Что касается Вашего переменчивого настроения, то это так: мы спим
[...] Наша жизнь как сон. В наши лучшие часы мы просыпаемся настоль-
ко, чтобы заметить что спим и видим сны. Большей частью мы однако в
глубоком сне. Разбудить себя сам я не могу! Я силюсь, сновиденческое те-
ло (
Traumleib) делает движения, но мое настоящее не шевелится* Это к
сожалению так\

К усилиям проснуться относится создаваемая на войне книга. Степень
глухоты, которую чувствует В. в своем окружении, такая, что рядом с
сожалением о непонимании повторяется мысль о книге как о завеща-
нии уже мертвого В. миру. Он посылает ее людям словно из-за грани-
цы бытия. Расселу предположительно в декабре 1914 (Витгенштейн сол-
дат во враждебной Англии армии, но в его военных письмах нигде нет
ни отдаленного намека на то, что он ощущает Рассела и друзей по дру-
гую сторону фронта):

Что Мур не мог объяснить тебе мои идеи, мне непостижимо. Сумел ли Ты
что-то извлечь из его записей?? Боюсь что нет! Если мне придется погиб-
нуть в этой войне, Тебе будет послана моя рукопись, которую я тогда по-

  1. Полностью см. ниже с. 565.

  2. В балладе Уланда «Боярышник графа Эберхарда» граф, отправляясь в Палестину,
    отламывает ветку кустарника, носит ее воткнув в железный шлем в бою и на море, вер-
    нувшись домой снова сажает ее в землю и из нее вырастает пышный куст, под которым
    старый граф любит сидеть в грезах.

называл Муру; вместе с другой, которую я написал теперь, за время вой-
ны. Если я останусь в живых, то хотел бы после войны приехать в Англию
и устно — если тебе угодно — объяснить свою работу. И в первом случае я
тоже убежден в том, что кем-то рано или поздно она будет понята!
1

Понимание придет с неотвратимостью загробного существования, но
не сейчас. И та же тревога в письме Расселу 22.5.1915:

То, что я написал в последнее время, будет теперь, боюсь, еще непонятнее;
и если я не переживу конца этой войны, то надо быть готовым к тому, что
вся моя работа пропадет. — Тогда надо напечатать мою рукопись, всё рав-
но, понимает ее кто-нибудь или нет! — Проблемы становятся всё более
лапидарными и всеобщими и подход к ним полностью изменился.
2

Ему же 22.10.1915 снова о присылке рукописей, в том числе последних ка-
рандашных, в случае смерти (со слов Рассела, В. ожидал ее в России); по-
нять их будет трудно, но пусть Рассел не пугается. И наконец Расселу
13.3.1919 из итальянского плена:

Я написал книгу под названием «Логико-философский трактат», содержа-
щую всю мою работу последних шести лет. По-моему я наконец решил на-
ши проблемы. Это возможно звучит заносчиво, но мне невольно кажет-
ся что всё именно так. Я закончил книгу в августе
1918 и через два месяца
стал
prigioniere. Рукопись здесь со мной. Мне хотелось бы сделать копию
для Тебя; но она довольно длинная и нет надежного способа послать ее Те-
бе. Да Ты и не поймешь ее без предварительного объяснения, поскольку
она написана в виде очень коротких замечаний. (Это конечно значит что
никто не поймет ее [...])3

25.8.1919 отпущенный из плена В. в Вене сразу пытается напечатать
Трактат. Издатели ищут авторитета, который сопроводил бы странную
книжку безвестного автора предисловием. Витгенштейну смешно пред-
полагать, что такого найдут. Бертран Рассел, первый человек, к которо-
му естественно было обратиться за поддержкой, положительный отзыв
пишет, но В. не включает его в континентальное издание. С предислови-
ем Рассела книга вышла в Англии только когда ее автор вдруг охладел к
публикациям. То, что не понял в Трактате Рассел, названо в последнем
письме из Кассино перед самым освобождением, 19.8.1919:

  1. В полном виде см. это письмо ниже с. 525, прим. 4.

  2. См. ниже с. 555.

  3. См. ниже с. 569.

Боюсь что Ты собственно не уловил мою главную мысль, к которой вся
история с логическими пропозициями только примечание. Вся суть в те-
ории того, что может быть выражено (сказано) фразами — т. е. языком —
(и, что сводится к тому же, что может быть
помыслено) и что не может
быть выражено фразами, а только показано (
gezeigt); что, по-моему, со-
ставляет основную проблему философии [...]
очень трудно остаться не
понятым ни одной душой! [...]
1

То, что не сказано, можно в хорошем случае увидеть; но сказать опять
же нельзя.

Загнанный в угол В. еще может в порядке нервного срыва обещать
требуемых от него объяснений, но потом все равно от них уклонится.
Всякий раз, едва начав их, он будет говорить что смертельно устал и что
в книге всё достаточно сказано. Работа требовала поддержания спор-
тивной формы, которую он не хотел терять. Почему он не мог ничего
объяснить, ясно из главного принципа всей его работы. Он был изба-
лован проходившими через него откровениями настолько, что умол-
кал, когда не слышал их; объяснять их потом своими словами он уже
не мог и не хотел. «Изложение крайне сжатое, потому что я фиксировал
там только то, что мне — и как оно мне — действительно услышалось»2.
В меру посещающих его прозрений, и только, он даст пожалуй и объяс-
нения, которые сами тогда будут нуждаться в объяснениях. Их в любом
случает не хватит, как в конце сравнительно длинного письма Расселу
19.8.1919. По-настоящему принципиальные, эти годились бы для вставки
в Трактат. Вот два из них.

Символ по Расселу должен иметь ту же структуру что его значение,
must have the same structure as its meaning; т. е. какое-то сходство с обо-
значаемым знаку должно быть обеспечено. По Витгенштейну символ
принадлежит той неуправляемой миметической сфере3, где не мы опре-
деляем, что рисунок чего, чернильница на столе знак моего сидения за
ним или наоборот; забота о сходстве знака с означаемым тогда отпада-
ет из-за принципиальной невозможности назначить, что чему должно
быть знаком. «Ты не можешь предписать символу, для обозначения чего
его допустимо применять! Все, что символ может выразить, ему и до-

  1. См. ниже с. 569 сл.

  2. «Die Darstellung aufierst gedrangt, da ich nur das darin festgehalten habe, was mir
    und wie es mirwirklich eingefallen ist» (Людвигу Фикеру, предположительно середина
    октября
    1919)-

  3. См. о миме и мимесисе ниже с. 407.

пустимо выражать. Это короткий ответ, но он верный!»1 Символ (знак)
окунается в неустановимое, чем мы не можем распорядиться; значение
он умеет иметь как-то и так, без нас.

Теперь второй пример. Он поясняет как раз главную (см. выше)
мысль Трактата о различии между рассказом и показом, его «коренной
вопрос».

Просто подумай, что то, что Ты хочешь сказать кажущейся пропозицией
«имеются две вещи»,
показано тем, что имеются два имени с разным зна-
чением (или имеется одно имя, могущее иметь два значения). Пропози-
ция, напр. ср(а,Ь) или (Зср,х,у). ср(х,у)
2, не говорит, что имеют место две ве-
щи, она говорит нечто совсем другое;
но истинно или ложно то, что она
говорит,
она пока'зывает то, что Ты хочешь выразить, когда говоришь:
«имеют место
2 вещи»3.

Всё. Объяснений на данную тему больше не будет. Из письма Расселу
6.10.1919: «С Фреге я состою в переписке. Он не понимает ни слова из мо-
ей работы и я уже совершенно измучен голыми объяснениями»4. Вит-
генштейн пробивается к чему-то более фундаментальному чем пробле-
мы математизированной логики. Логика нацелена на содержание про-
позиции ср, в которой, надо думать, сообщается что-то существенное об
х, у. Но в самом этом сообщении, перехлестывая через него, незаметно
идет показ: нам показаны два, именно два, х и у, причем именно они, а

  1. «You cannot prescribe to a symbol what it may be used to express! All that a symbol can
    express, it may express. This is a short answer but it is true!»

  2. Ученая дама Элизабет Энском, ученица Витгенштейна, советует читать эти сим-
    волы так:

ср представляет пропозицию

a, b представляют собственные имена или предметы (объекты)

х, у маркируют разные пустые места в пропозиции

. означает конъюнкцию и

3 квантификатор: для некоторых...
Мы должны помнить о том, чтб Энском вместе с большинством логиков не склонна
замечать и что для В. прежде всего существенно: в квантификатор спрятано экзистен-
циальное полагание (см. выше с.
24).

  1. «Just think that, what you want to say by the apparent prop 'there are 2 things' is shown
    by there being two names which have different meanings (or by there being one name which
    may have two meanings). A prop e. g. или (Зф,х,у) .cp(x,y) doesn't say that there are two
    things, it says something quite different;
    but whether it's true or false, it shows what you want to
    express by saying: 'there are 2 things'.»

  2. «Mit Frege stehe ich in Briefwechsel. Er versteht kein Wort von meiner Arbeit und ich
    bin schon ganz erschopft vor lauter Erklarungen.»

не другие; их могло быть не два и не быть вообще. Ориентируясь на ин-
формацию, мы незаметно проглатываем базовые вещи, открытые про-
стым показом.

Тогда и Трактат тоже развертывает одновременно два ряда, словес-
ный и изобразительный, сказа и показа? и надо иметь разное зрение для
каждого из них, а мы смотрим одним? или достаточно понять, что дру-
гое зрение у нас всегда есть, но мы им не пользуемся? Когда мы смо-
трим одним глазом, мы видим всё не в голой одной плоскости; в зрении
одним глазом объемное зрение как-то уже есть, так что не надо ничего
специально приобретать. Даже когда мы читаем Трактат формально-ло-
гически, с нашим двойным зрением ничего непоправимого еще не прои-
зошло, надо только вспомнить о нем.

В таком случае еще раз присмотримся к настойчивой, почти навязчи-
вой у Витгенштейна теме непонимания его Трактата. Оно должно иметь
место. Наша инертность, леность, косность, отсутствие настроения, от-
каз от понимания входят в понимание, заменяя объемность, которую
создает зрение двумя глазами. От нашей неохоты и неспособности по-
нять мы не должны отвлекаться. Наша цель не скакнуть от непонима-
ния к пониманию, а сохранить усилие собственной мысли; оно требует-
ся от нас прежде всего. Чтение должно быть не прокладыванием колеи
для облегчения доступа, не нивелированием до уровня среднепонятно-
сти, а таким же, каким было написание Трактата, когда автор шел от яс-
ности к ясности. Вспышек озарения всегда не хватает, но в промежут-
ках беспросветного непонимания продолжается работа сопоставления
и расчистки. В. говорит, что Трактат не поймут, так, словно объявляет
его название: непонятый, непонятный Трактат. Таким он и должен оста-
ваться.

Часто, но не полностью цитируемое место из письма Людвигу Фике-
ру в октябре или ноябре 1919 начинается с темы непонимания.

От его [Трактата] чтения Вы собственно — я определенно так думаю —
немного будете иметь. Потому что Вы его не поймете; материя покажет-
ся Вам совершенно чуждой. В действительности она Вам не чужда; потому
что смысл книги этический. Я как-то думал вставить в предисловие фра-
зу, которой там в действительности нет, но которую я Вам теперь пишу,
потому что она Вам может послужить ключом: я хотел там написать, что
моя книга состоит из двух частей: из того, что тут перед вами, и из всего
того, что я
не написал. И как раз эта вторая часть важна. Этическое моей
книгой отграничено по сути как бы изнутри; и я убежден, что оно,
строго.

должно отграничиваться только так. Короче, я считаю: все то, что многие
сегодня бредят, я установил в своей книге тем, что молчу об этом.1

Наилучшее понимание ожидалось от Рассела. Оно таким и было, но не
оно ли вогнало В. в затяжную депрессию и отказ от публикаций. Рас-
сел сказал: великолепная книга, хотя я не так же уверен что она верна.
Он признался Витгенштейну, что не может его опровергнуть и уверен
лишь, что всё в Трактате верно или всё неверно, а это признак хорошей
книги: пройдут годы прежде чем я смогу решить, что именно из двух
(20.12.1919 леди Оттолине из Гааги). Витгенштейн писал Расселу 9.4.1920
так же: «будущее решит о нас»2. Перебор мнений о Трактате для него
был на том окончен. Он теряет интерес к печатанию. Напряжение вне-
запно спало; что-то надорвалось, возможно, в самом времени. Петеру
Энгельманну 30.5.1920:

Я совершенно опущен. Пусть с Вами никогда этого не случится! Удастся ли

мне еще встать на ноги? Посмотрим. Реклам не берет мою книгу. Мне

на все теперь наплевать, и это хорошо.

С адресатом этого письма В. мечтает о бегстве в Россию, в новый мир.
Он вдруг перестает понимать, зачем была нужна вся гонка с желанием
напечатать книгу. Если она не безусловно хороша, то публиковать ее за-
чем. А если действительно хороша, то какая разница, в каком 17-х или
17году напечатана «Критика чистого разума» (Расселу 6.5.1920). Тем
более всё равно, какое у нее предисловие. Расселу 7.7.1920:

Если у Тебя все-таки настроение ее печатать, то она целиком в Твоем рас-
поряжении и
ты можешь с ней делать что хочешь. (Только если Ты что-то
изменишь в тексте,
то укажи, что изменение идет от Тебя.)

  1. «Von seiner Lekture werden Sie namlich — wie ich bestimmt glaube — nicht allzu-
    viel haben. Denn Sie werden es nicht verstehen; der Stoff wird Ihnen ganz fremd erscheinen.
    In Wirklichkeit est er Ihnen nicht fremd, denn der Sinn des Buches ist ein Ethischer. Ich woll-
    te einmal in das Vorwort einen Satz geben, der nun tatsachlich nicht darin steht, den ich Ihnen
    aber jetzt schreibe, weil er Ihnen vielleicht ein Schltissel sein wird: Ich wollte nachschreiben,
    mein Werk bestehe aus zwei Teilen: aus dem, der hier vorliegt, und aus alledem, was ich
    nicht
    geschrieben habe. Und gerade dieser zweite Teil ist der Wichtige. Es wird namlich das Ethische
    durch mein Buch gleichsam von Innen her begrenzt; und ich bin uberzeugt, dafi es,
    streng, nur
    so zu begrenzen ist. Kurz, ich glaube: Alles das, was
    viele heute schwefeln, habe ich in meinem
    Buch festgelegt, indem ich dariiber schweige.»

  2. «Die Zukunft wird tiber uns urteilen.»

Перед чтением раздела з Трактата для повторения и итога раздела 2 рас-
смотрим замечание, задвинутое в четырехзначный номер 4-4^3 и взятое
в скобки:

(Фраза, рисунок, модель суть в негативном смысле как бы твердое тело,
ограничивающее свободу движения других тел; в позитивном смысле —
как бы ограниченное твердой субстанцией пространство, в котором име-
ет место тело.)

Речь идет о границе, которая в первом случае ограничивает, во втором
немного более неожиданным образом предоставляет место. Строго го-
воря, большой неожиданности здесь нет: только граница дает простор.
Безграничное пространство не было бы просторным, тело в нем было
бы сковано если не одинаковым и бесконечным в каждой точке давле-
нием, то другой невозможностью двигаться: безразличием направления
и размаха движения. В выражении безграничная свобода слышится без-
условная граница. Мы определяли свободу как возвращение к своему.
Свое всегда вводит границу, и вводит ли ее что-то другое чем свое?

По одному из предлагавшихся толкований только что приведенного
места теория фразы как рисунка сводится к тому, что в положительном
смысле фраза говорит «вот как обстоят дела», а в отрицательном «вот
как не обстоят дела», причем «вот» в обоих случаях одно и то же, так что
установление истинности высказывания сводится к сравнению рисун-
ка-высказывания с конкретным наполнением этого «вот»1. Толкование
конечно правильное, но оно несколько умнее чем надо. Оно приглаша-
ет к привычным интеллектуальным операциям сознания по выявлению
похожести и непохожести рисунков; чем-то подобным были всецело за-
няты уже добросовестные обитатели платоновской пещеры. Толкование
проскакивает мимо простого и первого, факта существования рисунка.
Он появился, предложил себя, вдвинулся в мир. Рисунок есть факт не
хуже других фактов, мы видели, не благодаря своей похожести или не-
похожести на изображенное, а как человеческий поступок измерения
мира при существовавшей возможности не делать этого. Если я нарисо-

1 «The picture-theory of the proposition is that the proposition in the positive sense says:
"This is how things are' and in the negative sense says: 'This is how things aren't' — the 'this'
in both cases being the same: the comparison is a comparison with a picture of the 'this' in
questions

вал Москву на доске в виде кружка, то факт здесь — не кружок в его по-
хожести или непохожести на Москву, а его появление, которого могло
не быть, и шире: то, что мы, люди, вступили в историю составления кар-
тин мира, а могли не вступать. Этот факт онтологически стоит наравне
с фактом Москвы или выше, если брать его на уровне истории человече-
ства, в которой Москва только эпизод.

Пустившись разбирать, в какой мере кружок на доске похож или
не похож на Москву, мы упустили что-то важное. Фактом начертания
кружка проведена отчетливая и окончательная граница, в негативном
смысле запрещающая, в позитивном разрешающая. Какая именно гра-
ница, что именно она запрещает и во что высвобождает, сказать труд-
нее, но во всяком случае верно следующее. Среди многого запрещен-
ного, после поступка рисования кружка нет и никогда не будет, чтобы
Москва снова как некогда для детского глаза стала беспроблемной; она
выделена в предмет речи и мысли. Захлопывается перспектива для на-
рисовавшего кружок стать художником и учителем художества, для его
зрителей — научиться от него изобразительному искусству. Открыва-
ется бесконечная перспектива возможного уточнения и развертывания
рисунка, к кругу напрашивается центр, очертания реки Москвы, указа-
ние сторон света. Намечается задача отличения условного обозначения
от схемы, с одной стороны, и художественного образа, с другой. Пере-
числение всего, что закрыто и открыто моим поступком выхода к доске
и рисования круга, однажды начавшись, закончиться в принципе не мо-
жет. Оно уводит в мою и человеческую судьбу. Мы что-то значим и сво-
им присутствием показываем, но что? Толкования нам нет. «Ein Zeichen
sind wir, deutungslos» (Гёльдерлин).

Для того, кто выставил знак просто так, по недомыслию, весомость
этого факта не страдает от пустоты его содержания. Своим поступком
он себя вывел, возможно навсегда, из пространства, в котором ниче-
го не «просто так». Однократный отказ от серьезности может навсегда
определить его судьбу. Он закрыл для себя перспективу долгой терпели-
вой мысли и, возможно, никогда не пойдет дальше домыслов.

Говоря «рисунок», В. имеет в виду логическое изображение, пред-
полагающее границу между да и нет. Прочитаем часть афоризма 4-4бз>
стоящую перед процитированной выше скобкой о фразе, рисунке, мо-
дели: Die Wahrheitsbedingungen bestimmen den Spielraum, der den Tatsa-
chen durch den Satz gelassen wird, «Условия истинности определяют про-
странство свободного хода, оставляемое фразой для фактов». Условия

истинности — это параметры, по которым ведется сравнение фразы с
действительностью: при таких-то условиях фраза оказывается удачной
пробой мира, при других нет. В хорошем случае она предоставляет дей-
ствительности простор свободного хода, т. е. возможность остаться са-
мой собой. Фраза таким образом не только факт среди других фактов,
но позволение им быть.

Перейдем к тезису 3: Das logische Bild der Tatsachen ist der Gedanke,
«Логический рисунок фактов есть мысль». Какая именно? Кто так спро-
сил, рискует снова упустить простое и главное. Логический рисунок —
не структура, которую мы строим в своей мысли, а тот факт, что мы бе-
рем действительность в мысль. Как в 2.1 «мы делаем себе рисунки фак-
тов», так тут: мы всегда строим картину фактов, всегда думаем, причем
не так, что имеем в своем распоряжении присущей себе эту способность
и вводим ее в действие когда хотим, а так, что когда и не думаем, все
равно думаем бездумно. Так у Хайдеггера понимание мира не наша спо-
собность, а наш способ быть: мы существуем так, что понимаем его или,
что то же, отказываемся это делать. Мир с самого начала уже весь охва-
чен, схвачен мыслимостью. Это В. и называет логической формой.

Замеченный нами параллелизм между 2.1 и 3 прямо объявлен в 3.001:
«Ein Sachverhalt ist denkbar», heifit: wir konnen uns ein Bild von ihm ma-
chen, «„Положение вещей мыслимо" значит: мы можем сделать себе его
картину». Мысль мыслит на да-нет не потому что она всегда так уж осо-
бенно отчетлива, а потому что она или есть или ее нет, при том что она
есть и тогда когда ее нет. Это не противоречие. Мысль и безмыслие мо-
гут остаться не замечены, но как мысль, так и безмыслие и присутствие
или отсутствие при них делают пространство человеческого существа
логическим, размечают его на отчетливые да-нет. Чтобы увидеть, о на-
сколько простых и первичных вещах идет речь, поясним только что ска-
занное на примере самого В. Ученики записывают в 1930-1932 на его
лекции в Кембридже, куда он вернулся с континента1: человек отбива-
ется и упирается, потому что его руку хотят положить в огонь. Почему
он так поступает, ведь еще не положили и ему еще не больно? «Он име-
ет основания.» Но ведь все эти основания предположительные, они не
могут абсолютно детерминировать такое поведение; даже если он имеет
юоо-кратный опыт обожжения руки в огне, iooi-го раза может не про-

1 Desmond Lee (ed.), Wittgenstein's lectures, Cambridge, 1930-1932. Oxford: Blackwell,
1980, p. 87-88.

изойти, всех оснований отбиваться у него нет. Однако он обязательно
будет отбиваться. Это значит, что страх или опасение боли уже есть без
полноты оснований. Искусственность случая обращает на себя внима-
ние; витгенштейновские примеры, когда они фантастически немысли-
мы, имеют в виду то, что происходит без исключения всегда и со все-
ми. Ребенок до примерно двух лет, которого мать никогда не обжигала
и не обожжет, панически боится и шутливого, и педагогического жеста
поднесения его руки к огню. Особенно ясно, что страх имеет здесь не
опытное происхождение, в виду детской анестезии: младенцы пребыва-
ют благодаря быстроте своего роста как бы в постоянном наркозе или
под гипнозом, и физическая боль, даже от огня, задевает их не сразу и
как бы косвенно; тем отчетливее психологическое происхождение пани-
ки. Фрейд после долгих и внимательных наблюдений убедился, что ужас
перед жестоким тираном-отцом, часто ломающий жизни людей, прихо-
дит не из опыта, а из области сна. Кошмарные сны редко удается объяс-
нить реальным опытом боли или насилия. И вот, как мы не знаем, отку-
да в нас паника, когда ее причин еще нет и, возможно, никогда не было,
так по В. мы не знаем причины мысли в нас. Не поддаваясь прояснению
своих причин, мысль как логическая форма всё заранее в себя вместила
и всё собою определила.

Можно ли считать, что здесь у В. знакомое из истории философии
тожество мышления бытию? Сопоставление с Парменидом правомер-
но, но говорить о нем бессмысленно, пока фоном классических реми-
нисценций у нас остается новоевропейское расщепление мира на вещи
и мысли. Прежде всего надо попытаться увидеть тожество во 2-м ари-
стотелевском смысле (Метафизика V 9), т. е. как одно и то же, а не как
приравнивание разных. С грустью мы убедимся, насколько это трудно
для современного сознания. Тожество бытия и мысли у Парменида мы
обычно понимаем в i-м аристотелевском смысле акцидентального со-
впадения. Не случайно традиционная философская терминология для
В. зачумлена; к ней не прикасаться. Путь к одному и тому же как едино-
му подсказывает язык, породнивший греческое ev, одно, с нашим само
(см. выше). Не повторяющееся то же самое, а уникальное то самое ве-
дет к настоящему тожеству как единству. Путь проходит через вспыш-
ку озарения.

Неопределимость начала, отведенная в кембриджских лекциях 193°-
1932
мысли, принадлежит и символу. Необоснованности, недетермини-
рованности мысли отвечает неопределимость, которая нужна символу

(знаку), чтобы быть опорой рисунка (образа) действительности. Кон-
трольный вопрос: раз неопределимость символа и неизбежна и нуж-
на, зачем о ней специально говорить? Потому что мы можем его реше-
тообразной бездонности не заметить, да обычно и не замечаем. Она
из вещей, о которых нужно себе напоминать. Норвежские записи кон-
ца 1913-начала 19141 вошли потом в пункты 4.02, 4.021, 4.027 Трактата:
наши фразы должны быть прошиты нитками символов, которые заве-
домым, общепринятым и дозволенным образом не допускают своего
определения, иначе определять придется всё, и перекрестно определяю-
щие себя символы все вместе потонут в общей неопределенности. Вме-
сто того чтобы рано или поздно неприятно столкнуться с неопределен-
ностью тотальной системы взаимных определений, лучше сразу заме-
тить и принять безосновность символа (знака), как и беспричинность
мысли. Неверно, напоминает В., будто словам учат сначала остенсивно
(«это кошечка»), а потом определяя их одно другим. Слово неким об-
разом до уточнения и без уточнения значимо; неопределенный символ
несет на себе и провоцирует определенность. Какое-то понимание зна-
ка у нас есть до всякого объяснения, иначе смысл любой фразы сводил-
ся бы к сумме (произведению) входящих в него определений и не мог
быть новым.

Неопределимая значительность символа служит основой всех смыс-
лов, как исходная безотчетность мысли вызывает ее на отчетливость и
самоотчетность. Неопределимое не значит нелогичное. Оно стихия и по-
чва логики. 3.03: Wir konnen nichts Unlogisches denken, weil wir sonst un-
logisch denken mufiten, «Мы не можем помыслить ничего нелогического,
потому что иначе мы должны были бы мыслить нелогически». Факт по-
мысленности вводит все взятое мыслью, будь оно действительно, воз-
можно или немыслимо, в логическое пространство. То, что есть, вклю-
чает возможность и уходит корнями в неопределимость. О возможно-
сти мы знаем не больше чем рисует нам мысль, и наоборот, появление
мысли всегда говорит о появлении возможности. 3.02b: Was denkbar ist,
ist auch moglich, «Что мыслимо, то также и возможно».

Не надо искать в комнате возможного носорога, но мысль о нем не
пуста: она зондирует положение вещей в мире, не лимитируя его. Что-
бы описать, нарисовать, нужна контрастность, светотень, а какой подыс-
кать контраст к тому, что всё такое, какое есть? Положим, мы помыслили

1 WA 1,194-195.

1еЯ

бы немыслимый мир, где всё происходит без нас, в отдаленном дочело-
веческом прошлом или в послечеловеческом будущем. Это наше сейчас
представление о далеком, прошлом или будущем осталось бы рисунком
положения вещей в наших глазах. Если бы мы представили ничто, оно
осталось бы нашим ничто. 3.031b: Wir konnten namlich von einer «unlo-
gischen» Welt nicht sagen, wie sie aussahe, «О „нелогическом" мире мы не
могли бы сказать, как он выглядит». Всё сказанное (помысленное) на-
ми — рисунок положения вещей, факт логического мира, т. е. взятого в
охват нашей мысленной картины. Но нашей мыслью взято в охват всё.
Нельзя сказать о том, что без, вне, до, после речи и мысли. Всё заранее
вобрано в речь и мысль; необдуманное и немыслимое принято как тако-
вое. Задать координаты несуществующей точки (3.032) невозможно не
потому что неизвестно ее местоположение, а потому что задание коор-
динат сделает ее существующей. Здесь та же нешуточная фактичность
нашего вмешательства в мир, как в уже рассмотренном 2.02331b: «Если
вещь не выделяется ничем, то и я не могу ее выделить, иначе она как раз
этим и будет выделена». Всё охвачено нашей мыслью, и что не охваче-
но, опять же охвачено способом неохвата. Так непознаваемая вещь в се-
бе охвачена мыслью Канта. Мысль достигает здесь мощности вселенско-
го творца.

3.1: Im Satz driickt sich der Gedanke sinnlich wahrnehmbar aus, «Мысль
выражается во фразе чувственно воспринимаемым образом». Не следу-
ет представлять себе некую сформировавшуюся внутри мысль, которая
находит потом себе посильное чувственное проявление. 3.11: Wir benut-
zen das sinnlich wahrnehmbare Zeichen (Laut- oder Schriftzeichen etc.) des
Satzes als Projektion der moglichen Sachlage, «Мы используем чувствен-
но воспринимаемые знаки (звуковые или графические знаки etc.) фразы
как проекцию возможного положения вещей». Действительность про-
ецируется напрямую на чувственные знаки; структурирование мысли,
отдельное от фразы, Витгенштейном не предусматривается. Мысль вы-
несена за скобки и сводится к работе проецирования, сливаясь с мето-
дом, подходом этой проекции, ее характером и способом. Поэтому нет
смысла говорить, что положениям вещей соответствуют элементы мыс-
ли. Мысль вся из своей неопределенности нацелена на успех проек-
ции, т. е. примеривающейся пробы мира. Между действительностью и
ее проекцией во фразе места для мыслительных процессов не оставле-
но; пусть находят себе место где угодно, если хотят в голове, если хотят
в окопе. Все внимание отдано «проективному отношению», примерива-

нию к миру, снятию с него мерок и нанесению на него масштаба, решаю-
щего, каким ему быть для нас. Мы знаем о нем только то, что о нем ска-
жем (подумаем).

3.13 К фразе принадлежит всё, что принадлежит к проекции; но не про-
ецируемое.

Т. е. возможность проецируемого, но не оно само.
Во фразе таким образом еще не содержится ее смысл.

Смыслом по Фреге называется семантика знакового комплекса до его
отнесения к выражаемой вещи; выражения утренняя звезда и вечерняя
звезда
имеют разный смысл при одинаковом значении. У В. всё сводится
к проективному отношению; помимо проецирования и проецируемого
у высказывания смысла нет; отдельного смысла, который располагался
бы в ментальной сфере, не существует, как не существует и эта послед-
няя, которая раз навсегда объявлена пустой. Заниматься ею В. никогда
не будет.

Фраза (мысль) поэтому есть факт с таким же успехом, с каким рису-
нок факт. Сходство фразы и рисунка подчеркнуто нумерацией и форму-
лировкой афоризмов: в 2.14 Das Bild besteht darin, dafi sich seine Elemen-
te in bestimmter Art und Weise zu einander verhalten, «Рисунок состоит
в том, что его элементы определенным видом и способом соотносят-
ся друг с другом»; в 3.14 Das Satzzeichen besteht darin, daC sich seine Ele-
mente, die Worter, in ihm auf bestimmte Art und Weise zueinander verhalten,
«Фразовый знак состоит в том, что его элементы, слова, определенным
видом и способом соотносятся друг с другом». В той мере, в какой фра-
зовый знак есть факт, он и смысл. Факт скрыт видимостью, будто фра-
за сводится к чувственно воспринимаемым знакам. В них смысла и фак-
та нет. Как отношение символизации обратимо и чернильница на столе
такой же символ меня пишущего, как я символ чернильницы, так факт
фразы взаимообратим с фактом положения дел. Сюда отчасти надо от-
нести тезис 3-432:

Не: «комплексный знак „aRb" говорит, что а стоит в отношении к Ь», но:
то, что «а» стоит в известном отношении к «Ь», говорит, что aRb.

Во фразу входят имена. 3.202: Die im Satze angewandten einfachen Zeichen
heifien Namen, «Примененные во фразе простые знаки называются име-
нами». 3.203: Der Name bedeutet den Gegenstand. Der Gegenstand ist seine
Bedeutung, «Имя означает предмет. Предмет есть его значение.» Имена

отвечают предметам в их именности. Собственно имя, кроме указыва-
ния на именно это, ничего не обязано делать, поэтому содержательно-
сти от него не требуется. Строгое именование поэтому должно удер-
жаться от преждевременного описания предмета. 3.221: Die Gegenstande
kann ich nur nennen, «Предметы [т. е. то, с чем я имею дело] я могу только
именовать». От Платона и Аристотеля известно, что имя просто; его, как
и саму вещь, невозможно описать. В случае комплексных выражений,
состоящих из имен, наоборот, именование затруднительно, а описание
вполне возможно, но оно всегда сохранит неустранимую долю неопреде-
ленности, поскольку подвержено смене аспекта. Ускользающая неопре-
деленность не столько даже присуща комплексу, сколько комплекс мож-
но считать названием для ситуации смены аспекта. Где комплекс, там
неопределенность, и наоборот. От скользящей неопределенности ком-
плекса, ожидающей уточнения, отличается надежная неопределимость
предмета, допускающая только именование простым именем, первозна-
ком (Urzeichen). 3.24с: Dafi ein Satzelement einen Komplex bezeichnet, kann
man aus einer Unbestimmtheit in den Satzen sehen, worin es vorkommt, «Что
какой-то элемент фразы означает комплекс, можно видеть из неопреде-
ленности во фразах, в которых он встречается».

Всякая неопределенность, не доказавшая свою неопределимость, вос-
принимается как недолжное и вызывает на дефиницию. Факт высказы-
вания (пропозиции) вводит в поле логической определенности. Если
вступившим в него не удается говорить отчетливо, они не в меньшей
мере этим самым уже определились. Отчетливость встроена в артику-
ляцию пропозиции. Отсюда 3.25: Es gibt eine und nur eine vollstandige
Analyse des Satzes, «Существует один и только один полный анализ фра-
зы», и 3.251: Der Satz druckt auf bestimmte, klar angebbare Weise aus, was er
ausdruckt: Der Satz ist artikuliert, «Фраза определенным, ясно указуемым
образом выражает то, что она выражает: фраза артикулирована». Это
не благое пожелание: сам факт высказывания вводит его в перспективу
постепенного уточнения, хотя говорящий (думающий) может не видеть
всего, что содержит его фраза.

Другой вопрос, куда ведет определенность фразы. В ее перспективе
может быть только что-то простое. Дефиниция тяготеет к имени. Вит-
генштейн не скажет вместе с Фреге, что пропозиция есть составное имя
(ср. 3.143с), но раньше чем на имени дефиниции остановиться не на чем.
Членораздельность приглашает к анализу, и то единственное, чем кон-
чается расчленение смысла, есть имя. 3.26: Der Name ist durch keine De-

finition weiter zu zergliedern: er ist ein Urzeichen, «Имя не расчленяемо
далее никакой дефиницией: оно первознак». Как уже отмечалось, зна-
ки сцеплены между собой взаимными дефинициями и вся их цепь дер-
жится на неопределимых, которые стоят без дефиниции. Здесь дает о се-
бе знать полярность двух неопределенностей: неопределенность, свой-
ственная комплексам, подлежит преодолению; неопределимость имени
подлежит сохранению.

Логическая форма, т. е. вмещенность и вмещаемость всего в мысль,
всегда уже заранее дана. Читая 2.1 «Мы делаем себе рисунки фактов»,
можно акцентировать глагол: мы устроены так что несем перед собой
картину мира, берем всё в мысль, по-нимаем. О тожестве рисунка и
мысли напоминает уже цитированный тезис 3.001; мыслимость того или
иного положения дел равносильна нашей способности составить себе
ее картину. Додумаем эту ситуацию до конца. Как понимание мира мо-
жет осуществляться и способом его непонимания, так картину мира мы
всегда уже составили, пусть привативно, через отказ от нее. Она есть
тогда тем, что ее нет.

Мы должны изменить наше прежнее представление, что человеческая
речь есть то, чего могло не быть, в отличие от сигналов животных, ко-
торые подают например знак опасности и тогда, когда его некому слы-
шать. Так мы думали и писали, присоединяясь к структуралистскому
тезису: сообщением может считаться только то, что стоит в оппозиции
к возможному на его месте несообщению. Введем уточнение: в каком-то
смысле сообщение не прекращается никогда. Мы не временами говорим
знаками; мы всегда значим, разница сводится только к тому, что мы мо-
жем знать и не знать об этом. Мы часто не замечаем сообщения, каким
являемся, и начинаем заново чертить по готовому сообщению новое, за-
громождая произвольными знаками уже значимое пространство, гово-
рить то — или противоположное тому, — что нами уже сообщено. Чело-
веческая речь не то, что сказано, когда могло быть не сказано, а то, что
говорится, когда замечено и услышано, что и как уже сказано. Речь на-
чинается со слышания, и родство слова со слухом можно понимать от-
сюда. Соответственно, когда я произношу слова, это еще не обязатель-
но будет речью. Чтобы была речь, я должен заметить, что я говорю, хотя
бы мне это и не нравилось.

Хайдеггер, и здесь совпадая с Витгенштейном, называет метафизиче-
ским тупиком представление, будто сначала существует мысль, потом
слово; скорее сначала слово, потом мысль. Мы слышим постоянно иду-

щее в нас и через нас сообщение, поэтому думаем. У Ханны Арендт, вер-
ность которой своему фрейбургскому учителю дает о себе знать, слы-
шен голос Хайдеггера, когда она говорит о гомеровском Ахилле:

В отличие от современных представлений, его слова не потому считались
великими, что выражали великие мысли. Как мы знаем из последних сти-
хов
Антигоны, все обстоит скорее наоборот: ^eyciXoi Xoyoi, великие сло-
ва или, как переводит Гёльдерлин, «великие взгляды, воздаяние за мощ-
ные удары с высоких [божественных] плеч, они научили с возрастом мыс-
лить». Здесь прозрение и с ним мысль возникают из речи, а не наоборот;
речь и поступок считались равно изначальными и одинаковыми по свое-
му достоинству, одного рода и одного ранга. И это не только потому что
очевидным образом всякое политическое действие, насколько оно не при-
меняет насильственные средства, осуществляется словом, но еще и в том
более элементарном смысле, что найти верное слово, обращенное к дру-
гим людям в нужный момент, совершенно независимо от его информа-
тивной или коммуникативной содержательности, есть уже поступок.
1

В опубликованных русских переводах софокловская онтология слова
понятным образом переделана в поучительную моралистику.

Одинаковая весомость речи, поступка и мысли спрятана под кажу-
щейся легкостью слова. 3-143- Dafi das Satzzeichen eine Tatsache ist, wird
durch die gewohnliche Ausdrucksform der Schrift oder des Druckes ver-
schleiert. Denn im gedruckten Satz z. B. sieht das Satzzeichen nicht wesent-
lich verschieden aus vom Wort, «Что фразовый знак есть факт, заслонено
привычной письменной или печатной формой выражений. Ибо в печат-
ной фразе, напр., фразовый знак не выглядит существенно отличным от
слова.» Термином «фразовый знак» (Satzzeichen, знак-предложение, пер.
1994, пропозициональный знак, пер. 1958, propositional sign англ. перево-
дов) сам В. провоцирует видеть во фразе продолжение знакового ряда.
Жестко повернув, В. чуть ниже подчеркнет сущностное отличие фразо-
вого знака от знака, а потом предложит представить себе, что мы не стро-
им фразы, а ворочаем вещами. 3.1431: Sehr Klar wird das Wesen des Satzzei-
chens, wenn wir es uns, statt aus Schriftzeichen, aus Raumlichen Gegenstan-
den (etwa Tischen, Stuhlen, Btichern) zusammengesetzt denken, «Существо
фразы станет очень ясно, если мы будем думать, что оно составлено не
из письменных знаков, а из пространственных предметов (скажем, сто-
лов, стульев, книг)». Фактом фразы мы ворочаем вещами. Приглашение

1 Hannah Arendt, Vita activa, oder Vom tatigen Leben. Stuttgart i960, S. 29.

заполнять фразовый знак не словами, а столами и книгами, выводит на
тот уровень фантастичности, когда В. начинает говорить о повсемест-
ном и неизбежном. Ощущение, что словами ворочают как глыбами (при
чтении Данте или Льва Толстого), бывает не часто, но мы должны спро-
сить почему. На самом деле подобный опыт универсален, но большей
частью в привативном и негативном плане как опыт промаха, упущения,
часто провала от говорения, когда вместе со звуком наших или чужих
слов возникают пустоты, зияния, дыры. От своей частой повторяемости
этот последний опыт не воспринимается остро и свертывается в серую
усталость от речей, своих и чужих. На фоне привычной пустоты слова
строительство словом кажется необычным, даже пугает. Что словом мы
двигаем — умело или чаще себе во вред — более важными вещами чем
столы и стулья, формализовано у В. в цитированном выше тезисе 3-1432>
где сказано резко: не знаки и слова сообщают о вещах, а положение ве-
щей таково, как установлено словами и знаками. Фраза не слепок с по-
ложения вещей. Согласившись видеть в речи только звуки и буквы, мы
остались вне факта нашего приговора о положении вещей.

8 применение знака

Разница между именованием (называнием) и описанием (анализом ком-
плекса) — вариант основополагающей в Трактате разницы между пока-
зом и рассказом. 3.144: Sachlagen kann man beschreiben, nicht benennen,
«Положения вещей можно описать, не именовать». О смысле говорится
в продолжении-пояснении к только что приведенному тезису. Оно взя-
то в скобки: (Namen gleichen Punkten, Satze Pfeilen, sie haben Sinn,) «(Име-
на подобны точкам, фразы стрелкам, они имеют смысл)». Под смыслом
имеется в виду направленность. На тему древности мысли В. можно за-
метить, что в древнейшей шумерской клинописи, где было больше идео-
графии чем в более поздней, стрелка означала слово и речь. В русских
переводах только что процитированное место Трактата затемнено; по-
чему стрелки имеют смысл, неясно. В немецком Sinn первоначально зна-
чит направление, путь, в том числе путь мысли: о чем думаешь, на что
решился. Так мы говорим думаю пойти, собрался или собираюсь. Тот
же корень в лат. sentire (чувствовать, изведать, думать), sensus с исхо-
дным значением пути, которое позднее с приближением к современно-
сти стирается в пользу ощущающего нащупывания, вполне сохраняясь
однако в техническом применении (ит. senso unico, улица с односторон-

ним движением). В русском языке целенаправленность в семантике сло-
ва смысл запрятана внутри фраз типа в чем смысл ваших действий. По-
скольку смысл есть направленность движения, его нельзя именовать; он
еще не сбылся и завершится прибытием в новую местность, которой по-
ка еще нет. О стреле, даже если мы пустили ее в десятку, лучше не гово-
рить с уверенностью, пока она в нее не попала.

Перспектива смысла как направленности и пути отделена четкой гра-
ницей от предмета, который постоянен, подобен точке и имеет имя.
Витгенштейновский предмет, как уже отмечалось, есть то, с чем мы име-
ем дело. Дело повертывается разными сторонами, но оно должно оста-
ваться одним и тем же, не меняясь; даже когда дело нам не удается, мы
не хотели бы чтобы предмет наших занятий плыл, это будет рассеяннос-
тью. Выразить предмет словами так же невозможно, как сесть вместо
стула на его дефиницию. Имя предмета не столько слово, сколько сам
предмет, схваченный как именно он. 3.203: Der Name bedeutet den Ge-
genstand. Der Gegenstand ist seine Bedeutung. («A» ist dasselbe Zeichen wie
«А».), «Имя означает предмет, предмет есть его значение. („А" тот же са-
мый знак что „А").» Дефиниция в скобках говорит: какой бы аспект зна-
ка мы ни взяли, предмет, именем которого служит знак, обеспечит ему
тожественность. Тезис в целом напоминает: не уходить, думая об имени,
из области тожества.

К имени и тожеству мы вернемся после разбора тезиса 3.24b: Der Satz,
in welchem von einem Komplex die Rede ist, wird, wenn dieser nicht exi-
stiert, nicht unsinnig, sondern einfach falsch sein, «Фраза, в которой идет
речь о комплексе, в случае его несуществования будет не бессмыслен-
ной, а просто ложной». Мог В. не заметить, что литературные персона-
жи не существуют, но они не ложь? Уже упоминалось, что символ имеет
смысл всегда. Поскольку мы сами — знаки, означаемое у знака так или
иначе будет. Если комплекс, о котором речь, не существует, то подыщет-
ся другой, отвечающий этой речи; она как-нибудь найдет себе подхо-
дящую реальность. Речь (знак) не может зависнуть, лишившись веще-
ственного наполнения; мы однако можем не знать, не заметить, не по-
нять, о каком комплексе по-настоящему говорим; иметь в виду не то
нам всего проще\ Речь, промахнувшаяся мимо того, о чем она, будет не
бессмысленна, а сразу ложь.

1 Ср. выше с. 23 замечание Уайтхеда, что нам редко удается говорить то, что мы
имеем в виду.

Темой раздела остается имя. Оно снова всплывает в 3.26: Der Name
ist durch keine Definition weiter zu zergliedern: er ist ein Urzeichen, «Имя
нельзя разложить никаким его определением: оно первичный знак».
У Толстого, упоминание о котором в связи с В. не неуместно, есть сбли-
жение имени и тожества, которое В. принял бы. В переводе Евангелий
Толстой не ставит имя на месте греческого ovoua; в примечании он ссы-
лается на древнееврейское значение имени как сути и переводит слова
«имя Христа» через «то, что Он есть». В 3.144, сравнивая предложение
и смысл со стрелкой, В. называет имя точкой. Такое определение мож-
но было бы назвать провокацией, если бы сам В. не заставил нас долго
думать о точке и понять, что в ней сосредоточено. Точка есть что угод-
но, только не статика, она скорее по своей неуловимой единственности
и собранности предельная динамика. Насколько имя возвращает вещь
к ее существу, настолько оно приводит ее в движение. Имя отдает пред-
мет ему самому, показывает его единственным, отдельным от всего и
тем позволяет иметь дело именно с ним.

Динамическую полноту имени, его переливание через край можно
увидеть и по-другому. Она продолжается во всех тех знаках, которые
будут построены на его основе. 3.261: Jedes definierte Zeichen bezeich-
net uber jene Zeichen, durch welche es definiert wurde; und die Definitio-
nen weisen den Weg, «Всякий знак, получивший дефиницию, обознача-
ет сверх тех знаков, которые вошли в его дефиницию; и дефиниции ука-
зывают путь [в это сверх]». Оба русских перевода, 1958 и 1994 гг., здесь
усиливают ошибку двусмысленного английского перевода: Every sign
that has a definition signifies via the signs that serve to define it; and the def-
inition points the way, «Каждый знак, имеющий определение, означа-
ет via тех знаков, которые служат для его определения; и определением
указан путь». Лат. via здесь можно читать только в экзотическом смыс-
ле в стороне от. Означающая способность знака не сводится к сумме
его семантических составляющих; последние указывают только направ-
ление движения, не цель. Указывая в применении поверх себя, знак вы-
двигается таким образом в область невидимого. Знаки лишь указатели;
путь к смыслу всегда приходится отшагать самостоятельно за предела-
ми знаков. Так после долгой и успешной работы с берестяными грамо-
тами Андрей Анатольевич Зализняк уверенно говорит: прочесть их не-
возможно, если не угадан смысл; только когда читающий как-то уже
знает, что сказано в документе, он начинает отожествлять проблема-
тичные риски на бересте с буквами; напрасно надеяться, что можно на-

чать с опознания букв и перейти от них к словам; сами буквы окажут-
ся не теми.

Знаки указывают поверх своих определений путь, движение по ко-
торому мы должны вложить от себя. Важное витгенштейновское слово,
стоящее в одном ряду со смыслом и путем, — Anwendung, применение,
приложение. Корень здесь wenden, повертывать; эта обращенность зна-
ка стирается в русском переводе. 3.262: Was in den Zeichen nicht zum Aus-
druck kommt, das zeigt ihre Anwendung. Was die Zeichen verschlucken, das
spricht ihre Anwendung aus, «Что не выразят знаки, показывает их при-
менение. Что знаки проглатывают, даст о себе знать в их применении».
Проглоченное знаками не вышло из молчания. Его пространство захва-
тывает Витгенштейна. Он умеет туда уходить и знает о сложностях опы-
та с ним. Трактат, мы помним, состоит из двух частей, и важнее та, кото-
рую В. оставил при себе.

Обычно мы скользим над бездной невысказываемого, думая, будто
следуем знакам, на самом деле руководствуясь их применением. Движе-
нию к цели отсутствие ее дефиниции не мешает. 3.263: «Значения пер-
вичных знаков могут быть прояснены лишь комментариями. Коммен-
тарии суть фразы, содержащие первичные знаки, и потому могут быть
поняты только если значения этих знаков уже известны». Первичные
знаки, имена с их значениями, нельзя определить, но можно проком-
ментировать. Чтобы комментарий не ушел в бесконечность, приходится
опираться на те же первичные знаки. Ясно, что без смысла, т. е. направ-
ленности пути, выбраться из этого герменевтического круга невозмож-
но. 3.3: «Только фраза имеет смысл; только в контексте фразы имя име-
ет значение». Этим сказано не меньше как: лишь поскольку мы ищем
смысл, фраза имеет его; только то, что имеет смысл, т. е. движется по пу-
ти в направлении стрелки и повернуто, Angewandt, к цели, может по-
лучить значение. Мы всегда уже идем, и если остановились, то на пути.
Проблема в том чтобы заметить, как и куда мы идем и где стоим.

Тем, что знак и смысл всегда уже так или иначе есть, обеспечена все-
общая логическая форма. Ее не надо далеко искать, она предполагается
всяким выражением и тем, что выражение могло быть другим. 3.311: Der
Ausdruck setzt die Formen aller Satze voraus, in welcher er vorkommen kann,
«Выражением предполагаются формы всех фраз, куда оно может вой-
ти». За каждым выражением стоит целый язык. В 3.315 подробно пока-
зана редукция конкретной фразы к логической первоформе. Для этого
нужно последовательно заменять внутри выражения каждый знак, ко-

торый мог быть и другим, переменной, включающей весь ряд возмож-
ных на этом месте выражений. Получим форму, в которой не будет уже
ничего частного. Она логический первообраз фразы. По своему обык-
новению В. не напомнит, что возможность такой редукции обеспечена
априорным знанием того, какие элементы годятся для подстановки. Это
знание не результат перебора встречающихся в данной позиции знаков;
наоборот, переменная есть правило подбора своих возможных значе-
ний. Логическая праформа высвечивается сама собой, когда мы высво-
бождаем знаки от условных определений, наложенных на них по про-
извольному соглашению, nach willkiirlicher Ubereinkunft (опущено в пе-
реводе 1994)> и возвращаем фразу ее природе, Natur, не зависящей от
наших соглашений.1 Ошибкой здесь будет думать, что таким путем у
В. в качестве логической первоформы фразы выпадает в осадок что-то
вроде субъект-предикатной структуры. Такая структура в свою очередь
оказывается условной и отдается произволу. О привязке этой структу-
ры к действительности и основании ее в реальности у В. не может быть
речи. В отношении ценности (Wert), которая каждый раз условно при-
дается фразовой переменной, В. подчеркивает (3.3170!): она представля-
ет собой правило устройства знаков внутри фразы и ничего не говорит
об отношении символов к означаемому. Мы уже знаем настойчивость
В. (как и Соссюра) в отказе от привязки знаков к вещам. Никакой фик-
сированной семантики у фразы нет. 3.316: «Какие значения может при-
нимать фразовая переменная, подлежит установлению. Устанавливание
значений и есть фразовая переменная». Высказывание похоже на игру в
крикет, где ворота живые и постоянно передвигаются, фламинго, служа-
щие молотками, крутят головой, а играющие меняют лицо. Игра от это-
го не останавливается, она наоборот имеет теперь шанс стать бесконеч-
ной; из игры взрослой и школьной она возвратилась к игре младенца,
где переменное всё, включая правила, и никаких констант нет. О разли-
чии между игрой по установленным правилам и игрой младенца гово-
рилось. Правила становятся переменными, поэтому игра не перемежа-
ется неигрой. Психологический возраст Витгенштейна (и Хайдеггера)
можно определить как раннее детство. Здесь уместно вспомнить догад-
ку Зигмунда Фрейда, что нашей цивилизации предшествовала другая,
когда человеческое развитие останавливалось на возрасте 5 лет.

Если кто-то еще удивляется отказу В. привести пример реальности,

1 Ср. выше с. 97 Соссюр о недоговорной природе языка.

описанной во фразе, должен вспомнить, что фраза есть факт, равно-
правный любой реальности. Нет нужды переходить от фраз к чему-то
более весомому; наша речь уже сделала много, больше чем мы догадыва-
емся. Речи В. о применении знаков, казалось бы, обязывают его посмо-
треть, как это обычно делается. Но в применении он видит только вы-
ход в область произвольности, где надо особо договариваться обо всем
в каждом представившемся случае. Реструктурирование ценностей за-
девает устройство фразы, не предмет. Пусть фраза позаботится о себе;
ее устройство тогда в хорошем случае начнет приближаться к уникаль-
ности вещи. Наоборот, жестко прикрепленный к вещи знак исказит ее.

В 3.322-3.323 показан обычный путь ухода от предмета и причина этой
ошибки: она в отнесении вещи к типу, под который подводится знак.
Одним знаком оказывается тогда можно назвать много вещей одного
класса. Лучше будет, советует В., при всяком втором, третьем и т. д. при-
менении одного и того же знака думать, что каждый раз он совершенно
другой, чтобы не казалось, будто одинаковость знаков говорит об оди-
наковости предметов; верно только обратное. Чтобы предметы не каза-
лись одинаковыми, полезно взять вместо одного два, три знака — знак
ведь все равно произволен, — и что тогда останется от одинаковости?
Исчезла.

Работает только знак примененный, повернутый в направлении-
смысле; без этого он пока еще ничего не говорит. 3.328: «Если знак не
употребляется,
то он не имеет значения (bedeutungslos). Тут смысл де-
виза Оккама». Оккама здесь В., по-видимому, вспоминает через Рассе-
ла, который понимает его традиционно. Entia поп sunt multiplicanda sine
necessitate, «сущности не следует умножать без необходимости» — это
упрощение мысли Оккама для школьного употребления. У Оккама ско-
рее другое требование: всякий, кто делает высказывание, должен иметь
достаточное основание его истины \ Это ближе и к мысли Витгенштей-
на. Всё в знаке повернуто, вырываясь за его видимые пределы, к умест-
ному применению его здесь и теперь.

Из того, что знака нет без его применения, что у него нет собственно-
го встроенного значения и что к смыслу он приобщится только внутри
фразы, вовсе не следует, что для распознания знака надо собирать сведе-
ния, применяется ли он, как и где. Далеко ходить не надо. Наше обраще-

1 «Everyone who makes a statement must have a sufficient reason for its truth» (Boeh-
ner P.
Ockham, Philosophical writings. Edinburgh 1957, p. XXI).

ние внимания на него уже будет ему достаточным применением. 3.328b:
«Если все обстоит так, словно знак имеет значение, то вот он и име-
ет значение». Спрашивается тогда, что существенного В. имеет в таком
случае возразить против придания знаку значения у Рассела? Если Рас-
селу угодно вести себя так, словно знак имеет значение, то знак тем са-
мым уже его и имеет; пусть знака вне применения не бывает, но мое вни-
мание или невнимание к нему уже создает ему достаточный контекст.

Подчеркивая, что знак создается применением, В. стремится очи-
стить знак от значения только внутри логического синтаксиса. Отноше-
ния между знаками внутри фразы подчиняются строгому запрету на вы-
ход за ее пределы. Лишь когда внутрифразовые отношения окончатель-
но оформятся, т. е. когда выражение будет взято в целом, фраза станет
смыслом и фактом и ее составляющие наполнятся значением. Как имен-
но устроится внутри себя фраза, диктует момент, но она обязана преж-
де всего устроиться по знаковым законам (Zeichenregeln). Дайте худож-
нику сделать последний мазок, как он умеет; только после этого можно
будет говорить о смысле картины. То или иное устройство фразы не ме-
няет ее направленности на предмет. 3.34: «Фраза имеет существенные и
случайные черты. Случайны черты, идущие от особого способа постро-
ения (Hervorbringung) фразового знака. Существенны те, которые одни
делают фразу способной выразить свой смысл». Привязка знака к значе-
нию, пока он не вписан по правилам логического синтаксиса во фразу,
запрещена потому, что этим предполагается область готовых значений,
к которой якобы отсылают знаки. Такая область, «логическое простран-
ство», сама по себе не существует, она питается только притоком осмыс-
ленных фраз (3.4). Знаку неоткуда извлекать свое значение, пока его не
встроят во фразу с ее направленностью (смыслом).

Переводчики пользуются попеременно словами предложение, выска-
зывание, пропозиция, пытаясь угнаться за простым немецким Satz. Его
сила в том, что это короткое корневое слово, и наше предложение как
выкладывание-перед-всеми-на-виду его не вычерпывает. Satz означает
еще и полагание, когда я постановил чему-то быть, как положено. Что
так положено, стало нормой; словарь дает пример zwei Tassen Tee, das ist
so mein Satz, «две чашки чаю это моя норма». В том же Satz В. слышит —
что ему важно, когда он говорит о конфигурации знаков, предметов, об
образе и структуре, — также значение комплекта, набора, ассортимен-
та, агрегата. Безусловно годится ему значение Satz как партии, тура, се-
та в игре; англ. set здесь то же слово что немецкое Satz, но оно не приме-

няется в значении предложения (пропозиции), и поэтому английскому
остается недостижимо далеко, как и русскому, до простейшего немецко-
го жеста. В какой мере немецкое слово является жестом, мы уже замеча-
ли. Жест Satz подчеркнуто краткий и решительный; устанавливая тезис,
полагая норму, он диктует правила игры и — еще одно его значение —
ставку в игре. Полностью идет в дело у В. и Satz в смысле скачка и прыж-
ка. In einem Satz не обязательно значит «в одном предложении», это мо-
жет быть и «сразу». Оформление в Satz и переход от одного Satz к друго-
му — как скачки, и здесь можно и нужно вспомнить о полете игральной
кости и о внезапности смены аспектов. В русском слове предложение эта
решительность, прерывность, внезапность не слышна. Последнее, но не
по важности для В. музыканта, которому иногда снятся мелодии и он их
проснувшись записывает: говоря Satz, он слышит «музыкальная фраза»,
«пассаж». Если бы в нашем языке был подобный инструмент, мы без
комментариев ввели бы его в действие. Он имел бы черты выкладывай,
сказал как отрезал, так я решил, слово не воробей, вылетит не пойма-
ешь, слово и дело, сказал — сделал, мое слово твердо, мое слово закон.
Всё,
что есть в немецком Satz, у нас тоже есть, только рассеяно, а не собра-
но в кулак. Мы оказываемся тут беспомощны и вынуждены плестись
путем комментария и нанизывания пунктов, которых оказывается тем
больше, чем короче немецкий жест: i) слово, 2) предложение, 3) тезис,
4) норма, закон, правило, 5) набор, партия, сет, тур, игра, 6) помет, при-
плод у зайцев, кроликов, 7) отстой, осадок, 8) ставка в игре, 9) скачок,
прыжок, ю) музыкальная фраза. Легко только тому, кто создал себе се-
мантическое поле, о котором кроме него мало кто знает, как оно огоро-
жено, и про себя располагает в нем термины. В голове В., как у нас всех,
гуляет ветер, и если что-то подобное ограде обнаружится, он сразу ее
разрушит. Каждый раз заново, говорит он, надо пробиваться к живому
словно через застывающий шлак, как при варке стали (профессия его
отца, знакомое дело).

Можно было бы в рабочем порядке, как делают некоторые англоязыч-
ные авторы, оставить немецкое Satz без перевода, тем более что в рус-
ском уже есть тоже слово с приставкой (абзац, Absatz, уступ, ступень,
каблук как отступающий от подошвы, расхватывание, осадок, отстой,
отложение). Всего ближе к немецкому Satz однако наша фраза, особенно
если вспомнить об исходном смысле этого слова1.

1 См. с. 34 о греч. cppd^co.

Вернемся к тексту Трактата. Пока знак не сделал в составе фразы ска-
чок к смыслу, говорить о его значении рано. Критикуя тут Рассела, В.
упрощает его, но небольшая некорректность по отношению к учите-
лю не отменяет сути дела. Знаки получают значение, так сказать, в хо-
де смысла, направленного движения, когда они втянуты в путь, подхва-
чены скачком фразы, повернуты (Angewandt) к цели. Энергичный итог
раздела з (3.5: Das angewandte, gedachte, Satzzeichen ist der Gedanke, «При-
мененный, помысленный, фразовый знак есть мысль») возвращает к его
началу (3: Das logische Bild der Tatsachen ist der Gedanke, «Логический ри-
сунок фактов есть мысль»). Предикативные части этих двух кратких де-
финиций (der Gedanke, мысль) совпадают. Тогда должны быть равны
и субъектные части? логический рисунок факта есть повернутая в на-
правлении цели, продуманная фраза? и то же самое: обращенная в сто-
рону смысла фраза есть мысль?

Сказанное выше об обволакивающей, всеохватывающей вместитель-
ности мысли, которая взяла в свой круг всё и не оставила без себя ниче-
го, понадобится при чтении раздела 4. Мысль должна озаботиться сво-
им направленным движением, чтобы остаться мыслью. Чем больше в
ней движения, тем больше она мысль, тем вернее она без заботы о своем
приложении к вещам, достигая целости в самой себе, в своей перемен-
ности, неостановимой смене аспектов, обволакивает все вещи. Только
вся и всякая мысль, какая она сама по себе есть, окажется мерой вещей.
Без этого движения мысль бессмысленна, Bedeutungslos, иррелевантна,
не имеет себе опоры.

9 органика языка

С началом раздела 4 мы попадаем в хрестоматийную уже классику фи-
лософии 20 века. Если бы от Трактата осталась только одна эта часть, он
все равно был бы одной из двух или трех главных философских работ
века и все равно задача разбора того, что открыто им, оставалась бы не-
решенной. 4: Der Gedanke ist der sinnvolle Satz, «Мысль есть осмыслен-
ная фраза». Вроде бы как раз это и получалось из сопоставления нача-
ла и конца раздела 3. Новым является то, что вся мысль есть направлен-
ная фраза. К тому, что мысли не будет отведено особого места отдельно
от фразы (Satz), мы были готовы; пусть она находит себе место где хочет
и может. Но теперь выходит, что мысли вообще нет отдельно от фра-
зы. Мы были склонны представлять мысль туманностью, которая офор-

мится в тезис Оказывается однако, что до и без тезиса (высказанного
или нет) В. не предусматривает никакой мысли.

Что говорят здесь комментаторы? Как мы, они обычно останавлива-
ются в некотором замешательстве. В отличие от нас они обычно легко
выходят из затруднения: виноват В., у него «имеется ряд логических не-
точностей и противоречий»; отмечается тот недостаток, что у него «нет
строгого различения между предложением и суждением». Коммента-
тор, в отличие от своего подопечного, противоречить себе никогда не
будет, потому что с самого начала расчертил про себя и для себя, что
чем надо считать, прочертив в частности «строгое различение» между
sentence, предложением, и judgement, суждением; а В. не прочертил. Со-
гласившись с таким приговором, мы ничего ровным счетом от В. уже
больше не услышим. Комментатор будет знакомить нас только с частно-
стями своих собственных схем, имеющих единственным достоинством
аккуратность. Не будем в них вдаваться. Нелепо, имея в руках такой мо-
лот как фраза, Satz, дробить его на высказывание и суждение. У фразы
есть свойство проникающей простоты, теряющееся от дробления.

Другой комментатор. Следуя за Фреге, В. соглашался, что смысл вы-
ражен во фразе (в английском тексте Satz без перевода). Но больше то-
го, для В. нет вообще никакой мысли отдельно от фразы: мысль есть the
sense of a Satz, «тот самый смысл, который принадлежит Satzy». Тогда,
строго говоря, слово der sinnvolle, «осмысленный, направленный», в те-
зисе 4 лишнее, redundant. Мысль есть выражение смысла, to think is to
mean something... a thought is... a thinking-that... a Satz is a saying-that-
things-are-combined-in-such-and-such-a-way, «мыслить значит иметь что-
то в виду, я мыслю значит я-думаю-что... Satz есть высказывание-что-
вещи-сочетаются-таким-то-и-таким-то-образом». Мысль укладывает
вещи, она установочна, так или иначе «полагает», и в этом смысле она
фраза, Satz.

Еще один комментарий. I equate pictures with assertions, for these are
acts of saying (outwardly thinking) that such and such is the case. Satze, in
the full sense, seem to be such overt presentations, «Рисунки надо считать
утверждениями, актами говорения (вынесения мысли вовне), что то
или иное имеет место; Satz'bi, в полном смысле, представляются такими
открытыми презентациями». Мысли суть скачкообразные полагания-
схватывания, фразы, оформляющие-формирующие мир. То же по сути
и схватывание положения вещей рисунком.

Мы говорили о кружке-городе, изобразительно проблематичном, но

по жесту однозначном. Каждая фраза это новый сет в игре примерива-
ния к миру, его очередная проба. Всякая такая проба высвечивает аспект
того, что есть. Аспекты и сами по себе, и своей сменой, и скачкообраз-
ной внезапностью вспыхивания схватывают мир. Пересчет аспектов не-
возможен, они будут какие будут. Нам однако зря кажется, что, поло-
жив мир таким, мы потом сможем еще что-то в нем изменить. В каждой
мысли как фразе он устанавливается жестко, как схватывается бетон.
Внезапность выпадания новой данности и возможность ее бесконечной
смены оставляют миру свободу от нас, но сковывают определенностью
нашу мысль.

На вопрос, куда девалась у В. воображавшаяся нами первичная ту-
манность мысли, приходится сказать: расслоилась на отчетливость
Satza и принципиальную неуловимость скачка от предмета к фразе. Это
достаточно важное нововведение в трактовке мысли, чтобы вопрос сто-
ял уже не о том или ином «понимании В.», а иначе: если нам такой об-
раз мысли показан, не будет ли с нашей стороны ошибкой не принять
его, словно пересев с негодной машины на отлаженную? Нам предлага-
ют сменить космологию. Наша не случайно была небулярной. Вселенная
представлялась нам расслоением, створаживанием некой первичной ту-
манности. А что если за исходное брать не туман, а отчетливый образ,
схваченность всего в мгновенной неповторимости? Факт, что всё выпа-
ло именно так, создан скачком. Здесь можно вспомнить витгенштейнов-
ский исчезающий стул или ожерелье в шкатулке с прорезью1, которое
на самом деле не готовится в темноте к выходу из глубины шкатулки, а
возникает в момент увидения.

Как дикарь, которому дали подержать стальной топор вместо камен-
ного, я сразу и решительно отказываюсь от представления о мысли как о
постепенно формирующейся бесформенности и принимаю витгенштей-
новское видение. Мы к нему подготовлены тем, что говорили о беспри-
чинности мысли на примере отдергивания руки от огня. Я соглашаюсь
с В., что казавшееся мне в моей мысли еще не обязательным, не обязы-
вающим, не доопределенным, не дошедшим до решения, на самом де-
ле лишь мерещилось мне таким. Я уговаривал себя, хотел уловкой и хи-
тростью уйти от обязывающей определенности, с какой меня фиксиро-
вал раньше всякого содержания мысли тот факт, что мысль во мне есть.
Я хотел ускользнуть от себя, воображая себя где-то в темноте перед вы-

1 См. ниже с. 353 и 405.

ходом на сцену слова и поступка, пока еще раздумывающим о спосо-
бе и эффекте выхода, когда по сути я сразу был весь на сцене, высвечен-
ный и действующий. Мысль не после неких операций, а с самого начала
есть Satz, установление, как бы мне ни хотелось спрятаться от того фак-
та, что я всегда уже успел обставить свой мир. Обстановка закрепляет-
ся по способу смены аспекта, и я еще не в курсе дела, пока думаю, что то,
как я уложил мир, было задумано мною или продиктовано обстоятель-
ствами. Aber mein Weltbild habe ich nicht, weil ich mich von seiner Rich-
tigkeit uberzeugt habe; auch nicht, weil ich von seiner Richtigkeit uberzeugt
bin. Sondern es ist der uberkommene Hintergrund, auf welchem ich zwischen
wahr und falsch unterscheide, «Но мой образ мира у меня не потому, что я
убедил себя или меня убедили в его правильности; он есть унаследован-
ный фон, на котором я отличаю истину от лжи».1

Владение предложенным нам пониманием мысли принесет в частно-
сти ту пользу, что В. станет для нас прозрачнее. Разберем в новом све-
те 4.001: Die Gesamtheit der Satze ist die Sprache, «Все вместе фразы суть
язык». В немецком слове Sprache слышится sprechen, речь, т. е. имеется в
виду не только словарь плюс грамматика, но именно собрание всех вы-
сказываний. Прошлых, настоящих, будущих? Одна дама комментатор
считает: всех, какие зафиксированы лексикографами. Как тогда быть
с положением В., что предмет и имя определяются лишь совокупнос-
тью всех их мыслимых употреблений? Ведь некоторые из них еще не со-
стоялись. Правильным ответом будет: язык есть собрание всех мысли-
мых фраз, т. е. и всех возможных мыслей. Мысль, всегда уникально та-
кая,
так повернувшаяся, могла быть другой, повернуться иначе; смена ее
аспектов просчитана быть не может, она всегда внезапно-непредвиден-
на. Язык поэтому открыт, и «совокупность всех фраз» означает не под-
считанный корпус высказываний в языке, а все мысли и речи. Как от-
крыта мысль, так открыт язык — пространство укладывания мира.

После этой мягко расстеленной подготовки идет та упомянутая вы-
ше классика, где количество и весомость всплывающих тем необозри-
мы. 4.002а: Der Mensch besitzt die Fahigkeit Sprachen zu bauen, womit sich
jeder Sinn ausdrucken lafit, ohne eine Ahnung davon zu haben, wie und was
jedes Wort bedeutet. — Wie man auch spricht, ohne zu wissen, wie die ein-
zelnen Laute hervorgebracht werden, «Человек владеет способностью вы-
страивать языки (речи), позволяющие выразить любой смысл, не имея

1 Л. Витгенштейн, О достоверности (WA 8,94).

ни малейшего понятия о том, как и что означает каждое слово. — Как и
говорим мы, не зная, как произносятся отдельные звуки.» В этих зачаро-
ванных от времени и непонимания словах такая доходчивая суть, что их
проглатываешь вместе с тем, что в них проглочено, т. е. не сказано, а по-
казано. Расхожее понимание их такое: человеку дано приспособление,
об устройстве которого — что оно такое и как работает — он не име-
ет представления, но оно ему служит для выражения всякого смысла.
Сказано отчетливо и прозрачно, не оставляя повода для кривотолков.
Показаны при этом два полюса, один из которых темен, это значения
слов, о которых человек не имеет понятия, а другой, наоборот, открыва-
ет сквозную перспективу, где свобода выбора и умение ориентировать-
ся сами собой разумеются. Так я не знаю, какие мышцы и как работают
при ходьбе, но вот знать, как подняться и пойти, это сколько угодно. По-
лярность полной дезориентации, с одной стороны, и коридоров смыс-
ла, с другой.

4.002b: Die Umgangssprache ist ein Teil des menschlichen Organismus
und nicht weniger kompliziert als dieses, «Обиходный язык есть часть че-
ловеческого организма и не менее его сложен». До сих пор некоторые
комментаторы надеются, что сказанное здесь и вошедшее в хрестома-
тии все-таки еще не сказано. Продолжается яркий контраст: нам нет ни-
чего ближе тела, но из всех природных, живых, неживых и художествен-
ных вещей наше тело всего менее ясно по своему происхождению и
назначению. Самое удобное, управляемое и самое сложное, неприступ-
ное. Далее контраст усиливается. 4.002с: Es ist menschenunmoglich, die
Sprachlogik aus ihr unmittelbar zu entnehmen, «Нет никакой человеческой
возможности непосредственно извлечь из языка его логику». Русские
переложения здесь невыгодно отличаются от буквального английского
перевода. Не веря, что язык часть человеческого организма, наши тол-
кователи поправляют: язык есть часть человеческого «устройства» (со-
циального?) Не верят, что человек не знает, как произносит звуки: на-
верное, он не знает как они возникали исторически. Не верят, что мол-
чаливые соглашения, обусловливающие понятность обыденного языка,
чудовищно сложны как само тело: исправляют, «чрезмерно усложнены»,
как если бы В. с оптимизмом эсперантистов предлагал вмешаться в есте-
ственный язык и его упростить. Переправляют «по-человечески невоз-
можно» на «люди не в состоянии» извлечь из языка логику языка. Ес-
ли какие-то люди не в состоянии, поможем им? У В. просто и ясно: нет
никакой человеческой возможности вглядеться в язык, которым мы по-

стоянно пользуемся, и разобрать его до его логических оснований. Рус-
ских переводчиков ведет. С отвесной прямоты витгенштейновской мыс-
ли всего легче соскользнуть.

В 4.oo2d мы слышим как будто что-то знакомое. Die Sprache verklei-
det den Gedanken. Und zwar so, dafi man nach der aufieren Form des Klei-
des nicht auf die Form des bekleideten Gedankens schliefien kann. «Язык пе-
реодевает мысль. А именно так, что по внешней форме одежды нельзя
заключить о форме одетой мысли.» Это выглядит вариацией старой те-
мы мысли и звука как души и тела. Акцент однако другой. Подчеркну-
та разница, опять непереходимая, между наблюдаемым и ненаблюдае-
мым. Попытка определить, что именно наблюдаемо и что нет, наткнется
на апорию. Наблюдаемым в языке окажется смысл. Указательная стрел-
ка направления пути первой бросается в глаза. Ненаблюдаемым остает-
ся организм, включая звучащую сторону, о которой мы не знаем, ни как
она звучит, ни с чем связана. В старой метафоре души и тела языка про-
глядывала гармония между тем и другим. Когда В. говорит о языке как
одежде, то лучше думать о маскхалате, камуфляже, защитной форме и
их целевом военном назначении. На войне надо прятать тело.

Переход от языка к философии не должен казаться внезапным; пер-
вый тезис 4 раздела уже отожествлял мысль и фразу. Не от того языка
идет В. к философии, в отношении которого ставится сложная пробле-
ма «мысль и язык». 4.003а: Die meisten Fragen und Satze der Philosophen
beruhen darauf, dafi wir unsere Sprachlogik nicht verstehen, «Философские
проблемы и тезисы держатся большей частью на том, что мы не понима-
ем логику нашего языка». Пойми логику, и проблемы отпадут? Так боль-
шей частью читают это место. Конечно, удержать в голове сразу две ве-
щи каждому трудно, но все же 15 строками выше у В. было сказано, что
нет никакой человеческой возможности вычислить из нашей речи логи-
ку нашего языка. Ее стало быть не стыдно не понимать. Не стыдно быть
беспомощным рядом с тем, что menschenunmoglich; стыдно, наоборот,
воображать что ты ее понял и строить свою мысль по самодельным кон-
структам. Стыдно высушивать язык до логической схемы.

Новость витгенштейновской дефиниции философии не в напомина-
нии о том, что среди всех наук она одна ходит по границе, постоянно
натыкаясь на апорию, впритирку к невозможному. Древняя задача мыс-
ли, узнай себя, уже сопровождалась пониманием, что знать себя дано
только Богу. Новость В. (но уже отчасти и Соссюра) та, что наш язык,
не входивший в число непостижимостей, казавшийся заведомо сво-

12 - 269

им — что мне ближе чем говоримое мною сейчас? — вдруг отошел в не-
приступность и непознаваемость. То, что, особенно в интенсивной язы-
ковой школе конца 19 и самого начала 20 века, считалось своим дво-
ром и хозяйством, оказалось не хозяйством, и если своим, то в таком же
смысле непостижимого ближайшего своего, как в «узнай себя». Прои-
зошло открытие языка как части человеческого организма и тут же его
закрытие.

Дефиниция философии дана в 4.0031: Alle Philosophic ist «Sprachkri-
tik», «Вся философия есть „критика языка"». Взято в кавычки название
не столь давнего для В. огромного труда Фрица Маутнера (1849-1923) «К
критике языка» (Beitrage zu einer Kritik der Sprache, Stuttgart 1901). У Ма-
утнера языковые (почему не любые?) привычки мешают думать строго;
длинен перечень помех, которые естественный язык ставит чистой мыс-
ли: нелогичность, двусмысленность, мифичность. Для В. с естественным
языком все в порядке, критикуется не он. Критика языка должна идти
не в смысле Маутнера, а уточнено как: «Заслуга Рассела в демонстрации
того, что кажущаяся логическая форма фразы не обязательно ее насто-
ящая форма»; критике подлежит кажимость в языке и наша схема его,
цель критики — реабилитация естественного языка и возвращение к
нему. Мы уже видели, что самым явным в языке оказывается стрелка
смысла, а невидимым — логическая форма, о которой мы пока поняли
только, что она связана со всевбирающим размахом мысли.

Тезис 4.01 — еще одна трудность, введенная как бы для проверки чи-
тателя на повторение уже пройденной ошибки: «Фраза есть рисунок
действительности. Фраза модель действительности, как мы ее себе мыс-
лим.» Следует ли отсюда, что необходимо изобразить в речи действи-
тельность? О такой задаче или цели речь идти не может. Фраза с самого
начала, до нас и помимо нас есть уже образ и модель действительности,
взятой нами в мысль. Скажем резче: нам не дано стараться о том, чтобы
фраза стала рисунком и моделью; это нам обеспечено и так. Язык часть
нашего организма; он уже дал знать о себе, даже если мы того не хотели.
Наше дело теперь заметить, что именно произошло, и каким образом.
Произошло достаточно для того, чтобы читать 4.01 не как программу.

Смущать тех, кто попался в ловушку тезиса 4.01 и настроился хлопо-
тать о рисовании образа и построении модели действительности, начи-
нает уже следующий номер 4.011. Там предлагается посмотреть на ното-
носец с нотами: это рисунок, модель музыки. Мы интеллектуалы и во-
образим что-то вроде идеи композитора на листе бумаги и ее будущего

воплощения в игре исполнителей. В. так высоко не парит. Надо успоко-
иться на элементарно простом уровне: ноты рисунок музыки в том при-
митивном смысле, что если нотный знак проставлен на нижележащей
линейке, то звук ниже, если на вышележащей, то выше; когда значки
поднимаются вверх, то и рука пианиста тоже движется вверх по клави-
шам. В том же смысле выражение aRb прямо моделирует положение ве-
щей: а стоит слева от R, знака отношения, Ъ справа точно так же, как на-
пример дверь справа от доски, доска слева от двери. Hier ist das Zeichen
offenbar ein Gleichnis des Bezeichneten, «Знак здесь явно некое подобие
обозначенного». Gleichnis здесь интересное слово, которое означает по-
добие, символ и в своем корне имеет равенство: а и Ъ совсем не похожи
на доску и дверь, но в своем взаиморасположении справа и слева друг
от друга они совершенно то самое что доска и дверь, причем не через се-
мантику, а мимическим жестом, самим своим телом, поступком высту-
пания слева или справа. Перемещение вверх и вниз по нотоносцу каран-
дашом, пальцем или глазом — не обозначение чего-то через условную
систему знаков, а именно есть то самое движение, что движение вверх и
вниз по клавишам. «И если мы вникнем в существо этой рисункообраз-
ности, то увидим, что кажущиеся нерегулярности (как применение ди-
еза и бемоля в нотном письме) ее не нарушают» (4.013). Встраиваемые
в нотную запись другие знаки повышения и понижения звука — тоже
мимические жесты, только другие по способу. Допустим, жест двойного
перекрестного перечеркивания (диез) равен перемещению пальца ми-
нимальным косым движением вверх по струне.

Мимесис, напрямую. Никаких передаточных пунктов. Никакого се-
мантического реле. Неинтеллектуально? Но В. настаивает. Я рисую,
пробую, мерю, говорю как двигаю столами-стульями-книгами-тонами.
Словно врезаюсь в вещество. Мое тело с самого моего появления и еще
раньше, в сущности еще до меня самого уже тоже вторглость в веще-
ство, да, вернее, из него никогда и не выходило. Оно за меня до меня
давно вело «моделирование» мира тем, что сложилось таким и так по-
своему изменялось. Как прочно В. стоит здесь в традиции мысли, пока-
жет параллельное чтение, выбранное наугад.

Если одним и тем же пером, одними и теми же чернилами, на одной и той
же бумаге выводить некие знаки, они вызывают в душе читателя пред-
ставления битв, бурь, фурий и возбуждают у него страсти негодования и
печали; если другим, хотя почти сходным образом водить пером, то чуть
отличное его движение вызовет совершенно обратные представления ти-

шины, мира, довольства и возбудит страсти любви и радости. Нам, мо-
жет быть, возразят, что письмо и слова непосредственно вызывают в ду-
ше лишь представление о буквах и их звучании, после чего она, разумея
значение этих слов, сама вызывает в себе образы различных вещей и от-
носящиеся к ним страсти. Но что сказать о чувстве боли или щекотки?
Меч приближается к нашему телу, он рассекает кожу; одно это движение
вызывает у нас чувство боли, не давая нам в то же время представления
о движении или фигуре меча [...] Природа нашей души такова, что од-
них движений некоторых тел столь же достаточно для возбуждения в ней
описанных выше чувств, сколь достаточно движения меча чтобы вызвать
в ней боль.

Только латинский стиль и приводимые примеры отличают здесь Декар-
та (Начала философии IV197) от В.

«Граммофонная пластинка, музыкальная мысль, нотная запись, зву-
ковые волны стоят все в том срисовывающем (abbildenden) внутрен-
нем отношении друг к другу, какое существует между языком и миром»
(4.014). Нужно держаться этой беспересадочной прямоты. Профиль зву-
ковой дорожки звукозаписывающего прибора перерисовывает смену
колебаний звуковых волн и движение музыкального тона. Можно резать
музыку сразу по граммофонной пластинке. В том же отношении состо-
ят между собой язык и мир. Мы привыкли думать, будто одно дело зву-
чания, а другое музыкальная мысль? Нам предлагают принять, что му-
зыка врезается прямо в пластмассу, в магнитное поле, в слух, в ноты, в
вещество. Это сказочная действенность слова, звука, в которых продол-
жается непосредственное присутствие вещества, растения, животного,
человека. Сказка названа в том же 4.014: «Как в сказке о двух юношах, их
двух лошадях и их лилиях. Они все в известном смысле одно». Срезание
лилий прямо, не метафорически губит братьев. Метафора придет позд-
нее, после ослабления сказочного тожества; сейчас кони скучают не по-
тому что хотят сообщить или выразить, а потому что кони сами же бра-
тья и есть: одно и то же проходит через разные среды, как один и тот же
свет преломляется в разные цвета. «Возможность всех символов, всей
образности нашего способа выражения покоится на этой логике срисо-
вывания» (4.015). «Чтобы понять существо фразы, вспомним об иеро-
глифическом письме, срисовывающем описываемые им факты. И из не-
го возникло буквенное письмо, не утрачивая существа этого срисовыва-
ния» (4.016).

Искусство, с каким иероглиф срисовывает положение вещей, невероят-
но сложно, не проще вещества, к которому оно льнет, и по-человечески
невозможно извлечь из иероглифа правила этого искусства; но что «де-
ло обстоит вот так», не надо долго догадываться, это в иероглифе кри-
чит. Как именно «вот так»? Здесь сразу становится трудно или даже, как
в непрочитываемых шведских наскальных иероглифических рисунках,
невозможно объяснить способ перерисовывания, но неопределимая
определенность этого «именного так» становится оттого лишь более ма-
нящей. Иероглифы, наскальные рисунки, руны, фонетические письмо
сходятся в свойстве решающего мимического жеста. Изолированное в
словаре слово зависает, просит комментария к своему смыслу и назна-
чению, нуждается в контексте; фраза по определению как уложенное,
поставленное, отрезанное, как правило и закон, требует принять или не
принять ее на да и нет. Фразовый рисунок достигает простоты в том
своем измерении, где он не суждение в смысле вывода и умозаключе-
ния, а вмятина, оставленная действительностью.

Фразовая форма, вмещающая в себя любое содержание, сама не тре-
бует комментария. Она фиксирует действительность. Фиксированная
действительность не вторая, не отражение первой в ментальном про-
цессе, а та самая и есть. Разговор о рисунке (образе) заставляет жалеть о
бессилии наших выражений. Рисунком, как его понимает В., факт не ду-
блируется; фраза не новый факт к имевшемуся, а тот же самый. Он ну-
жен потому, что только через него или, вернее, только им факту гово-
рится да и нет. «Фраза показывает свой смысл. Фраза показывает, как
обстоит дело, когда она истинна. И она говорит, что оно таким образом
обстоит» (4.022). Прояснение разницы между показать и сказать не мо-
жет быть проще, тут его трудность. Не вдаваясь в то, каково именно по-
ложение дел, видно, что фраза дает что-то знать. Надо до интерпрета-
ции произносимых слов обратить внимание на выставленность фразы.
Упустив это простое, мы не выйдем из области лексики.

Что В. занят собственно только базовым уровнем фразы, не всем оче-
видно. Еще меньше понятно, для чего он это делает. Господствует пред-
ставление, что действительность показывает себя помимо речи; смотри-
те и увидите. Некоторые теории сводят функцию и итог речи к дейк-
тическому жесту, словесному смотри вместо показа пальцем. Другие
наделяют язык (речь) коммуникативной, аллокутивной, номинативной

функциями. В любом случае язык остается средством или средой. У та-
кого теоретизирования о языке огромная традиция, на комическом по-
люсе которой будет велено никогда ничего не говорить, погрузившись
в молчание, а на трагическом скажут, что кроме среды языка у нас нет
другого мира; между этими сходящимися крайностями расположится
веер разных воззрений на то, как слово относится к вещи. Общим для
всех будет то, что оправдать язык и защитить его от рационализации не
удастся. У В. слово и вещь (дело) одно и то же. Почему он продолжает
говорить о них отдельно? Потому что показ имеет дело с аспектом. То,
что не подлежит смене аспекта, например цвет, не может быть и описа-
но. Речь посетителей зоопарка состоит почти полностью из смотри! Хо-
тя тот, кого приглашают это сделать, только и делает что именно смо-
трит, совет не абсурден. За ним стоит скрытая от самого советчика спра-
ведливая уверенность, что так видеть, как видит он, живо захваченный
присутствием таинственных братьев, не может никто, потому что вся
его неповторимая индивидуальность втянута во взгляд. Призыв смо-
три!
указывает разумеется не на обезьяну, что было бы абсурдно, по-
тому что все и так ее видят, тем более что сосед тоже говорит смотри, а
на то, каким уникальным аспектом она открылась видящему и открыла
ему себя. Приглашают увидеть то, чего другой не видит, даже если смо-
трит туда же: призывают увидеть аспект, захвативший самого зрителя.

Меняющиеся аспекты видимого бесчисленны в обоих смыслах: невоз-
можен их исчерпывающий перебор и невозможен их априорный про-
счет, т. е. алгоритм перехода из одного аспекта к другому. Зрение может
оставаться при одном аспекте и не только не быть готово перейти к дру-
гим, но и не подозревать об их существовании и даже сердиться от про-
стого напоминания о возможной смене глаз. Уверенное «я так это вижу,
значит так оно и есть» выдает страх перед той неожиданностью \ когда
никто, как при полете игральной кости, не знает, каким выпадет следу-
ющее зрение у другого человека или у него же самого. Еще одна форма
страха перед сменой аспекта — научное (психологическое) объяснение
нового видения, привязывание аспектов к причинам. Цель такой теоре-
тизации — остановка аспектной смены в том же смысле, как мы читаем
у Платона о связывании самоходных своевольных автоматов Дедала2.
Аспектная смена — спонтанный и самодеятельный автомат. В общей

  1. Ср. выше с. 123 о платоновском e^aicpvnc, внезапно.

  2. См. ниже с. 447.

тенденции к планируемому автомату наша цивилизация стоит под ра-
стущей угрозой не заметить или объяснить настоящий автомат. Не ав-
томат явление жизни, а скорее наоборот, живое со своей спонтанностью
только частный случай автомата, более широкого феномена чем жизнь
и развертывающегося на большем пространстве чем она.

Показать значит всегда показать аспект и, стало быть, сообщить та-
кое, что без показа открылось бы только в порядке смены зрения, т. е. в
форме непредвиденного скачка. Смена зрения не только предстоит, но
уже сейчас произошла по сути, не в деталях, в виде существования раз-
ных глаз. Не обязательно добавлять «у разных людей», потому что зре-
ние более исходный феномен чем индивидуальные различия, и не неис-
числимость аспектов объясняется множеством сосуществующих инди-
видов (физических или ситуативных, потому что ситуации тоже можно
считать индивидами), а наоборот, неисчислимость индивидов обеспе-
чена и подпитывается спонтанной сменой аспекта. В этом смысле лейб-
ницевская монада, более простое и базовое образование чем индивид,
определяется как взгляд Бога.

В отличие от показать, стоящего на разности аспектов и без нее из-
лишнего, поскольку показываемое и без того у всех на виду, сказать со-
общает о сложившемся положении дел безотносительно к аспекту, пото-
му что не предполагает его изменения. Показать значит открыть новый
аспект или возможность изменения аспекта, сказать сводится к докладу
о замеченном положении вещей. Показ ключ к аспекту; сделать, чтобы
взгляд изменился, нельзя иначе как на предъявленном примере другого
взгляда. Если я так вижу, то могу заразить своим видением и вас. А ес-
ли бы не видел? Что не вижу ни я, ни вы и никто, не существует, или, по
Августину, это видит Бог.

Подключить перспективу непредсказуемой смены аспекта значит
признать, что всё сказанное условно и может быть повернуто; истина
в одних глазах не видна другим и не будет видна этим же самым гла-
зам позже. Поэтому никакое говорение невозможно без примеси без-
условного это именно так и не иначе. Отсюда 4.023а: Die Wirklichkeit
mufi durch den Satz auf ja oder nein fixiert sein, «Действительность должна
фиксироваться фразой на да и нет». Сам В. не мог перевести этот тезис
на английский язык, не соглашался с чужими трактовками и запутывал-
ся в объяснениях. Стараясь держаться объяснений В. и забывая, какой
была его нелюбовь к любым объяснениям, запуганные переводчики да-
ют вместо перевода толкование: «Предложение может определять дей-

ствительность настолько, что для приведения его в соответствие с ней
требуется лишь сказать „да" или „нет", и ничего больше». Продуктивная
темнота В. превращается тут в безысходную. Вовсе не обязательно В.,
не умевший перевести свой тезис, должен был уметь его толковать луч-
ше других. Требовать объяснений от него можно не больше чем от поэ-
та. Ольга Александровна Седакова совсем не умеет себя интерпретиро-
вать и удивляется, когда в ее стихе видят смыслы, о которых она не до-
гадывалась. К энергии и цели витгенштейновского тезиса всего ближе
перевод D. F. Pears и В. F. McGuinness: A proposition must restrict reality to
two alternatives: yes or no, «Пропозиция должна строго ограничить дей-
ствительность до двух противоположных возможностей: да или нет».
Здесь сохранено долженствование в смысле, о котором говорилось вы-
ше: если высказывание не достигнет однозначности, оно уведет в пере-
бор аспектов.

По В., фраза фиксирует действительность как гвоздь картину на сте-
не, остается только выровнять ее. Да и нет впервые сосредоточивают
фразу на предмете. После всего высказанного во фразе требуется опера-
ция, осуществляя которую, мы наводим фразу именно на это и не иное
положение вещей1. Теперь фраза имеет смысл. Последний русский пе-
ревод заменяет важное у В. «пропозиция должна» на «пропозиция мо-
жет», уводя тем самым от существа фразы к ее описательным возмож-
ностям. Речь об «определении» и «соответствии» действительности воз-
вращает к теории отражения, тогда как фраза в своем существе — не
посильное отражение предмета, а установление прямого тожества ему.
Фразовый рисунок, не вывешенный строго по горизонтали и вертикали
на своем гвозде, т. е. не сопровожденный строго определенным да или
таким же нет, имеет пока еще неопределенное отношение к действи-
тельности.

Тема долженствования продолжается в 4.023b: Dazu mufi sie durch ihn
vollstandig beschrieben werden, «Для [фиксации действительности на да
и нет] она должна быть полностью описана ею [фразой]». Читать этот
тезис надо опять же вовсе не так, что подробно опишите мне действи-
тельность, тогда я вам скажу да или нет. У В. много упражнений на аб-
солютную невозможность полного описания; широко известен его при-
мер с просьбой принести метлу, когда усилия уточнить, какой именно
предмет требуется, только безнадежно запутывают ситуацию. Русский

1 О фокусирующей функции да и нет ср. также выше с. 73.

перевод (1994) процитированного выше тезиса — «нужно, чтобы дей-
ствительность полностью описывалась им
[предложением]» — ори-
ентирует на Сизифов труд. Витгенштейновское mufi императив, а не
предписание. Это разные вещи, на смешении которых основан прин-
цип итальянской забастовки: поймите императив как предписание, и
вся работа будет сорвана. Не так, что доведением описания до полно-
ты человек подводится к однозначному да-нет, а прямо наоборот: где по
причинам, не легким для прояснения, срабатывает защелка да-нет, там
оказывается и полнота. Определение полноты описания: она достигну-
та там, где включаются да и нет. Здесь под ногами В., как всегда, клас-
сическая философская почва. Можно вспомнить платоновского судью
(в «Софисте»), который принимает решение не потому что знает боль-
ше всех факты.

Что полноту описания нам придется понимать заново, видно из 4.023с:
«Фраза есть описание положения вещей», т. е. не эмпирии, а обстоя-
тельств логического пространства, и из 4.023d: «Как описание описы-
вает предмет по его внешним свойствам, так фраза описывает действи-
тельность по ее внутренним свойствам». В синтаксисе этого последнего
тезиса заложены сохраненное в переводе 1958 и полустертое в перево-
де 1994 противопоставление фразы описанию и двузначность термина
описание. Провокативное «как-так» приглашает: попробуйте сравните,
увидите разницу Она та же, что между внутренним и внешним \

В тезисе 4.023с с нас снимается необходимость уточнять дефиницией
каждое слово и каждую грамматическую связь; названо то, на что мож-
но надежно опереться среди сплошного перекрестного взаимоопределе-
ния понятий: «Фраза конструирует мир с помощью логического осто-
ва». Строительство мира; о нем идет дело во фразе. Конечно, открыва-
ющаяся тут перспектива целого выводит из неопределенности лишь на
момент; в пределе по-прежнему высится проблема проблем. Нет ниче-

1 В. использует затасканную пару внутреннего-внешнего из демократического ари-
стократизма, в опоре на без слов ясный смысл возвращая жизнь расхожему противопо-
ставлению, как и вообще его речь спасает общекультурный разговорный язык от по-
следнего опошления, — ход
противоположный Хайдеггеру, который словно не слышит
язык интеллектуальных толков (
Gerede) и создает терминологию заново; ход параллель-
ный
Хайдеггеру, поскольку оба опираются на повседневный язык семьи, мастерской,
улицы. Существенное сходство между двумя философами скрыто, противоположность
остается внешней; Хайдеггер выплескивает грязную воду и берет чистую словно из
шварцвальдского ключа, выходящего из-под земли рядом с его хижиной, Витгенштейн
умудряется грязной водой отстирать свои вещи до чистоты; итог одинаковый.

го яснее мира. Мир понятным образом выстраивается во фразе. Фразо-
вая форма остается в своем существе его слепком, иероглифом, жестом.
«Это мы видим из того, что мы понимаем смысл фразового знака без то-
го, чтобы его нам объясняли» (4.02). Объяснять приходится всё, в том
числе и каждую часть фразы, но не ее саму; фразовая форма нам ясна
как-то и так. Нетрудный контрольный вопрос: мы начинаем понимать
фразу после того, как услышали все ее части? Нет, наоборот: фраза сво-
ей необъяснимой ясностью несет на себе свои части, они проясняются
из целого. Фраза получает целость, мы видели, не от накопления дета-
лей, а от выхода к перспективе и нет. Отсюда, из логического простран-
ства, начинается всякое описание, определение, выражение. Ключевое
значение фразы подчеркивается в 4.03: «Фраза сообщает нам положение
вещей, поэтому она должна быть сущностно взаимосвязана с этим по-
ложением вещей». Фраза умеет своим существом совпадать с тем, как
всё обстоит; она наделяет нас (teilt mit) положением вещей. Фраза вдви-
нута в нас как агент того самого.

Проверим себя, верно ли мы понимали В. до сих пор. В нижеследую-
щих афоризмах он скажет, каким образом фразе удается внедриться в
положение вещей, в опоре на какую силу, какой убедительный фактор,
через какого носителя. Фраза, слышим мы, получает уникальное свой-
ство вникать в действительность от тожества (Identitat) с нею. Без вся-
кого объяснения о каждой фразе, истолкованной или нет, русской или
китайской мы знаем, что она о том самом, о сути дела. Мы, люди, стро-
им себе картины положения вещей (2.1); мы такие существа, что рань-
ше всего, в первую очередь прилагаем мерку, масштаб к миру, пробуем
его. Фраза тожественна действительности, поскольку она то, о чем идет
речь. Что не удается никакой подробности описания, никакому копиро-
ванию деталей, угадывается нацеленностью фразы на это1.

Искомое тожество — повторим это, помня обманчивую простоту
витгенштейновской лексики, — не имеет отношения к дублированию
предмета через его отражение. Логический рисунок (образ) не повторе-
ние мира; никакой речи о создании второй действительности где-то в
сознании не идет. Титаническое творчество не для нас. Выстроить дру-
гой такой же мир нам не удастся. Мы никогда ничего не делаем, кроме
как примериваемся к тому самому. Знаменитый афоризм 4.031 «Во фра-
зе как бы пробно складывается положение вещей» имеет подтекстом (в

1 Ср. выше с. 90 предмет как это.

связи с не менее известной дневниковой записью о куклах в здании па-
рижского суда) детскую игру. Игра младенца не по правилам, т. е. игра в
правила, — наиболее прямая и непосредственная проба всего. Развитие
той же игры-пробы в играх школьного возраста, науках, искусствах сво-
дится только к ограничению ранней игры введением правил. Рискован-
ная игра цивилизации отличается от игры ребенка механичностью, кос-
ностью и тем копит энергию для своей смены. Непременность перемен
обеспечена ножницами между положением вещей и его картиной. Связь
между ними с усложнением цивилизационной механики всё в большей
мере опирается только на логическое тожество.

Кажущееся противоречие нашего последнего замечания вынуждено
важной проблемой. Тожество самостоятельно и надежно, но требует к
себе внимания, никогда не сводясь к односложности. То, с чем мы бла-
годаря тожеству получаем возможность иметь дело, всегда оказывается
членораздельным. 4.032а: «Фраза есть рисунок положения вещей лишь
поскольку она логически артикулирована». Латинская фраза, состоящая
из одного слова ambulo, «я гуляю», простой или сложный знак? Он слож-
ный, потому что тот же корень с другим окончанием или то же оконча-
ние с другим корнем даст иной смысл. Это анализ на уровне начальной
школы. Второй признак сложности простого ambulo менее очевиден.
Если заменить основу той же фразы, получится другой смысл; и отсюда
уже только один шаг до замены основы и окончания вместе. Сложность
фразы таким образом заключается не столько в ее структуре, сколько в
том, что на ее месте могут стоять другие фразы. Любая фраза в принци-
пе сложная уже по той элементарной причине, что не единственно воз-
можная. Создается ли ее членораздельность также и тем, что на ее месте
могло вообще ничего не стоять? Да. Простейшая фраза сложна уже тем,
что ее могло не быть. Что тогда будет совершенно простым? Вообразите
что-то вне всякой связи с чем бы то ни было, и получите искомое.

Нам становится понятнее следующий афоризм 4.04а: Am Satz mufi
gerade soviel zu unterscheiden sein, als in der Sachlage, die er darstellt, «От
фразы надо ожидать ровно столько же всего для различения, сколько от
представляемого ею положения вещей». Смысл здесь вовсе не тот ино-
гда предлагаемый комментаторами, будто во фразе должно быть столь-
ко же «разных составляющих» сколько в «ситуации». В ситуации для
этого всегда окажется слишком много составляющих. Sachlage, поло-
жение вещей, уходит корнями как дерево в почву мира. Самая простая
фраза тем, что она другая, чем прошлые и будущие фразы, и другая, чем

фразы, которых никогда не будет, тоже уходит корнями в почву. Какую?
Легкомысленно было бы считать, что языковую; фраза всегда связана с
тем, что не может быть сказано, и стало быть углублена в ту же почву,
что и положение вещей.

Для описания этой сложности в 4.04b вводится термин logische (ma-
thematische) Mannigfaltigkeit, «логическая (математическая) множе-
ственность»: «Они оба [фраза и обрисовываемое ею обстояние] должны
иметь одну и ту же логическую (математическую) множественность».
В дневниковых заготовках к этому месту В. говорил не «логико-матема-
тическая множественность», а «логические свойства». Чтобы перейти
от термина к тому, чего он ищет, надо вернуться к самим вещам. Ссыл-
ка В. рядом с процитированным местом на немецкого физика Генри-
ха Рудольфа Герца (1857-1894) мало помогает и может означать только,
что при чтении § 418 его «Первоначал механики»1 В. думал о свойствах
фразы как логической модели действительности. Ожидать от В., что его
мысль перестанет двигаться, не приходится. Ни термины, ни ссылка на
Герца, ни выражения В. нам не опора; только свои глаза и само дело.

Соображением о почве, куда уходит корнями фраза, мы подготовле-
ны к 4.041: «Саму эту математическую множественность, естественно,
невозможно в свою очередь отобразить». В переводе 1994 опущено важ-
ное «в свою очередь»: мы поочередно изображали всё всем, но теперь
дошли до такого, что обрисовать уже не удается. Обратим внимание на
письмо В. Только что (4.032) он на примере ambulo проиллюстрировал,
в чем заключается составность. Аналогичным образом, читаем в следу-
ющем тезисе 4.04, составен всякий Satz, поскольку он имеет «математи-
ческую множественность». Изобразить парадигму спряжения нет ниче-
го проще, ее схемы даются в каждом учебнике; почему же «естественно»
невозможно отобразить логическую множественность? Потому что во
фразе, говорят нам, должно различаться ровно столько же всего, сколь-
ко в отображаемом ею положении вещей. Казалось бы, возьми различи-

1 «Материальная система называется динамической моделью другой системы, ког-
да взаимосвязи первой могут быть выражены такими координатами, что они будут удо-
влетворять следующим условиям:
1) число координат первой системы равно числу та-
ковых второй;
2) при адекватном устройстве координат для обеих систем имеют место
одинаковые уравнения состояния;
3) при таком устройстве координат выражения для
величины смещения согласуются в обеих системах.» Акцент надо ставить на динамике:
сдвиги одинаковой относительной величины имеют одинаковое выражение в обеих си-
стемах, т. е. и на будущее им обеспечено не разойтись друг с другом.

логическая форма и действительность

мые части фразы и изобрази их, на то они и различаются. Оказывается,
это невозможно. Тезис сам по себе таким образом совершенно не очеви-
ден. В самом деле, почему бы, отвлеченно говоря, создавая себе рисун-
ки фактов, мы не могли составить рисунок рисунка. Или тут мы встре-
чаем трудность того же рода, как при попытке описать Я? «Невозможно
из нее (математической множественности) при отображении выбрать-
ся»; она неизбежно будет входить в сам жест отображения, обязатель-
но имеющий «логическое качество». Этот жест будет прежде всего тем
мысленным охватом, о котором говорилось выше при разборе 3.031b:
Wir konnten namlich von einer «unlogischen» Welt nicht sagen, wie sie aus-
sahe, «О мире без „логического свойства" мы не могли бы сказать, на
что он похож»: всё сказанное нами окажется так или иначе рисунком
положения вещей, фактом логического, т. е. уже взятого мыслью мира.
Поскольку мыслью сразу охвачено всё, что бы мы ни подумали, нель-
зя сказать то, что до речи (мысли). Необдуманное и немыслимое тоже
помыслено как такое. Представить эту представленность, найти для нее
знак мы не можем, потому что она успеет войти в любое представление
и в любой знак.

Невозможность представить «логику фактов», невозможность ви-
деть, что она собою представляет, для В. принципиальна. 4.0312b: Mein
Grundgedanke ist, dafi die «logischen Konstanten» nicht vertreten. Dafi sich
die Logik der Tatsachen nicht vertreten lafit, «Моя основная мысль та, что
„логические константы" не представители. Что логика фактов не дает се-
бя представить.» Охват всего мыслью не редуцируется ни к более фун-
даментальным, ни к альтернативным структурам; заменить вхождение
факта в логическое пространство каким-либо другим выражением не-
возможно.

Уход фраз и обстоятельств в бесконечность связей, с одной сторо-
ны, и универсальность логики, с другой, — одно и то же явление. Дело в
том, что у В., как мы увидим еще на примере его теории числового ряда,
бесконечность связей не обязательно должна указывать в сторону не-
исчерпаемой сложности мира. Мир имеет право быть совсем простым
или даже состоять из ничего, бесконечная перспектива оттого никуда не
денется. Символ осложнен уже своим соседством с возможностью его
отсутствия; это соседство в свою очередь становится фактом логиче-
ского пространства. Возникающая множественность подлежащего раз-
личению — не вещественная, а математическая, или логическая. Невоз-
можность выразить ее В. показывает на примере. Заранее ясно, что ес-

ли отобразить ее невозможно, то и с доказательством неотобразимости
будут проблемы. Итак, пусть нечто выражено через «(x). fx», где на ме-
сто х можно поставить что угодно. Взятый в скобки без квантификато-
ра х означает любой х, точка . означает простое сосуществование («ло-
гическое произведение»), а/— некую функцию, задаваемую аргументом
х. Как понимает эту формулу Элизабет Энском, при всей узости сво-
ей трактовки сберегающая остроту парадоксов учителя, for all х, fx, i. е.
"Everything is f", «для всех x, fx, т. е. „Всё есть f"». Доказательство неизо-
бразимости математической (логической) многосложности этого fx Вит-
генштейн ведет от противного методом перебора возможных попыток
ее все-таки изобразить (4.0411). Поставим перед fx индекс всеобщности,
допустим «Alg. fx», т. е. отобразим всевместимость (х). Вместо лучше по-
лучилось хуже: теперь мы заставили себя и других уточнять, что имен-
но и как обобщено, а для этого понадобится дефиниция всеобщности;
вместо обобщения мы сузили простую данность (х), пустились по пути
дальнейших пояснений, которым, легко догадаться, не будет конца. Ло-
гическая множественность оказалась тем самым нарушена. Она заклю-
чалась в том, что был выставлен предмет, любой х. Никаким способом
описать, выразить, обрисовать простое выставление предмета невоз-
можно. Ничего прямее и явственнее уже не будет.

Рассмотрим другой и, казалось бы, очень далекий пример простей-
шего полагания, сопоставимый с витгенштейновским формально-логи-
ческим. Разберем случай неопределенного именования, встречающийся
в любом фольклоре. Пример из русской песни:

Со вьюном я хожу

С золотым я хожу

Я не знаю куда вьюн положить

Я не знаю куда вьюн положить

Положу я вьюн

Положу я вьюн

Положу я вьюн на правое плечо
Положу я вьюн на правое плечо
А со правого
А со правого

А со правого на лево положу
А со правого на лево положу.

Определенность полагаемого здесь кажущаяся; действия с растени-
ем оставляют в полной неизвестности их предмет в смысле того, с чем

имеет дело поющий. Перекладывание вьюна — явно полагание, остав-
ляющее возможность бесконечных подстановок. Интерпретация песни
возможна (вьюн ребенок), однако песня не шифровка; каждое толкова-
ние потребует бесконечных объяснений. Что на самом деле выставле-
но этим хождением с вьюном на плече, выражено с открытой неопреде-
ленностью. Сделать это проще, чем сделано в песне, трудно или невоз-
можно. Примеры простого универсального полагания известны всем.
В музыкальной фразе именуется действительность, широта которой не
может быть очерчена или переопределена другими средствами. Цвет
в живописи уводит в бесконечность смыслов и его выразительное бо-
гатство, допуская разные толкования, не поддается описанию другими
средствами.

То, что известно фольклору, поэзии и музыке, Витгенштейн показы-
вает философии. Допустим, продолжает он доказательство невозмож-
ности представить логическую множественность, мы захотели бы еще
как-то по-другому обрисовать, описать то, что происходит при полага-
нии переменной х: снабдили бы х подписным g для обозначения его все-
общности; мы и тут обязали бы себя определением области распростра-
нения полагания (4.0411). Афоризм 4.0311: «Одно имя выступает за одну
вещь, другое за другую, а между собой они связаны, и целое — подобно
живой картине — представляет положение вещей». Фраза, пусть не на
всех своих уровнях, в одном отношении живая картина, т. е. представля-
ет положение вещей так, что является им самим; на базовом уровне она
живая и равна нарисованному в ней обстоянию. В следующем афориз-
ме 4.0312 названо, где проходит граница между удвоением вещей в своих
представителях (знаках) и прорывом поверх или пониз удвоения к тоже-
ству: логика фактов одна на фразу и на положение вещей. Ожившая кар-
тина отсылает к определению языка как части человеческого организма.

Вернемся к математической или логической множественности («логи-
ческому свойству»). Смело подступим к автору этого термина: Людвиг,
какая множественность, когда в твоем примере (х). fx никакой множе-
ственности не видно, просматривается всевместимость. Если ты хочешь
сказать, что на место х можно подставить что угодно, то при чем здесь
«математическое» и, признайся, странная «множественность»? Ты име-
ешь в виду указующий жест, показывающий всё в мире, любую вещь,
так что она приобретает логическое свойство включенности в поле зре-
ния. Ты даешь широким жестом форму, в которую вмещается что угод-
но, и под множеством подразумеваешь подстановку чего угодно в пере-

менную? — Возможным ответом нам будет фраза из витгенштейновско-
го предисловия к Трактату: «Я сознаю, что здесь [в выражении мыслей]
я далеко позади возможного... Но правда сообщенных здесь мыслей ка-
жется мне безупречной и окончательной.»

Говоря о жесте окрашивания всего в логическое качество, надо удер-
жаться, как удерживается В., от чесотки «ну к примеру...». Возьмем все
х; все х будут/ Не надо шарить в поисках содержательного наполнения
этой формулы. Лучше вспомнить о другом экстатике и безумце, кото-
рый уверенно изрек, что всё вода. Витгенштейновское (х). fx можно чи-
тать как тезис Фалеса, записанный логическими значками. Можно было
объявить как Гераклит, что всё огонь. Это безумие вровень миру, кото-
рый по Вольтеру est fait pour nous enrager, сделан чтобы приводить нас в
ярость. В ответ на вызов мира мы бросаем ему вместе с Витгенштейном:
(х). fx, для всех х имеет место fx, всё /-образно. Так гоголевский Пуш-
кин в экстатическом прозрении отвечал как хозяин хозяину Хлестако-
ву, тоже горевшему безумным экстазом овладения всем на свете. «Быва-
ло, часто говорю ему: „Ну, что, брат Пушкин?" — „Да так, брат", отвеча-
ет бывало: „так как-то всё..." Большой оригинал.» «Ну, что?» — вопрос,
размахом равный ответу, который тоже на языке математической логи-
ки записывается как (х). fx. Видеть всё значит видеть всё окрашенным в
цвет увиденности. Парменидовская истина открывает бытие как схва-
тывание всего мгновенной такостью.

Не требует долгой проверки гипотеза, что невозможно определение,
описание, именование, которое миновало бы эту ступень, называемую
В. на его страх и риск математической множественностью или логиче-
ским свойством. Тавтологическая простота этого всё так поддержива-
ется выходом в то, что не может быть описано, хотя со своей стороны
во всякое описание входит. Любая подстановка в эту первофразу будет
втягивать в бесконечные объяснения, как Фалесова вода провоцирует
на интерпретации. Парменидовское, пушкинское и витгенштейновское
всё так их не требует.

Контрольный вопрос: (х). fx истина или ложь?

Попробуем разобраться. Сначала поступим, как советует 4.05: Die
Wirklichkeit wird mit dem Satz verglichen, «Действительность подлежит
сравнению с фразой». Разумное предписание. Сравним (х). fx с действи-
тельностью. Обнаружится неожиданное. Нам ничто не помешает согла-
ситься, что всё именно такое,/-образное, но нам не захочется возражать
и если покажется, что это неверно, т. е. что ~{(x).fx}! Странная ситу-

ация. Однако уже на первом интуитивном уровне она кажется естест-
венной.

Теперь мы можем новыми глазами прочесть тезис 4.06: «Истиной или
ложью фраза может быть лишь в силу того, что она рисунок действи-
тельности». Только отнесенную к действительности фразу имеет смысл
называть истиной или ложью. В тезисе есть однако и незаметная дру-
гая сторона: ложность не ослабляет связи с действительностью! Лож-
ный рисунок ничуть не меньше рисунок чем истинный и тем самым то-
же есть рисунок именно этой действительности.

Последующие тезисы развертывают парадокс отрицания, которое со
временем занимает у В. все более важное место. В 4.061 и 4.062 объявля-
ется равноправие ложных обозначений и фраз с истинными и возмож-
ность с тем же успехом объясняться ложными. Отрицание истины не
мешает ей и не задевает ее; она словно не замечает поставленного ей ба-
рьера. Фразами, в которых знаки истины и лжи перевернуты, мы можем
обмениваться так, словно ничего не произошло и всё осталось на сво-
их местах. Мы с успехом объясняемся ложными фразами вовсе не по-
тому, что помним об их ложности и успеваем внести нужную коррек-
цию, а потому что они становятся в нашем применении истинными:
фраза истинна, если дело обстоит так, как мы в ней говорим; и если под
«р» мы имеем в виду ~р, причем дело обстоит так, как мы имеем в виду,
то фраза «р» в новой редакции истинна, а не ложна. Здесь снова умест-
но вспомнить поэзию, где то, что отрицается, продолжает работать с не-
меньшим успехом, как если бы утверждалось.

4.0621: «Но что, стало быть, эти знаки „р" „~р" могут сказать одно и то
же, важно. В самом деле, это показывает что знаку „~" в действительно-
сти
ничего не соответствует. Что во фразе встречается отрицание, еще
вовсе не черта ее смысла (—р = р). Фразы „р" и „~р" имеют противо-
положный смысл, но им соответствует одна и та же действительность».
Логические знаки истины-лжи, да-нет можно вынести за скобки, оста-
вив чистый рисунок, который и будет соответствовать действительно-
сти, лишь бы эти логические знаки, всё равно какие, не были упущены.
В самой действительности полярность истины-лжи, да-нет не просма-
тривается, но именно вынося их знаки за скобки, мы замечаем, что, не
присутствуя в действительности, они и только они доводят рисунок до
соответствия именно ей. В рисунке их нет, но описать возможно толь-
ко то, чему можно сказать да и нет. Иначе невозможно знать, что имен-
но описывается.

Соотношение между истиной-ложью, да-нет, вынесенными за скоб-
ки, и рисунком (описанием) повторяется в соотношении между фило-
софией и естественными науками. Выражение естественные науки у В.
тавтологично; все науки по своему определению как занятые описани-
ем действительности естественные; в частности, психология тоже Na-
turwissenschaft. (В русском переводе 1994 такую смелость В. не позволи-
ли и отредактировали «естественные науки» до «наук».) Другой статус у
философии. 4.111: «Философия — никакая из естественных наук. (Слово
„философия" должно означать что-то стоящее над или под, но не рядом
с естественными науками.)»

Острота различения направлена именно против психологии. 4.1121:
«Психология не родственнее философии чем любая другая естественная
наука... Правда, большей частью они [философы] запутывались в несу-
щественных психологических разысканиях.» Естественные науки состо-
ят из пропозиций, фиксирующих действительность, словно картину на
стене гвоздем, до той последней жесткости, когда осталось — и обяза-
тельно нужно — уточнить ее на истину-ложь, да-нет, словно подправить
уже прибитую картину до строгой горизонтали и вертикали. По Карлу
Попперу, который расходится с В. именно поскольку очень близок к не-
му, вовсе не будет наукой то, что не подведено к возможности проверки
на истину-ложь, верификации и фальсификации. Для Поппера доста-
точно довести утверждения до этой чреватости истиной-ложью, чтобы
они стали наукой. Тем же путем шел вначале В., требуя от науки больше-
го: чтобы в каждом ее высказывании отсев уже произошел и оставлена
только истина. Позже В. заметит, что на такую строгость способна толь-
ко философия и что от науки требовать такого не приходится.

Тезис 4.112 «Назначение философии — логическое прояснение мыс-
лей» мы теперь можем прочесть не в пошлом смысле оттачивания по-
нятий, лексической обкатки. Die logische Klarung der Gedanken подраз-
умевает выход в логическое пространство (введение горизонта истины-
лжи, да-нет) как условие мысли вообще. Философия прочищает не на
светлее-темнее, а на да-нет. Для этого требуется не лексический ана-
лиз, а поступок. Можно поэтому сказать, что философии всегда так же
не существует, как не существует да и нет в действительности. Как вся-
кий философский императив, требование ясности тут не предписание
на будущее (например, выработать в себе со временем отчетливость
мысли), а напоминание о том, что всегда уже произошло: не могло быть
ни одной мысли, ни ясной ни темной, без горизонта да-нет, который

всегда предшествовал мысли и был упущен ею, если она оказалась неяс-
ной. Ясность ей может быть теперь не придана, а только возвращена.

Психологи рисуют круг и заполняют его понятием. Они и заполнят,
почему нет, раз круг уже дан, но настоящая проблема в том, как и ког-
да получился круг, откуда взялось место понятия. Что-то подобное кру-
гу в ранней мысли всегда уже было. Формальный логик и психолог оши-
баются, думая что нарисованный ими на доске круг только условное
обозначение понятия или предмета; определенность круга не похожа на
определенность понятия, а тожественна ей; то самое, что делает поня-
тие очерченным, сделало круг опознаваемым как таковой; одно и то же
доводит понятие в голове и черту в зрении до четкости. Невидимая го-
товость предшествует и рисунку и понятию; увидеть ее — задача фило-
софии. На фоне этого базового усмотрения сколь угодно тонкие фор-
мально-логические или психологические выкладки так же грубы, как
черта мелом на доске.

В 4.12 мы встречаем вариацию того, что В. называл своей фундамен-
тальной мыслью: «Фраза способна обрисовать всю действительность,
но она не может изобразить то, что должна иметь общего с действи-
тельностью, чтобы уметь ее представлять, — логическую форму. Что-
бы представить логическую форму, нам потребовалась бы способность
выставить себя фразой за пределы логики, то есть за пределы мира.» Не-
возможно начать думать так, чтобы перестать думать; об этом уже го-
ворилось. Теперь вопрос в другом. Мы разными путями приходили к
тому, что горизонт, параметры, предельные полюса, в которые вписы-
вается логическое пространство с логической формой, суть да и нет, ис-
тина и ложь. Действительность, наоборот, полярных параметров лише-
на и знаку отрицания «~» в ней ничего не соответствует (4.0621). Ин-
туитивно мы чувствуем, что противоречия тут нет. Однако прояснение
необходимо.

Начнем с 4.462а: «Тавтология и контрадикция не рисунки действи-
тельности. Они не изображают никакого возможного положения дел.
Ибо первая допускает всякое возможное положение дел, вторая не до-
пускает никакого.» И 4-46зс: «Тавтология оставляет действительности
всё — бесконечное — логическое пространство; контрадикция запол-
няет всё логическое пространство и не оставляет действительности ни-
какой точки. Ни одна из них поэтому не может как-либо определить
действительность.» Людвиг, позволь усомниться: оставить действи-
тельности всё логическое пространство или, наоборот, никакого — это

много; это всё же определение действительности, и едва ли не фундамен-
тальное.

Если мы это заметили, то и В. сейчас заметит то же. 4-465- «Логиче-
ское произведение [технический термин, вид конъюнкции] тавтологии
и фразы говорит то же, что фраза. Следовательно, такое произведение
идентично с фразой. Тавтология оставляет всё место фразе, ничего не
меняет в ней и ничего к ней не прибавляет.» Характеристику тавтоло-
гии, которая ничего сама не означает, стоя на краю возможной связи
знаков, а именно там, где эта связь окончательно распадается (4.4660!),
свяжем с готовностью В. (на той же странице, 4.5) дать наконец «обоб-
щеннейшую форму фразы, т. е. такое описание всех фраз какого угод-
но
знакового языка, чтобы любой мыслимый смысл мог быть выражен
подходящим под это описание символом и чтобы всякий подходящий
под описание символ мог при соответствующем подборе значений имен
выражать смысл». О том, что всеобщая форма фразы существует, Вит-
генштейну говорит опыт: за какое бы высказывание, пусть небывалое,
мы ни взялись, мы конструируем его, т. е. стало быть обязательно пред-
видим, на что оно должно быть похоже, а не только задним числом оце-
ниваем, получилось оно у нас или нет. Итак, Die allgemeine Form des Sat-
zes ist: es verhalt sich so und so, «Всеобщая форма [всякой, какой угодно]
фразы [сводится к повторяющемуся утверждению]: дело обстоит так-то
и так-то» (4.5 конец). Частная форма фразы уточняет, как именно оно
обстоит. Для предметов при этом подбираются соответствующие имена,
но смысл (направленность) для частной фразы подыскивать не надо: он
есть уже и так, обеспечен всеобщей формой и сводится к тому утверж-
дению, что именно это положение вещей именно таково. Мы догадыва-
емся, что тавтология должна иметь к всеобщей форме фразы прямое от-
ношение. Фраза есть тавтология постольку, поскольку повторяет то са-
мое, о чем говорит положение вещей.

п ДА и НЕТ

Наша цель не перевести главные тезисы трактата и не изложить его, а
приблизиться к его замыслу, как приближаются к большой неизвестной
планете. Так или иначе людям, дожившим до 21 века, ее уже не обойти.
Мы хорошо сделали, вовремя допустив, чтобы от ее притяжения, теп-
ла, движения и с нами тоже что-то произошло; было бы стыдно не дать
этому космическому явлению согреть нас и расшевелить. В нас просну-

лись жесты, которых мы раньше за собой не знали и которыми, стало
быть, мы обязаны притяжению этой планеты. Мы не присматривались
к ней как инопланетяне. Мы не могли не поверить, сразу словно зара-
зившись мыслью В., что наша фраза — проба и мера мира, и продолжи-
ли то, что делали всегда, что велено издавна: найти себя в мире.

Идея положить Трактат на музыку не случайна. Он написан как еди-
ная тема с вариациями. Много раз тема возвращается. Похоже, в основ-
ном мы ее уловили, хотя разбор коротенького трактата может и дол-
жен продолжаться долго. Он учит нас размаху, смелости, умению верить
своим прозрениям и молчать там, где их нет; не заниматься лексически-
ми комбинациями, терминологическими конструктами; не бояться ог-
ня, который всё расплавит и сплавит по-своему.

Не упуская тожество из виду и ища ответ на главный вопрос, поче-
му при решающей важности истины-лжи для связи фразы с действи-
тельностью действительность нейтральна на истину-ложь, вступим в
пятый раздел Трактата и выпишем тезис 5: «Фраза есть истинностная
функция своих элементарных фраз. (Элементарная фраза есть истин-
ностная функция самой себя.)» Элементарная фраза определялась в 4.21
как простейшая, утверждающая, что положение дел именно такое, как в
ней сказано, и не другое.

Добравшись до «всеобщей формы» всякого высказывания, мы при-
сматривались к ней и проверяли свою догадку, что в утверждении «де-
ло обстоит так-то и так-то» основанием лежит тавтология. Эта догадка у
нас зависла, мы ее оставили пока без ясного решения. Ее трудно решить,
не выяснив сперва, в каком смысле надо понимать тавтологию. Открыт
путь высветления тавтологии через бытие, поскольку бытие и есть тав-
тология, а именно тот факт, что всё есть именно так, как оно есть. Об
этом подробно говорилось в связи с Парменидом. Для полновесного
включения В. в тот же пейзаж нам однако многого не хватает. Лучше по-
ка осторожно считать, что мы чего-то не учли. Скорее всего, как чаще
всего бывает, наше собственное понимание того и того самого было не-
достаточно ясным.

Прояснить этот тематический круг, пусть хотя бы как проблему, обя-
зательно нужно, иначе мы не выйдем из поверхностного, само собой
разумеющегося и не очень захватывающего понимания всеобщей фор-
мы: всякая фраза говорит сначала в простейшем и универсальнейшем
виде, что дело обстоит так и так, начиная потом уточнять, как имен-
но и что именно обстоит. При таком понимании хорошо видно, правда,

что любая фраза через свою универсальную форму углубляется каждый
раз в особое пространство, вернее, постоянно выдвинута одним своим
концом в особое пространство, которое отчетливой границей («онтоло-
гической разницей») отделено от плоскости расчета, исчисления, сопо-
ставления. Забегая немного вперед, посмотрим на свойства логического
пространства, куда фраза выступает своей универсально-формальной
стороной. 5.552: «„Опыт", который требуется нам для понимания логики,
не тот, что нечто обстоит таким-то образом, а тот, что нечто есть; но это
как раз никакой не опыт. Логика [располагается] до всякого опыта — [до
констатации того,] что нечто есть таким образом. Она [располагается]
до всякого Как (Wie), не до Что (Was).»

Фраза своей всеобщей формой ничего не говорит, а только своим на-
личием показывает, что есть что описывать и что она будет это делать.
Во всеобщей форме фразы пока нет ничего кроме объявления, что она
обрисует, как именно обстоит дело. Пока всё остается при такой заявке
на описание и уверенности, что для него есть место, фраза принадлежит
логическому пространству, тому же самому, что пространство чистого
есть. Вспомним замеченное выше о том, что мыслью заранее охвачено
всё, в том числе и когда не охвачено, то охвачено отказом или воздержа-
нием от охвата.

Свяжем теперь это с тезисом, что в действительности нет ничего от-
вечающего знакам истины и лжи. Он означает, что действительность
никогда не поставит запрет ни на какое ее описание. Это странно зву-
чит в сопоставлении с требованием, что все фразы надо проверять дей-
ствительностью. Не запрещая описывать себя противоположными спо-
собами, действительность тем самым разрешает описывать себя любым.
Витгенштейн противоречит себе?

Решение в том, что именно мы должны проверять наши фразы дей-
ствительностью; сама от себя она готова допустить что угодно. Мы
должны найти такой способ ее спросить, чтобы получить однозначный
ответ. Все дело в искусстве спрашивания, в архитектуре вопросов. Дей-
ствительность будет отвечать далеко не на всякий вопрос. Космонавт
поднялся в небо чтобы узнать, принадлежит ли оно ему, и надоблачное
пространство ему не ответило, потому что вопрос был поставлен невер-
но; он исходил из непроверенной презумпции, что человек, встроенный
в техническую систему жизнеобеспечения, остается человеком в при-
нятом смысле слова. Наука сводится к умению поставить вопрос, или,
что то же, эксперимент, опыт. Без нас действительность на да-нет не го-

ворит. Проба мира должна быть проведена так, чтобы получить или не
получить искомое. Перед настоящей наукой стоит трудная задача вы-
ставлять такие тезисы, чтобы действительность согласилась на них от-
вечать. Общего метода таких вопросов нет, в каждом отдельном случае
подобный вопрос составляет научное открытие; оно не в том, что загля-
нули в природу и увидели, что там все обстоит так или иначе, а в том,
что нашли такой вопрос, на который небессмысленно искать ответа от
природы.

Форма требуемого ответа, да или нет, предполагается вопросом. По-
чему фраза, проба мира, примеривается к нему именно со щупом да-
нет; отчего именно этот щуп, а не, скажем, проверка на красное-синее,
черное-белое, о чем легче спросить и что можно пронаблюдать? Почему
нужно было задать вопрос именно о том, чего у действительности нет?
Нашими, человеческого общества, истории, цивилизации, особенно-
стями, удобством и выгодой апокалиптической и метафизической ли-
нии этой цивилизации создана эта формула на да-нет? Или сама дей-
ствительность диктует нам да и нет на базовом уровне фактом своего
наличия? Сомнительно однако, чтобы бытие и небытие могли внушить
нам да-нет. Ведь о небытии нельзя безоговорочно сказать, что его нет,
во всяком случае нельзя сказать так однозначно, как мы это делаем в на-
шей логике.

В. был рано заподозрен в том, что он реставратор метафизики, про-
поведник религии, привносящий от себя апокалиптическое заострение
в мир. После его второго и окончательного приезда в Англию в 1929 поя-
вились почти сразу разоблачительные стихи Джулиан Белл, вскоре опу-
бликованные в лондонской антологии военной и послевоенной сатиры:

For he talks nonsense, numerous statements makes,

Forever his own vow of silence breaks:

Ethics, aesthetics, talks of day and night,

And calls things good or bad, and wrong or right.

The universe sails down its charted course,

He smuggles knowledge from a secret source:

A mystic in the end, confessed and plain,

The ancient enemy returned again;

Who knows by his direct experience

What is beyond all knowledge and all sense.

Round his brains convolutions wildly hurled

The secrets hidden from a sober world,

Both good and evil, ecstasy and sin,

He does not seek without, but finds within

He makes a virtue of his own defects,
And what he cannot understand, rejects.
1

Оставим на недалекое будущее решение о том, где В. берет основание
для требования чтобы фраза фиксировала действительность на да-нет,
не в метафизике ли и теологии.

Тезис 5 «Фраза есть истинностная функция элементарных фраз. (Эле-
ментарная фраза есть истинностная функция самой себя.)», казалось
бы, требует, чтобы среди фраз были такие, которые закорочены на дей-
ствительность. Мы должны поверить, что такое возможно. Такое, по-
видимому, должно быть возможно, чтобы сохранить для всякой фразы
возможность ее анализа. Коль скоро развернуты уровни элементарно-
го и сложного, пересчет с одного на другой становится делом техники.
Витгенштейн подчеркивает легкую устраиваемость всего в области, ко-
торую можно назвать например исчислением предикатов. Возьмем эле-
ментарную пропозицию ру оставим от нее только истинностную функ-
цию и исчислим ее возможные значения, их два:

Р
W
F

Возьмем теперь фразу, составленную из двух элементарных, и исчислим
пока не ее истину и ложь, а число комбинаций, какие могут получиться
из истины и лжи составляющих. Оба могут оказаться истиной, оба ло-

1 «Болтает чушь, нагромождает фразы, обет молчанья свой не выполнив ни разу.
У него этика, у него эстетика, он ведет речи о дне и ночи, одно называет хорошим, дру-
гое дурным, правильным или неправильным. Вселенная плывет себе своим размечен-
ным путем, он протаскивает знание из какого-то секретного источника: по сути мистик,
закоренелый
и откровенный, старинный враг вернулся снова; тот, кто на своем прямом
опыте якобы знает вещи за пределами всякого знания и всякого смысла... В диких за-
вихрениях его ума роятся тайны, сокрытые от трезвого мира; добро и зло, восторг и
грех он не ищет вовне себя, но находит внутри себя... Он возводит в добродетель соб-
ственные пороки и отвергает то, что не может понять.»
Gherard Vines (ed.)y Whips and
Scorpions: Specimens of Modern Satiric Verse,
1914-1931. L.: Wishart 1932, p. 21-30, цит. no: Es-
says on Wittgenstein's
Tractatus. Ed. by Irving M. Copi and Robert W. Beard. L.: Routledge &
Kegan Paul,
1966, p. 67-73.

жью; первый может оказаться истиной, второй ложью и наоборот. Пере-
бор вариантов исчерпан. Ничего другого не представится, всё просто.

р

q

W

W

F

W

W

F

F

F

Разумеется, во фразе, составленной из трех элементарных, вариантов
будет уже намного больше и так далее, но каждый раз заранее можно
написать формулой, сколько именно и какие.

Мы еще не поинтересовались, какими связями в сложной фразе со-
единены ее части. Допустим, там утверждается, что из р следует q. При
истинности обоих мы успокоенно скажем, что истинна и составная фра-
за. В случае, который в таблице выступает вторым, составная опять ис-
тинна: что бы ни врала посылка, если вывод верен, всё в целом истин-
но. Хуже в третьем случае: дана истинная посылка, но из нее выведена
ложная; вся истина первой половины составной фразы пропадает тог-
да без пользы и в целом получается одна ложь. Наоборот, если из лжи
вы по каким-то своим причинам, допустим пародируя или по привычке
к парадоксам, выводите опять ложь, то учитель скажет: ваша правда; вы
не обязаны исправлять ложную посылку, выводя из нее истину; доста-
точно из лжи вывести опять ложь, и в том будет истина. Если р, то q; мы
не можем решить, правда это в целом или ложь, пока нам не скажут ис-
тинностные значения р и q, но в наших силах заранее подготовить на все
возможные случаи варианты решений:

W

W

W

F

W

W

W

F

F

F

F

W

Составляющие элементы фразы могут быть связаны по-разному. Едва
ли реже чем через если-то они бывают соединены через или, как гово-
рят логики, дизъюнктивно. Здесь однако начинаются проблемы. Дизъ-
юнкция может быть сильной, на или-или: «или вы тут разговариваете
или разговариваю я, но ни в коем случае не одновременно; если толь-
ко вы попробуете заговорить, как я сразу же замолчу». Логики чаще ис-

пользуют слабую, так называемую неразделительную дизъюнкцию; в
моем примере это будут те же самые слова, но взятые только до пер-
вой запятой и с изменением тона от императивного к информативному.
Произнесенные с уныло-расплывчатой интонацией, они будут соответ-
ствовать неразделительной дизъюнкции. Слово дизъюнкция означает
однако разделение; где у логиков логика, после этого непонятно; впол-
не сочувствуешь В., который от формально-логического бежал к есте-
ственному языку не из боязни логической строгости, а наоборот, тоскуя
по ней. Хороший логик, правда, скажет нам: ваши интерпретации, по-
пытки примитивного осмысления, доморощенные примеры только ме-
шают; мы постановили считать дизъюнкцию такой, и не нужны рассуж-
дения; просто посмотрите определение слабой дизъюнкции в учебнике
логики и запомните формулу ее истинностной функции, вот она:

W

W

W

W

F

W

F

W

W

F

F

F

Не надо спрашивать почему; потому что такая трактовка дизъюнкции
удобнее для логики. — Но тогда и все вообще в формальной логике
условно и зависит от соглашения?

А вот и нет. Хотя внутри логики исчислений всё условно, уславли-
ваясь, она опиралась на безусловную базу. Фраза обеспечена необяза-
тельностью каждый раз объяснять, что она такое; она не нуждается в
представлении и умеет сама позаботиться о себе. Формальные логи-
ки понимают это в смысле разрешения строить на этом свойстве фра-
зы свои конструкции, к чему немедленно и приступают. Витгенштейн в
своей философской логике весь захвачен тем чудом, что фразовую фор-
му не надо ничем подпирать. Она стоит сама на себе и в этом смысле
совпадает с бытием, которое тоже не нуждается ни в чем другом что-
бы быть. Когда фундаментальное дано, всё остальное будет катиться как
по рельсам. Здесь развернется простор для формальной логики. В. та-
блично выписывает в 5.101 все варианты составных фраз. Они ступен-
чато выстраиваются между двумя крайностями, одна — когда при лю-
бом истинностном значении элементарных составленное из них будет
истинно, на другом полюсе наоборот. Нижний полюс впадает в кон-
традикцию, верхний обеспечен тавтологией: всегда, при любой лжи в р,

останется правдой, что из р следует р. Хотя в одну колонку после тавто-
логии в этой таблице В. довольно непоследовательно ставит не тавто-
логии, при том что сам не раз подчеркивал, что тавтология не встраи-
вается в ряд — она из ряда вон выходящее явление, — все же ключевая
роль тавтологии обозначена ее крайним положением в таблице. — Все
выкладки В., делающего экскурсы в формальную логику, выглядят сей-
час несколько устаревшими.

Если однако не сводить логику В. к формализму (тем, кто так посту-
пает, приходится многое у него не замечать) и видеть ее простое основа-
ние во всеобщей фразовой форме, то она не покажется устаревшей даже
перед современным наплывом разнообразных альтернативных логик,
возникающих от недовольства традиционной или классической. Тако-
вы многозначная логика, где истинностных значений больше 2-х (всего
интереснее погрузиться в проблемы этой логики, идя от последней зна-
менитой 9 главы «Об истолковании» Аристотеля, с фразой завтра бу-
дет морское сражение,
о которой уже накопилась целая литература: яс-
но сразу, что это утверждение истинно или неистинно, потому что сра-
жение действительно будет или не будет, но и остановиться на том или
другом значении тоже нельзя, что-то остается еще досказать); интуици-
онистская логика, где раскрытие истины отделено от нас не столько вре-
менем, сколько внезапным скачком прозрения; многочисленные модаль-
ные логики, где высказывания имеют не ассерторический («это так»), а
эпистемический (знаю, считаю, полагаю, убежден) или деонтический
(запрещено, разрешено, обязательно) характер; разные временные ло-
гики. На их фоне В. не устаревает. В его философии много такого, что
опережает эти логики, а главное, все они нуждаются в предпосылках
и в этом смысле опираются на онтологическую логику, которая, по В.,
должна уметь позаботиться о себе, т. е. (философский императив) зна-
чит уже и умеет.

Вопрос, который мы прослеживаем, остается тем же и после замеча-
ния о разных логиках, только расширяется: верно ли, что полюса да-нет
не существуют в действительности, и формальной логике удается в луч-
шем случае этого просто не замечать?

Всякий согласится, что не удается беспроблемно называть тильду-
отрицание «~» знаком. Знак должен все-таки означать какую-то дей-
ствительность, а с какой вещью соотнести тильду? Предположим, что
она знак моих намерений: я расположен отрицать (не будем пока уточ-
нять, придумываю ли я отрицание лично или впитываю его с воздухом

из окружающего пространства, как в античности мысль питается пара-
ми космоса). Тогда есть основания думать, что тильда существует в ста-
тусе, близком к личной подписи, на которую обращает внимание Жак
Деррида: подпись не знак чего-то вне меня, а поступок, в котором я под-
черкнутым образом формируюсь в Я. Тильда, каково бы ни было ее про-
исхождение, тоже доводит до отчетливости то, чего ни вне меня, ни во
мне до нее с такой определенностью еще не было. Она окончательная
печать, на проставление которой я иду. Но какие инстанции изготовля-
ют такую печать, если не действительность, в которой ничего соответ-
ствующего тильде нет, и не я лично, который по-видимому не столько
изготовляет печать, сколько соглашается на нее? Вопрос об источнике
да-нет обойти трудно.

В 5.1311 разыгрывается настоящая вакханалия тильды, логического
отрицания. Язык нет В. считает более понятным чем например язык
дизъюнкции. С В. тем легче согласиться, что мы видели проблему дизъ-
юнкции. В. смотрит на дизъюнкцию косо. «Когда мы заключаем от pvq
и ~р к q, то здесь сам способ обозначения затемняет соотношение меж-
ду фразовыми формами „pvq" и „~р". Напиши мы однако, к примеру,
вместо „р v q" „р | q. |. р | q", а вместо „~р" „р | р" (р | q = ни р, ни q), то вну-
тренняя связь станет очевидной.» Комментаторы удивляются: ну поче-
му
через двойное отрицание, через превращение дизъюнкции в конъ-
юнкцию в соединении опять с двойным отрицанием, легче произвести
выборку, кстати сказать немного незаконную, одного из двух элементов,
чем через знак vel? Витгенштейна явно привлекает возможность обой-
тись вообще только одним знаком, как бы распоясавшимся обоюдоо-
стрым отрицанием в две стороны: ни то, ни то.

Понять, что отрицание совершается только в нас, хотя не мы его соз-
даем, а скорее оно создает нас, придавая нам определенность, не очень
трудно. Так или иначе приходится снова и снова спрашивать, кто та-
кие мы, отрицающие и утверждающие, и сам этот поступок спрашива-
ния уточняет нас. Уникальными нас делает определенность простого
да-нет.

Зная, чем кончается Трактат, мы словно по карте, еще не пройдя но-
гами, видим дорогу к решению, поэтому уверенно называем его. Да-нет
конечно не в вещах, где жесткой определенности ничто не соответству-
ет; но и в нас да-нет уместиться не может, эмпирически мы не того мас-
штаба. Оно умещается в мире. По В. мы в конечном счете мир, не как
образ или представление, а как всё.

В. не занят формальной логикой предикатов, манипулирующей со
схемами фраз, от богатства которых осталась только оболочка истины-
лжи. На это для него наложен запрет еще с одной неожиданной сторо-
ны. В самом деле, мы имеем право считать элементарную фразу ровно
настолько же не имеющей отношения к действительности, что и тиль-
ду. Иллюзия ее эмпирического существования создается ее противопо-
ставлением комплексу. Когда элементарное и сложное упоминаются по
соседству, то естественно кажется, что в сложном разобраться труднее,
тогда как элементарное на то и просто, чтобы его соответствие дей-
ствительности налаживалось легко. Но мы видели, что даже такая фра-
за, как латинское ео иду) оказывается составной. При этом элемен-
тарная фраза не абстракция; вне перспективы первосмысла речь пото-
нула бы в перекрестных дефинициях. Элементарная фраза относится
к вещам, надежно охраняемым своим несуществованием. Если кто-то,
хотя бы и Элизабет Энском, начнет перед нами искать пример элемен-
тарной фразы, мы имеем право остановить ее: не тратьте сил; всё, что
вы назовете элементарной фразой, окажется таковой только в той ме-
ре, в какой вы условитесь ее так называть, и только до тех пор, пока вы
поддерживаете эту условность сознательным решением; без подпорки
она упадет. Существуй элементарные фразы эмпирически, хоть один их
пример В. бы в Трактате привел. До первой публикации он послал ма-
шинописный экземпляр Готлобу Фреге, который отвечал, что плохо по-
нял работу.

Для лучшего понимания мне желательны примеры, уже для того чтобы
видеть, что в языке соответствует факту, соотношению вещей, положе-
нию вещей; как в языке обозначается факт, существующее и опять же не-
существующее положение вещей и как обозначается существование того
или иного положения вещей и таким образом соответствующий положе-
нию вещей факт; получается ли тут сколько-нибудь существенное разли-
чие между положением вещей и фактом.

Готлобу 71 год, он мировая знаменитость первой величины, В. для него
с учетом 5 лет, потерянных на фронте, еще недоучившийся студент. Как
профессор экзаменующемуся, которому грозит срезаться, Фреге разже-
вывает, подсказывает:

Мне хотелось бы взять пример Везувия как составной части определенно-
го положения вещей. Тогда, по-видимому, составные части Везувия неиз-
бежно окажутся тоже составными частями этого факта; факт таким обра-

зом будет состоять между прочим из застывшей лавы. Такое не будет мне
казаться правильным.
1

Молодому автору благоразумнее всего ввести в Трактат пример с Везу-
вием, хотя бы критически, ведь без авторитетных рекомендаций его ни-
кто не будет печатать. Однако мы знаем, как обстоит дело с примерами в
дневниках, в Прототрактате и в окончательном Трактате. В поисках эле-
ментарного у В. мы проведем много времени и ближайшее, что найдем
в этом роде, окажется многозначительным образом die Seele, душа, о ко-
торой, по В., нелепо говорить, что она составна.

Тезис 5.143 подтверждает приходящую при чтении 4.5 догадку о свя-
зи между тавтологией и формой фразы. В 4.5 была названа всеобщая
форма фразы: дело обстоит так-то. Здесь параллельная формулиров-
ка: тавтология есть общее (das Gemeinsame) всех фраз, которые не име-
ют друг с другом ничего общего (gemein)2; и ниже: тавтология есть ли-
шенная субстанции срединная точка фраз. Эти два места в сопоставле-
нии можно понимать и не обязательно отожествляя тавтологию с дело
обстоит так.
Тогда у фразы интересным образом оказывается два не-
зависимых друг от друга центра. Это не недосмотр В., а продолжающе-
еся высвечивание им аспектов проблемы тожества-тавтологии. Он все
еще не имеет ее простого решения и значит не имеет никакого. Пробле-
мы, постановил он у себя в раннем дневнике, должны иметь простое ре-
шение, т. е. уменьшающее сложность имеющегося знания. Из дневника
мысль вписана в трактат: «Решения логических проблем должны быть
просты, ибо они устанавливают стандарт простоты». Это можно читать
в обратном порядке как определение: что образцово просто, то и будет
логика. Безусловно проста однако пожалуй только душа...

Темы, вокруг которых мы сейчас ходим, вспыхивают в одном из гени-
альных окошек Трактата, между афоризмами 5.47 и 5-4732- Добавочной
трудностью, и не только для нас, но и для их автора, становится коли-
чество внезапного света. Читатель должен прежде всего обратить вни-
мание на то, что первознак (Urzeichen) всей логики оказывается только
один единственный. 5-472: «Описание наиболее общей фразовой формы
есть описание одного и единственного всеобщего первознака логики».
Иероглифика логических символов особенно нужна В., когда его мысль
становится проста как односложный бессловесный жест. В какой-то

  1. Фреге Витгенштейну 28.6.1919.

  2. Ср. выше с. 107 отказ Соссюра видеть что-то общее во всех фразах.

другой культуре той же цели могло бы служить брошенное в сердцах
междометие. Элементарная фраза, мы помним, обозначается через fa.
Сейчас нам объявляют, надо сказать, несколько вдруг, что в этом fa со-
держатся все логические операции. Можно вспомнить случай с латин-
ским ео: кажущееся простое оказалось составным, потому что несло в
себе кроме своей видимой малой величины все валентности своих мыс-
лимых связей, причем с минимализацией выражения его комплекс-
ность наоборот возрастала пропорционально умножению его возмож-
ных контекстов. 5.47 (2): «В самом деле, „fa" говорит то же, что

(3x).fx.x = a".

Где есть составность, там аргумент и функция, а где есть они, там есть
уже все логические константы.» Слова «функция некой величины» пред-
полагают существование такого х, чьей функцией окажется это х, и так
далее. Ambulo в 4.032 тянуло за собой с одной стороны все формы спря-
жения, с другой все глагольные основы языка. Теперь в 5.47: простой
предмет и функция от него говорят то же самое, как если бы мы указа-
ли сначала вообще на предметы, а потом из всех х выбрали определен-
ный, применив к нему операцию квантификации. Иначе говоря, один
единственный предмет предполагает целый мир предметов и сверх того
операцию его выделения из мира. Несуществование элементарных фраз
вытекает отсюда со всей очевидностью: предметы никогда не выступа-
ют в одиночестве, им предшествует и их все время невидимо сопровож-
дает оглядка на целый мир. И как остановиться на предмете невозмож-
но без фона целого мира, так выделением его предполагаются все опера-
ции, какие вообще бывают. Здесь смысл афоризма 5-47U: Das Wesen des
Satzes angeben, heifit, das Wesen aller Beschreibung angeben, also das Wesen
der Welt, «Показать существо фразы значит показать существо всякого
описания и, следовательно, существо мира». Этим предполагается вза-
имное прояснение всего всем.

Вспомним начальный тезис Трактата: мир есть всё то, что имеет ме-
сто. Мы говорили в связи с этим о выпадении игральной кости и о сме-
не аспекта. В 5.5423 приводится наглядный пример аспектной смены1.
Прозрачный шестигранник может выпасть в поле нашего зрения по
меньшей мере двумя способами; если фиксироваться на углах я, лишь
бегло оглядываясь на Ь> грань аааа видится впереди, и наоборот. Тема

1 См. рисунок прозрачного куба Некера выше с. 27.

Трактата собрана здесь в фокус. Смена аспекта происходит без измене-
ния действительности; вещь остается та же; на ней, одной и той же, мы
видим то один, то другой факт; эти факты разные, wir sehen eben wirk-
lich zwei verschiedene Tatsachen. Куб Некера только пример, то же отно-
сится ко всем подобным явлениям, alle ahnlichen Erscheinungen. Много-
значительным образом в афоризме 5-5423 повторена формула 4.5 всеоб-
щей формы фразы. Под дело обстоит так имеется в виду объективное
научное описание истинного положения вещей, но не вещей, например
состава нарисованной фигуры из ребер и углов. С вещественным опи-
санием мы всегда как-нибудь справимся, и споров там не возникнет.
Наоборот, при самой строгой однозначности исполнения и описания
чертежа шестигранник будет неудержимо выпадать каждый раз иначе.
И так во всем. Оставаясь вещественно тем же, мир повертывается каж-
дый раз другой стороной в диапазоне от рая до ада, от бесконечной ста-
рости до свежей новизны, от добра до зла, от громадности до крошеч-
ности.

Согласно уже разбиравшемуся тезису 5.552, базовый опыт, необходи-
мый для понимания логики, не может быть тот, что дело обстоит таким-
то образом, а только тот, что нечто вообще есть, причем как раз это
опытом называть нельзя. Отсюда следует: логика получает выход в ре-
шающую область смены аспектов, т. е. в мир, поскольку имеет доступ к
уровню, где смены аспектов нет. До сих пор мы не знали ничего не под-
верженного смене аспекта кроме цвета (тона). В принципе не исключе-
но, что обнаружится что-то еще такого же рода. Оно во всяком случае
не будет иметь свойства схемы. Сама логика, говорит нам В., не цветная;
мы знаем однако, что цвет имеет проблематичные непроясненные по-
люса, о которых не удается уверенно сказать ни что они цвет, ни что они
не цвет; это черное и белое. Загадкой остается белый свет как русское
название мира. Не будучи сама цветной, логика по-своему имеет дело с
цветом, возможно, в его полюсах.

Афоризм 5-5521 — одно из нередких у В. мест быстрого движения
мысли. К нему готовит тезис 5-55^Ь о том, что логика располагается до
всякого опыта, до «нечто есть так», по-видимому противоречащий де-
финиции всеобщей логической фразовой формы «дело обстоит так и
так». Решение парадокса в том, что логика предлагает форму для любо-
го именно так и никогда не высказывается в пользу конкретного как
именно,
оставаясь одинаково готова к любому. Если бы логика предрас-
полагала к выбору какого-то одного аспекта, мир превратился бы в од-

нозначную структуру и в нем стало бы нечего описывать, поскольку ве-
щи говорили бы сами за себя. Логика, которая заперла бы мир в экспе-
риментально установленном так, оказалась бы не нужна.

Известное место 5.6 «границы моего языка означают границы моего
мира» провоцирует понимание с точностью до наоборот. Обычная трак-
товка сводится к недалекому соображению об ограниченности нашего
миропознания имеющимся в нашем распоряжении словесным инстру-
ментарием. Соответственно не улавливается красивая двузначность в
5.61 Was wir nicht denken konnen, das konnen wir nicht denken; wir kon-
nen also auch nicht sagen, was wir nicht denken konnen, «Что мы не можем
подумать, то мы не можем подумать; мы следовательно не можем и ска-
зать,
чего мы не можем подумать». Перевод 1994 уводит на путь оцен-
ки мыслительных сил и языковых способностей («то, что мы не в си-
лах мыслить, мы не в состоянии и сказать»). У В. всё проще и крупнее:
сказать, в смысле просто вообще знать, что именно мы не можем мыс-
лить, у нас не получится. Подразумевается: нашей мыслью и нашим сло-
вом может стать всё, существующее и несуществующее, осмысленное и
неосмысленное; и всё соответственно может быть и есть в мире. Там, ку-
да моя мысль не достает и где ничего нет, мир не кончается; он продол-
жается как то, куда я не достаю мыслью. Или иначе: моей мысли всегда
хватает на весь мой мир. Если кто продолжает надеяться, что вне мое-
го мира есть еще что-то, пусть читает 5.62 о правде солипсизма; он ganz
richtig, совершенно верен. Не теряя из виду солипсизма, надо читать те-
зис 5.63: «я есть мой мир»; он мой не в смысле один из, а в смысле того,
что он весь мой и больше ничьего нет.

Теперь. Кубик игральной кости повертывается одной или другой сто-
роной сам или в связи с тем, что на него смотрят? Второе. Именно смо-
трение на него ставит его в такое положение, что он будет выверты-
ваться. Из-за того, что на него смотрит глаз, он меняется подобно тому,
как элементарная частица становится другой под наблюдением физика.
Охваченность мира взглядом делает всё, на что мы смотрим, не первич-
ным. Ни одна часть нашего опыта не априорна, 5.634: Alles, was wir se-
hen, konnte auch anders sein, «Всё то, что мы видим, могло быть также
и иначе». Мы смотрители мира и он существует так, как мы его усмо-
трели: он не кажется, а есть по нашему усмотрению. Строго проведен-
ный солипсизм совпадает с реализмом, 5.64: «Солипсистское Я сжима-
ется до непротяженной точки, и остается координированная с ним ре-
альность».

Последний тезис раздела 5 точнее говорит о границе мира. Мы пер-
вичным и решающим образом к ней причастны. Наше видение мира,
подверженное непрестанной непредвиденной смене аспекта, плавно пе-
реходит в ведение и ведание. Мы видим мир так, что сразу и ведаем о
нем, поэтому ведаем им, делая его вольно или невольно таким, каким
его увидели. Мир есть то, что выпало. Не надо добавлять «нам». Мы не
знаем, никогда не узнаем и не имеем никаких средств видеть и ведать
мир иначе, чем как он увиден нами. До выпадения того или другого ми-
ра стоит только логика, имеющая в своей сути дело не с тем, как что вы-
пало, а с тем, что все есть.

Мы получили достаточный ответ на вопрос, откуда происходит стро-
гое да-нет, вносящее апокалиптическую и, как было рано замечено, ре-
лигиозную остроту в Трактат. Мы нашли ситуацию, полностью опре-
деляемую через да-нет. Когда на рисунке правильного шестигранника
мы видим куб внизу под нами, мы никак, абсолютно не видим его ввер-
ху над нами. Увидение его вверху приходит как внезапное открытие и
опять же безусловно, полностью отменяет увидение его внизу. Куба вни-
зу под нами тогда в строгом смысле нет, и ненужное добавление для нас
нет
внесет путаницу: о втором аспекте куба мы узнаём случайно, о нем
может не знать вообще никто; он явно не единственный, заведомо есть
аспекты, которых вообще ни для кого нет, и бессмысленно гадать какие
они; ни брейнстормингом, ни машиной Тьюринга осуществить их пол-
ный перебор нельзя; после интенсивнейших попыток никто не сможет с
гарантией сказать, что перечисление аспектов закончено. Нам неизбеж-
но вместе с В. убедиться: если аспект не виден, то он не виден.

Рационализировать ситуацию можно только ограничив зрение. Раз-
нообразные формы такого ограничения проникают в философию из
широкого поля публицистики, начиная от идеологии, которая пригла-
шает к правильному воззрению на мир, и кончая самогипнозом. По-
сильное управление сменой аспекта ведется в широком спектре от ре-
кламы до форм сектантства и оккультизма. Их приемы всегда сводятся
к одному: вы, я, они видят так, но все может быть увидено иначе, и мы
покажем как.

Нет ничего важнее чем спокойно всматриваться в эту ситуацию, в ко-
торую мы ежечасно, ежеминутно погружены. В сущности всё, чего от
нас ждут, хотят, требуют, это изменение глаз. Вы пошли за мной и уви-
дели куб над нами, а не под нами, потому что я позвал вас и вы мне ве-
рите. Я мог и был готов встретить другой отклик: не навязывайте нам

своих взглядов. Как назвать человека, который видит вещи так и не хо-
чет приложить усилий, чтобы видеть иначе? Надо ли в таком случае го-
ворить о душевной лени? Ответ может казаться ясным; косность раз-
дражает. Люди видят мир в сером цвете, оттого они мрачные неудачни-
ки, не выполняют долга, пьют, опустились и обнищали, а могло бы быть
все иначе, если бы они увидели, что... и т. д. Человека надо встряхнуть,
возможно, вплоть до психиатрического лечения, приема транквилиза-
торов, психотропных препаратов. Или мягче: джоггинг, очень меняю-
щий аспект, бодибилдинг, фитнес, культуризм, дианетика, другие тех-
ничные и умные способы наладить человеческую машину и снова пу-
стить ее двигаться, работать, преуспевать, процветать. А то и совсем
просто: пойдите проспитесь.

С позиций гибкой психики, успевающей за прогрессом технической
цивилизации, стойкие видения однодумов безумны. Витгенштейна ча-
сто подозревали в безумии. Но у человечества нет другого окошка, через
которое видеть и дышать, чем прозрения одиночек. Когда об этом дога-
дываешься, начинаешь выше ценить любой отказ от перемены зрения.
Единственной опорой знания, речи, слова остается в конечном счете на-
дежная такость (So-Sein, 6.41) всего. Слишком легкая смена аспектов
(«плюрализм») дает условную широту взглядов и безусловную потерю
почвы. Сомнительно поэтому, что аспект время от времени непременно
требует смены. Витгенштейновская логика располагается вне области
аспектной смены. Кроме того, что аспект менять не обязательно нужно,
в важном смысле его сменить невозможно. Для смены глаз даже в про-
стейшем случае аспектов куба требуется перешагивание невеществен-
ной, но строгой границы.

12 отрицание и числовой ряд

Опора фразы на жестком да-нет таким образом оправданна. Содержа-
ние фразы может быть разное, но не в нем суть. Дело в конечном счете
идет о границе между тем, что есть, и тем, чего нет. Фразу несет на се-
бе утверждение и отрицание. Разберем афоризм 6: «Всеобщая форма ис-
тинностной функции: [р, N(?)]- Это всеобщая форма фразы.» Поясне-
нием служит следующие тезисы 6.001: «Этим сказано не что иное как то,
что всякая фраза есть результат после