Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
вы же мужчина,не осел. Мой самый любимый человечек Как хочеться много сказать но слов в этот момент не сыскать Мой самый любимый человечек смотрю на т...полностью>>
'Документ'
Максимальное время ожидания заявителем в очереди при подаче дополнительных документов к обращению, запроса на получение информации, консультации, итог...полностью>>
'Образовательная программа'
Гандбол - захватывающая, интересная и динамичная игра. Занятия гандболом содействуют всестороннему физическому развитию, укреплению здоровья, закалива...полностью>>
'Постановление'
Об изменении вида разрешенного использования земельного участка с кадастровым номером 50:19:0030223:264, местоположение: Московская область, Рузский м...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Александр Гельевич Дугин

Философия Политики

Глава 1. Философия политики как предмет и метод. Понятие политического 10

Что мы вкладываем в понятия "философия" и "политика"? 10

Внутренний свет Софии 11

Понятие "внутреннего" 11

Мудрость и бытие 12

Определение политики 12

Мифы о прошлом 13

Индивидуальное и общественное 13

Люди, боги, звери и циклы 14

Тотальность политики и фиктивность индивидуума 15

Пол и политика 15

Человек как субъект и объект политики 16

Философия, политика и видовое достоинство человека 16

Отличие философии политики от политологии 16

Онтология Политического у Платона 17

Политическое как несхватываемое целое 18

7 моментов Политического 18

Воля к власти 18

Власть: прямая и косвенная 19

Кратополитический минимализм 20

Цель и проект 22

Политические учения, отрицающие цель 22

Структура неравенства (иерархия) 23

Правовая система 24

Онтология решения: функции чрезвычайных ситуаций для становления правовой системы 24

Политический нигилизм "номократии" 25

Коллективная идентификация, "новая вещь" и новое "я" 26

Насилие 27

Ценности 28

Философия политики как интеллектуальное усилие 28

Примечания 28

Глава 2. Понятие "политической антропологии". Минимальный гуманизм / максимальный гуманизм 29

Что такое человек? 29

Сакральная антропология 29

Рассудочное животное 30

Риск быть человеком 31

Максимальный гуманизм 32

Минимальный гуманизм 33

Эсхатологические культы 34

Материализм 36

Дарвинизм 37

Субъективный идеализм и субъективный материализм 37

О сверхчеловеческом начале в политике 38

Древний полис вступает в Политическое 39

Минимальный гуманизм отменяет онтологию Политического 40

Минимальный гуманизм и 7 проявлений Политического 41

Сноски. 42

Глава 3. Три парадигмы исторического подхода: регресс – прогресс – перманентизм 42

Определение истории 42

История как регресс (традиционалистская модель) 43

Теория "четырех веков" 43

Юги индуизма 44

Учение о грехопадении в христианстве 44

Изгнание из рая и рассеяние в иудаизме 44

Сюжет о регрессе человечества в исламе 45

История как прогресс (модель Нового времени) 45

Теория прогресса как продукт отрицания традиции 45

От первобытного к современному 46

Авторство теории прогресса 46

Смена эпох у Огюста Конта 47

Техническое развитие и мифы третьего сословия 48

Различные версии теории прогресса 48

История как постоянство (перманентизм, теория циклов) 49

Вечное возвращение 49

Модель понимания истории и Политическое 50

Прошлое как аргумент 51

Осознание масштабных реальностей в парадигме регресса 52

Проект: консервативный героизм 52

Теория прогресса и Политическое 53

Феноменологическое понимание политики в прогрессистской парадигме (дезонтологизация) 53

Две разновидности прогрессизма 54

Циклическое отношение к Политическому 54

Применение перманентистской парадигмы к русской истории 54

Циклизм как мягкая альтернатива прогрессизму 55

Пульсация политического бытия 56

Ценностный подход трех парадигм истории применительно к истории России 56

Лев Гумилев: универсальная история как продукт европейской культуры 57

Пассионарные циклы и этногенез 58

Коллективное бессознательное К.Г. Юнга 58

Пример устойчивых архетипов: скифы и вампиризм 59

"Коллективное бессознательное" в советский период 60

Три философии политики 61

Метод идентификации трех парадигм понимания истории 62

Примечания 63

Глоссарий 64

Глава 4. Пространственная парадигма (качественная география) 66

Понятие "качественного пространства" 66

Историцизм и "географический детерминизм" 67

Месторазвитие 67

Сакральная география 67

Микрокосм и макрокосм 68

Стороны Света в сакральной географии: северный свет 69

Юг – царство матерей 70

Восток вещей 70

Западное изгнание 71

Соотнесение качественного пространства с историческими парадигмами 71

Морфология культур Лео Фробениуса 72

Пространство как "матрица культуры" 73

Герман Вирт – арктическая прародина 73

Теория множественности цивилизаций 73

Молодые и старые народы по Данилевскому 74

Закат Европы и расцвет Сибири Освальда Шпенглера 74

Реестр культур Арнольда Тойнби 75

Политическая география Фридриха Ратцеля 75

Макиндер и геополитический дуализм 76

Философия пространства Карла Шмита 76

Геополитические школы 77

Качественные индексы Востока и Запада 78

Политические парадигмы и пространство 78

Глава 5. Политика как выражение сакрального (Политейя в традиционном обществе) 80

Определение сакрального 80

Сакрализация Политического 82

Формула священного 83

Концентрическая парадигма 83

Холизм 84

Касты как выражение сакрального 84

Царь-жрец 85

Легенда о пресвитере Иоанне 85

Pontife 87

Сакральные императоры в китайской традиции 87

Высшая онтологическая функция сакральной власти 88

Высшие касты и миссия брахманов 88

Превосходство жрецов над воинами 89

Кшатрии и их революция 91

Вайшьи и производство знака 92

Революция третьей касты 93

Четвертая каста, чандалы 94

Функциональность кастовой системы 94

Пуруша – космический человек 95

Традиционалистское видение: деградация каст 95

Касты в оптике перманентизма 97

Преодоление каст 97

Влияние пространственного фактора 98

Основные элементы Политического в сакральном обществе 98

Трудность понимания «сакрального» 103

Глава 6. Функциональное значение тайных обществ в структуре Политического 103

Душа мира и тело мира 103

Место тайного общества в структуре Традиции 103

Невидимая и видимая власть 104

Тайное общество связано со жреческой кастой 104

Диалектика жрецов и воинов 105

Артур и Мерлин 105

Инициация 107

Функциональность тайны 108

Опыт души 108

Высшая власть – тайная власть 108

Типы тайных обществ 109

Женские тайные общества 109

Тайные общества на профессиональной основе как частные приложения жречества 109

Тайные общества и кастовые соответствия 111

Деградация тайных обществ 111

Тайное общество и его дубль 112

Конспирология 113

Социология заговора в версии "Протоколов сионских мудрецов" 114

"Секретные досье" – телеконспирология 115

Тайное общество с прогрессистской точки зрения 116

Тайное общество и перманентизм 116

Примечания 117

Глоссарий 118

Глава 7. О роли "шута". Эволюция жреческих функций. Метафизика смеха 118

Шут появляется в окружении королей в эпоху Средневековья 118

Редукция жреческого начала 118

Интеллектуальная интуиция 119

Рассудочное познание 119

Функции пророков: сакральное невежество 119

Разум против мудрости 120

Трикстер 120

Метафизика "Комедия дель Арте": серф Пьеро 122

Полишинель: третье сословие 122

Кшатрий Жиль 122

Жрец Арлекин 122

Сакральное и религиозное: зазор 123

Шут как носитель остаточной сакральности 124

Сакральные атрибуты шута (шут и шаман) 124

Ослиные процессии и сатурналии 125

Политическая функция игры и развлечений 126

Серьезность увеселений и игр 127

Смех и жизнь 128

Шут призывает к онтологии 128

Сюжет о "тайных праведниках" 128

Притча о "судах Божих" 130

Православное юродство 130

"Студент холодных вод" 131

Скоморохи 131

Иван-дурак 132

Дервиши и секта маламатья 133

Функции шута в системе Политического 134

Глава 8. Онтология политического нонконформизма 135

Определение нонконформизма 135

Онтологические истоки нонконформизма 135

Нонконформизм невозможен без идеологии 135

Альтернатива и ее структура 136

Минимальный нонконформизм 136

Идеологический момент в нонконформизме 137

Альтернативная сакральность 138

Революция буддизма 138

Даосы, гностики и староверы с опорой на восставшую чернь 138

Альтернативная сакральность в русском большевизме 139

Феномен тантризма 140

Перпендикулярная иерархия Тантры 140

Три ступени инициатической иерархии 141

Эзотеризм и экзотеризм 142

Параллельная сакральность 142

Структуры европейского масонства 142

Когда параллельные иерархии становятся альтернативными 143

Дуалистическая модель гностицизма 143

От гнозиса к социализму 145

Онтология нонконформизма в раннем христианстве 145

Нонконформизм в исламе 146

Эзотеризм шиизма и «свет имамата» 147

Важность богословия для понимания актуальной исламской политики 148

«Обособленный человек» де Сада и Лотреамона 150

Титанизм и фигура анарха 151

Определения нонконформизма применительно к основам Политического 152

Глава 9. Код "манифестационизм-креационизм" в истории религий (влияние на социологическую структуру Политического) 154

Место религии Откровения в десакрализации Политического 154

Профанизм и избирательная сакральность 154

Religio: объединение разделенного 155

Трансцендентность и единственность 155

Авраам – отец верующих 156

Авраамические религии 156

Творение из ничто 157

Креационизм и касты 158

Брахманическая сакральность 158

Аксиома манифестационизма: одно есть другое 159

Эллинская культура относится к манифестационистской традиции 160

Брахманический коммунизм 160

Буддизм 161

Политическая программа пифагорейцев и Платона 161

Иезуиты 162

Кшатрийский манифестационизм 162

Сакральный дуализм 163

Зороастризм 163

Креационизм как сакральность третьей касты 165

Бездна и пришествие аппарата 165

Цивилизация Авраама 166

Автономизация Политического: патриархи и судья 166

Греховность царской власти в иудаизме и десакрализация политики 167

Креационистская политика как система запретов и ограничений 168

Ветхозаветная сакральность и протестантский мир 168

США как реализация пуританской политической утопии 169

Креационизм и нигилизм 170

Примечания 170

Глоссарий. 172

Глава 10. Онтология политики в православной традиции 173

Двойственный характер христианской метафизики ("несть ни иудея, ни эллина") 173

Понятие "нового" в христианской догматике 174

Главное эсхатологическое событие 175

Переход времени в пространство 176

О благословенном грехе 176

Относительность рая 176

Эпоха закона и эпоха благодати 177

Сложность понимания христианской парадигмы 178

Церковь в доникейский период: инициатическая организация 178

Первые христиане: тайное общество нонконформистов 179

Хилиазм и катехон 180

Новый Рим 181

Православная империя 181

Фигура императора и теория симфонии властей 182

Православная сакрализация империи 183

Расхождение Восточной и Западной Римских империй 183

Учение бл. Августина о двух градах 184

Великий раскол 185

Флорентийская уния 186

Православие в Московском царстве 187

Три этапа политической истории православия 188

Религиозно-политическое значение раскола 188

Экстравагантные политические проекты радикальных сект 190

Понимание Политического в трех циклах православной истории 191

Глава 11. Политические парадигмы западного христианства 193

В метафизике христианства наличествуют креационизм и манифестационизм 193

Строгое разделение клира и мирян, знати и народа в католичестве 194

Холистское представление о церкви и государстве в православии 194

Функция папской власти (католическая теократия) 195

Узурпация императорских функций франкскими монархами 195

Христианский император не является первым из княжеского сословия 196

Специфика католической теократии и ее кастовые особенности 196

Парадигма папства 198

Теория "двух мечей" 198

Translatio imperii 199

Гибеллины и гвельфы 199

Спор об универсалиях и парадигмы западной философии 199

Universalia ante re 199

Реализм томизма 200

Номинализм, бритва Оккама, десакрализация 200

Три позиции в споре об универсалиях и три модели христианской философии политики 201

Политико-религиозный нонконформизм в Средневековье 202

Альтернативная сакральность гностических сект 203

"Тайные общества" в католической Европе 204

Религиозные аспекты Реформации 206

Три версии протестантизма 207

От анабаптизма к коммунизму 208

Кальвинизм как матрица буржуазного общества 208

Лютеранство и этатизм 209

Новая конфессиональная география Европы и Контрреформация 210

Политические парадигмы в католичестве 211

Политические парадигмы в протестантизме 211

Глава 12. Десакрализация: Политическое в Новое время. Либерализм как наиболее адекватное выражение "духа современности" 213

"Новое время" как философское понятие 213

Парадигмы Нового времени 214

Новое время как прямая противоположность традиционному обществу 214

"Современность" как географическое (западно-европейское) понятие 215

Номинализм 215

Эмпиризм 216

Механицизм 216

Секуляризация 216

Антикатолицизм и философия политики Нового времени 217

Антикатолицизм протестантов 217

Реформированное масонство 218

Роль масонства в разработке парадигмы Нового времени 219

Влияние масонства на политику стран Европы и Америки 220

"Разоблачения" масонов 220

Макиавелли: политика как техника власти 221

Жан Боден: теория суверенитета 222

От империи к национальному (новая политическая философия) 222

Либерализм как сущность политической идеологии Нового времени 223

Что такое либерализм? 223

Рационализм и Фрэнсис Бэкон 224

Философия Джона Локка 226

Политическая программа Нового времени (парадигма Локка) 226

Конституция 227

Суверенность граждан 227

Равноправие 227

Разделение властей 228

Современная политика отрицает онтологию Политического 228

Гражданское общество 229

Правовое государство 229

Глава 13. Теория элит. Технологии социально-политического анализа. Эволюция и инволюция элит 230

Определение "элиты" 230

Пирамидальное устройство традиционного общества 230

Семантика термина "князь" в традиции 230

Массы в традиционном обществе осознают себя через элиты 231

Касты и индусское учение о гунах 231

Онтократия 232

Политика – дело элит 233

Мифы массы – забытые мифы элит 234

От каст к сословиям 235

Принцип "избранничества" в меритократии 236

Сословный строй и религии Откровения 236

Классовое общество 237

Капитализм как десакрализация сословий (от онтократии через меритократию к плутократии) 238

Феодальный социализм (антикапитализм) 239

Социализм и бесклассовое общество (общество масс) 240

Марксизм и революция 241

Анархизм 241

Социал-демократия 242

Общество масс 242

О школах в философии политики 242

Смешение контекстуальных парадигм 244

Теория элит в неомакиавелистской школе 244

Политический класс Гаэтано Моска 245

Закон олигархии 246

"Ротация элит" Вильфредо Парето 246

Контрэлита 247

Антиэлита 247

Ротация элит 248

Глава 14. Ресакрализация Политического в Новое время (антитезы либерализму) 248

Аксиома философии политики XXI века: либерализм=современность 248

Перечень антилиберальных (нелиберальных) идеологий 249

Традиционализм XX в.(Генон, Эвола) 250

Фундаментальный консерватизм в XVIII – XIX веке 251

Жозеф де Местр 252

Доносо Кортес 253

Луи де Бональд 253

Просвещение в германском контексте 254

Политический романтизм 254

Гегель – Абсолютное Государство 256

Славянофильство 258

Национализм и его разновидности 260

Англосаксонский национализм – договорное объединение граждан 261

Французский национализм: роялисты и якобинцы 262

Немецкий национализм: этнокультурная общность 263

Национализм как этатизм 263

Русского национализма не существовало и не существует 264

Еврейский национализм 264

Отступление: консерватизм либерального типа (нефундаментальный консерватизм) 265

Эдмунд Берк: нефундаментальный консерватизм 265

Консервация современности 266

Алексис Токвиль 267

Демократия 267

Демократия как соучастие 268

Соборный аспект демократии 268

Демократические идеи в Новое время: двойственность "демократии" 269

Революционная демократия 269

Либеральная демократия 270

Идеи Ж-Ж. Руссо 271

Парадоксы социализма 271

Социалистическая утопия 272

Социализм как отрицание парадигмы современности 272

Консервативная революция 273

Ф.Ницше: консервативный революционер 274

О.Шпенглер 274

Э.Юнгер 275

А.Мюллер ван ден Брук 275

М.Хайдеггер 275

К.Шмитт 275

О.Шпанн, Л.Клагес 276

Национал-большевики и евразийцы 276

Примечания 278

Глава 15. Философия войны. Конфликтологические модели Политического 278

Дуальные символы 278

Онтология войны 279

Ормузд против Аримана 280

Битва на поле Куру 280

Джихад в исламе 282

Суфизм и шиизм 282

Христианские мученики и онтология смерти 283

Духовная брань 284

Битва ангелов 284

Крестовые походы 285

Священные войны иудеев 286

Каббала 286

Тайна божественного имени 287

Сакральный геноцид 288

Сценарий эсхатологических битв в различных традициях 288

Дуальный код "друг-враг" (К.Шмитт) 289

Jus belli и война форм 290

Война форм 291

Классовая борьба: Труд и Капитал 291

Расовая борьба (Л. Гумплович) 293

Философия расизма и национал-социализм 293

Социал-дервинизм и либерализм 295

Пацифизм 296

Примечания 298

Глава 16. Политический язык. Политика как язык 298

Структурная лингвистика складывается в период преобладания позитивизма* 298

Основы структурной лингвистики 299

Философия структурализма 300

Политология изучает дискурсы, философия политики – языки 301

Парадигма и синтагма в конкретной истории 301

Марксизм как дискурс и марксизм как язык 302

Структуры либеральной философии 302

Власть и язык 304

Революция языка и политическая революция (Маркс и Малларме) 305

Сходства и различия в парадигмальных подходах "новых левых" и традиционалистов 305

Теории власти и революции Мишеля Фуко 306

Сакральность власти у консервативных революционеров 307

"Политический язык" как "метаязык" 307

Идеология как парадигма и как синтагма 308

Язык как средство политической пропаганды 309

Политический язык выдает себя за неполитический язык 310

Конформизм политического языка 310

Конформистская ирония масс 311

Оппозиция – нонконформизм дискурса, революция – нонконформизм языка 312

Грамматика политического языка США 312

Американское политическое подсознание 313

Двухпартийный конформизм 314

Американские интеллектуальные общественные фонды и их структурная роль 315

Манипуляция массовым сознанием: скрытый тоталитаризм либерализма 315

Структура нонконформистского языка в США 316

Принципы советского политического языка 318

Сверхидеологизация приводит к деидеологизации 319

Советский политический язык в эпоху перестройки: вымывание смысла 319

Реформы: проект замены советского политического языка на американский 320

Структурный кризис языка российской политики: конфликт и сбой парадигм 321

Идеологическая карта российских партий в 90-е годы 321

Третья языковая парадигма 322

Примечания 323

Глава 17. Язык и политическая эпистемология 323

Эпистемология – наука о процессе познания 323

Познание и язык 324

Два типа познания 324

Три типа политической рефлексии 325

Ценность политического невежества 326

Понимающее меньшинство: элита 327

Идеологический класс (политическая филология) 328

Язык символов 329

Самобытность символов 329

Касты и типы познания 330

Молчаливое большинство хранит следы древних языков 332

Массовое общество и эпистемологическая мутация 333

Стратегия сокрытия политической эпистемологии 334

Примечания 335

Глава 18. Три идеологии, две парадигмы. Конец идеологий. Политическая философия глобализма 336

3 идеологии и 2 парадигмы 336

Кортес против Прудона 337

Политическое бессознательное 337

Новая карта идеологий 338

Языки консерватизма 338

Единый язык либерализма 338

Языковые парадигмы социализма 338

Эсхатология: параллельный язык коммунизма 339

Глубинное тождество "политического бессознательного" 339

ХХ век – продолжение XIX 340

Третий путь 340

Союз либералов и коммунистов 341

Архаизм сближает полюса 341

Концептуализация консервативной революции 341

Война на два фронта 342

Очищение либеральной парадигмы: "открытое общество" 342

Милленаризм 343

Философский смысл победы Запада в "холодной войне" 343

Конвергенция 344

Римский клуб 345

Единый мир 346

Трехсторонняя комиссия 346

Стратегия глобалистов 346

Глобализм и перестройка 347

Либеральные реформы Б.Ельцина 347

Конец ХХ века: новая функция либерализма – глобализм, мондиализм 348

"Конец истории" Фрэнсиса Фукуямы 348

"Столкновение цивилизаций" Самуэла Хантингтона 349

Принципы либерального языка в стадии глобализации (основы мондиализма) 350

Глобализм и антиглобализм 352

1) Социал-демократический проект. 352

2) Исламистский проект. 353

3) Пантюркистский проект. 353

4) Проект экспорта иранской революции. 353

5) Тихоокеанский проект. 353

6) Паниндийский проект. 353

Недостатки антиглобалистских проектов 353

Евразийский проект 354

Глобальный ответ 354

Развитие методологии консервативных революционеров 355

Евразия: геополитический концепт 355

Новый язык антиглобализма 356

Примечания 357

Глава 19. Правые и левые: 4-х частный политический код 358

Правые и левые 358

"Правое" и "левое" в Традиции 359

Противоположности в холизме 359

От взаимодополнения к противоречию 360

Соответствия правых и левых в традиции и современной политике 361

Центр в Традиции и центр в политике 361

Иллюзия данной рассадки: фундаментальные консерваторы за либералов, коммунисты за буржуазию 361

Переход к доминации хозяйственной модели и смещение центра и флангов 362

Правые и левые в экономике 363

Экономический центризм 363

От политики к экономике 363

От линейной модели к круговой 364

Антицентр 364

Ж. Сорель 365

Центр против антицентра 365

Политический тантризм 366

Совмещенная диаграмма 366

Примечания 368

Глава 20. Концепт постполитики. Сингулярное зрелище множеств 369

Дефиниции постмодерна 369

Модерн как нигилизм, онтология эфемерности 369

Постмодерн и постистория 370

Ультрамодерн 370

Что такое постполитика? 371

Общество зрелищ 372

7 моментов постполитики – Медиакратия 372

Бесцельность 373

Множество 373

Диктатура закона 373

Сингулярность 374

Пацификация 374

Игра 374

Постполитика – закономерный финал современности 374

Приложение. Политическая философия евразийства 376

Евразийство как форма российского традиционализма 376

Евразийская геополитика 377

Концепция «России-Евразия» 378

Евразийская версия гегельянства 379

Европа и человечество 379

Диалектика национальной истории 382

Правовая теория евразийцев 384

Идеократия 386

Евразийский отбор 386

Демотия 387

Неовизантийская модель государственности 387

Общеевразийский национализм 387

История первой волны евразийства 388

Лев Гумилев – последний евразиец 388

Неоевразийство 389

Развитие неоевразийцами классических евразийских тезисов 390

Новые элементы неоевразийской теории 392

Значение евразийства для философии политики 393

БИБЛИОГРАФИЯ 394

Глава 1. Философия политики как предмет и метод. Понятие политического

Что мы вкладываем в понятия "философия" и "политика"?

Если бы мы точно знали, что такое философия и что такое политика, мы бы, наверное, жили в другом, идеальном мире. Лучшие современные философы не писали бы многочисленные книги с вопросительными названиями, вроде "Что такое думать?" ( Мартин Хайдеггер) или "Что такое философия?"1 (Жиль Делез). Мартин Хайдеггер писал: "То, что мы годами упорно занимаемся сочинениями великих мыслителей, еще не гарантирует того, что мы мыслим или хотя бы готовы учиться мыслить."2

Внутренний свет Софии

Философия – это путешествие во внутреннее. Греческое слово "философия" состоит из двух корней: "фило" (filo) и "софия (sofia). "Фило" – означает "любовь", "тяготение", "влечение", "стремление к"; "cофия" – "мудрость", следовательно, "философия" (filosofia) – это "любовь к мудрости". Именно к "мудрости", а не к "знанию", "умению" или "власти"."София" ("мудрость") – греческое слово. Оно означает трудную для постижения реальность -- ускользающую от нас, цельную и не поддающуюся разделению на части.

Под "мудростью" древние понимали богиню (греки, в частности, богиню Палладу, Pallaz,), сверхчеловеческое существо, архетип, пребывающий внутри всех вещей и существ как небесный прообраз их земного бытия, их идея.

"София" – это скрытая, ускользающая от наших органов чувств, и даже от нашего рассудка, тончайшая духовная субстанция, "невидимый свет, разлитый в вещах мира". Поиск ее, притяжение к ней и составляет содержание процесса философствования.

В современном языке слово "мудрость" упоминается редко, да и то чаще в шутку. Понятие "мудрость" в нашем обществе сильно дискредитировано: всерьез выставлять себя "мудрецом" может лишь комический герой – именно шутовские по сути персонажи ассоциируются у нас сегодня с представлением о "мудреце". Прямой славянский перевод термина "философия" – "любомудрие" – звучит архаично и несколько нелепо. Понятие "мудрость" – явно не из современного арсенала общеупотребительных слов. Поэтому, задумавшись всерьез, что же такое "софия", которую ищут и "любят" философы, нам придется нелегко: окружающая нас культура заведомо противится этому намерению, стремясь рассеять нашу серьезность, обратив все в шутку или каламбур.

Понятие "внутреннего"

Философия – это влечение к тонкой инстанции, "расположенной" на внутренней стороне вещей и являющейся, своего рода, их общим знаменателем.

Возникает потребность в определении того, что такое "внутреннее". Это не такое простое понятие. Ясно, что "внутреннее" не является указанием на физическое местонахождение. Это, скорее, та инстанция, где расположены невидимые, скрытые корни вещей, явлений, событий, существ. Мы обращаемся к "внутреннему" всякий раз, когда испытываем потрясения, глубокую неудовлетворенность, отчаяние, жестокое разочарование в привычном ходе вещей. "Внутреннее" обнаруживает себя тогда, когда во "внешнем" возникает брешь, когда неудовлетворенность в обыденном и банальном становится для нас непереносимой, когда наше сознание мучительно ищет ответов на вопросы, которых на поверхности нет и не может быть. Человек теоретически может прожить и без "внутреннего". Без "внутреннего" он может сложиться, обучиться, поработать и умереть. Но такая жизнь будет лишена в своей сердцевине самого главного – ускользающего, неуловимого элемента, без которого, в сущности, и жизнь не жизнь. Философия профессионально занимается этим тонким измерением, которое, с одной стороны, вроде бы, совершенно необязательно для большинства, а с другой – фундаментально необходимо и составляет скрытую ось бытия. Если мы поймем, что такое "внутреннее" – мы поймем сразу все, останутся лишь детали...

Мы давно живем в "современном мире", где представление о "Софии", "внутреннем" и т.д. прочно отошли на периферию научного и общественного внимания. Поэтому понятие "философия" сегодня используется скорее по привычке, как дань инерции. И означает оно нечто весьма приблизительное. Едва ли мы в состоянии понять тот смысл, который в этот термин вкладывали древние.

Мудрость и бытие

По мнению древних, мудрость сопряжена не только с сознанием и познанием, но напрямую с бытием, с его тайной, со скрытой стороной реальности. В связи с этим можно сказать, что мудрость, как ее понимали древние и более поздние продолжатели античной традиции мышления, представляет собой онтологическую реальность.

В представлении древних греков, впервые употребивших термин "философия" ("любовь к мудрости"), природа "софии", к которой "философ" ("ищущий мудрости") испытывает "влечение", совпадает с природой бытия. "София" не просто знание, совокупность представлений, "мировоззрение", но "световой срез бытия", его глубинная коренная часть. "Философия" в ее изначальном смысле и есть онтология, "наука о бытии".

Определение политики

Политика есть область применения высших способностей человеческого существа к конкретной реальности

. Одним из первых мыслителей, глубинно осмысливших политику, был Аристотель. Он назвал ее "высшим из искусств". Аристотель видел в политике "высшую форму коллективного бытия людей". Он считал человека политическим животным (по-гречески "zoon politikon"). "Человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств живет вне государства, – либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек", – писал он.3

О Государстве, "полисе", от которого происходит слово "политика", в этом же сочинении Аристотель писал: "Первичным по природе является государство по сравнению с семьей и каждым из нас; ведь необходимо, чтобы целое предшествовало части". И далее: "Государство существует по природе и по природе предшествует каждому человеку; поскольку последний, оказавшись в изолированном состоянии, не является существом самодовлеющим, то его отношение к государству такое же, как отношение любой части к своему целому. А тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством."4

Политика является сознательным обобщением человеческого существования, сферой, где постижение общего, объективного и масштабного сопряжено с действием, призванным утвердить выводы, сделанные из такого постижения. Иными словами, в политике воплощается взгляд человека (как части общественного, коллективного организма) 1) на прошлое, 2) масштабное осмысление этого прошлого и 3) последующее воплощение сделанных выводов в жизнь, т.е. волевая проекция их на окружающий мир в настоящем, предопределяющая ход будущего

. Чтобы уяснить, что такое политика, представим, что человек, живущий по заведенной логике (семья, работа, отдых), вдруг начинает задумываться о том, откуда происходит он сам, его народ, государство, окружающий мир? Постепенно у него складывается понимание, что он участвует в потоке событий, действий и состояний не случайно, что его бытие в огромной мере предопределено его родом, народом, культурой, историей, языком, и у каждого его действия и переживания, мнения и оценки есть глубокая подоплека, уходящая в смысловые структуры, сложившиеся в глубокой древности. Тогда он начинает относиться к своему прошлому, к тому, что предшествовало ему и его породило, с повышенным вниманием, особым духовным и умственным напряжением.

Мифы о прошлом

Человек, безусловно, не может знать всех деталей прошлого, поэтому картина прошлого складывается из ряда отдельных ключевых моментов, из развернутой ткани того, что можно назвать "мифами".

"Мифы" о прошлом могут различаться, и человек волен выбирать из этого арсенала то, что ему более всего соответствует. В исключительных случаях человек сам может стать творцом или со-творцом "исторического мифа". Но в любом случае и пассивное усвоение исторического мифа, и его активное созидание в равной степени требуют большой внутренней работы по формированию отношения к собственным корням, ответа (или духовной солидарности с предлагающимися ответами) на вопрос о происхождении, причинах и целях коллективного бытия.

Исходя из избранного "мифа о происхождении", человек формирует волевой импульс, преобразующийся в активность, направленную либо на сохранение образа жизни предков, традиционной системы ценностей, либо (в определенных случаях) на изменение, совершенствование, а подчас и ниспровержение этого уклада. В любом случае в определенный момент осмысление превращается в действие. Действуя на основании обобщенного осмысления прошлого (в его качественном измерении, внятно говорящем душе человека о самом главном), человек окончательно и полноценно вступает в сферу Политического.

Мы употребляем термин "Политическое" в среднем роде и с заглавной буквы, чтобы подчеркнуть онтологическое и философское его звучание.5 Такой подход призван напоминать, что речь идет о рассмотрении самостоятельного, цельного явления. Аналогию можно заметить в использовании понятий "человек" и "человеческое".

Политическое есть обобщение опыта масштабного прошлого, усвоение (или формирование) качественного мифа об этом прошлом, отыскание человеком собственного места в масштабных реальностях истории и наконец формулировка определенного плана действий, выработка целей и задач в отношении окружающей действительности, которые человек намерен отныне воплощать в жизнь.

Индивидуальное и общественное

Политическое начинается там, где интеллектуальное обобщение приобретает оперативный и действенный характер, способный влиять на реальность как она есть или какой она предполагается в будущем. Политическое есть сфера общественного и обобщающего. Не существует политики применительно к отдельно взятому человеку: индивидуум сам по себе не участвует напрямую в политике, в каком-то смысле, являясь ее антитезой.

Вспомним Аристотеля: "Кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством". Это место у Аристотеля показывает, что чистый индивидуализм в отношении Политического вообще не является "человеческим" проявлением – так ведут себя либо "звери", либо "боги". Индивидуальное существование, индивидуальные ощущения, размышления о самом себе в рамках собственной индивидуальности не могут быть политическими. Это – некая "аполитея".

Политика начинается там, где есть обобщения, где наличествует мысль о себе и о других, где фигурируют реальности, более масштабные, нежели отдельный индивидуум – мир, истоки, происхождение, природа, действительность, другие люди. Политика представляет собой область отвлеченности от индивидуального, преодоление его и сознательное волевое столкновение индивидуума с внеиндивидуальным (в частности, с коллективным).

Коллективное представляет для отдельного человека самую важную форму обобщения, самое емкое, прямое, непосредственное и естественное столкновение с "не собой", с "другим", с тем, что лежит за границей индивидуальности.

Через общественное, через общение человек познает трудную реальность внешней среды. Здесь он сталкивается с тем, что заведомо больше его, что было до него, существует вне его и будет после него. В опыте общественного человек проникается головокружительным чувством – столкновения части с целым.

Люди, боги, звери и циклы

Любое представление о масштабных явлениях, превышающих нашу индивидуальность, выводы, сделанные из этого представления, и основанные на них действия, вовлекают нас в систему соотношений с окружающим миром, которая оперативно рикошетом влияет на нас. Политика имеет короткий обратный цикл, поскольку столкновение индивидуального с коллективным немедленно дает обратный эффект.

Человек есть "политическое животное" (Аристотель), потому что общественное является для него естественной средой обитания, и взаимодействие с этой средой проходит в ритме, сопоставимом с ритмом человеческой жизни. В политике преодоление индивидуального для человека естественно и просто, причем результаты этого действия зримы и очевидны.

Те существа, которые пребывают вне политики (по Аристотелю это "животные" и "сверхлюди"), оперируют с циклами иного масштаба. Если говорить о тех, кого Аристотель с некоторым презрением относит к "животным", то имеются в виду люди, не способные выйти за рамки индивидуального, не способные возвыситься над ними. Следовательно, их жизненный цикл протекает в пределах микромира, система взаимоотношений с внешней средой представляет собой обрывочные и хаотичные, лишенные стратегии и последовательности моменты, не выстраивающиеся в единую систему. Это и есть "аполитичность" или "абсолютный индивидуализм". Цикл жизни в данном случае настолько мал, что находится ниже уровня Политического.

Другая крайность – "сверхчеловек". Речь идет в данном случае о героях, аскетах, гениях, великих людях. Здесь так же, как и в политике, происходит преодоление индивидуального, но цикл на сей раз гораздо больше. Аскет, герой, отшельник, удалившиеся от политики, возвышаются над ней, восходя к высотам духа, к созерцанию чистых идей, к взаимодействию с реальностями и существами, превышающими человеческую норму. В этом случае они находятся над политикой, и цикл взаимодействия с окружающим миром намного более долгий. Прославление подвигов героя, признание гения или доказательство святости отшельника сплошь и рядом происходят спустя много лет после их смерти, при жизни же нередко они становятся объектами травли и непонимания, что является следствием масштабности цикла, в который они вовлечены.

"Сверхчеловек" мыслит о том, что фундаментально больше него самого и взаимодействует с этим большим в вертикальном измерении, получая обратный ответ (часто проблематичный и растянутый во времени) из божественных бездн внутреннего мира. Это, пожалуй, единственная область, где индивидуум преодолевает свою ограниченность, оставаясь при этом вне политики. Это разновидность созидательной, духовной аполитеи, об этом случае Аристотель говорит как о "божественном пути", считавшимся в сакральной цивилизации вполне приемлемым для определенной части духовной элиты общества.

Во всех остальных случаях человек, выходящий за рамки индивидуальности, получает ответную реакцию общественной среды очень быстро. Стоит нам выработать какое-то емкое представление о нас самих в более широком, историческом, духовном, культурном, национальном контексте, как мы сразу же ощущаем на себе ответный импульс общества. Тут же складывается динамичная, подвижная, напряженная система отношений индивидуума и коллектива, и мы целиком и полностью попадаем в стихию Политического.

Тотальность политики и фиктивность индивидуума

Политика для человека есть все, она тотальна. (Согласно французскому философу Жилю Делезу, "все в конечном счете – политика"). Вне политики остается лишь замкнутое индивидуальное существование. Такое существование является абстракцией, умозрительной теоретической концепцией. Индивидуум, живущий в конкретной реальности семьи, общества, коллектива является в огромной (решающей) мере предопределенным именно политической реальностью. Политическое формирует все психологические, мировоззренческие, духовные, культурные, социальные, хозяйственные и властные установки, на которых основан любой человеческий коллектив, вплоть до семьи.

Конечно, Политическое на уровне конкретного индивидуума и отдельной семьи неочевидно, скрыто, завуалировано. Тем не менее оно присутствует везде и во всем. Так, согласно теории Делеза и Гваттари, у человека можно проследить наличие первичных элементов Политического даже на уровне глубинных эротических импульсов. Эту сферу психолог Феликс Гваттари назвал "микро-политикой желания".

На человеческое поведение в общественной сфере огромное влияние оказывают не только события настоящего, но и наследие прошлого – культурное, языковое, психическое, генетическое и т.д. А это, в свою очередь, в значительной степени – продукты влияния Политического на предшествующих циклах истории. Непрерывность (и тотальность) политического процесса обеспечивает непрерывность человеческого рода и формирует его отдельных представителей – вплоть до "микро-уровня" желаний и телесных ощущений.

Пол и политика

Тема "микро-политики желания" сопряжена с древнейшими эпохами человеческой истории, когда баланс полов не был еще устоявшимся, и патриархат конкурировал с матриархатом за первенство.6

Политическая, культурная, психологическая, бытовая, религиозная, ритуальная практики, существовавшие при матриархате, представляли собой системы, резко отличные от последующих норм патриархальных цивилизаций. Со временем в ходе сложнейших, драматичных политических и военных коллизий, материнское право в этих цивилизациях сменилось отеческим. Процесс проходил болезненно. Следы конфликтов двух цивилизационных типов и процесса замены одного другим сохранились в мифах об амазонках, создававших закрытые женские общности и сражавшихся с представителями патриархальной цивилизации. Вопрос о том, сохранять ли матриархат, утверждать ли отеческое право или модифицировать одно в другое, решался, однако, не на уровне семьи, а на уровне всего общества, на уровне мобилизации и напряжения всех общественных сил и энергий. Ту семью, которую мы знаем сегодня, мужчины отвоевали у женщин в жестокой и продолжительной кровавой политической и военной борьбе.

Каким будет распределение полов в обществе – базовый вопрос цивилизации – зависит напрямую от политики. Это пример того, насколько глубоки корни Политического, коль скоро они предопределяют в человеческом обществе даже модели семьи, стратегии и роли полов.

Человек как субъект и объект политики

Политическое является базовой характеристикой человека. Аристотель неслучайно назвал человека "политическим животным" ("zwon politikon"): все неполитическое, что есть в человеке, есть и у животных, а политика в ее законченном виде у животных отсутствует.

Человек принадлежит к сфере политики специфическим образом: он активно соучаствует в ее реальности и может в определенных ситуациях выступать не только как объект, но и как субъект. Политика влияет на человека (в этом объектность его роли), но и человек влияет на политику (в этом его субъектность). Соучаствуя в политическом процессе, определяя его цели и характер, человек выступает как преимущественный деятель политики.

Философия, политика и видовое достоинство человека

Тот же Аристотель назвал человека иначе – "мыслящим животным", подчеркивая, что мысль является сущностной характеристикой человека. Мысль в наиболее широком значении можно отождествить, как это делал Аристотель, с тем, что мы определили как "философию". Из двух фундаментальных посылок "отца философии" Аристотеля можно заключить, что философия и политика – очень близкие вещи. Поэтому когда мы говорим о "философии политики", мы отнюдь не сводим искусственно разнопорядковые реальности, а говорим, по большому счету, о сущностном измерении человеческого.

Через философию политики, через философию и политику, через напряжение ума и активную политическую вовлеченность в сверхиндивидуальную (внеиндивидуальную) общественную реальность человек обретает свое подлинное видовое достоинство. По крайней мере, так мыслили древние – Платон, Аристотель, и, вслед за ним поколения философов, продолжающие их линию в истории мировой мысли.

Из этого можно сделать следующий вывод: чем меньше в человеке политического измерения, чем тусклее его ум, чем слабее выражено у него влечение к мудрости и бытию, тем менее он человечен. Убывание ума (равно как и убывание политического измерения) лишает человеческое существо того, что составляет его основное видовое качество, или, по меньшей мере, умаляет ту важнейшую его составляющую, которая делает его собственно человеком.

Отличие философии политики от политологии

Чем отличается философия политики от политологии в широком смысле или от социологического подхода к политике?

Философия политики не просто исследует структуру механизмов рациональной деятельности (чем преимущественно занята современная "философия", существенно утратившая изначальное представление о "софии", номинальном объекте своего влечения) или описывает механизмы политического функционирования и исторический контекст политических идей, режимов и систем (чем занята политология), но проникает в самую глубинную сторону политики, добирается до того внутреннего измерения, где скрыты бытийные корни самого этого явления, столь тесно связанного с человеком как видом.7

Онтология Политического у Платона

Крупнейший древнегреческий философ Платон назвал свой главный труд "Государство".8

Эта книга, возможно, является одним из первых произведений, посвященных именно философии политики. В ней Платон описал идеальное общество, которое основывает свое политическое бытие на общем законе вселенской гармонии.

Диалог "Государство" представляет собой первую часть триптиха, вслед за которой следуют диалог "Тимей" (создание космоса демиургом по идеальному образцу) и диалог "Критий" (принципы идеального общества в их практической реализации). Эти произведения описывают полноценный сакральный мир, в котором внутреннее измерение бытия ("идеи", "мировая душа") проявляет себя с помощью организующей инстанции ("демиурга") во внешней чувственной реальности. Государство и, шире, политика в таком видении становятся одним из аспектов общей духовной закономерности мира, отражая в общественной жизни всеобщие начала мироздания, осмысленные глубоким умом философа и воплощаемые в жизнь ясной и крепкой волей правителя-политика. Показательно, что обе фигуры – философа и правителя – у Платона в пределе совпадают, и в его "идеальном государстве", основанном на началах общей гармонии, высшей властью наделяются именно "мудрецы".

Другие типы людей занимают в "Государстве" подчиненное положение – в зависимости от качества их внутреннего мира, т.е. души. Граждане, в которых преобладает "вожделеющая душа", т.е. достигшие стадии умеренности, но не мужества и тем более мудрости, должны быть крестьянами, ремесленниками, продавцами (купцами), считает Платон. Тем, в которых преобладает волевая, мужественная душа, суждено стать стражами. И только достигшим в своем духовном развитии порога мудрости по праву можно быть политическими, государственными деятелями.

При этом в совершенном государстве между всеми тремя кастами должна быть установлена гармония. Каждый обязан делать то, на что он вправе претендовать по состоянию души.

Показательно, что именно в "Государстве" Платон формулирует знаменитое учение об идеях, ставшее осью последующей философии.9

То обстоятельство, что самое сосредоточие его философской мысли изложено в труде, посвященном именно "философии политики", не случайно. В "Государстве" и двух примыкающих к этому труду диалогах Платон наметил границы сферы, где мудрость соприкасается с бытием, где Политическое (как конкретное) соприкасается с духовным и всеобщим, где происходит прозрение человеческим существом собственной глубинной причины, тайны своего происхождения, и на основании этого прозрения формируется проект дальнейшего существования – как в общем, так и в частном. Здесь мы имеем дело с законченной и впервые отчетливо сформулированной "онтологией политики", так как политика понимается здесь через ее отношение к бытию.

Политическое как несхватываемое целое

Политическое складывается из нескольких элементов, хотя термин "складывается" не совсем точен. Считать, что политика есть сумма каких-то компонентов, неверно. Политика в своей сути предшествует всем этим компонентам, существует до них и от них не зависит. Но она выражает себя через группу определенных явлений, которые суть формы реализации политики, продукты ее конкретизации. Это различные аспекты единой фундаментальной реальности -- "онтологии Политического".

Сама сущность Политического неизменно ускользает от окончательного определения. Раз человек есть "политическое животное", и политика столь глубинно сопряжена с мыслью, с интеллектуальным достоинством человеческого существа и с его видовым определением, то, соответственно, Политическое не поддается прямой и однозначной идентификации. При всех стараниях разложить эту реальность на составляющие невозможно, строгому анализу поддается только нечто количественное. Поиск смысла -- бытия, человека, жизни -- всегда таит в себе неисчерпаемый запас неожиданностей. Фиксация внимания на онтологии политики вовлекает нас в сферу неопределенности, сопряженной с основами мироздания. Вместе с тем Политическое постоянно и активно проявляет себя в окружающей нас земной реальности, и веер его проявлений вполне может быть изучен. При этом не следует забывать формулу Аристотеля: "целое всегда больше суммы своих частей".

7 моментов Политического

Выделим 7 основных моментов, описывающих Политическое. Политическое проявляет себя через:
- власть
- цель, проект общества;
- иерархию, оперирование с неравенством, распределение общественных функций;
- правовую систему;
- коллективную идентификацию;
- насилие,
легитимацию насилия, защиту от насилия (коллективную безопасность);
- ценностную систему.

В дальнейшем, исследуя более конкретные вопросы политики, мы будем применять эту модель для описания различных типов идеологий, политических и партийных платформ и т.д.

Воля к власти

Философия политики, в отличие от политологии или прикладных политических исследований, ставит перед собой следующие вопросы: "Какова природа власти? Что такое власть? Какова онтология власти? Как власть сопряжена с бытием, мудростью, внутренним измерением вещей?"

В таком понимании явление власти становится не прикладным, не техническим. Если проблема взятия власти или борьбы за власть обсуждается в различных политических учениях, то природа власти осмысляется и сознается только в рамках философии политики.

В своей программной книге "Воля к власти" Ницше размышляет о власти как философ политики, понимая ее онтологически, как одно из важнейших измерений, определяющих человеческое существование. Он показывает, что власть и стремление, воля к ней определяют сущность человеческого бытия. По Ницше, воля к власти является общим знаменателем и базовой мотивацией всей человеческой деятельности. Ницше понимает власть как нечто тотальное, врожденное, определяющее

. Согласно Ницше, нет людей, которые не стремились бы к власти, есть люди, которые стремятся к ней плохо, мало или недостаточно эффективно. Соответственно, Ницше воспринимает власть как квинтэссенцию политики.

Ницше -- сторонник возврата к древнегреческим ценностям, где бытие и сознание, естественное и искусственное, природное и культурное, человеческое и божественное еще не были разделены, как это произошло позднее под влиянием христианской догматики, западной рационалистической схоластики и норм "светской морали", определяющей современную европейскую культуру в целом. Категория "власти" для Ницше является "греческой" ("дионисийской") по преимуществу. В ней концентрированно выражается избыток чистых бытийных сил, еще не прошедших сложный процесс канализации по различным системам ограничений и сдержек. Власть для человека так же естественна, как наслаждение, радость или боль. Она выше морали, как выше морали само бытие. Власть совмещает в себе "синтез противоположностей", она не бывает "благой" или "злой", она бывает великой или мелкой, сильной или слабой. В духе своей теории, Ницше фактически отождествляет "власть" с чистым источником бытия.

В отличие от Платона, писавшего в иных исторических условиях, когда "греческое" отношение к миру было естественным состоянием, а не агрессивной ностальгией (как в случае Ницше), Ницше озабочен не "универсальной гармонией" бытия, воплощающейся в идеальном Государстве, но самим фактом наличия этого бытия, значительно иссякшего за две с лишним тысячи лет, отделяющих Европу XIX века от Древней Греции. Поэтому идеальное Государство Ницше сводится не к обширному трактату, но к краткому афоризму. "Государство или органическая имморальность: необязательно в смысле полиции, пенитенциарной системы, сословий, торговли, семьи; обязательно – в смысле воли к власти, к войне, к завоеваниям, к мести".10

В случае Ницше и философов, следующим за ним в таком подходе11, мы имеем крайнюю форму экзальтации властного принципа. Это своего рода " кратополитический максимализм", т.е. политическая философия, признающая верховное начало в самой стихии власти, а не в ее юридическом оформлении и привязке к ограничительным системам легитимации.

Такое отношение к власти, к ее онтологии свойственно тем политическим учениям, которые признают за сферой Политического фундаментальное значение. Там, где политика рассматривается как нечто тотальное, проблема власти приобретает центральный содержательный характер. "Кратополитический максимализм" составляет неотъемлемую часть онтологического подхода к проблеме Политического.

Власть: прямая и косвенная

Отношение к власти как к явлению тотальному и органичному заставляет рассмотреть его разнообразные проявления, которые не могут быть сведены лишь к прямому и юридически обоснованному отправлению властных функций. Наряду с "прямой властью" существует "власть косвенная". Карл Шмитт называет эти категории, соответственно, латинскими терминами – " potestas directa" и "potestas indirecta".

Наличие понятийной пары "власть прямая" и "власть косвенная" вытекает напрямую из того, что властные отношения сопряжены с самой стихией жизненной динамики, которая не может быть фиксирована раз и навсегда. Формально утвержденная и общепризнанная структура власти (potestas directa) всегда – даже в самых тиранических режимах – имеет ряд юридических, силовых, этических, экономических или иных ограничений, и нуждается в расширении своего могущества с помощью арсенала дополнительных средств. Вся совокупность таких средств и методов господства составляет "косвенную власть" со специфическим инструментарием. Эта власть сплошь и рядом становится инструментом сил в обществе, потенциально способных осуществлять властные функции, готовых к этому, но для которых выход к легитимной власти по тем или иным причинам затруднен, либо вообще закрыт. "Косвенная власть", таким образом, может формироваться из политических элементов, чье открытое участие в политическом процессе по каким-то причинам затруднено. Данные элементы могут сотрудничать с "прямой властью" в секторе "власти косвенной", могут противодействовать ей, а могут "вести свою линию". В определенных случаях сектор реализации "косвенной власти" может быть занят теми группами, которые ставят своей целью свергнуть "прямую власть", тогда этот инструмент приобретает "революционное" значение и выступает как ядро альтернативного политического проекта.

Кратополитический минимализм

На противоположном полюсе от "кратополитического максимализма", тяготеющего к абсолютизации властного начала, располагаются теории "кратополитического минимализма", рассматривающие власть не как изначальную стихию социального бытия человечества, но как рудиментарное проявление человека, требующее укрощения, детального правового оформления, ограничения и, в конечном счете, равномерного распыления по количеству индивидуумов, составляющих социальный коллектив. "Кратополитический минимализм" не просто делает властный принцип относительным и зависимым, ограниченным и обусловленным множеством посторонних факторов, но косвенно умаляет глубинное значение Политического, рассматривая его не как изначальную и безусловную сферу человеческого бытия, а как его производный, частный и второстепенный аспект. Можно сказать, что здесь мы имеем дело со стремлением минимализировать Политическое.

Стремиться ограничить значение власти и "инстинкт к власти" в человеческом обществе и отдельном человеке – все равно, что стремиться ограничить значения политического или философского измерений. Тем не менее, существуют политические учения, считающие, что задача политики как раз и сводится к ограничению, сокращению функций власти, к дезонтологизации власти. Такие учения и политические философии ( из разряда "кратополитического минимализма") отрицают, что власть через политику непосредственно сопряжена с бытием, рассматривают значение власти в истории человеческих обществ как явление временное, обусловленное социальной неразвитостью. Ярким примером такого отношения является "анархизм".

Еще более последовательно (но менее ярко), нежели анархизм, противостоит онтологическому пониманию власти идеология либерализма.

Теория и практика современной демократии основана на рассредоточении власти по целому ряду современных социально-политических институтов.

В отличие от аристократии олигархическая власть может быть непрямой "косвенной" и ненаследственной. Этот термин более технический, нежели юридический.

Верховная власть разделяется на исполнительную (Президент и Правительство), законодательную (Парламент) и судебную (Верховный Суд), каждая из которых многократно ограничена как другими ветвями власти, так и дополнительными социальными институтами. Принцип "разделения властей" в современной демократии сознательно направлен на то, чтобы умалить связь властного начала со спонтанной стихией бытия, как понимает ее философия политики. Это разделение имеет в своей основе отрицательную задачу – релятивизацию власти, превращение власти в "не совсем власть". Отсюда "контрактная теория власти" -- представление о власти как о "договоре" между обществом и нанятыми им функционерами.

Либеральные теории, во многом созвучные демократическим (часто они объединены таким явлением как либерал-демократия), делают акцент на невмешательстве государства (т.е. власти) в хозяйственную деятельность индивидуумов, на освобождении экономики от внеэкономического контроля иных социально-политических инстанций (отсюда постоянное для либералов требование "снижения налогов") и т.д. Наиболее последовательные либеральные теории утверждают необходимость постепенного исчезновения государства как такового. Либерализм делает упор не столько на "народ" (или "общество" в целом) как классические демократы, но на отдельно взятом индивидууме, который рассматривается в отрыве от каких бы то ни было горизонтальных или вертикальных связей. Доведенные до логического предела либеральные учения фактически отрицают политику, подменяя ее экономикой. В некотором смысле, либерализм является самым последовательным "анархизмом", с той лишь разницей, что он предлагает уничтожить государство (и власть) не революционным, но эволюционным образом.

Нигилизм в сфере философии политики

В явлении "кратополитического минимализма" (и, в частности, в политической философии "анархизма") мы сталкиваемся с тенденцией занижения фундаментальности Политического, придания ему второстепенного характера, технологического и инструментального с ним обхождения, непризнания его изначальности и причастности к глубинным истокам бытия. Но поскольку Политическое, как показано выше, есть нечто тотальное, то в этой тотальности, по определению охватывающей собой все, должны содержаться не только положительные возможности самоутверждения, но и парадоксальные зерна самоотрицания, своего рода "микробы нигилизма". Философия политики, чтобы быть полноценной, должна внимательно изучать нигилистические тенденции, подвергающие отрицанию саму эту философию. Более того, развитие этих нигилистических тенденций, их диалектическое взаимодействие с тенденциями позитивными и утвердительными, напряженность, возникающая в таком взаимодействии (часто противодействии) составляет нерв политической истории, распознанной в ее философских основаниях.

Суть философско-политического нигилизма состоит в отказе признавать за Политическим качество тотальности и онтологичности. Его формулами являются следующие:
- политика не есть нечто тотальное;
- политика не есть нечто онтологичное;
- политика не есть нечто философское;
- политика не есть нечто изначальное.

Можно подытожить эту цепочку высказываний так: политика не есть Политическое, Политического (с большой буквы) не существует.

Исследование нигилистического сектора входит в компетенцию полноценной философии политики: исследуя болезнь, мы лучше понимаем, что такое здоровье.

Цель и проект

Вторая форма проявления Политического – цель или проект общества. Тотальная политика выражает себя через цель или проект. В этом телеологическом определении политики проявляется способность человека к проектированию будущего. Здесь воля и сознание сливаются в нечто единое. Через телеологическое измерение политики, через политически сформулированную, объявленную и реализуемую цель человеческое общество и отдельный человек влияют на ту реальность, которая созидается вокруг, определяют ее основные параметры. Без власти или вне власти как осевой линии политики, конечно, никакой цели, никакого проекта реализовать невозможно. Сама власть как некоторое внутреннее измерение политики, как центр, как ее наиболее онтологическое измерение, будет бессмысленной, если не будет ставить перед собой цели и реализовывать определенный проект.

Между целью и властью существует теснейшая взаимосвязь. Если носитель политической власти -- кто бы им ни был: народ, отдельно взятый человек, монарх, вождь или класс -- не способен обратить ход исторического процесса к определенной цели, реализовать тот или иной проект, значит у него, по большому счету, этой власти нет или она не полна.

Власть становится фиктивной в том случае, если не способна выдвинуть, сформулировать и реализовать цель. Цель масштабную, сопоставимую с теми категориями, – бытие, смысл, воля, история, миф об истоках и т.д., -- которыми оперирует тотальная политика.

Построение справедливого общества или усиление государства, смена конфессии или, наоборот, сохранение религиозного уклада, проведение той или иной политики в отношении этносов, бережное сохранение устоев или культурный рывок, завоевание и освоение новых территорий или охрана границ, мобилизация хозяйственных сил для технологического броска или предоставление экономике возможности свободно развиваться по ее внутренним законам – это и есть политические цели. То, что не обладает судьбоносным измерением, не принадлежит к сфере подлинной политики.

Подчеркнем один момент: русское слово "цель", происходящее от греческого "teloz", также этимологически связано с немецким корнем "Heil" -- здоровье. "Цель" подразумевает представление о целостном, это этимологически близкие слова.12

Цель как задача и целое как общее, совершенное, законченное – очень близкие вещи. Цель не может быть обращена к частному, частное не может быть целью. Когда цель целостна, тогда она приобретает измерение тотальности, измерение Политического, она становится политической целью.

Наличие у Политического цели признается не всеми политическими учениями. Там, где в основе отношения к политике лежит онтология, философия, телеология признается и концептуально оформляется, Политический проект – предназначение, цель общественного пути – ясно декларируется, Политический организм – государство, партия, социальные слои, простые граждане – обретают четко обозначенный горизонт, достижение которого составляет для них высший смысл коллективного существования. Цель может быть самой разной в зависимости от конкретики политического устройства, но в любом случае она играет роль смыслообразующей инстанции для всего общественного бытия.

Политические учения, отрицающие цель

Существуют политические теории, отрицающие общественную цель. Это либеральные концепции, отчетливо развитые Фридрихом фон Хайеком и Карлом Поппером.

Согласно этим авторам, наличие у политического общества любого проекта чревато неоправданным насилием, стремлением подчинить отдельных индивидуумов, ориентированных на реализацию частных интересов, абстрактному вектору, из этих интересов (ни вместе, ни по отдельности) не вытекающего. Либералы стремятся доказать, что любой масштабный политический проект автоматически ведет к ограничению или подавлению свобод индивидуумов. Исключением является проект "открытого общества", который, мыслится ими как, своего рода, "антипроект". С позиции философии политики, столь радикальные выводы либеральных мыслителей заставляют отнести их самих к разряду "политических нигилистов", отрицающих онтологическую сущность политики в целом.

Структура неравенства (иерархия)

Следующий аспект проявления Политического -- утверждение иерархий, манипулирование с неравенством, распределение общественных функций. Эмпирическим фактом является то, что индивидуумы не равны. Фридрих Ницше, подчас вынужденный с пафосом напоминать об очевидных вещах, о которых оптимистические гуманитарии и восторженные филантропы XIX века постоянно забывали, сформулировал поразительный по краткости (абсолютно бездоказательный, но при этом абсолютно истинный) тезис: "Братья мои, люди не равны!".

Неравенство людей, о котором говорит Ницше, есть эмпирический факт, а политическим неравенство становится, не просто когда мы констатируем объективное неравенство ("одно не похоже на другое"), а когда та или иная модель неравенства утверждается вопреки или в ущерб другим. Политическое не утверждает неравенства: люди являются неравными не потому, что они вступают в сферу Политического. Политическое само по себе не навязывает им структуру неравенства, оно лишь тем или иным образом оперирует с ней как с данностью, организуя ее в соответствии со своими предпочтениями.

Неравенство может быть оценено в сфере Политического разными способами. Некоторые политические системы признают неравенство, как оно есть и стремятся лишь зафиксировать его политически. Другие предлагают систематизировать и реорганизовать его. Третьи хотят искоренить его, но поскольку неравенство – сущностная характеристика человеческого коллективного бытия, будучи искорененным в одном аспекте, оно непременно возникнет в другом.

Два примера того, о чем идет речь. Как поступали с проблемой неравенства (иерархией) те режимы, которые настаивали на материальном равенстве – социализм, коммунизм, особенно в большевистские времена? Коммунистическая доктрина пыталась радикально отменить неравенство политическими методами. Были проведены колоссальные эксперименты по искоренению того, что коммунисты считали главной причиной неравенства – имущественной дифференциации. Было построено социалистическое общество, в котором почти достигнуто материальное равенство. Разница между богатым и бедным казалась незначительной, в то время как во всех остальных обществах разрыв был несопоставимо большим.

Это была иерархия партийного типа, где аппарат партии получал возможность беспрецедентного контроля над обществом и хозяйством в целом. Отмена имущественной иерархии породила иерархию иного порядка. И это не порок коммунистической системы, просто после ликвидации (по меньшей мере, резкого снижения порога) имущественного неравенства, несмотря на огромные политические усилия, присущее человечеству качество "всплыло" в другой сфере, компенсируя изменение общего баланса.

Другой пример – либерально-демократический западный мир. На Западе существует определенное равенство возможностей -- для зарабатывания денег, приобретения материальных благ, занятия высоких постов в государстве и обществе совершенно не обязательно быть представителем определенной расы, определенного политического движения, привилегированных семейств или сословий. Люди почти уравнены в своих номинальных правах. На Западе огромные усилия в сфере Политического были брошены на то, чтобы ликвидировать социальную форму неравенства, но возникла другая его форма – колоссальное имущественное неравенство, которое в значительной степени опрокидывает социальный смысл равенства стартовых возможностей. Да, страны либеральной демократии настаивают на стартовом равенстве каждого с каждым, но реально существует микроскопическая верхушка очень богатых людей, которые за счет материального достатка получают все привилегии "аристократии" или "олигархии" и становятся на более высокую ступень в обществе по сравнению с остальными. Влияние сверхбогатого меньшинства на область Политического многократно превосходит возможности "экономических неудачников", которыми, естественно, оказывается большинство.

Примеры показывают, что Политическое лишь структурирует существующее неравенство, проистекающее из самой человеческой природы. Люди не просто "не равны", они еще и не равны по-разному. Можно представить альтернативные политические формы, утверждающие необходимость равенства в тех или иных сферах -- и вновь неравенство будет проявляться в других аспектах. Тотального равенства нет точно так же, как нет людей вне политики, политики вне власти, власти без цели, проекта без иерархии ценностей.

В стремлении искоренить неравенство проявляется та же нигилистическая тенденция, которую мы выделили в политических учениях, отрицающих онтологию власти (анархизм, демократия) или наличие у общества цели (либерализм). Особенно ярко она выражена в коммунистических учениях и в иных формах "политического эгалитаризма".

Правовая система

Политическое выражается через правовую систему. Право при тотальном понимании Политического является функцией от политики. Политическое порождает и учреждает право. Система правовых норм и правовых отношений в обществе никогда не возникает непосредственно из правового института. Вначале к власти приходит та или иная группа людей, с тем или иным представлением о Политическом, сформулированным на основании того или иного мифа, с определенной волей к реализации этого мифа в конкретном проекте, и лишь на основании этого впоследствии формируется та или иная правовая система.

Правовая система порождается Политическим. Она может существовать и длиться дольше, нежели тот или иной конкретный политический режим. Она может видоизменяться, но он не обладает автономией от Политического, всегда остается зависимым от него. Рано или поздно наступает момент, когда власть (монарх, класс, народ, партия, группа людей) сталкивается с неправовой ситуацией – той, которая не предопределена правовым кодексом. Власть решает неправовую ситуацию на основании Политического.

Онтология решения: функции чрезвычайных ситуаций для становления правовой системы

Эту тему подробно разобрал немецкий философ и юрист Карл Шмитт.13

Он показал, что в истории любого государства, любой политической системы возникает момент , когда властелин, правитель, президент, либо некий коллективный орган попадают в ситуацию, где правовые институты не могут помочь в принятии судьбоносного решения, так как не предвидят и не описывают ее.

Это так называемая "чрезвычайная ситуация" (нем. "Ernstfall"). В "чрезвычайной ситуации" не просто проверяются личные данные конкретного правителя или состоятельность власти, но обнаруживается внутренняя природа Политического: в таком решении концентрированно и суверенно выражаются фундаментальные принципы политической "онтологии". Властелин основывает решение, принятое в исключительной (неправовой) ситуации на глубинных началах – тех, что составляют ткань традиции, квинтэссенцию его политической воли, осмысление конечной цели всего сообщества. В этом чистом проявлении Политического и берет начало конкретная правовая система, подтверждаемая или ниспровергаемая фактом решения и его непосредственными последствиями. Политическое доказывает суверенность своего бытия именно тогда, когда право либо безмолвствует, либо позволяет принять с равной обоснованностью прямо противоположные шаги. Отречение последнего русского Царя Николая II от престола, штурм Зимнего дворца, смещение Хрущева с поста генерального секретаря ЦК КПСС, роспуск Варшавского блока Горбачевым и СССР Ельциным и многое другое в русско-советской истории XX века представляют собой примеры "политических решений", принятых вне всяких рамок законности, так как они знаменовали собой реализацию суверенности высшей политической инстанции (или политической группы, на это претендующей) вне имеющихся правовых рамок. Более того, правовые нормы и возникали позже как развитие и закрепление "политических решений", оформляя в систему законов и нормативных актов те фундаментальные положения, которые свернуто (в сверхконцентрированном виде) присутствовали в моменте "решения".

Вторичность правовой системы в сравнении с сущностью Политического, выражающаяся в факте "решения", не отменяет значения права как такового. Напротив, право призвано развернуто и подробно зафиксировать основные черты Политического в его историческом проявлении. В праве могут отражаться фундаментальные черты Политического, сопряженные с признанием преемственности цивилизационных, религиозных, социальных, этических и других традиций, оценки прошлого ("миф об истоках"), грядущей цели и т.д., а могут и второстепенные – юридические механизмы и нормативы, имеющие преходящее значение.

Переход на уровень права переводит Политическое из имплицитного состояния в эксплицитное, из потенциального в актуальное, из подразумеваемого в объявленное, декларируемое.

В праве не может содержаться что-то сверх того, что есть в Политическом, но при этом его объем заведомо уже Политического, так как любая действительность всегда заведомо уже области возможного. Поэтому законотворческий процесс чаще всего является открытым – Политическое корректирует законодательную базу, видоизменяет ее в соответствии с живой реакцией на реальные события.

Политический нигилизм "номократии"

Здесь, как и во всех вышеперечисленных выражениях Политического, мы сталкиваемся с "нигилистической тенденцией", о которой неоднократно упоминалось. В данном случае она выступает как "номократия".

"Номократия" предполагает деполитизировать Политическое в правовой области, подчинить праву все иные его формы. Продукт фиксации жизненной стихии Политического в нормативной системе ставится выше самой этой стихии. Таким образом, "исключительная ситуация" (Ernstfall) и связанное с ней "решение" (Entscheidung) переходят в разряд досадного исторического недоразумения, катастрофического разрыва правовой юридической непрерывности. "Номократия" и связанные с ней теории "правового государства", "прав человека" и т.д. характерны для либеральной политической философии.

Коллективная идентификация, "новая вещь" и новое "я"

Следующее проявление Политического выражается в коллективной идентификации. Коллективная идентификация представляет собой основанное на традиции и воле утверждение единства общественного организма с рядом присущих только ему характерных черт.

Латинский термин "Respubliсa" включает слова "publiсa" -- прилагательное "общественный" и "res" -- "вещь". Таким образом, это понятие можно перевести как "общее дело", "общественное дело". "Res" в латинском контексте по смыслу очень напоминает русское слово "вещь": это нечто весомое, не просто "общее дело", а именно "общая вещь". Люди, входя в Политическое, организуют, порождают, создают, утверждают, моделируют некую новую вещь. Эта вещь приобретает особый общественный характер. Участие людей в Политическом порождает новое коллективное существо – "respubliсa". Это нечто вполне конкретное и осязаемое. Когда человек вступает в Политическое, он учится осознавать себя через коллективную идентификацию; он говорит, например: "я – римлянин". Таким образом он определяет свою коллективную принадлежность к совершенно специфической реальности – к "общественной вещи Рима", к "Res Publiсa Romana". "Respubliсa" -- коллективное "я" -- различно в различных версиях конкретизации Политического, но нет такой политической реальности, в которой не было бы подобной коллективной идентификации. В Политическом человек расширяет границы своего индивидуального "я" до рамок "я" общественного. Это новое идентификационное измерение.

Человек получает дополнительное измерение в разных случаях: например, освоение профессии -- это тоже вариант идентификации. В Политическом человек получает самую глубокую и тотальную, обобщающую идентификацию, включающую в себя все остальные уровни. Совокупность индивидуумов, вступив в Политическое, становится соучастниками общей для всех них реальности, которая подчас может заставлять их делать вещи, которые каждый индивидуум поодиночке делать бы не захотел. Это новое "сверх-я", имеющее суверенные права над каждым из тех, кто его составляет. Эта коллективная идентичность в стихии Политического выше, чем совокупность отдельных идентичностей, ее оставляющих. Целое снова здесь больше, чем часть.

Соучастие в политической идентификации, в новом "сверх-я", зависит от интенсивности вовлеченности человека в политическую жизнь. Если человек активно и сознательно проживает Политическое, он приближается к силовой линии, к нерву этого нового "сверх-я". В таком случае он политически полноценен, и способен (в определенной мере, пропорционально своему усилию) влиять на поведение этой гигантской сущности -- Республики.

Чем активней человек участвует в политике, тем ближе он к определяющим центрам этого существа, тем более он отождествляется с этим существом.

Когда французский монарх Людовик XIV говорил о себе: "Государство – это я", он имел в виду следующее: его личное соучастие в Политическом в той монархической, централистской, абсолютистской форме правления, которая преобладала тогда во Франции, было тотальным. Его личность отождествлялась с общественным существом "Res Publica".

Насилие

Осуществление насилия, легитимация насилия и защита от насилия (то есть коллективная безопасность) -- еще одно проявление Политического. Насилие, агрессия, так же, как и неравенство, воля к власти, иерархичность, правовая система, коллективная идентификация, принадлежат к самой природе человеческого, а в Политическом приобретает наиболее масштабное воплощение.

Насилие является одной из сторон человеческого существования, присутствует в разных формах во многих сферах человеческой жизни. Как и в случае неравенства, Политическое не порождает и не учреждает насилие, но оперирует, манипулирует с ним. Когда мы вступаем в сферу Политического, мы осуществляем ревизию стихии насилия – что-то принимаем, что-то выносим за скобки, обуславливаем случаи его применения, устанавливаем меру и формы ответственности за это и т.д.

Одна из важных задач Политического – сохранить членов данного коллектива от внешних угроз, от насилия "со стороны". В этой форме Политическое выступает как гарант обеспечения безопасности от внешних угроз. Оборона коллектива, государства, Республики – неотъемлемая сторона Политического, поскольку в данном случае речь идет о физическом сохранении идентичности всего народа. Защита от внешней агрессии составляет важнейшую функцию любого политического образования.

Проблема насилия не сводится к защите от внешних угроз. Не бывает чисто "оборонных" государств. Нет таких народов, которые на протяжении своей истории только защищались бы от агрессивных соседей. Агрессия проистекает не только со стороны "внешних врагов", она имеет и внутренние корни. В определенных случаях задачи обороны решаются только в ходе нападения. Организация, структурирование и ориентация насилия в сторону того или иного внешнего объекта является функцией Политического. Здесь необходимо не только отражать и предотвращать угрозы, но и при необходимости порождать их. Это составляет военное измерение Политического.

Обращаясь внутрь общества, Политическое также структурирует насилие. С одной стороны, оно устанавливает рамки приемлемого насилия, а к тому, что выходит за них, само применяет насилие. Это составляет суть репрессивной системы.

В разных системах Политического существуют разные модели того, как следует законно применять насилие к своим членам, более или менее подробно описано, какое действие влечет за собой тот или иной проступок. Каждая политическая система имеет свою модель легитимации насилия. Она существенно варьируется – от максимального масштаба репрессивных мер против граждан при тиранических и тоталитарных режимах до минимального прямого насилия вплоть до отмены смертной казни. Либеральные политические системы стараются прибегать не к прямому насилию, но к косвенному воздействию с помощью экономических рычагов, что порождает особую форму – "экономическое насилие".

Нигилистические тенденции в вопросе "насилия" проявляются в пацифизме – утопической концепции, согласно которой насилие не принадлежит к человеческой сущности и требует искоренения.

Ценности

Политическое утверждает, сохраняет, изменяет ценностные системы общества.

Политическое не создает ценностные системы или, более точно, не всегда их создает. Иногда (и чаще всего) ценностные системы приходят в политическую сферу из других областей. Но никогда ценностная система – религия, культура, быт, обычаи, искусство, интеллектуальная деятельность, верования, мифы, ритуалы, обряды, модели поведения и т.д. – не становится доминирующей в обществе, минуя Политическое. Ценностная система должна быть либо принята, либо отвергнута, либо изменена в инстанции Политического.

Не существует ценностных систем вне тотальной политики. Христианство, например, родилось не из политических соображений – оно возникло как Откровение фактом Пришествия в мир Сына Божьего.

Долгое время христианство существовало на обочине политики, и лишь при императоре Константине из маргинальной религии довольно узкого социального спектра приобрело политическое измерение, став господствующей ценностной системой. В тот момент оно и соприкоснулось с политикой. Можно было бы предположить, что христианство совершенно свободно от политики, но на самом деле это далеко не так.

Философия политики как интеллектуальное усилие

Чтобы приблизиться к пониманию, что такое философия политики, необходимо отвлечься от того, чем является политика сегодня. Другими словами, для постижения философии политики надо постараться выскользнуть из-под норм и систем внушений, которые довлеют над нами благодаря воздействию привычных для нас конкретных форм Политического. В данном случае мы должны ускользнуть от политики не "вниз", в условно "неполитическое", но "вверх", в "сверх-политическое", во внутреннее пространство Политического, где возможности конкретизации пребывают в одновременном состоянии и могут вылиться вовне по разным руслам.

Изучая Философию Политики, мы должны расширять содержание того, чем может быть политика. То, чем она была, и то, чем она является сегодня – несмотря на все обилие вариантов и смысловых систем – лишь намекает на то, чем она может являться, что скрывается в недрах Политического.

Примечания

1"Что такое философия?", "Алетейя" (СПб), 1998. Совместная книга двух выдающихся французских мыслителей – философа Жиля Делеза и психоаналитика Феликса Гваттари.>>
2Хайдеггер М. "Что значит мыслить?", "Разговоры на проселочной дороге", М., 1991.>>
3Аристотель. "Политика" (1/9), М., 1911.>>
4Аристотель. "Политика" (I/11-12), указ. соч.>>
5Употребление термина "Политическое" (вместо "политика"), по-немецки "das Politische", характерно для немецкого философа Карла Шмитта. См. Carl Schmitt "Das Begriff des Politisches", Berlin, 1934.>>
6Древние матриархальные цивилизации изучены в книге Бахофена "Материнское Право". Bachofen, Johann Jakob "Das Mutterrecht", B.1861.>>
7Немецкий философ, социолог и юрист Карл Шмитт для обозначения данного онтологического отношения ввел термин "политическая теология", чтобы подчеркнуть то фундаментальное, почти религиозное значение, которое имеет для человечества область Политического. К.Шмитт "Политическая теология", М., 1999.>>
8Платон. "Государство", соч. в 3 т., М., 1971, т.3.>>
9О значении Платона можно судить по словам английского математика, логика и философа А.Н.Уайтхеда: "Самая надежная характеристика европейской философии состоит в том, что она представляет собою ряд примечаний к Платону" (A.N.Whitehead "Process and reality", N.Y., 1960).>>
10Цит. По Niezsche "Wille zur Macht", 3 Buch, III, 717 Niezsches Werke, Stuttgart 1921.>>
11В Германии – это философы течения "Консервативной Революции". Во Франции – структуралисты, "новые левые" и "постструктуралисты". В России – "евразийцы". В Италии – "традиционалисты" и т.д.>>
12В старославянском языке слово "целовать" означало "приветствовать" в широком смысле. Это пожелание быть "целым" (в смысле "здоровым", "полноценным").>>

Глава 2. Понятие "политической антропологии". Минимальный гуманизм / максимальный гуманизм

Что такое человек?

То, что люди участвуют в политике, являются в ней главными действующими субъектами – столь очевидно, что само такое высказывание кажется банальным. Однако, произнося слово "люди", "человек", мы обращаемся к реальности, отнюдь не такой ясной и прозрачной, как многие привыкли считать. Удивительно, но в разные времена и в разных культурах, в разных обществах и на разных языках под "человеком" понимались весьма различные вещи. А коль скоро проблема усложнилась, то и влияние "человеческого фактора" на политику становится менее прозрачным.

В зависимости от понимания человека меняется характер Политического. Человек столь многообразен, что может рассматриваться под самыми разными углами зрения.

Рассмотрение человеческого фактора применительно к политике называется "политической антропологией".

Прежде чем говорить об антропологии в широком смысле, "философской антропологии" или "политической антропологии", следует представить спектр наиболее общих определений "человека" в различных типах обществ.

Сакральная антропология

В традиционном обществе под "человеком" понимается некоторое потенциально ангелическое или божественное существо, обладающее качествами, сопоставимыми с теми, которыми наделяются боги в традиционной мифологии; "человек" воспринимался как "земной бог", родственник богам и духам.

Показательно, что к богам возводили свои генеалогии многие греческие цари и знатные граждане. Так, философ Платон всерьез считал себя внуком Посейдона, греческого божества моря.

Человек в таком понимании может быть назван "световым человеком". В греческом языке слово "fwz", "мужчина" и "fwz", "свет", пишутся сходно, различается лишь характер ударения. На этом основании в свое время у философов-гностиковразвилось представление о том, что человек есть "световое существо", дух, ангел во плоти, "двуногое земное божество". Это одно из определений человека.

В -индуизме утверждается возможность постепенного перехода различных существ друг в друга по мере цикла перерождений.

Так, растение в одной жизни может стать животным в другой, человек может трансформироваться в бога или демона и т.д. При этом человеческое воплощение считается очень высоким с точки зрения вселенской иерархии, вплотную примыкающим к уровню божеств. Согласно индуизму, сосредоточившись на духовном созерцании, человек может достичь божественного статуса уже при жизни, так как потенциально он включает в себя божественное начало – атман.

Древние иранцы считали себя потомками светлого божества Ормузда, и воспринимали принадлежность к своему народу как прямую родственную связь с божеством. Это характерно и для многих других дохристианских народов – германцев, славян и т.д. Не везде учение о потенциально божественной природе человека получало развернутое теоретическое воплощение, но практически во всех традиционных обществах (за исключением основанных на монотеистических религиях) это подразумевалось. Можно сказать, что совокупность таких воззрений составляет "сакральную антропологию"1.

Основной принцип "сакральной антропологии" состоит в том, что человек рассматривается как потенциальное божество, как нечто, что может стать божеством (верное и обратное – само божество может выступать антропоморфно, т.е. как потенциальный человек).

Рассудочное животное

Иное представление о человеке сложилось в Новое время: его божественная природа полностью отрицалась. Возникала совершенно новая антропология: человек воспринимался отныне как своего рода симбиоз животного и мыслящей машины. Такой "биомеханический" человек обладает качествами животного на уровне анатомии и инстинктов, но вместе с тем еще и рассудком.

Если "световой человек" сакральной антропологии есть дух, влияющий на материю мира, свободное организующее структуры начало, то современная антропология утверждает вместо этого биоавтомат, конструкцию, функционирующую по механической логике. Это существо объектно, оно реализует вложенные в него генетические и механические программы, не обладая при этом главным качеством субъекта -- качеством свободы. Промежуточный человек

Кроме этих двух полюсов возможна третья – промежуточная --антропологическая схема. "Световой человек" и биомеханизм – это крайние пределы антропологии; ниже нижнего предела находится нечеловеческий (животный) мир, а выше верхнего – область чистого непознаваемого Божества. Согласно третьей модели, человек есть нечто переменное: ни потенциальное божество, ни актуальный биоавтомат, но динамическая стихия, процесс, разворачивающейся между двумя пределами.

Данная антропологическая модель видит человека как процесс, как неопределенность, как задание, как возможность. Эта возможность совершенно иного порядка, нежели возможность "стать богом". В данном случае речь идет о выборе между антропологическими концепциями – традиционной или современной, идеей потенциального "человека-бога" или человека- биомеханизма.

Промежуточное состояние динамически неравновесно. Существо может либо двигаться в сторону обретения божественности (в одних традициях -- это воспоминание о ранее имевшемся божественном качестве, в других -- это его волевое стяжание), либо, отпустив волевой накал, рухнуть в сторону своей биомеханической сущности, утрачивая онтологическое и сакральное достоинство, становясь объектом манипуляционных, механических систем.

Если о человеке верхнего полюса можно сказать, что "человек -- это звучит гордо", а о человеке второго полюса можно сказать, что "человек -- это звучит подло", то о "промежуточном человеке" можно сказать, что "человеку свойственно ошибаться". (Представление о том, что "человеку свойственно ошибаться", подразумевает, что он может в какой-то момент и не ошибиться, сделав правильный выбор...)

Риск быть человеком

Фридрих Ницше писал: "Человек есть нечто, что следует преодолеть". Это означает, что человек есть не цель, но средство; не последняя реальность, но путь к ней, процесс. В другом месте Ницше говорит: "Человек есть стрела тоски, брошенная на тот берег"2. Эта философская метафора очень важна для понимания сущности антропологии.

Выражение "тот берег" указывает на божество, "стрела тоски" -- импульс к реализации божественного начала. Стрела брошена, но долетит ли она до цели или нет -- нельзя сказать заранее наверняка. Поэтому человек как процесс, как неопределенность, как напряжение между двумя крайними уровнями, есть существо, принципиально подлежащее риску.

Риск человека, в отличие от риска, которому подвергаются другие виды, в частности, животные, растения и т.д., здесь совершенно особый: никакому другому природному существу не грозит опасность потерять свое видовое качество, никто не может изменить волевым образом свою принципиальную идентичность. Даже неудачливый волк или кот остаются волком или котом. Но человек – по крайней мере, в антропологической картине, описанной Ницше -- подвержен риску перестать быть человеком.

Человек -- единственное существо, пребывающее в абсолютном риске, и риск составляет сущность человека, поскольку человек в такой антропологической картине не есть нечто постоянное; это – переменная величина.

В другом месте Ницше говорит, что "человек есть путь к сверхчеловеку". В термин "сверхчеловек" он вкладывает тот же смысл, что древние вкладывали в понятие "божество", "герой" и т.д. Речь идет о "сверх я".

В индуистской адвайта-ведантической традиции есть одна притча, которая гласит, что человек уподобляется двум птицам, сидящим на одной ветке.

Одна из птиц клюет яблоко, растущее на ветке, другая не клюет. Одна из птиц бессмертна, другая смертна, одна не подлежит риску, другая подлежит.

Речь идет о двух полюсах антропологии: птица, не клюющая яблоко, олицетворяет собой самодостаточный и неподвижный световой полюс, божество, субъектный абсолют, "атман". Птица, погруженная в стихию недостаточности и возмещающая эту недостаточность "поеданием яблока" -- образ второго полюса, человека как процесса. Согласно индуизму, "птица, клюющая яблоко", может реализовать свое тождество со второй птицей, и тогда она избежит смерти, а может и погибнуть, как только "яблоко будет съедено". На этом строится философия аскетики, возмещающая сознательное ограничение плотской жизни перспективой "обожения души", сменой видового статуса.

Аналогичные сюжеты мы находим и в христианской аскетике. Так, по выражению св. Василия Великого, "Бог стал человеком, чтобы человек стал богом". И в этом случае путь к этому лежит через "отказ от поедания яблока", что символизирует погруженность в обыденную жизнь, наслаждение земными удовольствиями и т.д.

К трем определениям человека – человек как божество, человек как процесс и человек как биоавтомат -- можно подойти с двух различных позиций. Эти позиции можно определить как "минимальный гуманизм" и "максимальный гуманизм".

Максимальный гуманизм

Максимальный гуманизм представляет собой модель, утверждающую, что два крайних полюса антропологической картины – богочеловек и человек-зверомашина -- обладают автономным бытием, являются подлинными реальностями, а промежуточная сфера – человек как процесс -- является обусловленной этими реальными полюсами функцией.

Максимальный гуманизм исходит из допущения, что сначала существуют пределы, потом центр, то есть, что крайние антропологические полюса обладают самодостаточной реальностью. Есть божество и это факт, есть биомеханизм и – это тоже факт. Бытие божества в человеке потенциально. Бытие зверо-механизма – актуально. И потенциальное и актуальное в человеке в равной степени есть, а все что находится между этими полюсами, черпает бытие из них. У человека как такового нет собственной онтологии, эта онтология заимствована либо у "сверхчеловека", либо у "недочеловека".

Максимальный гуманизм исходит из того, что человек как процесс полностью зависит от диалектики влияний "светового начала" сверху и зверо-машины снизу, а, следовательно, является сложным уравнением, в котором динамично, напряженно, рискованно участвуют две основные реальности.

Ф. М. Достоевский в романе "Братья Карамазовы" устами Мити Карамазова говорит так: "Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы -- сердца людей". Это емкое определение максимального гуманизма в христианском выражении. Человек предстает как поле борьбы двух начал.

В антропологической модели максимального гуманизма человек представляется полем драматического контакта двух внечеловеческих сил -- божественной и звериномеханической -- и рассматривается как производное от этих двух элементов.

Русский философ Аскольдов в статье "Религиозный смысл русской революции" (сборник "Из глубины" применяет к русскому человеку следующую модель. -- Аскольдов пишет: "Русская душа, как и всякая, трехсоставна и имеет своеобразное сочетание своих трех основных частей. В составе же всякой души есть начало священное, специфически человеческое и звериное. Быть может, наибольшее своеобразие русской души заключается, на наш взгляд, в том, что среднее специфически человеческое начало является в ней несоразмерно слабее по сравнению с национальной психологией других народов. В русском человеке, как типе, наиболее сильными являются начала святое и звериное. Это своеобразный душевный симбиоз может показаться странным. Однако, на наш взгляд, именно такое сочетание является наиболее естественным. Ангельская природа, поскольку она мыслится прошедшей мимо познания добра и зла и сохранившей в себе первобытную невинность, во многом гораздо ближе и родственнее природе зверя, чем человека."3

Это относится не только к русским, так понимает человека любая максимально гуманистическая модель, для которой человек сам по себе есть выражение неких более общих реальностей, нежели он сам. Человек, таким образом, не является ни мерой вещей, ни центром вещей, ни совершенством, ни какой-то самостоятельной реальностью. Человек есть задание, а не данность. Человек -- это некая рискованная операция, динамическое столкновение двух внечеловеческих реальностей, завуалированных видимостью единства. Человек может стать человеком в высшем смысле лишь через реализацию божественного начала, но может и потерять свою видовую принадлежность, рухнув до уровня биомеханизма. В ницшеанской терминологии, первое – статус сверхчеловека (Uebermensch), а второе -- недочеловека (Untermensch).

Максимальный гуманизм, доведенный до своих логических границ, выходит за рамки собственно антропологии, потому что, рассматривая человеческое как производное от нечеловеческих реальностей, внимание рано или поздно концентрируется именно на них. В таком случае проблема человека решается в конечном счете обращением к теологии или другим формам опыта восприятия священного.

Если человек (как задание) есть божество ("сверхчеловек", ангел и т.д.), то логично сосредоточиться на постижении божества (как цели): тогда человеческая природа полностью раскроется в созерцании сверхчеловеческих горизонтов бытия. Духовная операция по слиянию антропологической проблемы с теологической нашла свое отражение в антропоморфных (человекоподобных) изображениях божества. В христианской религии эта тема стоит в центре всего вероучения. Максимальный гуманизм настаивает при этом, что "человек создан по образу и подобию Божьему", т.е. человек есть вторичный продукт божества, а не наоборот. В этом его существенное отличие от минимального гуманизма.

Минимальный гуманизм

Минимальный гуманизм принимает основную схему трех инстанций, но акценты расставляет прямо противоположным образом.

Человек оказывается "процессом" только в том случае, если мы признаем изначальную реальность двух автономных полюсов нечеловеческой природы. Если мы отказываем этим двум реальностям в онтологической самостоятельности, мы получаем совсем иную картину. Минимальный гуманизм считает, что, по большому счету, есть только одна реальность – человек в его среднем понимании, конкретный индивид, а оба полюса – сверхчеловеческий и недочеловеческий – являются лишь его условными проекциями, его представлениями, его абстрактными пределами. Человек здесь перестает быть процессом и становится константой, утрачивает видовой динамизм, переходит к статике. Эта константа, постоянно вращаясь вокруг своей неизменной сути, способна выдвинуть две гипотезы относительно того, что может находиться за ее верхним и нижним пределом. Но эти гипотезы остаются лишь представлениями, не обладают внутренней имманентной реальностью, лишены автономного существования, по большому счету, это условности, искусственные конструкты.

Минимальный гуманизм видит антропологическую ситуацию обратным образом, нежели максимальный. Минимальные гуманисты утверждают, что есть только человек, причем человек индивидуальный, человек как таковой, человек, строго тождественный самому себе, а не человек как процесс.

Человек как процесс, как функция возникает только тогда, когда он не тождественен самому себе. Формула максимального гуманизма такова: "человек есть человек плюс или минус нечто еще". "А" здесь никогда не равно "А".

Принцип нетождества является основным принципом максимального гуманизма и фундаментом антропологии всех существующих религий и "религиозных" философий, заменяющих "божество" иными формами нечеловеческих ценностей – сакральностью (или ее субститутами).

Минимальный гуманизм, напротив, считает, что человек есть реальность, тождественная самой себе, неспособная к видовым мутациям. Он основан на убежденности в том, что человеческое существо ни при каких обстоятельствах не может перестать быть человеком, не может стать ни недочеловеком, ни сверхчеловеком. Концепции и представления о сверхчеловеке, Боге, онтологии, бытии, реальности и недочеловеческих мирах, с этой точки зрения, являются лишь гипотезами.

В такой модели человек есть неизменная данность.

Образцом минимального гуманизма является фундаментальный труд немецкого философа Иммануила Канта "Критика чистого разума". Смысл этой книги в основных чертах сводится к доказательству того, что рассудок человека не способен перейти ту грань, которая отделяет его мира как такового, от "вещей-в-себе", от "реальности-в-себе". Эта "реальность-в-себе", находящаяся за пределами компетенции человеческого рассудка, обнаруживается как нечто непознаваемое и полностью ускользающее от опыта; Кант назвал эту реальность – "ноуменом". Человек, таким образом, обречен на то, чтобы иметь дело только со своими представлениями и структурами рассудка.

Эсхатологические культы

Максимальный гуманизм имеет множество версий. Как правило, полноценная реализация божественного достоинства человека, т.е. полное исчерпание возможностей отождествления с верхним полюсом, в религиозных учениях помещается либо в незапамятные времена, в "золотой век", in illo tempora, либо в эпоху "конца времен", в сферу эсхатологии.

Традиционные мифы самых разных народов утверждают, что в определенные моменты истории потенциальная божественность человека была обычным и всеобщим явлением. Будучи нормативной основой максимального гуманизма как антропологической концепции, такое отношение на практике подчас дает гротескные формы. В частности – эсхатологические культы.

Божественность человечества является фактом в двух точках истории – в райские благословенные времена "золотого века" и в эпоху последних времен, когда эти райские времена возвратятся. С этим связан целый спектр антропологических доктрин, основывающихся на ожидании "конца времен". Здесь на сцену выходит "новый человек", соответствующий уникальным онтологическим пропорциям новой эпохи. Здесь потенциальная божественность становится актуальной. Эсхатологические движения имели много разновидностей, связанных с конкретными религиями и традициями. Но чем "примитивнее" система верований, тем нагляднее в ней проявляется общая структура мифа, которая в других более развитых религиях скрыта за множеством теологических деталей.

Для иллюстрации проявления максимального гуманизма в эсхатологическом контексте приведем пример "карго-культов" народов Новой Гвинеи. "Карго-культы" -- общее название для вспышек религиозных течений некоторых примитивных народов Океании, связанных с темой "изобилия товаров", "грузов" (отсюда название: "карго" -- "груз").

Румынский историк религий Мирча Элиаде в книге "Мефистофель и Андрогин"4 так описывает один случай "карго-культа":
"В 1945 гг. на острове Эспирито Санто (Новые Гибриды) появился странный культ. Его основатель, некий Тцек, распространил по деревням послание, в котором призывал мужчин и женщин отказаться от набедренных повязок, жемчужных ожерелий и других украшений. Кроме того, добавлял он, все предметы, полученные от белых, должны быть уничтожены, вместе с инструментами, используемыми для изготовления циновок и корзин. Он призывал сжечь все дома и построить в каждой деревне по две больших общих спальни: одна из которых предназначалась для мужчин, а другая для женщин. (...)Одновременно с этим Тцек приказал отменить многие традиционные табу: такие, например, как запрет браков в рамках одной тотемической группы, выкуп жены, изоляция молодых матерей после родов и т.д..(...) Но наиболее сенсационным в послании было сообщение о будущем прибытии на остров "американцев". При этом все адепты культа получали бы товары в неограниченных количествах, более того, им было обещано бессмертие и вечная жизнь.(...) Члены секты были убеждены в злокозненности старого порядка и превосходстве нового.(...) В своем послании Тцек провозгласил установление вечного рая на земле. Люди больше не должны были работать, не нуждались в домашних животных и имуществе. Старый порядок был бы упразднен, законы, правила, запреты потеряли бы свой смысл. На смену запретам, обычаям, продиктованным традицией, пришла бы абсолютная свобода, в первую очередь, сексуальная, поскольку именно сексуальная жизнь во всех человеческих обществах является предметом наиболее строгих табу и запретов. Отмена всех законов и обычаев означает возврат к первоначальной красоте и свободе, к состоянию, предшествовавшему положению человека в актуальную эпоху, короче, к райскому состоянию. (...) Что касается "американцев", то, очевидно, это покойные предки, которые вернутся нагруженные товарами. Американцы были последними белыми, входившими в контакт с туземцами островов Океании. В глазах туземцев все белые – это духи покойников, то есть фантомы, ревенанты, прибывающие издалека, с островов, с которых в мифические времена прибыли предки меланезийцев, с тех самых островов, куда каждый туземец отправляется после смерти. (...) Разумеется, речь идет о мифической стране, находящейся за Океаном. Страна предков, находящаяся за Великими Водами, является сказочным островом, своего рода раем, где души умерших ожидают момента своего триумфального возвращения к живым. Однажды они вернутся, но на этот раз на нагруженных товарами кораблях, похожих на суда, принимаемые ежедневно белыми в своих портах."

Кончилось движение карго-культа печально – приездом колониальной полиции и наведением порядка силой.

Эта гротескная модель "примитивной эсхатологии" иллюстрирует основные черты максимального гуманизма, примененного на практике. В сознании таких религиозных реформаторов как Тцек и его последователи произошел слом условной грани, которая отделяет человека-процесс от человека-бога, и "новый порядок", сопряженный с отменой всех табу, работы, подчинения белым, с возвращением мертвецов, доставкой бесплатных товаров с того берега смерти и т.д., предполагает полный и массовый перевод в действительность глубинных потенций, спящих в центре человеческой природы и природы реальности. Люди с островов Эспириту Санту стали в своем эсхатологическом восторге "богами" и начали жить так, как живут по их представлению абсолютно свободные духовные существа.

Не менее впечатляюще проявлялись сходные мотивы в период восстания эсхатологической секты "адамитов" в Чехии, которые объявили, что райское эсхатологическое состояние во главе с Христом уже вернулось. Адамиты также объединяли жен, имущество. Их назвали "адамитами", потому что они предпочитали ходить нагими, "как Адам в раю". Католические инквизиторы, правда, поступили с адамитами в сущности так же, как и американская полиция с несчастными эсхатологическими карго-культистами Новой Гвинеи, только с несравнимо большей жестокостью. Большинство их сожгли на кострах или замучили до смерти. По мнению официальной западной Церкви эсхатологические события, которые чешские сектанты поспешили поместить в настоящее, следует относить к неопределенному далекому будущему.

В эсхатологических культах мы неизменно видим стремление провозгласить, что человек -- это не только Бог в потенции, Бог в перспективе, но Бог в актуальности, здесь и сейчас. Это направление получило название "мессианизма" или "хилиазма".

Прямая, действительная и абсолютная божественность человека провозглашалась в средневековых "Братствах свободного духа".

Русский коммунизм, особенно первых лет, впечатляюще описанный в "Чевенгуре" Андрея Платонова, имеет прямое отношение к всплеску эсхатологического чувства: частью русских большевиков революция и последующие за ней события осознавались как наступление "царства Божьего на Земле", полнокровное раскрытие сверхчеловеческого начала в "новых людях" большевизма5.

Материализм

Помимо с спиритуалистической версии максимального гуманизма есть версии максимального гуманизма, которые рассматривают как единственную подлинную реальность человека его низший, биомеханический полюс. Принято называть эти теории материализмом. Философия материализма складывалась в истории человеческой мысли постепенно, выдвигая как доказательства своей правоты факты и закономерности, подтверждавшие наличие в человеке животных и механических элементов.

Механицизм, которым после Декарта и Ньютона, увлеклось большинство философов Нового времени, развивал представление о Вселенной, животных и даже о самом человеке как о хитроумных механизмах (так называемая "метафора часов"). Философ Декарт считал животных аппаратами, а сенсуалист Ламетри довел этот подход до логического конца в своем знаменитом труде "Человек-машина", где он отождествил человеческий организм с техническим устройством. В этом направлении двигалась мысль и основателей физиологической школы (Бальви, Сантори, Борели и т.д.), предложивших рассматривать органы человеческого тела как механические приборы: печень – печь, легкие – меха, суставы -- рычаги, мышцы струны, сердце – насос и т.д., сформировав новое чисто аппаратное представление об анатомии человека. Физиологический подход лежит в основе всей современной медицины, развившейся из "ятромеханики", обращающейся с телом человека как с набором механических деталей.

Сторонником этой версии материализма был вождь пролетарской революции В.И.Ленин, согласно которому, сознание человека есть отражение объективно существующей вне его реальности, то есть механическая рефлексия окружающей среды. Советская наука признавала этот подход за безусловную догму.

Так как механический полюс в человеке здесь признается за единственно реальный, а вся остальная надстройка – психическая и ментальная – считается производной (советские биологи, физиологи и медики, в частности, Павлов, немало сил приложили для того, чтобы обосновать теорию "врожденных рефлексов", выражающих механический код, управляющий поведением живых существ), то человек перестает быть только человеком и становится процессом самосовершенствования материальной субстанции.

Благодаря наличию материалистического общего знаменателя люди становятся функциями от предшествующей им и всеобъемлющей материальности. Механический материализм часто является составной частью коммунистических и эгалитаристских теорий – обращение к общему материальному началу нивелирует индивидуальные различия. Такое отношение симметрично тому, как в спиритуалистической версии максимального гуманизма человеческая душа растворяется в лучах сверхчеловеческого Божества.

Дарвинизм

Параллельно механицизму развивалось и иное антропологическое направление, подходившее к этой же теме несколько с иной стороны. Речь идет о разработке теории происхождения человека от животных и (на последней стадии) обезьяны. Переломным моментом в этом направлении стали труды Чарльза Дарвина, который придал теории стройность, снабдил ее научным аппаратом. По Дарвину, спонтанное движение неживой материи привело в результате множества статистических комбинаций к возникновению живой клетки, а от нее в результате хаотических процессов стали появляться первые примитивные живые организмы, далее пошли более сложные, и, наконец, через "эволюцию видов", множество этапов адаптации к природной среде и борьбы за выживание появился человек.

Человек в таком понимании есть эволюционировавшее животное, а следовательно, ключи к его пониманию следует искать в изучении животного мира. Еще более подробно эти идеи развил Конрад Лоренц, доказывающий, что человек (даже современный, культурный человек) -- это высоко цивилизованный зверь, а его действия есть не что иное, как проявление звериного начала в утонченных формах.

Эти антропологические версии не могут быть рассмотрены как полноценные формы максимального гуманизма, поскольку они выделяют в качестве главенствующего только низший – животно-машинный аспект --человека. Тем не менее, они показательны, так как в отличие от минимального гуманизма здесь реальность человека полагается не в самом человеческом бытии, а за его пределами, что функционально сближает крайних материалистов с крайними спиритуалистами.

Субъективный идеализм и субъективный материализм

Минимальный гуманизм тесно связан с тем, что в философии принято называть "субъективным идеализмом". Здесь все исходит из предпосылки, что индивидуум всегда остается самим собой, строго тождественным самому себе. Такой статический индивидуум не может вступать в прямой контакт с тем, что лежит вне его границ, он имеет об этом только представления, гипотезы, рассудочные конструкции. Он может стремиться к возвышению, к идеалу, но пределы такого стремления строго ограничены, человек ни при каких обстоятельствах не может преодолеть фатальной черты, за которой (здесь чисто гипотетически) находится "нечеловеческое".

Наряду с "субъективным идеализмом" легко можно представить себе и "субъективный материализм". Это термин достаточно емкий, поскольку, оставаясь в рамках минимального гуманизма, вполне можно представить себе человека, который отнюдь не стремится к достижению высокого идеала, живет по инерции, удовлетворяясь материальными предметами и вегетативными ощущениями, сближаясь с ритмом и структурой существования "зверо-машины". Но и в этом случае минимальный гуманизм признает такого человека именно человеком, т.е. чем-то фундаментально отличным от зверомашины. Механистичность и животность материально ориентированного человека рассматривается здесь не как проявление "раскрепощенной естественности", но как следствие "морального выбора", т.е. представления и воли, предопределяющих действие (каким бы оно ни было).

В рамках минимального гуманизма принципиально не могут использоваться термины "сверхчеловек" и "недочеловек". Минимальный гуманизм утверждает, что "сверхчеловеков" и "недочеловеков" нет и не может быть, что есть "очень плохие" (или "очень хорошие"), но люди, находящиеся в антропологической нише; видового же регресса или прогресса, перехода через определенную черту антропологической предопределенности быть не может.

О сверхчеловеческом начале в политике

Теперь рассмотрим, как антропология (и ее разновидности в форме минимального и максимального гуманизма) относятся к Политическому. Традиционное общество, религиозные мыслители, независимо от эпохи, исходили из концепции максимального гуманизма. Антропологическая концепция максимального гуманизма свойственна подавляющему большинству исторических культур и традиций. Это следует учитывать при анализе соответствующих политических систем.

У Аристотеля "сверхчеловек" помещается над политикой, а деградировавший "недочеловек" – под ней. Однако возвышение над политикой сверхчеловека помещает его не вне Политического, но в самый его центр, так как сверхчеловеческое измерение означает, по Аристотелю, сближение с "недвижимым двигателем", высшей инстанцией, которая управляет всем ходом вещей – природных, общественных, нравственных и государственных. Над политикой возвышаются только лучшие и высшие натуры, которые и должны править, т.е. быть источником и полюсом политики, ее субъектами.

Еще более ясно эта тема развита у Платона, который полагал, что править в обществе должны именно философы, т.е. те, кто максимально приблизился к божественной стихии Софии-Премудрости, Мировой Душе.

В них Политическое находит свое высшее выражение, плавно переходя в сферы божественного, в миры идей. Сама структура политической организации общества при таком подходе представляется антропоморфной. Политическое общество есть большой человек. Его дух, непрерывно и плавно переходящий в божественные миры – воплощен в касте мудрецов, философов, жрецов. Мышцы, сила, суставы – в касте воинов, стражей. Более приземленные органы и функции – в сословии торговцев и ремесленников. Низшие аспекты человеческой телесности – в рабах и внекастовых существах, плавно переходящих в звериный и растительный миры, через череду фантастических получеловеческих-полузвериных или полурастительных существ (кентавры, нимфы, фавны, гамадриады, циклопы, гарпии, наяды и т.д.), которыми были обильно населены просторы Древней Эллады.

Аристотель считал, что рабы не являются политическими существами, причем, лишая рабов их политического качества, он одновременно лишал их и качества человеческого. Неполитическое и нечеловеческое, по мысли Аристотеля, совпадают.

Рассмотрим в качестве примера греческий социально-политический термин "идиот". По-гречески "idiotez" означал "пришелец в город, не принадлежащий к данной политической системе", то есть человек-негражданин, не относящийся к полису, не входящий в структуру Политического. Такой человек, определяемый как "идиот", мог чувствовать себя прекрасно, жить в роскоши и неге, но при этом он был лишен главного -- он не был сопричастен Политическому, и, в конечном итоге, "idiotes" политически был подобен рабу.

В антропологии максимального гуманизма, при господстве мужского права, женщины также принадлежали к категориям политически неполноценных вместе с детьми, рабами, "идиотами" и еще целым рядом социальных типов. Все они были вовлечены в политику косвенным образом. "Идиоты" в меньшей степени, женщины и дети в большей, поскольку они рассматривались как "семейное продолжение" мужчины-гражданина. Мандат на полноценное соучастие в Политическом был только у свободного мужчины. Хотя на практике, находясь в семейном кругу, он не мог не слышать мнений и политических комментариев от своей жены, подрастающих детей и т.д., и соответственно, не мог на них не реагировать, что, в свою очередь, сказывалось на принимаемых решениях. Таким образом, женщина тоже участвовала в политике, хотя и опосредованно, и мы знаем множество примеров из истории, сколь значительным могло быть это влияние.

Политическая дискриминация женщин, однако, не является характерной чертой максимального гуманизма -- максимальный гуманизм теоретически возможен и в условиях преобладания женского начала, материнского права. Сегодня нам трудно представить себе, какова была реальная роль мужчины при матриархате. Считается, что она была более полноценной и сбалансированной, нежели роль женщины при патриархате, и мужчины не ущемлялись в своих политических правах. Некоторые легенды об амазонках повествуют, что мужчины в таких обществах вообще подвергались гендерному геноциду, но, возможно, это были крайние случаи отдельных наиболее радикальных матриархальных структур.

Приложение антропологии максимального гуманизма к Политическому объясняет, почему в традиционном обществе сплошь и рядом считается, что первые политические институты создали мифологические боги и герои, а религиозные традиции придают социальным кодексам чудесное божественное происхождение (например, дар Моисею Скрижалей Завета на горе Синай, снисхождение небесного "Корана" на пророка Мухаммеда и т.д.).

Древний полис вступает в Политическое

Представим себе конкретное политическое общество с максимально-гуманистической антропологией, например, древнегреческий "полис" (дословно, "город"), от которого и пошло слово "политика". Этот город населен людьми, воспринимающими самих себя и других людей как открытый процесс обмена энергиями между миром богов и миром низших недочеловеческих существ.

Вступая в Политическое, этот полис -- например, Афины -- воссоздает истории о своем мифологическом происхождении, об основавших его богах, о деяниях героических предков, его защищавших, о посетивших его героях, о девственной богине-воительнице, богине высшей мудрости Афине-Палладе. ... Каждое место в городе, каждый храм, каждый дом, каждая площадь – освящены мифом и символом. Этот город сам по себе является открытым процессом, в нем из людей, обрядов, преданий и таинств лепится некий единый сакральный живой трепещущий космос сгущенной жизни, и концентрируя эту жизнь воспоминанием об истоках, он готов столкнуться с новыми вызовами, идущими извне и изнутри. Теперь у его политики есть основание, есть фундамент.

Если городу угрожает неприятель, на основании этого фундамента принимается решение о необходимости войны. Это всеобщее и ничье одновременно решение, оно принимается и рассудочно, и эмоционально (на основании патриотических чувств), и с вмешательством божественных сил – большое внимание уделяется предсказаниям оракулов и жрецов. В этом решении, например, о войне, соучаствует все – человеческое и нечеловеческое, рассудочное и иррациональное, прошлое, настоящее и будущее. Это политика всего города, решение принимают Афины. Афина же, воительница, и будет соучаствовать в битве с неприятелем. Истоки этого решения, этой воли теряются в стихии открытого процесса. Напрасно мы станем искать окончательной инстанции, за него ответственной, – ответственность равномерно распределена по множеству планов, и вместе с тем, это изъявление позиции целого.

Попадая в другой полис, житель Афин окунается в иную политику. Там правят иные боги и чтутся иные герои, там другие культы и иные мистерии, разнятся обычаи, отлична структура правления и организации. Это иное Политическое, но столь же открытое, столь же многомерное и живое. Но в центре его – если мы, к примеру, возьмем Спарту – стоят враги Афин – Аполлон и Диана. Значит другие нравы, другие привычки. Конфликты городов суть конфликты богов, земное незаметно переходит в небесное, интриги земных царей, аристократов и тиранов незаметно переплетаются с хитроумной любвеобильностью Зевса и ревностью его супруги Геры. В Политическом люди и боги соседствуют, грань между ними прозрачна и туманна, она легко преодолевается в обе стороны.

Минимальный гуманизм отменяет онтологию Политического

Для минимального гуманизма Политическое не есть самостоятельная реальность, сопричастность к которой сама по себе есть важное и высшее благо, это сфера договора, контракта между индивидуумами.

Таким образом, переходя от максимального к минимальному гуманизму, мы не просто переходим к частным версиям возможных мировоззренческих и политических учений, на нем основанных, мы отходим от онтологического понимания самой политики. Политика и Политическое, с точки зрения минимального гуманизма, есть нечто абсолютно иное, нежели политика в ее тотальном (философском) понимании.

Минимальный гуманизм появился сравнительно поздно в истории и вначале развивался на относительно небольшом географическом пространстве. Речь идет о Европе Нового времени. Да и там он соседствовал и соперничал с иными моделями, тем или иным образом сохраняющими связь с максимальным гуманизмом.

С точки зрения минимального гуманизма, философии политики, в том понимании, о котором речь шла выше, просто не может быть. Политика мыслится как договор индивидуальных существ между собой, не обладающий самостоятельной реальностью и значением. В данном случае минимальный гуманизм в своем предельном воплощении, предельной формулировке ведет к отмене Политического.

По большому счету, минимальный гуманизм есть такая форма политической антропологии, которая нацелена на полное отрицание Политического во всех его сущностных качествах. Есть учения, которые отрицают самостоятельную реальность власти; есть учения, которые отрицают нужду государства в ценностных системах; есть учения, которые отрицают, что коллективная идентификация является важнейшей составляющей политики. Веер отрицаний конкретной политической онтологии есть многообразное выражение минимального гуманизма.

Минимальный гуманизм основан на отрицании автономного бытия того, что внеиндивидуально и внерассудочно, а Политическое именно таково. Минимальный гуманизм исходит из того, что политического целого нет. Есть только части, и только они реальны и автономны. Части здесь заведомо больше целого.

Общество, с которым имеет дело антропология минимального гуманизма, стремится освободиться от политики, ускользнуть от Политического. В отличие от древнегреческого полиса и его обитателей, оно отказывает богам в бытии (вместо этого может быть или не быть вера в Бога); оно отказывает в бытии миру (вместо этого – "картина мира", "представление о мире"). Начав с геноцида фантастических существ, населявших некогда гроты, леса, поля, реки, побережья и озера, критический разум обескровил и самого человека, заперев его в узкой темнице "категорического императива", где гипотезы и представления, анализ и описание заменили живую ткань открытого бытия. Закрыв человека сверху и снизу, загерметизировав общество, раздробив его на атомарные частицы, пятно минимального гуманизма стало распространяться вширь и вглубь, стараясь вовлечь в себя остальные сектора общества, где еще сохранялось живое присутствие Политического.

Минимальный гуманизм и 7 проявлений Политического

Минимальный гуманизм стремится:
- ограничить (минимализировать) политическую власть, как нечто внешнее по отношению к индивидууму, как источник "неоправданного насилия" и "подавления свобод". Онтология власти здесь отрицается, наличие в обществе властных институтов рассматривается как "пережиток" старых систем и подлежит постепенному ослаблению и растворению; вместо традиционной власти предполагается сделать акцент на "четвертой власти", на сфере зрелищ и непрерывных спектаклей;
- отменить понятие политической цели или политического проекта (общество не должно никуда направляться, каждый член общества волен двигаться по своей траектории, стохастически ограниченной лишь фактом столкновения с иными траекториями и логикой конкуренции);
- отменить политическое неравенство (равенство присуще самой природе минимального гуманизма, так как в его антропологической установке пространство сравнения ограничено узкой сферой индивидуума, над и под которым никакой автономной реальности не предполагается);
- подчинить политическую систему системе правовой (перейдя от онтологического естественного понимания Политического к искусственному, контрактному, договорному его пониманию);
- отменить коллективную идентификацию, предоставив индивидууму определять себя в пределах своей же индивидуальности (в этом состоит смысл минимального гуманизма: идентификация есть произвол индивидуума и не может выходить за его рамки, каждый может определять сам себя, и никакой общей шкалы оценок нет, поэтому индивидуум в либеральных теориях рассматривается только сам по себе – в отрыве от этнических, конфессиональных, социальных и иных характеристик);
- отменить насилие или обратить его в противоположную от индивидуумов сторону (например, в сторону Политического как тотального, традиции, окружающей среды или иных видов, допуская при этом насилие в единственной области – в экономической, которая считается "сферой столкновения представлений", а значит агрессия здесь опосредована и "условна");
- отменить ценностную систему как самодовлеющий общественный кодекс (сделав ценность функцией временных, по возможности более краткосрочных договоров между отдельными индивидуумами, тем самым заменив ценности ценами, подверженными конъюнктуре рынка).

Минимальный гуманизм настаивает на замене политического общества гражданским обществом, политического государства -- правовым, тяготея к общей "аполитее", стремлению ускользнуть от Политического вообще.

Учение о гражданском обществе -- это учение о том обществе, которое через политику освобождается от политики, предполагает избавление от политики политическими методами.

Сноски.

1Подробнее см. А.Дугин "Философия традиционализма", М., 2002 г., главы "Недоступный антропос" (учение о человеке в Традиции), "Антропология в современном мире", "Пол и субъект".>>

2Ф.Ницше "Так говорил Заратустра", М., 2001.>>

3"Из глубины. Сборник статей о русской революции", Париж, 1967 г. с. 44-45 "Религиозный смысл русской революции", 29 апреля 1918 г.>>

4M.Eliade "Mephistopheles et l'Androgyne", P., 1976 Цит. По неизданному пеерволду Н.В.Мелентьевой-А.Г.Дугина .>>

5Об эсхатологической трактовке творчества А.Платонова и явления раннего большевизма в России см. А.Дугин "Магический большевизм Андрея Платонова" в кн. "Русская Вещь", указ. соч.>>

Глава 3. Три парадигмы исторического подхода: регресс – прогресс – перманентизм

Определение истории

История – это качественное время. Не количественное время, в котором протекают физические процессы, но именно качественное, неотрывно связанное с событиями человеческого бытия, со смыслами и целями развития. История – такое время, которое несет в себе события, выстраивающиеся по определенной смысловой схеме. В истории важна не столько каузальная (причинная) связь явлений между собой, сколько семантическая (смысловая). Материальный мир развертывается через длительность. Человеческий мир – через историю.

Единой истории человечества не существует, существуют различные взгляды на историю, различные ее версии. Они могут быть самыми разнообразными, трактовать факты и совокупность фактов самым различным образом. И, в зависимости от этих трактовок, мы будем получать разные представления о том, что есть человеческая история, что в ней происходило, и что происходившее означало. Сам факт внимания к одним фактам и деталям в ущерб другим, свидетельствует об определенной позиции, избирательности, изначальной установке историка. Нет истории без интерпретации, в понимании Исторического интерпретация первична.

Прежде чем исследовать Политическое в его историческом аспекте, следует предварительно выяснить, как различные школы или типы цивилизаций и культур рассматривают саму историю, что под ней понимают, как оценивают ее логику.

История как регресс (традиционалистская модель)

Можно выделить три фундаментальные позиции в отношении понимания смысла и логики истории. Все они имеют множество нюансированных вариантов, промежуточных версий, но, тем не менее, три основные модели являются определяющими.

Первая тенденция представляет собой традиционалистскую модель истории, она свойственна подавляющему большинству типов традиционного общества и характерна для большинства религий и сакральных учений. Этот взгляд на историю основывается на следующем принципе: история человечества представляет собой регресс, нисхождение, умаление бытия, его выветривание, что влечет ухудшение духовного качества жизни, нарастание катаклизмов, отступление от священных норм, впадение в беспорядок и хаос.

Может показаться странным, что мы начинаем разбор моделей Исторического с позиции, представляющейся современному человеку чем-то довольно экстравагантным. Однако при беспристрастном рассмотрении совокупности известных нам обществ, мы обнаружим, что взгляд на историю как на регресс, упадок, деградацию и вырождение является наиболее общим и распространенным как в древних традиционных общества, так и в современных обществах религиозного типа. Не следует забывать, что большое число стран "третьего мира" и даже некоторые развитые страны (такие, как Япония или страны Тихоокеанского региона) до сих пор живут в условиях традиционных обществ, в которых религия (или иные формы сакрального) продолжает играть основополагающую роль. В той степени, в какой религиозная (сакральная) модель влияет на общество, культуру, взгляд на историю как на процесс вырождения человечества, его деградации, его регресса остается устойчивым и неизменным.

Теория "четырех веков"

Разные культуры и религии описывали исторический регресс в различных терминах и мифах.

Древние греки, в частности, Гесиод, верили в теорию "четырех веков". Гесиод описывает их как "золотой век", "серебряный", "медный" ("бронзовый") и "железный". Условия жизни людей в каждом из этих веков ухудшается по сравнению с предыдущим: в "золотом веке" люди счастливы, бессмертны, мудры, полноценны, не отличаются от богов, наделены волшебными способностями, общество полно справедливости, равновесия, благоденствия и изобилия. В "серебряном веке" ситуация несколько ухудшается, появляются первые противоречия и трения, возникает смерть, люди живут долго, но не вечно. В "медном" ("бронзовом") веке преобладают уже не богоподобные мудрецы, но волевые герои, которые более полагаются на волю и силу, на мужество и отвагу, нежели на мудрость и созерцание, справедливость и гармонию, как в прежние века. Герои сражаются с чудовищами, друг с другом, подчас бросают вызов самим богам. К "бронзовому веку" древние греки относили предание об Атлантиде. Наконец, наступает последний четвертый век, называемый "железным веком", когда, согласно Гесиоду, "младенцы рождаются с седыми висками", человечество вырождается, повсюду воцаряются анархия, бунты, деградация, падение нравов и т.д. Заканчивается все катастрофой (потопом или сожжением мира), потом появляется новый мир.

Гесиодовская модель мифа о деградации является довольно общей. Ее аналоги мы находим во многих традиционных цивилизациях.

Юги индуизма

В индусской цивилизации, в учении индуизма, существует учение о четырех югах: "крита-юга" (или "сатья-юга") или "золотой век", "трета-юга" или "серебряный век", "двапара-юга" или "бронзовый" и "кали-юга" или железный. С каждой новой югой условия жизни ухудшаются, традиционные устои рушатся, гармонию и норму сменяет хаос и патология. В конце последней юги, "кали-юги" (согласно индусам, мы живем именно в этот период) должно произойти появление божества – Калкина, "десятого аватары", который закроет старый деградировавший цикл и откроет новый.

Учение о грехопадении в христианстве

Миф о грехопадении характерен не только для древнегреческой или индуистской религиозной философии: нечто аналогичное мы встречаем и в христианстве.

Христианская церковь учит, что некогда первые люди жили в раю, в райском состоянии, потом они были изгнаны из рая из-за совершения греха (грехопадение). Первые люди жили очень долго, что запечатлено в долголетии библейских праотцев. Условия существования людей постепенно ухудшались. Вместе с Каином в мир пришло преступление. Далее началась эпоха войн и смут. Периодически упадок человечества доходил до такой стадии, что приходилось предпринимать чрезвычайные меры – такие как всемирный потоп или разрушение Вавилонской башни. Достижение необратимой черты в ходе деградации было достигнуто две тысячи лет назад. И перед лицом в скором времени ожидаемой последней катастрофы – "в последние дни" (как подчеркивает Церковь) – происходит удивительное событие ("ангелом несведомое таинство", как говорится в православном тропаре) -- Рождение Бога-Слова, Христа, пришедшего спасти человечество своей жертвой.

С точки зрения христианства, вся человеческая история есть деградация, которая начинается с грехопадения и кончается Апокалипсисом.

Изгнание из рая и рассеяние в иудаизме

Сходный взгляд на историю свойственен иудаистической традиции.

Иудаизм имеет сходные с христианством представления о райском состоянии, о логике времени и векторе деградации (это не удивительно, так как христианство наследует в определенной степени иудаистический взгляд на события древности, признавая "Ветхий Завет" священной книгой). Особый акцент иудеи ставят на тематике "рассеяния", в котором и проявляется как раз отрицательный, регрессивный вектор истории. "Рассеяние" (по-гречески "диаспора", на иврите "галут") евреев миру – сегодняшнее рассеяние считается четвертым – есть знак достижения нижней исторической точки, вершиной испытаний, которые Бог посылает народу. Это "рассеяние", "темный век", должно завершиться приходом Машиаха, т.е. "мессии".

Сюжет о регрессе человечества в исламе

Для мусульман также характерно представление о деградации истории.

Ситуация периодически исправляется тем, что Аллах посылает на землю пророков, которые восстанавливают благочестие и традицию. Последним пророком у мусульман считается Мухаммед, после него новых "исправлений" не предполагается. И сам цикл исламской цивилизации, начиная с Хиджры (мусульмане отсчитывают летоисчисление со времени прихода Мухаммеда в Хиджру), тоже подпадает под логику регресса, проходит время "праведных халифов", узурпаторы сменяют друга, усобицы наполняют мусульманский мир. Шииты еще резче подчеркивают ход деградации истории в теории "сокрытого имама".

С их точки зрения, после смерти 11-го (или 6-го – у исмаилитов) имама цепь передачи высшего религиозного знания по линии Алидов прервалась, и сегодня мы живем в эпоху "великого сокрытия" ("гайбат-уль-кабир" – араб.). Так будет продолжаться – с последовательным нагнетанием негативных явлений – вплоть до прихода Махди, 12-го (или 7-го) имама, мусульманского "спасителя", который появится в конце времен.

Сторонники теории регресса (традиционалисты), исходя из своего взгляда на сущность исторического процесса, выбирают в качестве позитивного критерия оценки именно прошлое, взятое за эталон, с которым сопоставляется все последующее.

Через прошлое они понимают настоящее и предсказывают будущее. Прошлое здесь наделено высшим авторитетом, и отсылка к нему несет позитивный содержательный смысл. Прошлое выступает критерием для оценки настоящего, особой ценностной шкалой. Настоящее рассматривается как усеченное, фрагментарное прошлое, в нем не может содержаться чего-то принципиально нового, того, чего не было раньше. Это означает, что в истории человечества знания не накапливаются, а утрачиваются, и стремление к повышению уровня и качества знаний заставляет нас тщательно искать, своего рода, "утраченное знание", "потерянное слово", а не придумывать новые подходы или теории.1

История как прогресс (модель Нового времени)

Вторая модель понимания смысла истории -- хорошо известная прогрессистская модель, рассматривающая историю как прогресс. Взгляд на историю как на прогресс, поступательное развитие -- моральное, техническое, политическое -- хорошо известен. Сегодня нам кажется, что это нечто "само собой разумеющееся", что "человечество развивается и прогрессирует" во всех измерениях, что прогресс является объективной истиной. На самом деле, это не более чем представление, которое, в свою очередь, имеет историю. Это представление сложилось относительно недавно (в XVIII веке) в довольно ограниченном географическом ареале (Западной Европе) и постепенно стало распространяться вширь, преодолевая серьезное сопротивление религиозных институтов самой Европы и традиционных обществ, к Европе географически и культурно примыкающих. Если сравнить период преобладания веры в прогресс и географические границы этой веры со всей известной нам историей и географией человечества, эта величина окажется несопоставимо малой. Но так как современное российское общество относится исторически и географически к зоне, где взгляд на историю как прогресс достаточно укоренился, нам трудно осознать, что это отнюдь не нечто "очевидное" и "объективное", но именно точка зрения (имеющая, равно как и другие точки зрения, право на существование).

Теория прогресса как продукт отрицания традиции

Прогрессистская модель является сегодня преобладающим взглядом на логику исторического процесса. Это преобладание, однако, действительно лишь в той степени, в какой западная цивилизация оказывает влияние на все остальные культурные регионы человечества. Влияние Запада на Россию бесспорно, поэтому для нас эта концепция кажется вполне естественной.

Исторически идея прогресса возникла относительно недавно в рамках философии Просвещения в Западной Европе в XVIII веке. Постепенно она становилась все более популярной, и к XIX-XX вв. западная культура признала ее как непреложную истину.

Важно учитывать, что философия Просвещения, составившая основу мышления Нового времени, являлась прямым отрицанием мышления, свойственного традиционному обществу. Каждый аспект традиции подвергался просветителями критическому переосмыслению, ставился под сомнение и опровергался. При этом философы Просвещения, ниспровергая истины и ценности традиционного общества (ссылаясь на их якобы "мифологичность", "бездоказательность", "произвольность", "фантастичность"), утверждали собственные истины и ценности не менее мифологичным, бездоказательным, произвольным и фантастическим образом. Осмеивая взгляд Традиции на историю как регресс и отвергая систему аргументации, на которой такой взгляд основывался, философы Просвещения выдвигали отнюдь не более строгие или убедительные аргументы в поддержку идеи прогресса. Как представитель одной конфессии логически не способен убедить представителя иной конфессии в своей правоте ( ибо каждый имеет собственную систему достаточных (для него самого) доводов и доказательств), так и в вопросе прогресса все сводилось к энергичности, напористости и убежденности в своей правоте сторонников Просвещения, поведших фронтальное наступление на Традицию и ее основные силовые линии.

Идея прогресса возникла в контексте механицизма, материализма и атеизма Просвещения, которые противостояли традиции, религии и духовности. Точно так же, как атеизм родился как отрицание веры в Бога, идея прогресса появилась как отрицание идеи регресса, являющейся важнейшим элементом религиозного миропонимания.

Можно сказать, что содержание философии Просвещения есть отрицание философии Традиции, переворачивание ее с ног на голову.

От первобытного к современному

Прогрессистская модель, в противоположность традиционалистской, основывается на идее того, что первоначальное человечество пребывало в первобытном, диком состоянии. Древние люди жили в пещерах, занимались собирательством и охотой, одевались в шкуры, пользовались дубинами, каменными топорами, добывали огонь трением и были достаточно примитивны. Мало-помалу эта дикость, природность, животность человечества преодолевалась, первобытные формы жизни уступали место более развитым, и начиная с определенного момента, -- с эпохи Просвещения,-- европейские люди осознали, что существует прогресс человечества, что следует освободиться от инерции традиционного общества, от его представлений и "мифов", оставшихся как наследие "первобытной" эпохи, и двигаться дальше, преодолевая прошлое, "сдерживающее развитие" и "тянущее назад".

Авторство теории прогресса

Концепция прогресса имеет авторство. Но если заглянуть в философский словарь, мы увидим, что прогресс осмысляется как естественное, само собой разумеющееся, безальтернативное и вытекающее из самой природы вещей развитие общества от нуля к единице, от меньшего к большему, от примитивного к сложному, от худшего к лучшему.2

Одним из разработчиков теории прогресса был английский философ Френсис Бэкон – "отец эмпиризма". Он, в частности, провозгласил концепцию приращения знаний. Очевидно, что традиционалистский взгляд на историю признает не приращение, но убывание знания. Вначале человечество ориентировано на мудрость, справедливость, полноту, сущность, истину и красоту, затем этот комплекс распадается на фрагменты, трансформируется, сокращается, и миром начинают управлять мнения, правила, частные науки, искусственные представления, несовершенный индивидуальный опыт, практические и корыстные групповые интересы.

Ф.Бэкон утверждал противоположное: человечество развивается, становится все более мудрым и информированным, технически оснащенным и справедливым. Нравы улучшаются, знания накапливаются и качественно улучшаются и т.д. Этот подход противоположен традиционалистскому: здесь критерием выступает настоящее, с помощью которого выносится оценка прошлому как несовершенному, подготовительному, черновому, эскизному его варианту. То, что есть здесь и сейчас (и то, что, скорее всего, будет) является высшей ценностью и шкалой оценки. Принцип "приращения знаний" опрокидывает основы религии; в религии божественное Откровение дается раз и навсегда и не нуждается в дополнениях. Откровение – это полнота знаний, которые остается только постигать, возвращаясь к нему снова и снова. Прогресс знаний делает Откровение относительным, и в пределе отрицает его. Распространенной сегодня автоматической манерой судить о прошлом с позиций настоящего (чаще всего с изрядной долей пренебрежения и высокомерия) мы в значительной степени обязаны этому английскому естествоиспытателю и его многочисленным последователям.

Френсис Бэкон -- один из первых философов прогресса. Его идеи подхватили и развили: Томас Гоббс, Джон Локк, Жак Тюрго, Дени Дидро, Жан Жак Руссо и многие другие энциклопедисты.

Смена эпох у Огюста Конта

Законченную формулировку концепции прогресса мы находим у Огюста Конта, создателя философии позитивизма и последовательного теоретика прогресса.

Он выделял в истории человечества три стадии: теологическую или богословскую, с верой в мифы; метафизическую, с "юридической" формой правления и верой в логику истории, и позитивистскую, с безоговорочной верой в опыт и "атомарные факты" и отказом от обобщений. Конт рассматривал хронологическую смену стадий как прогресс и выделял три уровня, три разновидности качества сознания или три метода познания, соответствующие этим трем уровням.

Теологической стадии соответствует, по Конту, мифологическое сознание и познание, "слепая вера"; метафизической сфере -- дедуктивное познание, то есть получение выводов из общих принципов. Позитивистская (самая совершенная, по Конту) фаза основана на индуктивном методе, на отказе от любых априорных теорий, на элиминации (уничтожении) метафизики и интуитивных моделей.

В учении о трех стадиях человечества Огюст Конт сформулировал доктрину, почти симметричную учению о четырех веках Гесиода, но с прямо противоположным знаком.

Для традиционалистского взгляда "золотой век" или век богословия, век мифов, является наиболее полноценным, поскольку в данном случае человечество напрямую связано с божественной мудростью, осуществляет контакт с высшими духовными сферами. Постепенно этот контакт прекращается, и человечество остается наедине с самим собой. Этот процесс, т.е. освобождение человечества от божественного, "гуманизация" человека, который отчасти признается во всех исторических моделях, рассматривается как нечто отрицательное в традиционализме (в учении о четырех веках Гесиода, в индуистской концепции четырех юг, в библейской картине "грехопадения" и т.д.), но как нечто положительное в концепции О. Конта.

Очень важные элементы в концепцию прогрессизма привнесли Жан Батист Ламарк и Чарльз Дарвин, которые разработали теорию эволюции. Соединив теорию прогресса познания (начиная с Бэконовского "приращения знаний") с идеями эволюции видов живых существ, материалисты XIX- XX вв. получили модель философии истории, полностью противоположную взглядам традиционного общества.

Техническое развитие и мифы третьего сословия

На чем была основана столь безусловная вера в прогресс как принцип истории?

В определенный период, начиная с развития индустриального общества в Англии, в Голландии, в XVI – XVII вв., внимание определенной части североевропейского человечества -- очень небольшой части по сравнению с остальным человечеством (даже если ограничиться Европой) – сосредоточивается преимущественно на технической сфере. Появляются первые серьезные результаты: изобретаются новые машины и механизмы, а также складываются все основные признаки нарождающегося капитализма.

Прогресс в области создания машин был безусловен. Но в определенный момент это явление из узкой прикладной сферы техники из области создания механических конструкций и развития точных наук было спроецировано на все остальные области человеческой культуры. По мере того, как механические конструкции, машины и связанные с ними вплотную практические, производительные и экономические интересы приобретали все большее значение для жизни европейских стран, входящих в эпоху развитого капитализма, закономерности, наблюдаемые в материальной сфере, стали осознаваться как главенствующие, образцовые и архетипические для остальных аспектов цивилизации. Третье сословие, буржуа, укрепляя позиции в обществе, навязывало свою систему ценностей – в которой все связанное с практическим, прагматическим, полезным, эффективным, прибыльным занимало центральное место. Если для высших сословий традиционного общества Европы – клира и знати – повышение социально-политической роли буржуазии воспринималось как своего рода "упадок", подчас катастрофа, для самой буржуазии картина была прямо противоположной. На этом основании можно сказать, что вера в прогресс – это важнейший буржуазный миф. "Если техническое развитие налицо, а техническое находится в центре внимания, то это не может не быть универсальной закономерностью", -- рассуждал буржуа. И с этой позиции оценивал остаточные ценностные системы и познавательные модели, сохраняющиеся по инерции от эпох доминирования традиционного общества.

Философ Ламетри, развивая идеи других мыслителей Просвещения, в частности, Рене Декарта, учил, что "человек есть машина". Из этого уравнения легко получить полное отождествление технического развития с эволюцией человека.

Различные версии теории прогресса

Среди прогрессистов существуют разнообразные взгляды на то, что является источником, двигателем прогресса. Одни считают, что материя обладает определенным "жизненным кодом" (философия "витализма" – от латинского "vita", "жизнь") и саморазвивается, другие (дарвинисты) учат о "естественном отборе", третьи – о статистических закономерностях, четвертые (марксисты) – о трудовых отношениях, пятые (гегельянцы) – о "развертывании Абсолютной Идеи" и т.д.

Если проследить историю возникновения и утверждения идеи прогресса, мы получим схему распространения этих идей из легко локализуемого центра – это Западная Европа (особенно Англия, Франция и Голландия) XVII-XVIII веков. При более внимательном изучении мы обнаружим, что целый ряд мыслителей и философских школ, в целом принимающих тезис "прогресса", толковали его в таком ключе, что его содержание менялось весьма существенно (подчас на прямо противоположное). Пример -- философ и мыслитель, идеолог Великой французской революции Жан Жак Руссо. Будучи, с одной стороны, сторонником Революции, он считал, что социальная история есть процесс накопления лжи, насилия, эксплуатации и отчуждения, т.е. зло. А первобытное состояние человека, напротив, было идеальным. Руссо проповедовал концепцию "доброго дикаря", который является жертвой истории, предлагал "вернуться к природе", к изначальному состоянию. В некотором смысле, социальная Революция, по Руссо, есть одновременно и движение вперед, и возврат к "изначальному состоянию". Это сопоставление "точки начала" с "точкой конца" мы встретим в разных версиях во многих революционных теориях (в том числе в марксизме) и подробное объяснение этому будет дано позднее.

История как постоянство (перманентизм, теория циклов)

Третий взгляд на историю -- т.н. "перманентизм".

С этой точки зрения, процесс исторического развития, ход времени не затрагивает фундаментальных основ человеческого бытия. Перманентизм утверждает, что человеческое общество сущностно не меняется, оставаясь самим собой, меняются только его внешние формы. Одним из выражений перманентизма является теория циклов, циклизм. Слово "цикл" образовано от греческого "kucloz", т.е. "круг". Такой подход утверждает, что человеческое общество движется по кругу, начиная с подъема -- к расцвету и упадку, потом опять подъем -- расцвет -- упадок и т.д. Одна цивилизация заканчивается, начинается новая цивилизация, которая затем вновь вырождается.

Вечное возвращение

Перманентизм не отрицает ни относительного регресса, ни относительного прогресса, но периоды регресса и прогресса циклически сменяют друг друга, возвращаясь в разных формах и на разных уровнях к исходной точке. Перманентизм не принимает лишь теории абсолютного прогресса или абсолютного регресса, отказываясь считать, что предшествующий и последующий периоды развития являются качественно и содержательно несопоставимыми между собой. Если теоретики регресса считают, что современный человек так низко пал, что его далекие предки по сравнению с ним кажутся "неведомыми ангелами", которых он абсолютно не в силах понять, а верующие в прогресс, напротив, видят людей прошлого как "умственно неполноценных" дикарей, то перманентисты полагают, что человек сущностно остается тем же самым на протяжении всей истории, и под разными обличиями, учениями, обрядами и культурами многократно обыгрывается качественное содержание одного и того же неизменного факта "человеческой души".

Перманентизм, исходя из своей логики, провозглашает, что разные общества живут в разных циклических периодах, и поэтому их линейное сравнение совершенно некорректно – это все равно, что на основании различий организма старика и ребенка делать выводы о превосходстве одного над другим. Цивилизации, культуры и народы, как и люди, проходят стадию младенчества, затем буйно расцветают, затем достигают зрелости, а затем, дряхлеют, рассыпаются и исчезают. Им на смену приходят новые цивилизации, культуры и народы. При этом не всегда цикл осуществляется полностью – в определенных случаях какие-то внешние (реже, внутренние) факторы могут искусственно прервать этот процесс на промежуточной стадии. Кроме того, разные циклы могут входить в резонанс, в противофазье, накладываться друг на друга и т.д. Все это дает богатую картину многообразной исторической реальности.

Сторонники регресса видят историю как энтропию, убывание изначальной энергии. Прогрессисты, напротив, верят в ней негэнтропию, эволюционное возрастание энергии.

"Перманентисты" видят энергию человеческой истории как нечто постоянное, сохраняющееся – где-то она убывает, где-то прибывает. Раз человечество не меняется принципиально и качественно, рассуждают они, значит, любая новая цивилизация, религия, культ, политическая система или культура повторяют предыдущие, и чтобы познать их, следует лишь правильно подобрать код, позволяющий установить соотношение между неизменной глубинной постоянной частью ("вечной структурой души") и внешними формами. Новое здесь понимается через его соотнесение с постоянным и неизменным. Настоящее, прошлое и будущее в равной мере познаются здесь через вечное.

С этой точки зрения, для "перманентистов" Новое время и современное человечество также не являются ни "новым", ни "современным". За фасадом этих претензий, с их точки зрения, скрывается общий неизменный архетип, который (пусть сложнее, чем в других случаях) теоретически можно выяснить и описать. Все "новое", согласно позиции последовательного циклиста, это хорошо забытое "вечное".

Перманентистское отношение к проблеме времени может быть определено формулой "вечное возвращение". Такой подход не знает "стрелы времени", т.е. того, что применительно к рассмотрению исторических событий называется "историей". Время здесь не необратимо. Время не имеет однонаправленного вектора, оно не поступательно.

Модель понимания истории и Политическое

Очертив самым приблизительным образом три подхода к пониманию истории, следует учесть, что любое высказывание, которое делается относительно политики, Политического, с необходимостью проистекает из одного из них, а любой человек, рассуждающий на эти темы, обязательно (сознательно или бессознательно) отталкивается от одной из трех моделей. Прежде чем всерьез говорить о философии политики, следует определить, с какой исторической позиции мы собираемся оценивать Политическое. Речь идет о парадигмальных установках3, которые чаще всего остаются за кадром, и о которых редко говорят открыто и ясно.

Парадигма – это не миф, но система мифов, причем способная генерировать новые мифологические сюжеты и рекомбинации. Парадигма – это не теология, но система теологий, которые, различаясь по своим конкретным утверждениям, сводятся к общей праматрице. Парадигма – это еще не мировоззрение, но некая предмировоззренческая туманность, способная выкристаллизовать из себя (как в системе Лапласа) неопределенно большую систему мировоззрений. Парадигма не идеология, но корневая подоплека идеологий, могущая сблизить одни идеологии с другими (внешне не просто различные, но противоположные), и наоборот, показать фундаментальные различия в идеологиях, формально очень схожих.

Когда человек делает политическое высказывание, он никогда не поясняет, что в основе данного высказывания лежит та или иная парадигма, то или иное понимание логики и структуры истории. Однако для полноценного анализа политического высказывания на уровне философии политики необходимо проводить его качественную контекстуальную экспертизу: помещать в операционную систему, где оно обнаруживает взаимосвязи c другими элементами данной парадигмы.

Консерватору-традиционалисту в согласии с его видением истории как регресса часто достаточно сослаться на прошлое, на то, что было раньше, на старый уклад, и остальные тезисы, построенные на этой ссылке, получают за счет этого аргументированность и весомость (при этом сам консерватор не доказывает всякий раз превосходство прошлого над настоящим – модель истории как регресса для него сама собой разумеется). Точно так же прогрессист, либерал-демократ подразумевает, что настоящее, развитие, современность заведомо лучше, нежели предшествующие эпохи, и обращение к этим реальностям само по себе наделено позитивной ценностью.

Учет парадигмы взгляда на историю необходим для корректной расшифровки любого политического высказывания.

Прошлое как аргумент

Рассмотрим, как Политическое толкуется в каждой из выделенных нами моделей исторического процесса.

Традиционалистский взгляд предполагает деградацию Политического. При таком подходе, структура обществ древности, их политическое устройство, политические институты, их сакральная, мифологическая, религиозная, догматическая подоплека, воспринимаются как наиболее совершенные, полноценные и адекватные, и должны быть взяты за образец.

Идеальное Политическое, полноценное Политическое располагается у истоков. Совершенным образцом политического устройства является "политическое устройство" "золотого века" и тех "социальных институтов", которые по преданию там существовали.

Платон в "Государстве" аргументирует свои соображения относительно политического устройства защищаемого им "идеального общества" ссылкой на то, что "так было раньше, у древних". В диалоге участвует сомневающаяся сторона: поскольку у греков идеального общества не существовало даже в древности, на что ссылается Платон? На это Платон дает архетипический для традиционализма ответ: под "раньше" следует понимать не "вчера" и не "позавчера", но давно забытую мифическую эпоху -- времена Атлантиды, затопленной страны, которая существовала много тысячелетий назад. По данным Платона, эти события происходили за десять тысяч лет до нашей эры, то есть примерно за 12 тысяч лет от начала XXI века. "Раньше", таким образом, означает "у истоков", в "золотом веке", in illo tempora. Само обстоятельство, что Атлантида существовала так давно, убеждает собеседников, что ее политический строй был действительно идеальным; наилучшим потому что наидревнейшим. Здесь, как и в любой традиционалистской модели, обращение к прецеденту старины является главным аргументом.

В рамках парадигмы регресса: прошлое мыслится как качественно лучшее, нежели сегодняшнее, а сегодняшнее лучше, чем завтрашнее. На основе такой логики понимания смысла исторического процесса, сущности истории, складывается основа политического феномена, называемого "консерватизмом". Так от философских парадигм можно перейти к конкретной политике.

Осознание масштабных реальностей в парадигме регресса

Политическое рождается из двух основных элементов: из осмысления человеческим обществом масштабных (во временном и пространственном смыслах) реальностей и из выработки (на основании результатов этого осмысления) волевого проекта, направленного на настоящее, будущее, внутренний и внешний миры.

Вершиной осознания масштабного в данном случае является сам миф о регрессе, потому что в нем мы имеем фундаментальную и конкретную оценку реальности окружающего мира и человеческого общества. Нет ничего более масштабного, чем этот взгляд на историю, который, по большому счету, говорит нам о ее смысле и ее ориентации все. Когда человек сознательно утверждает (или просто принимает) миф о регрессе, он становится "на один уровень с богами". Через такое утверждение вектора мировой истории он соприкасается с силами судьбы, которые управляют всем мирозданием.

Признать, что мир движется от полноты к пустоте, значит занять активную позицию в отношении самой сути бытия, которое пребывает в процессе умаления. И, следовательно, процесс умаления (замутнения) бытия, осознанный как всеобщее содержание качественного времени (истории), становится главным вызовом человека и человеческого общества. Это сразу создает систему координат: в прошлом -- бытие, в будущем -- небытие. Отсюда вытекает историческая позиция, нравственный вектор человека и общества – сдерживание потока энтропии. Полис, политика, Государство становятся крепостью на пути растянутого во времени "скольжения в никуда". Отныне все приобретает смысл и цену в перспективе этике "противостояния времени", что сказывается на всех формах отношения к Политическому, на всем строе политического мышления.

Проект: консервативный героизм

Какой волевой импульс можно основать на этом довольно пессимистическом взгляде на сущность мироздания? Если все деградирует и распыляется, откуда взять энергии оптимизма, силы и желание переделывать, перестраивать общество, разрабатывать и принимать новые законы?

И воля и оптимизм здесь вполне возможны, но это консервативная воля и консервативный оптимизм. Политическая воля традиционализма может иметь две основные версии:
- воля к сохранению бытия, сакральности, мудрости перед лицом рока; – воля активного возврата к истокам.

Такой подход может служить надежным основанием для целого спектра активных политических установок: радикальная защита политических и социальных институтов, уходящих корнями в древность, основанных на Традиции или стремление реформировать имеющиеся институты, чтобы привести их в соответствие с древними образцами. Между двумя стратегиями консерватизма есть существенная разница: сохранение имеющегося -- это пассивная версия традиционалистского политического проекта, а возврат к истокам -- активная версия. Показательно, что проект Платона, отсылающий к Атлантиде и "идеальному государству", является активной версией консерватизма, настаивающей не просто на сохранении, но на активном волевом возврате к изначальным моделям Политического.4

Теория прогресса и Политическое

Прогрессистская парадигма видит развитие Политического прямо противоположным образом, нежели традиционализм. Развитие политических институтов рассматривается как в целом поступательный процесс. Политические институты древности оцениваются на основании того, насколько они похожи на современные, ближе к ним по структуре и качеству. Наиболее древние политические системы понимаются и описываются как наименее совершенные, как архаичные, убогие, смехотворные. Эволюция политики с древности до настоящего времени рассматривается как долгий (подчас извилистый) путь к идеалу. "Современное" в такой картине истории тождественно "хорошему", "положительному", "эффективному", "оптимальному" и т.д.

В прогрессистской модели политический процесс истории совпадает с процессом развития в целом и является его отражением. Смысл, ценности и достижения эволюции "накапливаются" в Политическом и проявляются через него, отражая в концентрированном виде остальные аспекты человеческого развития. Наиболее позитивным и содержательным в прошлом считается то, что напоминает настоящее.

Поэтому столько томов политической истории в XIX- XX веках посвящены афинской демократии, и в то же время все политологические исследования режима Древней Спарты, кочевых империй Евразии или средневекового Ирана можно пересчитать по пальцам. Это происходит потому, последние совершенно не похожи на то, что повсеместно утвердилось в качестве политического строя в Европе XVIII века, а афинская демократия отчасти похожа. "Афинская демократия была прогрессивным политическим режимом",-- утверждают нынешние либерал-демократы. Но причина такой оценки кроется на глубоком парадигмальном уровне: афинская демократия "прогрессивна" ("позитивна"), потому что имеет много общих черт с устройством современных западных обществ. Это – решающий аргумент, прошлое оценивается через сравнение с настоящим. Традиционалисты, естественно, считают наоборот: раз афинская демократия похожа на современные политические системы, она является примером раннего вырождения политики, а монархические авторитарные общества древности, напротив, хороши, именно потому, что они не похожи на современность.

Феноменологическое понимание политики в прогрессистской парадигме (дезонтологизация)

Политическое, понятое философски, связано с онтологией, с бытием. В рамках традиционалистской парадигмы это естественно, так как через Политическое в его идеальном выражении проявляет себя самое глубинное основание мира (у Платона – структура "мировой души" и "мира идей"). Соответственно, если само бытие подвергается деградации, то подвергается деградации и Политическое.

Переходя к прогрессистской парадигме, мы сталкиваемся с некоторыми трудностями в самом определении Политического, поскольку говорить об "онтологии Политического" в данном случае, строго говоря, нельзя. Онтология -- это учение о неизменном бытии, о бытии, которое остается самотождественным на разных этапах, даже если его проявления распыляются. В рамках прогрессистской модели представления об онтологии и о постоянном измерении Политического не существует, а о полноценной философии политики вообще не может идти речи. Политическое в контексте прогрессистской модели есть некое несамодостаточное, преходящее явление, которое при определенных обстоятельствах может быть преодолено.

Поэтому в прогрессистской парадигме корректнее говорить не об "онтологии политики", но о феноменологии политики, о политике как процессе и методе, и многие политические учения, относящиеся к этой парадигме, выдвигают тезис о необходимости "отмирания политики" в будущем.

Тезис о грядущем "отмирании политики" стоит в одном ряду с идеями отмирания государства и других традиционных социально-политических институтов (провозглашаемыми либералами, марксистами и анархистами).

В прогрессистской модели Политическое релятивизировано, последовательная версия прогрессизма рассматривает Политическое как нечто, что рано или поздно отомрет.

Из этого можно сделать один важный вывод: Политическое, о котором идет речь в философии политики, и политика в прогрессистском понимании, не тождественные реальности. Политическое, по определению, онтологично, политика в прогрессистском понимании – феноменологична, т.е. представляет собой явление, не самодостаточное по своей природе, лишенное собственного бытия.

Две разновидности прогрессизма

В рамках прогрессизма существует два важнейших, в чем-то сходных, но в чем-то конфликтующих, направления – эволюционное и революционное.

Революционное направление в прогрессизме связано с такими политическими явлениями как левая социал-демократия, социализм, коммунизм, анархизм и т.д. Эволюционное направление -- с правой либерал-демократией и либерализмом.

Циклическое отношение к Политическому

Позиция перманентизма (циклизма) не имеет ярких последователей в Политическом. В определенном смысле, она является промежуточной между традиционалистской и прогрессистской. В каждом цикле можно наметить прогрессивные и регрессивные тенденции. Цикл, как правило, развивается по одной и той же логике. Классический цикл представляет собой фазу подъема, расцвета, упадка и нового расцвета.

Перманентизм предполагает наличие циклов Политического. Само существование циклов может признаваться в рамках теорий и регресса и прогресса. Перманентизм характерен отказом от качественной сравнительной оценки различных циклов между собой: каждый цикл истории порождает свои критерии и ценности, которые проходят определенные фазы и затем либо растворяются в забвении, либо включаются как составляющий элемент критериев и ценностей нового цикла. Перманентисты не видят вектора в истории человечества и, некотором смысле, не знают "истории" как однонаправленного течения времени.

Для многих древних цивилизацией перманентизм, циклическое отношение ко времени – в том числе и к политическому времени – были приоритетны. Эти общества не знали истории, они знали ритм, бытие, круговорот жизни и удовлетворялись этим.

Применение перманентистской парадигмы к русской истории

Рассмотрим основные этапы русской истории с позиции перманентизма. Первый цикл -- Киевская Русь. На основе политически разрозненных славянских племен и небольших городов благодаря политической централизаторской деятельности князей Рюриковичей возникает общая государственность. Она складывается, укрепляется, получает политическую и религиозную консолидацию. "Золотой век" ее приходится на Владимира, крестившего Русь, и его ближайших потомков – Ярослава Мудрого и т.д. После периода централизации (расцвета), начинается период упадка, Русь дробится, удельные князья начинают между собой серию нескончаемых усобиц. Ослабленная, утратившая единство и осознание геополитической миссии страна становится легкой добычей монголов, переживающих пик могущества. Это конец Киевской Руси.

В период монгольской оккупации начинается ферментация следующего этапа русской государственности. В составе Золотой Орды тайно зреет новая Русь (следующий цикл) – Русь Московская. Впервые она дает о себе знать на Куликовом поле, потом расцветает в империи Грозного и угасает после Смутного времени вплоть до раскола и Петра Первого. На Петре Первом Московская Русь заканчивается. Начинается Санкт-Петербургская Россия.

От Петра Первого Российская империя эволюционирует до Екатерины и Александра Первого, потом постепенно деградирует – вплоть до Николая Второго, и в 1917 году цикл заканчивается.

В советский период с Великой Октябрьской Социалистической Революции цикл начинается заново. При Ленине советская государственность складывается, достигает пика при Сталине, при Брежневе система дряхлеет, при Горбачеве наступает деградация и распад. Далее, по логике должен последовать новый цикл.

Все циклы российской государственности имеют нечто общее в своей структуре, основные фазы повторяются, налицо общая типология при том, что на каждом этапе имеются различные варианты политических, идеологических, этнических, культурных и административных систем.

Циклизм как мягкая альтернатива прогрессизму

Циклистский подход особенно интересен тем, что он представляет собой более мягкую (нежели традиционализм) альтернативу доминирующему в современном обществе прогрессизму, расширяющую возможности полноценного и многоуровневого понимания Политического.

Несмотря на то, что традиционалистская модель является в совокупной истории человечества (вплоть до сегодняшнего дня) преобладающей в количественном смысле (большинство людей мыслило и продолжает мыслить в парадигме традиционного общества) в силу определенных закономерностей политической истории современности случилось так, что она существенно ущемлена в правах. Будучи прямой антитезой прогрессизму, традиционализм оказывается за рамками допустимого в ситуации, когда прогрессистская парадигма претендует на монопольное обладание "истиной".

Перманентизм в такой ситуации представляет собой более мягкую, но в то же время серьезную и корректно сформулированную альтернативу прогрессизму. Если прогрессизм настаивает, что "человечество улучшается", перманентизм возражает: нет, оно всегда остается сущностно одинаковым, меняются лишь формы выражения. Древняя агрессивность варварских нашествий сменяется регулярными армиями, мировыми войнами и ядерными конфликтами независимо от того, что идеи пацифизма получают небывалое распространение.

Прогрессизм утверждает: "Мы создаем принципиально новое государство" (как провозгласили коммунисты -- "мы создали советскую общность совершенно нового типа"). Перманентисты в ответ приводят аргумент, что смена имен и названий политических институтов лишь маскирует извечные модели власти, контроля и подчинения. Например, российские сменовеховцы, в частности, Николай Устрялов, отвечали большевикам-ленинцам так: "Вы построили пролетарское общество, но оно во многом типологически воспроизводит Московскую Русь и другие циклы русской истории. Вы ничего не создали принципиально нового: Сталин -- лишь"красный царь", марксизм-ленинизм -- новое издание древней мессианской религиозности, хилиазма, а бесклассовое общество на практике обернется новой партийно-бюрократической иерархией, жесткой и безжалостной".

Пульсация политического бытия

Перманентисты расшифровывают новые формы проявления Политического, отталкиваясь от общей модели, которую они рассматривают как сущностно не меняющуюся.

Перманентисты говорят об относительности современной цивилизации, и сам безусловный подъем влияния Запада рассматривают как преходящий исторический эпизод. С их точки зрения, западноцентричная цивилизация рано или поздно закончится, и возникнет иная новая цивилизация. Апофеоз "нового мирового порядка" закончится очередной катастрофой, так же, как падали царства, империи, цивилизации древности.

С точки зрения циклизма, у исторического процесса нет цели. Бытие пульсирует -- расширяется, потом сужается. Обретая различные формы, глубинное содержание человеческого не меняется. Так годовой круг каждый раз протекает с метеорологической и событийной точек зрения по-разному, сезоны же остаются одними и теми же.

Политическое видится в такой перспективе чем-то постоянным, самотождественным. Перманентистский подход на практике сводится к выделению нескольких типов цивилизационного устройства, постоянных парадигм Политического. Эти парадигмы обнаруживаются в разных обличиях и в разных формах на всех этапах политической истории. Исследование этих типов, их изучение и классификация составляет содержательную часть отношения перманентистов к политической истории человечества.

Ценностный подход трех парадигм истории применительно к истории России

В рамках традиционалистской парадигмы сравнение периодов цивилизаций носит явную ценностную подоплеку.

Консервативная модель понимания истории (парадигма регресса) рассматривает Политическое Московской Руси как нечто более качественное и содержательное, нежели Политическое санкт-петербургского периода (так считали славянофилы и старообрядцы).

Белогвардейцы, первая русская эмиграция были убеждены, что романовская эпоха была качественно выше, чем эпоха советская.

Нынешние постперестроечные коммунисты уверены, что советское время было несравнимо лучше, чем эпоха демократических реформ.

Здесь сравнение прошлого с настоящим основывается на подспудной убежденности в превосходстве прошлого.

Прогрессисты, в свою очередь, уверены, что древняя история России есть "кровавое недоразумение", эпохи рабства и тирании, сменяющих друг друга деспотов. Знак плюс ставится напротив тех тенденций, которые сколько-нибудь напоминают настоящий момент – буржуазные реформы, либеральная философия и т.д.

Перманентисты же говорят: русские были, есть и останутся русскими, был один цикл, наступил или наступит другой. Политическое меняет формы, но содержание остается сущностно одним и тем же.

Классическими перманентистами были: русский философ Иван Данилевский, немецкий мыслитель, консервативный революционер Освальд Шпенглер. Крупнейшим философом перманентизма ("вечного возвращения") был Фридрих Ницше, специфическая модель циклов цивилизаций была развита Арнольдом Тойнби. Русский историк Лев Гумилев развил близкую "перманентизму" теорию "пассионарных толчков".5

Лев Гумилев: универсальная история как продукт европейской культуры

Русский историк Лев Николаевич Гумилев много написал о древних народах Евразии. Он принадлежал к исторической школе евразийства, которую можно отнести к разновидности "перманентизма". В своих книгах Гумилев продемонстрировал, что перемещение внимания историка с одной группы исторических объектов на другую (с соответствующей постановкой этой группы в центре исследования) дает нам совершенно разные версии истории человечества.

Мы привыкли изучать мировую историю так: после пещерных людей идут египтяне и халдеи, потом тщательно описываются римляне и греки, далее варвары (готты, франки, галлы, славяне и т.д.), далее следует подробнейшая история Европы (если мы учимся в России, нам расскажут об Отечестве, но в основном с тех позиций, что в у нас было похоже на Европу, а что не очень). Национальная часть варьируется у арабов, индусов, латиноамериканцев или африканцев, а так называемая "универсальная история" остается постоянной. Причем "универсальность" этой истории по сути есть ничто иное как преобладающей в ней европоцентризм. Под "универсальной историей" человечеству предлагается европейский взгляд на мировую историю – с выделением соответствующих приоритетных объектов внимания.

Гумилев концентрирует свое внимание на евразийской степи, убедительно показывая, что, например, история противостояния тюркютов и эфталитов, киданей и чжурчженей, печенегов и гузов и т.д. дает нам такое обилие исторического материала, включая напряженность и динамику событий, богатство человеческих характеров и изобилие политических оттенков, что мы забываем о греках, римлянах, Европе вообще, погружаясь в интенсивную стихию неизвестного, но насыщенного этнической, культурной, политической, технической информацией, евразийского мира. Оказывается, то пространство,5 откуда когда-то пришли в Европу и в древние цивилизации Азии (Индию, Китай, Иран, Ближний Восток и Северную Африку) кочевые племена завоевателей, составившие ядро политических элит большинства евразийских стран, было не "белым пятном", но культурным, многообразным, целостным и самодостаточным миром, переживавшим свои взлеты и падения, смены династий, религиозные реформы, войны и эпохи "вечного мира".

Если мы разовьем евразийское отношение к истории, то в определенный момент, мы станем описывать германо-кельтские отношения по аналогии с войной монголов против тюрков в арабо-мусульманском мире, только на западном мысе евразийского материка.

Гумилев убедительно доказывает, что наше отношение к истории в высшей степени пристрастно. Многое зависит от того, что мы берем за типовые реальности – сравниваем ли мы политическую историю стран Азии с Европой, или наоборот. Совершенно очевидно, что это в огромной степени зависит от того, на какую историческую модель мы ориентируемся, как понимаем вектор развития истории.

Пассионарные циклы и этногенез

Гумилев создал теорию "этногенеза", "пассионарных циклов", где история каждого этноса изучается как органическое явление.

Эта модель является классическим примером "перманентизма". История этноса, по Гумилеву, представляет собой законченный цикл. В начале этногенеза происходит т.н. "пассионарный толчок", когда критическая масса "пассионариев" создает из фрагментов различных этносов, находящихся в упадке (гомеостазе), новую общность, новый этнос, пребывающий в активном состоянии. Он осуществляет завоевания, державостроительные походы. Далее следует "акматическая" фаза, где созидательный импульс достигает пика, создаются и укрепляются крупные царства, цивилизации. Затем начинается спад "пассионарности" -- это период "золотой осени", эпоха создания шедевров культуры, расцвет искусств. И, наконец, происходит закат этноса, он распадается на составляющие, единый ритм падает, и остатки этноса либо впадают в состояние гомеостаза, либо вовлекаются в процесс этногенеза другой исторической общности.

Цикл этногенеза Гумилев считал равным 1 200 годам, что приблизительно соответствует конкретным данным о длительности известных нам исторических цивилизаций.

Отношение к истории, где субъектом выступает этнос как живой организм, подчиненный законам жизненного цикла, исключает представление о "стреле времени" или направленности истории. Каждое общество, каждый этнос имеет фазы подъема и упадка, и подчас разные этносы находятся на разных стадиях, что делает неуместным применение общей шкалы сравнительного развития этносов и цивилизаций. Циклы этногенеза отменяют "универсальную" историю, ее логику, ее направление, переводя всю историческую проблематику к исследованию конкретного этноса и сопоставления между собой функционально и типологически сходных циклов.

Теории Л.Н.Гумилева представляют собой последовательную и законченную модель "перманентизма".

Коллективное бессознательное К.Г. Юнга

Австрийский психолог Карл Густав Юнг разработал теорию "коллективного бессознательного", психической инстанции, которая является общей для всех людей и обладает автономной онтологией.

По Юнгу, сознание людей меняется, а бессознательное остается неизменным и самотождественным. Изменение рациональности, социальных моделей, культурных клише затрагивает поверхностный уровень мысли, глубинные архетипы остаются неизменными.

Коллективное бессознательное, по Юнгу, представляет собой особое психическое пространство, структурированное в соответствии с символическими комплексами, пронизанное мифами, сакральными сюжетами и т.д. Они определяют глубинные пласты психологии человека – ткань сновидений, спонтанных реакций и толкований. Яснее всего "коллективное бессознательное" проявляется при психических расстройствах, когда оно выступает автономно, в обычном же случае оно скрывается под плотной цензурой рассудка.

Согласно Юнгу, видя сон, мы не просто имеем дело с субъективными переживаниями, обрывками индивидуальных мыслей и желаний, но вступаем в особую объективную реальность, мир архетипов. Эта реальность сна, структура "коллективного бессознательного" существенно различается у разных народов, хотя имеет и некоторые общие черты. Коллективное бессознательное представляет собой "общественную душу", имеющую самостоятельное, независимое от отдельного человека (принадлежащего к данной конкретной общности) существование. Объективная реальность архетипов оказывается несравнимо более устойчивой, нежели структуры человеческого сознания. По Юнгу, ключ к сознанию лежит в сфере бессознательного, а не наоборот.

Проекция юнгианских моделей коллективного бессознательного на философию политики приведет нас к перманентистскому ее пониманию (коль скоро существует некоторая постоянная коллективная психическая инстанция, неизменная несмотря на трансформации структур сознания).

По Юнгу, сознание становится "современным", но бессознательное остается "древним", "архаическим", "диким", поскольку вытесненные из сферы бодрствования вечные мотивы остаются в душе, никуда не исчезают, концентрируясь в области тайных желаний, сновидений, запретных помыслов.

"Стрела времени", "прогресс" (или "регресс") затрагивают рассудочные структуры, "коллективное бессознательное" живет своими перманентными циклами.

Благодаря идеям Юнга можно разделить сферу рассудка, где формируются различные теории о цели и векторе исторического процесса, и сферу бессознательного, где преобладает циклизм. Проекция юнгианских теорий на Политическое позволяет более детально проследить влияние исторических парадигм на разные уровни усвоения политических идей и идеологий: определенная часть политических теорий усваивается на уровне сознания, интегрируясь в рациональные модели Политического, другая же часть накладывается на архетипы бессознательного и интерпретируется в соответствии с ними. Это порождает концептуальные смещения, разбор которых позволит более адекватно изучить некоторые противоречивые, на первый взгляд, политические идеологии.

Пример устойчивых архетипов: скифы и вампиризм

Ценность юнгианского подхода можно проиллюстрировать следующим примером. Известно, что древние скифы имели обычай пить кровь поверженных врагов и есть их сердца – чтобы получить их жизненную силу, доблесть, храбрость и т.д. Это был мистико-магический ритуал народа-воина.6

С точки зрения Юнга, древние обрядовые мотивы продолжают жить во снах, в коллективном бессознательном -- что особенно ярко проявляется в случае психически больных людей. Вампиризм, каннибализм сохраняются на уровне архетипов, давая о себе знать в случае психической патологии. Периодически эти сюжеты проявляются открыто там, где защитные механизмы рассудка наиболее тонки – например, в культуре. Отсюда популярность мифа о графе Дракула, мода на тему вампиров.

В подобном случае прогрессисты сказали бы: человечество морально повзрослело, осознало "аморальность" поедания сердца поверженного врага, преодолело эту дикую невежественную стадию.

- "Почему воины степей ели сердца?" – задаются вопросом прогрессисты.

-- "Потому что были примитивными и неразвитыми!" – отвечают они.

-- "Почему от этого обычая отказались?"

-- "Потому что человечество стало более нравственным, более развитым, более современным."

Традиционалисты и радикальные консерваторы возразят:
-- "Мы не понимаем сегодня сакральной логики, которая двигала скифами. Возможно, ритуальный каннибализм воинов имел отношение к мистериям посмертного существования душ, что было тогда намного важнее гуманистического пафоса. И вообще, гуманнее пить кровь противников, убитых в честном и равном благородном бою, нежели вести миллионы людей (в том числе мирных граждан) на механическую бойню современных войн, где нет места отваге и храбрости, мужеству и верности, где все решают деньги, нефть и машины..."

Традиционалисты еще и укорят наших современников за то, что те не занимаются каннибализмом, поставят им это в вину...

А "перманентисты", вооруженные концепцией коллективного бессознательного, со своей стороны утверждают:
-- "Тот факт, что мы не едим сердце поверженного врага в реальности, никоим образом не отменило нашего глубинного перманентного бессознательного желания съесть это сердце. Мы проецируем этот порыв в область культуры: с удовольствием смотрим фильмы про вампиров, продолжаем видеть нескончаемые сновидения с этими сюжетами, вводим элементы вампирической моды в молодежный обиход, с нетерпением ждем телетрансляции сиквэла "Молчание ягнят".7 Образы и сценарии древних мистерий копятся в нашей душе, и когда рациональное сознание слишком жестко блокирует их появление на поверхности, они прорываются через кровавые мировые войны, революции, потрясающие воображение преступления. Жажда крови обязательно найдет себе выход в той или иной форме."

По мнению "перманентистов", определенные установки коллективного бессознательного и психологические архетипы не меняются в человечестве независимо от изменения моделей рациональности.

"Коллективное бессознательное" в советский период

Еще один пример того, как можно приложить теорию коллективного бессознательного к исследованию Политического. На сей раз речь пойдет о советском этапе российской истории.

Подход к этой теме намечен у двух интересных авторов -- Александра Эткинда8 в книге "Хлыст" и Михаила Агурского в книге "Идеология национал-большевизма".9

Здесь с разных точек зрения (у Эткинда -- с литературоведческой, у Агурского -- с политологической) разбирается малоизвестная сторона большевизма в России -- своего рода "параллельная идеология".

На первый взгляд, марксистская доктрина большевиков была прогрессистской -- в соответствии с марксистским учением о формациях, рабовладельческий строй сменился более прогрессивным феодальным, затем еще более прогрессивным буржуазным и, наконец, буржуазный строй в России должен быть опрокинут и заменен еще более совершенным коммунистическим.

Социальное мышление (рациональное бодрствующее сознание) в большевизме было, безусловно, прогрессистским, и вся философская концепция истории была выдержана в модели поступательного развития. Но Агурский и Эткинд показывают, что внимательный анализ Октябрьской революции и описывающей ее литературы (в частности, стихов В.Брюсова, Н.Клюева, С.Есенина, А.Блока, романов и повестей Пимена Карпова и Андрея Платонова, книг и пьес Булгакова и т.д.) показывает, что под маской прогрессистского марксистско-ленинского мировоззрения скрывались древнейшие коллективно-бессознательные – мессианские и эсхатологические -- чаяния русского народа, копившиеся в расколе, русских сектах, хилиастических настроениях масс и значительной части "богоискательской" и правдоискательской интеллигенции. На уровне бодрствующего сознания это было рациональное социальное учение, на уровне сна (архетипов, "коллективного бессознательного") – это был эксперимент по построению "волшебного царства".

За внешне прогрессистской (преодолевающей прошлое) ментальностью большевиков скрывались древние архетипы, которые в определенной мере разделялись простонародными сектантами и мистически настроенной интеллигенцией Серебряного века. Это древнее коллективное бессознательное, -- со своими символами, мифами и представлениями о волшебных измерениях райского бытия, где все – общее, принадлежит всем, где нет грани между сном и явью, где можно спокойно из сновидения вернуться в реальность, а из реальности отправиться в сновидение, где преодолены законы дневного тяготения, -- и проявило себя в большевистской революции.10

Три философии политики

Если принять во внимание специфику описанных трех фундаментальных парадигматических подходов к истории, можно сказать, что не существует единой философии политики.

Выделение трех исторических парадигм позволят нам приступить к описанию трех разновидностей философии политики (традиционалистской, перманентистской и прогрессистской). В зависимости от исторической позиции, на которой стоит тот или иной автор, будет меняться и сама методика исследования явления Политического, и соответственно, изучение политических институтов, партий и движений будет вестись абсолютно различными способами.

Философ политики, стоящий на традиционалистских позициях, будет интересоваться духовным содержанием того или иного политического явления, той или иной политической формации. Наибольшее внимание он сосредоточит на исследовании сакральных, религиозных доктрин рассматриваемого общества, тщательно изучит теологию, теогонию и >космогонию.

Он будет доверять мифу на древних стадиях истории и стремиться понять, что происходит с духовными учениями в эпоху упадка, когда Политическое деградирует. Исследование духовных параметров Политического всегда является приоритетным для философов политики, стоящих на традиционалистской платформе.

Для прогрессистов в исследовании Политического на всевозможных этапах человеческой истории, напротив, важно проследить не духовную, но материальную, техническую, хозяйственную, экономическую составляющую. Прогрессисты полагают, что древние мифы суть вымысел, "сказки" без реального содержания, придуманные для утверждения власти одной правящей группы над другими. Соответственно, прогрессисты с большим скепсисом и недоверием воспринимают то, что древние общества и культуры говорят сами о себе с помощью мифов, символов и сакральных доктрин. Они заведомо убеждены в неадекватности понимания Политического древним обществом, их мало интересуют мнения, например, жрецов Древнего Египта о сакральных обоснованиях власти фараона. Зато их интересует, сколько конкретно глиняных дощечек были обменены на чеснок при строительстве пирамид. Это для них существенно, потому что и в нашем обществе есть строительство, рынок, зарплата, рабочий день, и это сегодня важно и ценно, в то время как мифы о воскрешении душ и бессмертии более никого не волнуют.

"Перманентист", со своей стороны, не будет доверять духовной сфере в той степени, как "традиционалист", но не будет столь скептичен, материалистичен и прагматичен, как представитель "прогрессизма". Он, скорее, сосредоточит внимание на исследовании промежуточных областей, к примеру, на сфере психологии. Через исследование психологической структуры сакрального перманентисты станут расшифровывать и духовные догматы традиционного общества, и его хозяйственную практическую деятельность, сводя все это к единой парадигме.

Метод идентификации трех парадигм понимания истории

Разумеется, мы не сможем выяснить позицию того или иного исследователя философии политики, задав прямой вопрос: "Вы традиционалист, прогрессист или перманентист?" Спрашивать такие вещи некорректно (это все равно, что спросить кого-то о его национальности или поинтересоваться у женщины ее возрастом.) Но, тем не менее, мы легко можем выяснить, на какой позиции стоит тот или иной политолог или исследователь Политического по косвенным признакам -- в зависимости от того, какие аспекты Политического в древних или современных обществах он приоритетно выделяет.

Традиционалисты (например, Р.Генон, Ю.Эвола и т.д.) утверждают: "Мы не интересуемся хозяйством, экономикой, материальными условиями жизни. Мы доверяем священным текстам, мифам, преданиям, тончайшим богословским конструкциям. Мы считаем, что все догмы и верования древних отражают подлинную реальность. Для нас наиболее значимым и принципиальным является смена культов, конфессий, династий, культур, догматов. Это и есть для нас сущность политической истории. Материальный же аспект – вторичен и не показателен. В любом обществе он подстраивается под нужды сакральной системы".

Прогрессисты будут обращать внимание на экономико-хозяйственную составляющую. Возьмем, к примеру, марксизм. Маркс утверждал, что "религия -- опиум народа". "Мы не верим ни одном слову, которое произносят попы, -- говорит Маркс. -- Мы смотрим, кто получает материальные выгоды в обществе, где церковь играет главенствующую роль. Мы поднимаем бухгалтерскую отчетность и на основании этого квалифицируем политическую систему. Все остальное – чистая демагогия, призванная скрыть реальную диалектику производственных отношений и систему эксплуатации".

Перманентисты (М. Элиаде, К.Г. Юнг и т.д.), со своей стороны, заверят нас: "Мы исследуем постоянные психологические архетипы, то есть соотношение духовного и материального. Догматы и религии меняются, но структура культов и ритуалов остается сущностно постоянной. Она влияет и на верхние этажи Политического – власть, высшие касты, и на нижние – на тружеников, простолюдинов. Мы одновременно и доверяем и не доверяем и богословским догмам, и бухгалтерской отчетности, и способны интерпретировать и то и другое в системе постоянных архетипов "коллективного бессознательного".

Примечания

1См. А.Дугин "Абсолютная Родина", М., 1998 и он же "Философия Традиционализма", М., 2002.>>

2Традиционалист Рене Генон писал: "Сталкиваясь с идеями (...) "прогресса" или с какими-то другими подобными современными догмами, большинство из которых окончательно оформились в XVIII веке, мы, естественно, не можем допустить, что они появились спонтанно и самопроизвольно. На самом деле это результаты "гипнотического внушения" в самом прямом смысле этого слова, хотя, конечно, эти идеи никогда не смогли бы серьезно повлиять на общество, не будь оно само в какой-то степени готово к их восприятию. Нельзя сказать, что именно подобные идеи породили современное мировоззрение, но они, без сомнения, весьма способствовали утверждению этого мировоззрения, равно как и его развитию вплоть до достижения им критической стадии, до которой оно никогда не смогло бы дойти без их помощи. Если бы это "внушение" внезапно потеряло свою силу, коллективное человеческое мышление почти сразу изменило бы свое качество и свою ориентацию. Именно поэтому подобное "внушение" бдительно поддерживается теми, кто прямо заинтересованы в сохранении современного извращенного состояния цивилизации и особенно теми, кто стремятся еще больше извратить его. Не потому ли, несмотря на стремление современных людей превращать все в предмет дискуссии, эти догмы тщательно уберегаются от того, чтобы стать объектами полемики, и считаются бесспорными и абсолютными при полном отсутствии каких бы то ни было логических оснований для этого? Кроме того, не так просто выяснить, до какой степени честны пропагандисты подобных идей, и в какой мере эти люди попадаются в свою собственную ловушку и, обманывая других, становятся в конце концов жертвами собственной лжи. В подобных случаях именно обманутые и реально поверившие в ложь чаще всего служат наилучшим инструментом для обмана других, так как истинным инициаторам лжи довольно трудно симулировать личную убежденность в правоте заведомо фальшивых идей. И тем не менее, у истоков подобного внушения должны стоять вполне сознательные личности, прекрасно отдающие себе отчет в прагматических целях подобных "гипнотических сеансов", а также отлично знающие истинную цену этим идеям. В данном случае мы используем термин "идея" весьма условно, так как совершенно очевидно, что здесь мы сталкиваемся с тем, что не имеет ни малейшего отношения к интеллектуальной области, а значит, строго говоря, не может быть названо "чистой идеей". Это --"ложные идеи" или, другими словами, "псевдо-идеи", предназначенные, в первую очередь, для пробуждения у людей "сентиментальных реакций"--именно с их помощью легче всего влиять на толпу. В подобных случаях гораздо важнее сами слова, нежели заключенные в них идеи, и большинство идолов современности это не что иное, как слова. Часто мы даже сталкиваемся с таким удивительным явлением, как "вербализм", сущность которого состоит в том, что само звучание произносимых слов порождает у невежественных слушателей или читателей иллюзию мысли. В этом отношении особенно показательно влияние, оказываемое на толпу ораторами, и, даже не подвергая феномен "вербализма" специальному анализу, легко понять, что речь здесь идет о самом простом и классическом гипнозе". (Р. Генон "Кризис современного мира", М.,1993).>>

3"Нельзя провести строгой грани между гносеологической и онтологической составляющей парадигмы. Каждая из глобальных парадигм заведомо закладывает аксиоматические структуры, где предопределяются статусы бытия, сознания, духа, мира, причины и их взаимосвязи. Эмпирические же подтверждения или опровержения аксиоматических структур не касаются их непосредственно, так как аффектируют лишь промежуточные уровни конкретных формализаций. Вопрос о рефлексии относительно самих парадигм и их качества ставится лишь в особые исторические моменты, когда происходит переход от одной парадигмы к другой. Но как только замена осуществлена, сама возможность такой рефлексии минимализируется. Парадигма предопределяет: как есть то, что есть, и что есть, а также, то, как мы постигаем то, что есть. Это замкнутый ансамбль. В одних парадигмах онтология и гносеология заведомо слиты, в других разведены. Но это не свойство уровня или степени познания, это следствие парадигматического воздействия, выливающегося в многообразные серии научных, философских, мифологических и культурных дискурсов." (А.Дугин "Эволюция парадигмальных оснований науки", М., 2002).>>

4Подробнее тема будет разобрана в главе, посвященной феномену "консервативной революции".>>

5"Перманентизм", перенося внимание от исторического похода (время) на неизменную типовую структуру Политического, сближается с пространственным подходом. Поэтому философы и историки, тяготеющие к "перманентизму", уделяют большое внимание пространственному фактору.>>

6Русские, равно как и осетины – далекие потомки скифо-сарматских кочевников (по крайней мере, так считали Л.Н.Гумилев, выводивший этноним "русские" от сарматского народа "роксалан", и поэт А.А.Блок в своем знаменитом стихотворении "Скифы").>>

7"Молчание ягнят" – США, 1991, фильм, реж. Джонатан Демми, в ролях: Энтони Хопкинс, Джоди Фостер и т.д. О зверских, кровавых преступлениях современного каннибала-убийцы доктора Ганнибала Лектера, обладающего изощренным умом и высокой профессиональной культурой, которая не спасает его от сил его бессознательного, жаждущего крови.>>

8А.Эткинд "Хлыст", М., 1998.>>

9М.Агурский "Идеология национал-большевизма", Париж, 1980, М. Agursky "The Third Rome. National Bolshevism in the USSR", Boulder, (1987).>>

10Подробнее тема будет разобрана в главе о "Политическом языке".>>

Глоссарий

Аватара -- санскрит, дословно, "тот, кто нисходит", "проявление", "воплощение". Теория периодического появления божества в земном мире для выполнения определенной миссии. Наиболее распространенная в индуизме теория учит о десяти аватарах бога Вишну, в число которых наряду с другими входят Рама, Кришна и Калкин.

"Иудаизм" – монотеистическая религия, признает "Священным Писанием" "Ветхий Завет", Тору. Учит, что евреи богоизбранный народ, заключивший Завет с Богом. В конце времен ожидает прихода мессии (машиаха).

"Ислам" (мусульманство) – последняя из трех монотеистических религий, основана пророком Мухаммедом (отсюда другое название – "магометанство"). Священной книгой признает "Коран", в котором, по мнению мусульман, "исправлены" некоторые положения иудейской "Торы" и христианского "Евангелия". Настаивает на том, что между Богом (Аллахом) и верующим не должно быть посредников. Категорически осуждает язычество (неверных).

"Шиизм" – одно из двух главных направлений в исламе наряду с суннизмом. Утверждает, что подлинным наследием пророка Мухаммеда обладают только его наследники по линии двоюродного брата Али, женатого на дочери Мухаммеда Фатиме, и его потомки, Алиды, называемые "святыми имамами".

"Традиционализм" – обобщение взглядов и представлений, свойственных различным традиционным обществам и религиям. Современный традиционализм (Р.Генон, Ю.Эвола, Т.Буркхардт, Ф.Шуон, М.Лингс, А.Кумарасвами, А.Корбен, Г.Жоржель и т.д.) возник как ответ на распространение современного мировоззрения (противоположного в основных своих установках всем мировым традициям вместе и в отдельности).

"Атеизм" – учение о несуществовании Бога, отрицание религии.

"Позитивизм" (латинское "positivus", "положительный") -- философия, возникшая в XIX веке и исходившая из того, что бытием обладают только конкретные верифицируемые физические факты ("атомарные факты"), а все остальное является лишь относительной и всегда спорной рассудочной интерпретацией.

"Ламаркизм" -- первая целостная концепция эволюции живой природы, сформулированная Ж.Б. Ламарком. По Ламарку, виды животных и растений постоянно изменяются, усложняясь в своей организации в результате влияния внешней среды и некоего внутреннего стремления всех организмов к усовершенствованию. Первым провозгласил принцип эволюции всеобщим законом живой природы.

"Энтропия" – физический термин, обозначающий однонаправленное падение уровня энергии в системе (во Вселенной), ее исчезновение.

"Негэнтропия" – физический термин, обозначающий противоположный энтропии феномен, самопроизвольное возрастание энергии в системе.

"Парадигма" (греческое "paradeigma","parа" -- это "сверх", "над", "через", "около", а "deigma" -- "проявление", "манифестация") -- дословно "то, что предопределяет характер проявления, манифестации, оставаясь вне проявления". В самом широком смысле, это исходный образец, матрица, которая выступает не прямо, но через свои проявления, предопределяя их структуру. Парадигма – это не проявленная сама по себе и не поддающаяся прямой рефлексии структурирующая реальность, которая, всегда оставаясь за кадром, устанавливает базовые, фундаментальные пропорции человеческого мышления и бытия. Специфика парадигмы состоит в том, что в ней гносеологический и онтологический моменты еще не разделены и подлежат дифференциации лишь по мере того, как базовые интуиции, проходя через парадигматическую решетку, оформляются в то или иное утверждение гносеологического или онтологического характера. Термин "парадигма" использовался в платонической и неоплатонической философии для описания некоего высшего, трансцендентного образца, предопределяющего структуру и форму материальных вещей. "Феноменология" (греческое "faino" , "явление", "феномен" и "logoz", "учение") – дословно, "учение о явлениях", противоположно "онтологии", "учению о сущности", "учению о бытии".

"Эволюция" (латинское "evolutio","развертывание", "развитие") -- представление о постепенном становлении процесса. Противоположно статике (отсутствию развития) и революции – резкому скачку.

Революция (латинское "revolution", "поворот", "переворот", "совершение циклического движения") -- резкое движение в развитии, скачок, "переворот".

"Сменовеховство" -- общественно-политическое течение русской "белой эмиграции" в 20-х годах XX в. Объективно означало поворот некоторой части белогвардейского лагеря от борьбы с советской властью к ее фактическому признанию на основе "вскрытия ее национальной природы".

"Этногенез" (греческое "hqnoz", "народ" и "genesiz", "происхождение") -- теория о "происхождении народов". В узком смысле -- учение Л.Н.Гумилева о циклах возникновения и исчезновения культурных типов, "этносов".

"Пассионарность" (французское "passion", "страсть", "passionaire", "страстный") -- термин, введенный Львом Гумилевым и описывающий психологический и социальный тип активных идеалистов, созидателей, героических личностей, появляющихся в разной пропорции на разных этапах исторического цикла этногенеза.

"Пассионарий" – носитель "пассионарности".

"Акматическая" (греческое "akmh", "пик") стадия – вершина какого-то процесса.

"Гомеостаз (греческое "omeo", "однородное" и "staz", "состояние") -- состояние гармоничного равновесия человеческой общности с природной средой, сохранение баланса между культурой и природой. Стадия этногенеза в теории Л.Н.Гумилева, в которой пассионарное начало проявлено минимально.

"Архетип" (греческое "arch", "начало" и "tupuz", "тип") -- "первообразец". В психологии термин, примененный К.Г.Юнгом для обозначения символов, сюжетов и мифов, составляющих структуру "коллективного бессознательного".

"Теогония" (греческое "qeoz", "бог" и "gonoz", "происхождение") -- систематизированные мифы о происхождении богов в языческих учениях.

"Космогония" (греческое "kosmoz", "порядок", "миропорядок", "вселенная", "космос" и "gonoz", "происхождение") -- теории о происхождении и становлении вселенной.

Глава 4. Пространственная парадигма (качественная география)

Понятие "качественного пространства"

Пространство, как и время (история), может быть рассмотрено с двух сторон. Есть количественное пространство физического мира – протяженность. В нем протекают материальные процессы, располагаются тела и предметы. Человеческое бытие развертывается в ином пространстве – в качественном. Качественное пространство принято называть "географией", дословно – от греческого "gait", "земля" и "grafoz", "писать", "чертить", т.е. "описанием земли".

История как качественное время связана со смысловой картиной последовательного развертывания событий. В зависимости от того, какова последовательность событий, меняется их историческое значение. Но не менее важно и то, где именно происходят события.

Географический смысл дополняет смысл исторический. События, происходящие в разные моменты истории, качественно различаются, это очевидно, и в этом как раз и проявляется привносимая историей дистанция. Точно так же различаются между собой события, происходящие в разных точках земли: но на сей раз дистанцию привносит география -- дисциплина, описывающая качественное пространство.

Качественное время (история) и качественное пространство (география) формируют парадигмальный контекст человеческого бытия, координаты онтологии. Бытие человечества делает из времени историю, а из пространства – географию.

Историцизм и "географический детерминизм"

Если с термином "история" ситуация ясна, то термин "география" может толковаться более узко (или более широко). Качественное пространство концептуализировано гораздо меньше, нежели качественное время. Причина этого состоит в том, что временной, последовательный модус восприятия бытия в последнее века получил преимущественное распространение. Временной, исторический подход преобладал, и поэтому сам исторический метод часто становился объектом пристального внимания. На этом основании возникло явление "историцизма".

Историцизм видит события в поступательном развитии. Противоположным концептуальным полюсом является такое философское направление, как "географический детерминизм".

Эти подходы – вполне симметричные с точки зрения чистой теории – отнюдь не равнозначны по масштабу: историцизм является общераспространенным, почти аксиоматическим явлением в современной науке, тогда как "географический детерминизм" представляет собой довольно локальное явление, свойственное отдельным историческим и философским школам.

Месторазвитие

Философы, подчеркивавшие влияние пространственного фактора на историю человечества, выработали для обозначения качественного пространства специальный термин. Философы-евразийцы (Н.Трубецкой, П.Савицкий и т.д.) говорили о "месторазвитии".

С точки зрения теории месторазвития, то или иное событие происходит в том или ином месте именно потому, что само это место влияет на ход истории вполне определенным образом, вызывая это событие к жизни. Кроме того, сходные события, происходящие в разных местах, могут иметь в зависимости от контекста различный смысл. Эта теория рассматривает структуру истории не столько в последовательном, хронологическом аспекте, сколько с точки зрения одновременности, т.е. синхронически.

Сакральная география

Традиционные общества воспринимали влияние пространства на человеческое бытие в терминах "сакральной географии".

У древних греков матрицей сакральной географии было учение о "климатах", каждый из которых связывался с тем или иным божеством (или группой божеств), и народы и государства воспринимались – по своим внешнему виду, культурным формам, специфике политического устройства и т.д. – через принадлежность к конкретной "климатической зоне" *.

"Сакральная география" давала символическое описание Вселенной, в которой земной диск был расположен, как остров, посреди океана, держался на трех китах (или трех слонах), в центре него располагалась священная гора (гора мира) и т.д. Эта картина была не описанием физической материальной реальности, но духовным образом, символической схемой, где каждый элемент играл важную смысловую роль. Это была карта онтологии. Центральная гора – Олимп греков, Меру индусов, Альборз (Эльбрус) древних персов и т.д. – символ оси мира. Воды, окружающие диск земли – хаотические стихии. Три кита (три слона) – основные принципы (дух, душа, тело) и т.д. Физический мир виделся как уплотнение онтологической карты. Между конкретным местом, островом, скалой, гротом, рекой или пещерой и миром богов находился промежуточный слой, населенный духами, фавнами, наядами, гномами, сатирами, нимфами, русалками и т.д. "Сакральное пространство" было живым, пронизанным веяниями души мира, и соответственно, системой смыслов.

Сакральная география не делала различия между естественным, искусственным и сверхъестественным. Природные условия, человеческий характер, поклонение тем или иным богам и специфика политического устройства – все это неразрывно связывалось одно с другим, составляло единый комплекс.

Таким образом, при анализе традиционного общества мы получаем возможность установить основу географической шкалы для определения Политического.

Каждая "климатическая зона" может иметь свою форму Политического, связанного с качественным пространством. Скифы Птолемея имеют политическую структуру более "холодную и жесткую", более "варварскую", нежели греки, изнеженные мягким климатом Средиземноморья. Эта же дистанция наблюдается и между коллективной психологией народов и темпераментом их божеств.

Микрокосм и макрокосм

Сакральная география строится на предпосылке, свойственной самой основе мышления традиционных обществ, однородности человеческого и нечеловеческого пространства. Структура сакральной географии вытекает из последовательно примененной теории "максимально гуманизма".

Максимальный гуманизм -- это открытая система, где сектор человеческого не выделяется в некую отдельную герметически замкнутую область, но представляет собой поле свободного обмена, насыщенной циркуляции божественных, сверхчеловеческих, человеческих, животных, вегетативных и минеральных энергий. Отсюда важнейший тезис Традиции о полной аналогии между микрокосмом и макрокосмом.

Тело мира – природного (окружающая среда) и культурного (социально-политическое устройство) -- аналогично телу человека, и наоборот.

На этом основании существует устойчивая параллель между представлениями о "сакральной географии" и "сакральной анатомии". У земли есть сердце и разум, плечи, руки и ноги, чрево, печень, артерии, кости и т.д. Точно так же и человеческий организм, состоящий из тех же стихий, что и внешний мир, несет в себе реки (вены), ветра (легкие), вулканы (печень) и т.д. Между сердцем (центром организма) и горой мира (центром вселенной) существует прямая аналогия. Это придает сакральной географии особое измерение. Мир видится как живое существо, а человек как сфокусированный мир.

Отсюда можно вывести много любопытных подробностей относительно географических представлений древних. Восток, запад, юг и север приобретают качественный универсальный символический характер. Из материальных ориентаций они становятся онтологическими ориентациями. А значит, в каждом человеке есть свой восток, запад, север и юг, и эти онтологические ориентации находятся в особой связи с органами, членами тела, темпераментами, характерами и т.д.

Стороны Света в сакральной географии: северный свет

В каждой конкретной традиции существовали свои модели сакральной географии, связанные с той картиной мира, которая была свойственна именно данному народу. Однако реконструкции современных традиционалистов, обобщивших большое количество информации о моделях вселенной разных древних цивилизаций, позволяет в самых общих чертах описать парадигмальную модель сакральной географии, неизменно встречающуюся (полностью или фрагментарно) в конкретных моделях мира. Север в самых древних пластах Традиции связан в сакральной географии с раем и "золотым веком". У разных народов существует предание о древней стране "Гиперборее", "Гелиодее" (у греков), континенте "Варахи" (у индусов), городе Вара (у персов) и т.д., лежащих на крайнем севере. Это волшебная страна является, своего рода, древнейшей прародиной, райским континентом, где счастливо жило человечество изначальных времен. Предания о потерянном "северном рае" сохранились в цикле легенд об Аполлоне, других солярных, солнечных божествах. По преданиям индусов и персов именно с далекого севера, где солнце не заходит круглый год и где день равен году, пришли первые предки, основатели их цивилизаций. В любом случае с севером устойчиво связывается нечто изначальное. Напомню, что в традиционалистском понимании "изначальное", "древнее" означает "высшее", "нормативное", "образцовое", и следовательно, северное измерение приобретает духовный позитивный характер. Северное измерение есть не только у земли, но и у самого бытия, откуда возникает теория (популярная в исламской мистике) о "северном свете", невидимом излучении, присущем всем вещам и существам и означающем духовную ось людей и мироздания. По мифам индусов, священная гора мира Меру лежит именно на далеком севере.

Мотив северного измерения связывается с изначальными, первобытными временами, которые давно ушли в прошлое. Этот золотой век севера располагается у самого истока сакральной истории, предшествует череде других "благословенных эпох", несколько худшего качества. Эта глубокая древность привнесла в отношение к северу и определенные зловещие черты. В некоторых традициях, в частности, в иранской, легенда повествует о том, что злой бог Ангро-манью (дословно "злая мысль") разрушил изначальный город Вара, где пребывал первочеловек Йима, и благословенная райская земля с идеальным климатом стала ледяной пустыней, не пригодной для житья и населенной духами зла и смерти. У других народов такого логического объяснения мутации онтологического качества севера нет, но, тем не менее, ассоциации севера с регионами зла и смерти на более поздних этапах присутствует. Так райская обитель золотого века превращается в местонахождение сил мирового зла. Демонизация севера в определенных традициях является частным случаем перевертывания отношения к сакральным фигурам традиций и обществ, уходящих в прошлое. В частности, также поступили сами греки с богами автохтонных народов Пелопонесского полуострова, превратив их в титанов, обитателей Тартара и т.д. А сами греческие боги подверглись такой же участи при христианизации Средиземноморья – отныне они были отождествлены с "бесами". *

Юг – царство матерей

Юг в сакральной географии ассоциировался с женским началом, с пластичностью, землей, материей. Если север – солнечная земля, родина Аполлона, то юг – царство матерей, область влияния Луны и земных (подземных) богинь.

На юге располагались так называемые "антиподы", люди, противоположные обычным. Там же было местопребывание неизвестного материка – "антихтонос" (от "anti", "против" и "ctonoz", "земля", т.е. дословно "противоземля"). При этом для некоторых культур именно юг был преимущественной сакральной ориентацией. Так, к примеру, древне-египетские карты были обращены верхом к югу, и именно в день летнего солнцестояния – точки юга – египтяне праздновали "новый год". Летнее солнцестояние было "новым годом" и для некоторых городов-государств Микенской культуры.

Если север сопряжен со стихией огня, то юг -- со стихией воды. Отсюда разнообразные летние обряды, связанные с водой. Русский праздник Иван-Купала, переосмысленный в христианском контексте, приходится как раз на летнее солнцестояние и также сопряжен с ритуальным купанием. Ось, связывающая север с югом, меридиан, считалась священной осью: вдоль этой символической линии протекали процессы обмена духовного с материальным, т.е. живой цикл проявлений и исчезновений, воплощений и развоплощений, рождений и круговращения душ. В сакральной анатомии человека эта ось соответствовала позвоночнику, и прямохождение человека осознавалось как его избранность, его призванность быть посредником между небом (севером) и землей (югом).

Восток вещей

Восток всегда признавался священной стороной света. Это символическое место рождения (вос-хождения, вос-текания – отсюда вос-ток) солнца. Само слово "ориентация" происходит от латинского "orient", т.е. дословно, "восходящее". У египтян восток назывался "та-нетер", т.е. "земля богов". А иудейская и христианская традиция помещают на востоке земной рай. Можно сказать, что восток – это местонахождение "вторичного рая", и в этом качестве символический восток наследует полярную (и солярную) функцию севера в изначальной версии сакральной географии. Восток воспринимался как точка истока, как место, где бытие пребывает в своем изобильном, младенческом, нетронутом, нерастраченном виде. Такой восток есть восток онтологический. Это -- мир в своем свежем архетипе, в своем идеале, от которого он отступает по мере движения по истории. Сакрализация востока также имеет прямое отношение к взгляду традиционного общества на историю – то, что было раньше (у истока, в эпоху вселенского утра, на восходе), считается более качественным, чем то, что есть сейчас. Важность восточной ориентации тесно связана с пониманием истории как деградации.

У иранских мистиков существовала целая школа, называемая "школой востока", "ишрак". Ее основателем был философ шейх Шихабоддин Яхья Сохраварди, который учил об "особой стране востока, где пребывают корни, световые семена всех вещей". У каждой вещи, у каждого существа есть свой собственный восток, это духовный луч, соединяющий вещи и людей с полюсом онтологии. Как солнечный луч на море каждому видится обращенным к нему, так "личный восток" приводит множество людей к единству, к высшей истине. Это и есть "рай философов".

У большинства народов последние тысячелетия "новый год" приходится на весеннее равноденствие или как-то связано с ним, что как раз соответствует восточной ориентации.

Западное изгнание

Востоку в сакральной географии противопоставляется запад (от слова "за-падать") -- место, где солнце заходит. Это область смерти, область конца, царство луны и распада. Сохраварди в своем учении говорит о "западном изгнании", понимая под ним спуск "восточной" души в сети материи, что сопрягается с забвением о духовной природе и поглощением жизненного внимания материальными заботами. На западе древние египтяне располагали "зеленую страну мертвых". В параллели между микрокосмом и макрокосмом, о которой мы говорили выше, можно проследить дуальность – "правое-левое", по-старославянски "десное" и "шуее". Правая рука (десница), правый глаз, правое плечо, правая нога и т.д. считаются в традиции благой частью (на правом плече по представлениям христиан "находится ангел-хранитель человека") и соответствуют востоку в географии. Левая рука, левый глаз, левая нога, левое плечо, напротив, считаются злой часть (на левом плече "сидит бес") и соответствуют западу. В такой симметричной картине верх (север) связан с правой стороной (востоком), а низ (юг) – с левой стороной (западом). Это проекции вертикальной пары противоположностей на горизонтальный план. Такова самая общая картина сакральной географии, которая в отдельных культурах подвергалась существенному переосмыслению. Все что говорилось о положительном и отрицательном значении этих ориентаций, не следует понимать в моральном смысле. Поскольку традиционное общество видит реальность как ритм, круговращение, то ночь и день, зима и лето не являются моральными антитезами – за закатом следует новый рассвет, а за умиранием – новое рождение. Поэтому и юг и запад могли в определенных случаях рассматриваться вполне позитивно – как закономерные полюса жизненного цикла, равно как древние не знали чисто отрицательных персонажей мифологии – даже самые страшные чудовища и злобные духи в определенных ситуациях оказывали услуги богам и героям.

Соотнесение качественного пространства с историческими парадигмами

Внимательное осмысление структуры сакральной географии и значения ее основных ориентаций позволяет сделать некоторые предварительные выводы о возможном соотнесении трех моделей понимания логики истории со структурой пространства.

В традиционном обществе, с представлением об истории как о регрессе, в привилегированном положении окажутся восток и север, поскольку они связаны с мифом об истоке и сопряжены с изначальным. Восточное и северное измерения символической географии будут основными векторами для традиционализма, и не случайно мистики самых разных традиций называли свои школы "восточными". Мы уже упоминали о "восточной философии" ("ишрак") Сохраварди. Известно также, что масонские ложи объединяются в ассоциацию "Великий Восток". "Восходящей зарей", "Aurora Consurgens" назвал свой главный труд протестантский мистик Яков Беме*.

В трудах основателя современного традиционализма Рене Генона понятия "традиция" и "восток" в символическом и историческом смыслах сливаются. В своей книге "Восток и Запад" Генон подробно развивает этот подход, связывая географию и традиционалистский взгляд на историю. С точки зрения Генона, запад (и реальный и умозрительный) деградировал (продуктом такой деградации Генон считал весь "современный мир"), а восток сохранил связь с истоком и традицией*.

Симметрично этому прогрессистский взгляд на историю сопряжен именно с западом, с Европой. Идеи прогресса родились на западе и оттуда стали распространяться по всему остальному миру. "Закат" стал мерой вещей для всех остальных культур, отождествив себя и свои критерии с универсальными ценностями. Поэтому термины "модернизация" и "вестернизация" (т.е. "западничество") стали в значительной мере синонимами. С точки зрения запада (в культурном смысле), восток представляет собой отсталость, косность, неподвижность, статику. Восточные общества консервативны, не склонны к динамике и прогрессу. А это для людей запада представляется негативными свойствами, признаком "ущербности".

И наконец, перманентизм выступает как промежуточная модель, которая дистанцируется от конкретных приоритетов в сакральной географии и рассматривает все полюса качественного пространства как необходимые элементы цикла, – подобно суточному или годовому -- по которым проходит траектория жизненного движения. Перманентисты видят "восточное" в "западном", и "западное" в "восточном". В силу особости этой позиции она не имеет столь наглядной связи с пространственными парадигмами, как прогрессизм и традиционализм.

Морфология культур Лео Фробениуса

Идея качественного пространства проявляется не только в мифологических системах. В современных научных дисциплинах – археологии, истории, политологии -- есть направления, которые выделяют пространственный фактор как приоритетный.

В области этнографии и археологии таким подходом является теория "культурных кругов", по-немецки "Kulturkreise". Ее основателями были немецкие ученые Лео Фробениус, Фриц Гребнер, Вильгельм Шмидт и т.д. Культура для Фробениуса есть органическое существо. В признании аналогии культуры и организма он нередко доходит до их отождествления. *

Лео Фробениус являлся классическим выразителем перманентистского подхода к истории и сторонником максимального гуманизма в антропологии: он утверждал, что культуры рождаются, живут и умирают, как и другие живые существа, человек же, скорее, продукт культуры, чем ее творец. По Фробениусу, "культура растет сама по себе, без человека, без народа". Культура рождается из природных условий. Как организм, культура может быть пересажена на другую "почву", и в новых условиях приобретет иное направление развития. Новые культуры рождаются из соприкосновения и взаимодействия старых. В то же время культура не может обходиться без человека, так как у нее нет ног. Поэтому человек – носитель (в прямом смысле) культуры.

Фробениус назвал свою теорию морфологией культуры, особо выделяя в ней такие разделы, как "анатомия" и "физиология" культуры.

Он основал во Франкфурте-на-Майне "Исследовательский институт по морфологии культуры", существующий и в настоящее время. Фробениус полагал, что у культуры есть душа – "пайдеума" (греческое "paideuma", "воспитание", "образование"). В изначальных культурных типах Фробениус различал два отношения к земле – "теллурическое" (латинское "tellus", "земля") и "хтоническое" (греческое "ctonoz", "земля", "почва"). "Теллуризм" Фробениус понимал как мужское стремление к росту от земли вверх, "к далекому". "Хтонизм", напротив", как "женское желание зарыться вглубь почвы". На основании этого дуализма Фробениус пришел к дуальной картине общей морфологии культур*.

Пространство как "матрица культуры"

Эгалитаристская модель этнологии и археологии (в рамках прогрессизма) подразумевает, что человечество развивалось по сходной логике параллельно в разных регионах планеты, проходя одинаковые стадии развития. Такой эволюционистский эгалитаризм в области становления древнейших культур отражает гипертрофированный историцизм – идею об идентичном развитии всех народов в ходе линейного прогресса цивилизации (различаются лишь скорости развития). Локализация более развитых и менее развитых культур играет здесь второстепенную роль, и благоприятные (или неблагоприятные) условия для развития, в конечном счете, определяются совокупностью случайных факторов.

Теория "культурных кругов" отрицает эгалитаристский подход и настаивает на том, что древнейшая человеческая культура имеет четкую связь с определенными географическими регионами, где она зародилась как единовременный и уникальный исторический факт, и откуда она стала распространяться в других регионах земли, порождая в каждом населенном уголке планеты специфические вторичные (третичные) культурные формы, в огромной степени связанные со спецификой региональных условий.

Пространство в такой модели выступает, своего рода, "матрицей культуры", которая остается относительно неизменной на очень длительных промежутках истории, независимо от этнических, хозяйственных и социальных процессов.

Лео Фробениус разделил, в частности, африканский континент на несколько культурных кругов. Наиболее древний культурный круг -- нигритский -- до сих пор может быть обнаружен у архаических народов южной и центральной Африки. Следующий по возрасту – малайско-нигритский культурный круг, общий для западной Африки и тихоокеанских регионов. Северная и северо-восточная Африка подверглась влиянию двух кругов – вначале индийскому, позже семитскому. Наложение этих изначальных культурно-пространственных форм друг на друга дало все многообразие исторических культур, обществ, религий народов Африки.

Герман Вирт – арктическая прародина

Оригинальным продолжателем теории "культурных кругов" был немецкий профессор Герман Вирт. Он выделяет в качестве древнейшего очага культуры так называемую "культуру Туле", "Thulekulturkreise", связанную с исчезнувшим арктическим материком, "Арктогеей", где специфические полярные природные условия привели к созданию весьма специфического иероглифического, языкового, культового и календарного комплекса, следы которого Вирт обнаруживал на всем протяжении человеческой истории -- от наскальных рисунков и зарубок на костяных наконечниках до изощренных теологий монотеизма.

В теориях Вирта мы видим сходство с базовым традиционалистским мифом и принципами сакральной географии. Сам Вирт опирался в своих реконструкциях на индийского традиционалиста Бала Ганандхара Тилака, сторонника "полярной теории" происхождения индусской традиции.

Теория множественности цивилизаций

Русских евразийцев, выдвинувших тезис о "месторазвитии", также можно отнести к этому направлению в этнографии, так как их толкование особости великоросского этноса основывается на идеи наложения степного (туранского, кочевого, тюркско-монгольского) и лесного (славянского, оседлого) "культурных кругов". Эти евразийские темы позднее развил историк Лев Гумилев.

Культурологическое применение географического подхода положило начало особому направлению исследований, изучающих культурно-исторические типы или (цивилизации). Это направление параллельно развивалось в России (Н.Я.Данилевский – причем Данилевский пришел к своим выводам значительно раньше Шпенглера) и в Германии (О. Шпенглер). Идеи Шпенглера подхватил англичанин А.Тойнби.

Цивилизационный подход помещает конкретный народ, государство, цивилизацию (культурно-исторический тип) в определенное географическое пространство, которое рассматривается как относительно замкнутое. Границы цивилизаций имеют довольно устойчивый характер, и каждая из них живет в собственном историческом времени, которое может не совпадать с историческим циклом другой цивилизации. Это предполагает анализ каждой культуры изолированно и в соответствии с внутренней, присущей только ей шкалой. При переходе от одной цивилизации к другой полностью меняется язык, смысловая и содержательная нагрузка даже схожих (или почти идентичных) терминов. От универсального отношения к единому историческому процессу (свойственного историцизму) мы переходим здесь к историческому релятивизму.

Молодые и старые народы по Данилевскому

Применяя такой подход к России и Восточной Европе, Данилевский обосновывал необходимость для славянского мира обособиться от Европы, чтобы сохранить молодые жизненные силы от разрушительного влияния более старой, увядающей западно-европейской цивилизации*.

Несовпадение исторического ритма восточно-европейского и западно-европейского культурных типов не позволяет, по Данилевскому, говорить о едином направлении развития. Западная Европа стоит на грани культурного вырождения, славянский мир и особенно Россия, напротив, еще имеет огромный нерастраченный запас исторических энергий.

Согласно теории Данилевского, все народы могут быть поделены на "молодые" и "старые". Цикл жизни культурно-исторического типа, по Данилевскому, состоит из четырех периодов и продолжается около 1500 лет, из которых 1000 лет составляет подготовительный, "этнографический" период; примерно 400 лет -- становление государственности, а 50-100 лет -- расцвет творческих возможностей того или иного народа. Завершается цикл длительным периодом упадка и разложения.

Отрицая существование единой мировой культуры, Данилевский выделял 10 культурно-исторических типов (египетский, китайский, ассиро-вавилонский, индийский, иранский и др.), частично или полностью исчерпавших возможности своего развития. Одной из позднейших стала европейская романо-германская культурная общность.

Закат Европы и расцвет Сибири Освальда Шпенглера

Освальд Шпенглер пришел к сходному выводу, который описан в знаменитой книге "Закат Европы" *.

Шпенглер противопоставлял понятия "культуры" (творческого жизненного импульса) и "цивилизации" (технического развития), считая, что "цивилизация" есть продукт отчуждения "культуры" от своего ядра, результат "остывания". Запад вступил в период "цивилизации", и поэтому находится в стадии "заката". Шпенглер надежду на будущее развитие культуры связывал с неосвоенными землями Сибири, считая, что только этот регион земли сохраняет потенции для того, чтобы стать колыбелью нового мира и новой культуры, поскольку остальные пространства планеты уже неоднократно прошли основные циклы развития.

Культура, согласно Шпенглеру, обладает всеми качествами жизненного организма, что сближает его идеи с теориями Фробениуса.

Реестр культур Арнольда Тойнби

Нечто аналогичное утверждал и Арнольд Тойнби*, отказывая западной цивилизации в том, что она выработала эталоны универсальных ценностей, и утверждая, что она представляет собой лишь один из возможных путей развития наряду с множеством других – прошлых, настоящих и будущих.

Тойнби расширил реестр типов культур и цивилизаций, придав интуициям Шпенглера более систематический характер.

Весьма показательно, что теории всех этих авторов в значительной степени резонируют с традиционалистским пониманием сакральной географии. Отправляясь от вполне рациональных предпосылок, они неизменно приходят к картине мира, напоминающей геноновское противопоставление "Востока" и "Запада", где "Восток" рассматривается как местонахождение живой Традиции, а "Запад" -- полюс возникновения узко технической материальной цивилизации, постепенно ведущей человечество к катастрофе.

Политическая география Фридриха Ратцеля

Еще одной разновидностью географического детерминизма является геополитика*.

Геополитика является дисциплиной, суммирующей пространственный подход к истории человечества (на современном этапе и с использованием разнообразных культурно-исторических, цивилизационных и циклических методологий).

Большое влияние на становление геополитики (как, впрочем, на теорию "культурных кругов") оказали идеи Фридриха Ратцеля, основателя так называемой "политической географии" или "антропогеографии" *.

Ратцель в "Политической географии" впервые предложил современной науке ввести понятие "пространство" в качестве важнейшей составляющей исторического анализа, наделив его качественной характеристикой. "Пространство" Ратцеля является жизненным, не физическим, но витальным, откуда его теория "Lebensraum" -- "живое пространство", неверно истолкованное позже как "жизненной пространство" (изначально речь велась именно об органическом понимании пространственной среды, а не о месте для проживания). Кроме того, "пространство" имеет самодостаточный смысл, отсюда теория "пространственного смысла", "Raumsinn". С точки зрения такого подхода, пространство определяет смысловые структуры, код социально-политического бытия. Ландшафт и климат предопределяют общественные модели, диктуя людям форму, цель и скорости исторического развития. С теорией Ратцеля связывают такое явление, как "географический детерминизм".

Идеи Ратцеля развил швед Рудольф Челлен*, который является создателем термина "геополитика". Геополитика, по Челлену, есть "наука о Государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве".

Макиндер и геополитический дуализм

Фундаментальный вклад в развитие геополитики внес англичанин Хэлфорд Дж. Макиндер*.

Макиндер разделил все пространство планеты на два основных полюса – "суша" (Евразия, континент, "срединная земля") и "море" (океаническое пространство, омывающее евразийский материк + острова, в нем расположенные и захваченные океанической стихией моря, осознанной как культурный архетип, а не физическое пространство). Дуализм двух качественных пространств, вскрытых Макиндером, лег в основу современной геополитики.

Между "морем" и "сушей" ведется извечная борьба, запечатленная в пунических войнах (Карфаген против Рима), в войнах Великобритании против Германии и России, США против СССР. "Море" означает здесь "морскую цивилизацию", диктующую ряд культурно-исторических особенностей всем народам и государствам, попадающим в орбиту его влияния. "Море" диктует взгляд на сушу с позиции корабля. Психология мореплавателя вытесняет психологию сухопутного жителя. Подвижность морской стихии навязывает динамическое развитие, торговые отношения. Неприручаемость морских животных, отчужденность водной стихии поощряет индивидуализм, отношение людей к внешнему миру, как к декорации, к механической сцене, где живым и осмысленным является только экипаж корабля. На море нет строгих границ, дух авантюризма и предприимчивости заменяет касты, иерархии, социально-политические традиции. Инициатива "морской цивилизации" в истории постепенно переходит от одной страны к другой: от Карфагена к Испании, Западной Европе, и особенно к англосаксам, к Великобритании, сегодня к США. Это называется также понятием "атлантизм".

"Суша" и ее культурный тип прямо противоположны "морю" во всем. Это консервативная цивилизация, связанная с устойчивой системой ценностей, постоянством социально-политических структур. До определенного времени сухопутный культурный тип доминировал среди всех народов. Но начиная с определенного периода истории – особенно после эпохи великих географических открытий -- "морская" картина мира стала преобладать.

По Макиндеру, смысл истории последних веков есть дуэль между "сушей" (Евразией – т.е. Россией, Германией, азиатскими государствами) и "морем" (Англией, Францией, США) за контроль над евразийским материком

. В такой картине мира география выступает как основной судьбоносный фактор: политические системы, культурные комплексы, религиозные институты подлежат определяющему влиянию пространственного (геополитического) индекса.

Макиндер выделяет еще одну важную, но промежуточную категорию – "береговую зону" (англ. "rimland"). Это пространство на всем протяжении евразийского материка, – от Западной Европы до Дальнего Востока, – на котором установились промежуточные смешанные культурно-политические системы и где ярче всего проступает невидимая парадигмальная битва внутренних импульсов "суши" и внешних импульсов "моря".

Философия пространства Карла Шмита

Философский аспект геополитики полнее всего развил немецкий юрист Карл Шмитт в своей книге "Земля и Море" *.

Шмит утверждал изначальную связь политической культуры с пространством. Не только Государство, но вся социальная реальность и, в частности, право проистекают из качественной организации пространства.

Отсюда Шмитт вывел концепцию "номоса " (греч. "nomoz"). Этот греческий термин обозначает "нечто взятое, оформленное, упорядоченное, организованное" в смысле пространства, близок к понятиям "рельеф" у Ратцеля и "месторазвитие" у русских евразийцев (Савицкий). Шмитт показывает, что "номос" есть такая форма организации бытия, которая устанавливает наиболее гармоничные соотношения как внутри социального ансамбля, так и между этими ансамблями. "Номос" -- выражение особого синтетического сочетания субъективных и объективных факторов, органически проявляющихся в создании политической и юридической систем. В "номосе" проявляются природные и культурные особенности человеческого коллектива в сочетании с окружающей средой.

Шмитт разработал геополитическую теорию "большого пространства " (Grossraum). Она рассматривает процесс развития государств как стремление к обретению наибольшего территориального объема. Принцип имперской интеграции является выражением логического и естественного человеческого стремления к синтезу. Этапы территориального расширения государства, таким образом, соответствуют этапам движения человеческого духа к обобщению.

Этот геополитический закон распространяется и на техническую и на экономическую сферы. Шмитт показывает, что начиная с некоторого момента техническое и экономическое развитие государства требует количественного и качественного увеличения его территорий. При этом не обязательно речь идет о колонизации, аннексии, военном вторжении. Становление "Grossraum" ("большого пространства") может проходить и по иным законам на основании принятия несколькими государствами или народами единой религиозной или культурной формы.

По Шмитту, развитие "номоса" Земли должно привести к появлению Государства-континента. Этапы движения к Государству-континенту проходят от городов-государств через государства территории. Появление сухопутного Государства-континента, материкового Grossraum'а является исторической и геополитической необходимостью.

Геополитические школы

Геополитическая картина мира была развита в англосаксонском контексте от Макиндера до Николаса Спикмена и нашего современника Збигнева Бжезинского.

Во Франции сложилась самостоятельная школа от Видаля де ла Блаша до современных Ива Лакоста и генерала Галуа.

В Германии геополитическую теорию развивал генерал Карл Хаусхофер и группа его последователей (Обст, Маулль, Курт фон Бекманн и т.д.) вплоть до австрийского геополитика генерала Йордиса фон Лохаузена. В России эту линию начал известный географ Ламанский, а продолжили мыслители евразийской школы (особенно П.Савицкий) вплоть до неоевразийства.

Несмотря на то, что геополитические теории говорят о дуализме понятий "суша" и "море" (иногда как синонимы этим понятиям используются имена мифических библейских чудовищ – "Левиафан", морской монстр, и "Бегемот", сухопутный монстр), нетрудно распознать в описании цивилизации "моря" культурно-исторический тип современного Запада, а в цивилизации "суши" -- Восток и его культуру. Здесь снова мы сталкиваемся с элементами "сакральной географии", казалось бы, давно преодоленной в позитивистски настроенном научном сообществе.

Качественные индексы Востока и Запада

Теперь можно сделать некоторые выводы, которые вытекают из сопоставления моделей понимания пространства в Традиции и современных теорий, учитывающих пространственный фактор.

Восток в "сакральной географии" и в реальной истории выступает как пространственный полюс, где компактно сосредоточено устойчивое традиционное общество, сохраняющее основные параметры дольше, чем в регионах Запада. Иными словами, "индекс Востока" как географического сектора несет в себе отчетливое качественное содержание. Восток как полюс Традиции тяготеет к пониманию истории как регресса (или как системы циклов), является зоной, предрасположенной и предрасполагающей к архаике, фундаментализму и консерватизму. Это находит свое прямое подтверждение в теории цивилизаций и геополитике.

Запад, напротив, является колыбелью современности. Историческая география здесь полностью подтверждается качеством цивилизационных процессов. Именно на Западе происходит переход от "культуры" к "цивилизации" (по Шпенглеру), рождается прогрессизм, исторически побеждают "морские тенденции", "торговый строй". То, что в Традиции считается "регрессом" (духовным и нравственным упадком), для людей Запада видится, напротив, как "успех", "эволюция", "достижение". Понятие "западный" приобретает особое значение, особый "пространственный смысл" (по Ратцелю), состоящий в концентрации и консолидации всех "современных" тенденций (в терминологии Шпенглера, Запад соответствует переходу от культуры к цивилизации и воплощает именно ее).

Так выстраивается схема: "Запад – прогрессизм – современность – "море" -- цивилизация – механистичность" в противовес схеме: "Восток – консерватизм -- традиционное общество – "суша" -- культура – жизненный принцип (витализм, органицизм)".

Политические парадигмы и пространство

Понимание Политического зависит от того, в каком пространственном контексте его рассматривать – в западном или восточном. Строго говоря, каждое пространство, каждая цивилизация, каждый "культурный круг" имеет свое представление о Политическом, вытекающее из общего контекста культуры, от особенности циклического момента ее развития и т.д. В зависимости от той или иной системы выделения типов цивилизаций (или культурных кругов) мы получим соответствующее число моделей Политического. И все же для простоты возьмем два наиболее общих пространственных понятия – Восток и Запад.

Политическое для Востока является онтологическим, целостным и тотальным, что соответствует подходу, свойственному традиционному обществу. Определяя Политическое вслед за Платоном, Аристотелем, немецким грекофилом и консерватором Хайдеггером, т.е. с точки зрения онтологии и философии, мы оперировали изначально с восточной моделью. Это естественно, так как, принадлежа к русской культуре и находясь в России, мы даже по пространственным признакам относимся к Евразии, Востоку и Северу, а эти стороны света в "сакральной географии" как раз и символизируют Традицию. Восточное и традиционное (в том числе религиозное) понимание Политического, естественно, должно быть сопряжено с мифом о деградации (или, по меньшей мере, с перманентизмом). Кроме того, само приоритетное выделение именно пространственного подхода в ущерб историцизму, также выдает в методологии "восточные" черты. Пространственный индекс сам по себе является свойством онтологического отношения к Политическому. Восток есть политический синоним консерватизма.

Симметрично этому "западное" отношение к Политическому ориентированно на его дезонтологизацию, на восприятие Политического как сферу прагматики, "чистой политики", и в конце концов, Realpolitik, "реальной политики", противопоставляющей себя "Idealpolitik", "идеальной политике".

"Западное" понимание Политического основано на прогрессизме, на отождествлении западного пути развития и западной цивилизации со всеобщим эталоном, следовать которому призываются все остальные регионы и народы земли. Показательно, что историцизм здесь преобладает: особенности незападного человечества воспринимаются людьми Запада как признаки "отсталости", "несовершенства", "дикости", т.е. как чисто отрицательный количественный фактор, подлежащий постепенному "преодолению". "Западное" и "современное", "прогрессивное" отождествляются. Политическое для Запада это модернизация, нечто противоположное консерватизму. Это -- ценности становления и развития, оптимизации, технического совершенствования. Запад вбирает динамику "моря", воспевает преимущества "торгового строя", в рамках которого исторически сложились западные государства.

Из такого дуализма в понимании Политического вытекают его различные формы при переходе к конкретным структурам политических идеологий и режимов.

Онтологическое отношение к Политическому (т.е. "системы Востока") ценит Традицию, иерархию, авторитарный принцип власти, определяет общество как единый организм (максимальный гуманизм), ставит своей основной целью противостоять волнам распада, которые несет с собой объективное развертывание качественного времени – истории, движущейся от рая к аду, от золотого века к железному. Из этого можно вывести базовую формулу политического отношения Востока к Западу, не сводимой к реакции на колониализм. В самой философской сути обществ Востока, лежит отторжение Запада, недоверие к нему, стремление защититься от него или освободиться в тех случаях, когда он уже присутствует на Востоке.

Конечно, в определенных случаях эти собственно восточные аспекты Политического подавлены искусственным путем (часто как результат прямой, военно-политической, или косвенной, экономической, колонизации), но они не исчезают совершенно. Восток всегда остается Востоком. А значит, при определенных обстоятельствах он обязательно проявит свое глубинное архетипическое качество в пространстве Политического.

Геополитика, со своей стороны, подкрепляет этот тезис, указывая, что, несмотря на все успехи борьбы "Левиафана" против "Бегемота" (Евразии), "Бегемот" будет продолжать планетарную борьбу, меняя идеологические надстройки, элиты, религиозные и этнические проявления.

Точно так же Политическое, понятое "по-западному", входит в конфликт с традиционными социально-культурными и политическими институтами, противодействует консервативным тенденциям, стремится раскачать и отменить вековые устои. Политика здесь видится как инструмент преобразования общества, его постоянного реформирования. Смысл ее состоит в социальной динамике, в развитии, в постоянном изменении.

Для адекватного оперирования с этими пространственными индексами применительно к Политическому необходимо учитывать, что они неравнозначны. Политическое в западном понимании сегодня является актуальным и эксплицитным, а в восточном – потенциальным и имплицитным. Сегодня и Восток и Запад оперируют преимущественно с западным концептуальным инструментарием, взятым как "универсальный эталон". Однако данный инструментарий (который по своему происхождению связан с особой редукционистской операцией, осуществленной в отношении восточной – полноценной и изначальной модели; первые философы политики, на которых до сих пор ссылаются западные авторы, на самом деле, принадлежали миру Традиции) может подсознательно перетолковываться в обществах Востока в весьма своеобразном ключе – на основании восточного понимания Политического (глубоко укорененного в психологии людей). Это промежуточное состояние очень важно учитывать: всякий раз, когда влияние Запада по той или иной причине ослабевает, мы видим, что общества Востока вновь обращаются к естественным для них парадигмам, и в таких случаях, мы имеем дело с "консервативной революцией", волевым возвратом к традиционному социальному укладу*.

Но даже если такого прорыва не происходит, и потенциал восточной политики не переходит в актуальность, эти тенденции продолжают сохраняться подспудно, существенно изменяя содержательную сторону внешне западных политических учений. Это мы можем наблюдать в коммунистических режимах Востока (Россия, Китай, Вьетнам, Корея и т.д.), где внешне западные марксистские идеологии оказались прикрытием для глубинных архаических тенденций эсхатологического характера, свойственных традиционному обществу.

Глава 5. Политика как выражение сакрального (Политейя в традиционном обществе)

Определение сакрального

Традиционное общество было основано на принципе, согласно которому все в мире является сакральным.

В буквальном переводе «сакральное» означает «священное», но в русском языке слово «священное» относится в основном к церкви и религии, поэтому в научном языке используется термин «сакральное».

Сакральное по определению шире, чем религиозное. Сакральное измерение может обнаруживаться даже у тех вещей, которые находятся вне компетенции религии, догматики: например, особое переживание природы, политических и социальных событий, неквалифицируемых конкретно внутренних состояний – все это может иметь отношение к интуиции сакрального.

Сакральность характеризуется специфическим видением мира, в котором любой объект, любая вещь распознается как образ, символ, как сгусток духовной энергии, «силы». Это измерение реальности вызывает в душе человека очень своеобразное резкое чувство, особый трепет, который сопряжен с широким комплексом сложных ощущений – от захватывающего восторга до леденящего душу ужаса. Когда человек сталкивается с грандиозными, глобальными вещами (а в традиционных цивилизациях он сталкивается с ними постоянно), он именно переживает сакральное..

Переживание сакрального – фундаментальное состояние, открывающееся человеку подчас среди самых обычных вещей. Чтобы испытать чувство сакрального, следует представить такие вещи, как смерть или чудовищное преступление, или, наоборот, грандиозную победу в сражении, невероятную неожиданную всепоглощающую радость. Сакральное – это то, в отношении чего человек испытывает предельное напряжение чувств, причем без какой-либо конкретной их ориентации. Сакральное несет в себе одновременно и ужас, и счастье, и ощущение невероятной глубины или высоты. Сакральное есть то, что противостоит обыденному опыту, что растворяет его, делает бледным и пресным, плоскостным до невыносимости.

Мирча Элиаде в своей книге «Сакральное и профаническое» дает развернутое определение сакральному:

«Человек узнает о сакральном потому, что оно проявляется, обнаруживается как нечто совершенно отличное от профанического. Для объяснения того, как проявляется сакральное, мы предлагаем термин «иерофания», который удобен прежде всего тем, что не содержит дополнительного значения, выражает лишь то, что заключено в нем этимологически, т.е. нечто сакральное, предстающее перед нами, являющееся нам. Пожалуй, история религий, от самых примитивных до наиболее изощренных, есть не что иное, как описание иерофаний, проявлений сакральных реальностей. Между элементарной иерофанией, например, проявлением сакрального в каком-либо объекте, камне или дереве, и иерофанией высшего порядка, какой является для христианина воплощение Бога в Исусе Христе, есть очевидная связь преемственности. И в том и другом случае речь идет о таинственном акте, проявлении чего-то «потустороннего», какой-то реальности, не принадлежащей нашему миру, в предметах, составляющих неотъемлемую часть нашего «естественного» мира, т.е. в «профаническом».

Современный представитель западной цивилизации испытывает определенное замешательство перед некоторыми формами проявления сакрального: ему трудно допустить, что кто-то обнаруживает проявления священного в камнях или деревьях. Однако (...) речь не идет об обожествлении камня или дерева самих по себе. Священным камням или священным деревьям поклоняются именно потому, что они представляют собой иерофании, т.е. «показывают» уже нечто совсем иное, чем просто камень или дерево, а именно – сакральное, ganz andere.

Мы никогда не сможем полностью понять парадокс, заключенный во всякой иерофании, даже самой элементарной. Проявляя сакральное, какой-либо объект превращается в нечто иное, не переставая при этом, быть самим собой, т.е. продолжая оставаться объектом окружающего космического пространства. Сакральный камень остается камнем; внешне (точнее, с профанической точки зрения) он ничем не отличается от других камней. Зато для тех, для кого в этом камне проявляется сакральное, напротив, его непосредственная, данная в ощущениях реальность преобразуется в реальность сверхъестественную. Иными словами, для людей, обладающих религиозным опытом, вся Природа способна проявляться как космическое сакральное пространство. Космос, во всей его полноте, предстает как иерофания.

Человек первобытных обществ обычно старался жить, насколько это было возможно, среди сакрального, в окружении сакрализированных предметов. Эта тенденция вполне объяснима. Для «примитивных» людей первобытных и древних обществ сакральное – это могущество, т.е., в конечном итоге, самая что ни на есть реальность. Сакральное насыщено бытием. Сакральное могущество означает одновременно реальность, незыблемость и эффективность. Оппозиция «сакральное – профаническое» часто представляется как противоположность реального и ирреального, или псевдореального. Сразу оговоримся: тщетно пытаться найти в древних языках философскую терминологию: реальное, ирреальное и т.п., но явления, стоящие за ними, есть. Таким образом, вполне естественно, что религиозный человек всей душой стремится существовать, глубоко погрузиться, участвовать в реальности, вобрать в себя могущество.

(...) Следует подчеркнуть, что профаническое восприятие действительности мира во всей его полноте, целиком лишенный сакральных свойств Космос – это совсем недавнее открытие человеческого разума. (...) Утрата сакральности характеризует весь опыт нерелигиозного человека в современных обществах, и вследствие этого современный человек ощущает все более серьезные затруднения в понимании масштабов бытия, ценностей религиозного человека первобытных обществ.

Сакрализация Политического

Политика и ее структура рассматривались в традиционном обществе как нечто сакральное (священное). Поэтому любые институты власти, социальные нормативы, правовые акты, структура существования общества вплоть до его хозяйственного, материального уровня – все это было сопряжено с миром сакрального, пронизано мифами, легендами, преданиями, которые уводили человека в мир глубин и вызывали чувство священного восторга и ужаса («mysterium tremendum», по выражению Р.Отто).

Чтобы приблизиться к тому, что такое сакральное в политике, необходимо представить себе, то, что происходит обычно в православных храмах. Люди крестятся, кладут поклоны, молятся, благоговейно взирают на иконы, вслушиваются в слова священников, замирают при чтении «Гексапсалмов», «Трисвятого» или пении «Херувимской», оживляются при начале «Литургии Верных» – одним словом, полноценно и полнокровно, всем своим существом участвуют в литургической жизни.

Постараемся перенести этот внутренний настрой, душевную пластику, психическое состояние за стены храма, в быт, в социальную действительность. Служением, богослужением, литургией становится вся полнота жизни. Исчезает деление на внутрицерковное и внецерковное, все становится сакральным (священным). Человек находится в мире как в храме; относится к государю или к своему начальнику так же, как верующий относится к дьякону или священнику. Все исполнено высшего смысла и никому не приходит в голову спросить, откуда тот или иной институт или учреждение, подобно тому, как мы, приходя в церковь, не спрашиваем, откуда та или иная вещь, нужна ли здесь свеча или икона, и что делает здесь человек в подряснике, и нельзя ли без него обойтись. Мы воспринимаем это как само собой разумеющееся, исполненное глубокого смысла таинство. Так же в традиционном обществе люди относились к политике. Она была сакральна, как и весь внешний мир, без разделения на искусственное и естественное, природное и социальное. Люди относились к природе как к храму. Существовало единство: к миру богов, к миру природы и к человеческому миру подходили с одной и той же меркой. Одна и та же сакральная формула или парадигма распространялась на общественное, природное и религиозное. Это была сплошная и непрерывная «иерофания», и Политическое было не только исключением из этого правила, но концентрированным сосредоточением священного. Оно было сакральным по преимуществу, так как через сознательную сакрализацию социальной организации люди Традиции свидетельствовали о своем отношении к миру вообще. Если окружающий мир был насыщен иерофанией, то и сами люди были иерофанией, что проявлялось в иерофаничности и сакрализации их социально-политических институтов, которым приписывалось столь же божественное происхождение, как природе и самому человеку.

Таким образом, сакральность политики в традиционном обществе была следствием общей сакральности мира. В традиционном обществе не было ничего несвященного.

Формула священного

Можно сказать, что для сакрального мировоззрения характерна следующая формула: «А не равно А». Это – «анагогический взгляд» на мир.

Формула «А не равно А» означает, что человек относится к явлениям и вещам как к знакам, указующим на нечто иное. Это символическое отношение к жизни, к миру, к реальности. Любое явление – природное и социальное – рассматривалось как символ, как нечто, повествующее об ином, нежели оно само.

Например, монета в традиционном обществе никогда не воспринимается как только монета. Она ценна не столько из-за ценного материала, но потому, что несет на себе знаки, указывающие на нечто иное, на нечто сакральное – например, на царскую власть. Часто на монетах печатались лики царя, императора, мистические символы.

Длительное время в традиционном обществе изготовлять монеты могли только жрецы, представители жреческой касты. Монета не была равна себе самой, своей стоимости, на которую можно купить некоторое количество товаров, а обозначала собой телесный сгусток духовной энергии. Отсюда особая роль денег (монет) в различных сакральных ритуалах. Таким образом, истоки самой материальной из вещей – денег – лежат в фундаментальных иерофанических сакральных сферах. В мире Традиции «профанного» как такового вообще не существовало. Оно возникло на переходном этапе, когда сакральность сузилась до «внутрихрамовых» пропорций. Тогда, за церковными стенами, и появились первые ростки «современности».

Концентрическая парадигма

От математической (и логической) формулы сакрального перейдем к графическому ее варианту.

Парадигма традиционного общества по отношению к миру заключалась в «концентрическом отношении к реальности». Это означает, что реальность воспринималась, в самом широком виде, концентрически. Это отношение можно описать как довольно простую графическую фигуру, где существует протяженная периферия (например, окружность, эллипс, многоугольник и т.д.), в центре которой находится полюс (некое «тайное зерно» или «тайный смысл»). Смысл и зерно могут быть названы «тайными», потому что периферия заведомо больше, а центр, находящийся внутри нее – это единичная точка, бесконечно малая в сравнении с внешней границей, «иголка в стоге сена». Но ценность тех или иных объектов и структур определялась по принципу близости к центру: так выстраивалась «сакральная иерархия», «концентрическая иерархия».

На убеждении, что центр важнее, чем периферия, и основывался традиционный взгляд на мир. Эта концентрическая модель объясняла устройство Вселенной, которая рассматривалась как периферия, в центре которой стояло Божество.

Каждая вещь представляла собой соединение периферии, представленной материальной ее стороной, и центра, представленного сущностью, «эссенцией», «духом» вещи.

Точно так же в традиционном обществе была устроена политическая система. По мере приближения к единому центру повышался онтологический статус уровня иерархии. Собственно, поэтому речь шла не просто об «архии» (т.е. «началии»), но именно об «иеро-архии» (т.е. «священно-началии»). То, что находилось далеко от центра, было максимально количественным и минимально качественным. То, что было ближе к центру, оказывалось, наоборот, максимально качественным и минимально количественным.

Из этого можно сделать следующий вывод: поскольку принцип сакральной иерархии распространялся на все сферы, традиционная модель Политического была также концентрической.

Концентрическое представление о реальности отражалось в храмовых постройках, в древнейших формах организации городов. Аналогом концентрического устройства реальности может служить символ горы или холма. Внизу горы находится множественность, телесность, а в одной единственной точке, на вершине размещаются пик – единственность, духовность и качественность. При этом ценность единственности, центральности, качественности безмерно высока.

Холизм

Сакральное отношение к миру основано на холизме. Холизм – это представление о том, что целое предшествует частному.

Концепция холизма основана на том, что целое ставится выше, чем частное. Оно не складывается из фрагментов путем их сочетания. Целое появляется сразу и синхронно, а на части оно распадается впоследствии. Целое (в холистском понимании) может быть разделено на части, но собрание воедино этих частей не составляет целого.

Фундаментальный принцип холизма – представление о реальности как об организме, а не механизме. Если разобрать механизм, а потом его собрать – он будет точно таким же. Если разъять живое существо, восстановить его, как правило, в том же самом состоянии нельзя. Механистическое отношение к миру, представление о мире, о человеке как о машине является антитезой холизма, атомизмом.

Политическое в сакральном обществе не складывается из отдельных атомов (элементов) в различных случайных конфигурациях, наоборот, изначально присутствующее единство, высшая ценность, абсолютная идея диктует периферии, отдельным частям, как соединятся в ту или иную форму или структуру.

Касты как выражение сакрального

В индуистской традиции все касты описаны очень подробно. Жрецы называются «брахманами», воины – «кшатриями».

В индуизме утверждается, что брахманы – это наивысшая каста, кшатрии идут следом за ней. Это естественно, поскольку брахманы занимаются невидимым миром, кшатрии – видимым. В традиционном индуистском обществе невидимое поставлено выше видимого, отсюда и такое соподчинение.

С незапамятных времен и до настоящего времени индийское общество строится именно на такой кастовой системе.

Царь-жрец

В полноценной картине политического устройства в традиционном обществе на вершине иерархии стоит уникальное существо – царь-жрец, кроль-маг, царь-волхв (священный вождь или император). Эта фигура сочетает в себе две функции: жреческую, связанную со знанием, и царскую, т.е. функцию управления, администрирования.

Согласно индуистским представлениям, царь-жрец является представителем «невидимой» пятой касты, «касты лебедя», на санскрите «хамса». Исторически такие примеры крайне редки, и, как правило, даже древние общества относили эпоху королей-жрецов к незапамятным временам или помещали их в волшебные царства.

Исчезновение этой высшей касты, по глухим преданиям, было связано с какой-то циклической катастрофой. После нее высшая власть разделилась на две ветви. Чисто созерцательные типы организовали тайные общества, основав касту жрецов, а волевые сплотились в касту воинов, осуществляющую прямые властные функции.

Это самое полное и законченное представление об идеальном правителе. Этот правитель в традиционном обществе не считается обычным человеком и наделяется божественными качествами. Отсюда-почитание императоров, фараонов и царей как богов в древности. Элементы этого обожествления сохранились и до более поздних эпох.

Отношение традиционного общества к миру основывалось на холизме, и соответственно, вся структура Политического мыслилась как «органы божества». Фигура короля-жреца, совмещающая в себе две основные функции – знания и действия, воспринималась как персональное олицетворение этого божества. Все остальное общество выступало как продолжение царя-жреца, как его тело или тень. Король-Жрец, таким образом, есть высший и изначальный персонифицированный архетип Политического к такового.

Легенды о священных правителях «золотого века», сочетавших обе функции, есть и во многих других традициях.

В шумеро-аккадской традиции – это Ут-Напиштим (или Зиусудра). В буддизме короли подземной страны Шамбхала. В средневековых европейских легендах – это король-рыбак, хранитель Святого Грааля .

Все это различные персонификации Политического в его изначальном, райском состоянии. Отсюда идет традиция представлять Адама, первочеловека, в образе царя.

Легенда о пресвитере Иоанне

О царях-жрецах идет речь в преданиях и мифах различных народов и культур. В Средневековье в Европе ходили легенды о существовании некоего «пресвитера Иоанна». Легендарный «пресвитер Иоанн» был типичный царь-жрец, жил «где-то на Востоке», и, будучи священником, правил как царь. Традиционалист Юлиус Эвола пишет о «пресвитере Иоанне»:

«В древней итальянской новелле говорится о том, что «пресвитер Иоанн, благороднейший индусский повелитель», отправил послов к императору Фридриху как к «подлинному зеркалу мира, чтобы узнать, насколько он мудр в словах и делах». От «пресвитера Иоанна» «Фридриху» (скорее всего, речь идет о Фридрихе II) были переданы три камня, и вместе с тем ему был задан вопрос о том, что является самой лучшей вещью на свете. (...)

Согласно другой легенде, записанной Освальдом Шрайбером, Фридрих II получил от пресвитера Иоанна платье из несгораемой кожи саламандры, воду вечной молодости и кольцо с тремя камнями, дающее возможность жить под водой, становиться невидимым и неуязвимым.

Эти легенды являются очень важными, если вспомнить, что царство пресвитера Иоанна – это не что иное, как средневековое название «Высшего Сакрального Центра». Считалось, что это царство находится в центральной Азии – или в Монголии, или в Индии, или, наконец, в Эфиопии (последнее название в те времена обозначало не только страну, известную сегодня под этим именем, но и нечто иное). Атрибуты, приписываемые этому царству, не оставляют никаких сомнений в его символическом характере. «Дары пресвитера Иоанна» императору Фридриху являются как бы внешним «мандатом», предложенным германскому правителю Священной Римской Империи с тем, чтобы он установил реальные контакты с принципом «Вселенского Господина». Вода вечной юности означает бессмертие. Несгораемое платье напоминает о Фениксе, обновляющемся посредством огня и могущем в нем пребывать безо всякого для себя вреда. Способность быть невидимым часто символизирует возможность контактировать с невидимым и сверхчувственным миром, переходить в него. Способность жить под водой, не утопать в ней, ходить по ней (...) означает реальное соединение с первоначалом, стоящим высоко над течением мира, над потоком становления.»

И далее:

Он (пресвитер Иоанн) объединяет в себе духовную и светскую власть. («Пресвитер Иоанн, Божьей милостью Господин всех господ, которые только есть под небом от Восхода солнца до земного рая»). Но по сути «пресвитер Иоанн» – это титул, имя, обозначающее не индивидуума, а некоторую сакральную функцию. (...) В различных средневековых легендах «пресвитер Иоанн» сдерживает племена Гогов и Магогов и управляет видимым и невидимым мирами (и естественными, природными, и сверхъествественными, невидимыми существами), препятствует проникновению в свое царство «львов» и «гигантов». В этом царстве находится также «источник вечной молодости», и не случайно оно часто смешивается с местопребыванием «трех волхвов» или с городом Сеува (Seuva), воздвигнутого рядом с Холмом Победы – Vaus или Victorialis – по приказу трех волхвов. Здесь обнаруживается «полярный» символизм «вращающегося замка», имитирующего вращение небосвода, а также символизм места, где хранится камень света, или камень, «заставляющий слепых прозреть», или камень, делающий невидимым. В частности, пресвитер Иоанн обладает камнем, который может воскресить Феникса или «Орла». Это указание особенно важно, так как Орел всегда, и особенно в эпоху, когда складывались эти легенды, был символом имперской функции, которая в своем «вечном» аспекте уже в Риме часто связывалась с Фениксом. Некоторые источники утверждают, что иранский царь Ксеркс, Александр Македонский, римские императоры и, наконец, Огьер, король Дании, и Геррино «посещали» царство «пресвитера Иоанна».

Лев Гумилев написал книгу – «В поисках вымышленного царства» – о том, что могло стоять за этой легендой в исторической плоскости.

Он выдвигает гипотезу, что речь шла о евразийских народах (тюркского происхождения), исповедовавших «несторианство» – еретическую разновидность христианской религии, отвергнутую Православием. Гумилев полагает, что таким образом преломились у европейских хронистов смутные донесения о существовании в «степях Татарии» христианских царств.

Эвола так трактует сближение «царства пресвитера Иоанна» с татарскими ханами: «На основании таинственных и чудесных историй, рассказанных различными путешественниками, в средние века, далекая и могущественная империя «великого хана», императора татар, отождествилась с империей самого «короля мира». Она часто смешивалась также с царством пресвитера Иоанна. Так, в связи с легендой о великом хане появились мотивы таинственного древа, дающего тому, кто к нему приблизится или повесит на него щит, победу и власть над вселенской империей.»

К этому же циклу легенд относится евангельский сюжет о поклонении волхвов новорожденному Исусу Христу в Вифлееме. В преданиях подчеркивается, что это были именно цари-волхвы, короли-маги, т.е. цари-жрецы. Три царя-жреца пришли в Вифлеем из Персии. Согласно толкованию традиционалистов, в этом сюжете заложена основа христианской иерархии сакральных функций. Высшие ступени сакральной иерархии (короли-жрецы) поклоняются воплощенному Богу, который есть, в свою очередь, «Царь царей и Господь господствующих».

Существует также библейский персонаж Мелхиседек, который описан как «Мелхиседек, царь Салима», о котором говорится, что он сам «приносил жертвы Богу», без посредничества священнической касты, т.е. являлся в то же время и «жрецом». Поэтому Исус Христос назван в послании апостола Павла «первосвященником вовек по чину Мелхиседекову».

Pontife

Христос воспринимается в христианской традиции как фигура, подобная царю-жрецу, только в абсолютном смысле. Он – и царь мира, и одновременно жрец, первосвященник «по чину Мелхиседекову».

Императоры Священной Римской империи также назывались «понтификами», т.е. «строителями мостов».

Это означает, что функция сакрального императора, царя-жреца состоит в том, чтобы соединить верхнее и нижнее, построить мост между потусторонним и посюсторонним.

Сакральные императоры в китайской традиции

В китайской традиции существовала развитая линия императоров-священников. Важное культовое значение имело при этом то, что царь-жрец не должен был править. Его функция заключалась «в деянии недеяния». Царь-жрец не правит, он просто есть. И тот факт, что он есть, дает, как говорят китайские мудрецы, «Поднебесной силу, свет и жизнь», поскольку император вvbc ыполняет глубочайшую духовную функцию, передавая всему сущему таинственный свет бытия.

В Китае существовала классическая форма императорского дворца – «Мин-Тань». В зависимости от времен года священный император перемещался из одного крыла дворца в другой. Три месяца он жил в летней части, три – в осенней и т.д. Переходы из одной части в другую сопровождаются красочными обрядами, полными развитого символизма. Его передвижение было подобно движению солнца. Царь-жрец (император) отождествлялся с солнечным началом, и сам факт его местопребывания в сакральном дворце, его перемещения по сезонным покоям был совершенно необходимым условием нормального существования государства.

Высшая онтологическая функция сакральной власти

В сакральном обществе фигура царя-жреца являлась смыслом и целью власти, венцом общественной иерархии, основой правовой системы, верхним пределом коллективной идентификации. Он же был первоисточником легитимного насилия и ядром ценностной системы.

Царь-жрец был высшей формой откровения Политического в философском и онтологическом смысле. Царь-жрец не имел никакого предназначения кроме как быть. Не делать, не строить государство, не заботиться о гражданах – все это вторично по сравнению с мистической задачей, которую решал царь-жрец самим качеством своего бытия. И к этой мистической онтологической задаче сводился смысл всей политической системы общества.

Необходимо еще раз подчеркнуть, что фигура царя-жреца принципиально отлична и от жреческой и от царской касты. Священный император – это не царь, не король, не князь в нашем понимании.

В системе максимального гуманизма из трех возможных антропологических стадий: недочеловек (т.е. тот, кто еще не приступил к реализации собственного онтологического потенциала), человек (тот, кто реализует свой потенциал в данный момент) и сверхчеловек (тот, кто уже реализовал свой потенциал), царь-жрец соответствует третьей, воплощая в себе реализованный идеал сверхчеловека, перешедшего к божественному, ангелическому плану бытия.

К фигуре царя-жреца в полной мере применима концентрическая, холистская система онтологии: царь-жрец есть тот центр, вокруг которого структурируется периферия, то целое, частями чего являются отдельные сектора Политического.

Представление о касте царей-жрецов относится к мифологическому прошлому, они сохранились только в остаточной форме, как своего рода ностальгический мотив по утраченной полноте сакральной политики. Общество, управляемое царем-жрецом, описано в сюжетах относительно волшебных стран: подземная страна Шамбала в буддизме, царство пресвитера Иоанна, Беловодье (мифологическая страна русских старообрядцев).

В исторической реальности известных нам кастовых обществ эта высшая онтологическая функция распадается на две составляющих – отдельно жрецов и отдельно царей.

Высшие касты и миссия брахманов

Кастовую систему лучше всего рассматривать на примере индуистского общества, которое предлагает нам масштабную, детально разработанную юридически систему. В Индии кастовое деление сохранилось до сих пор, причем почти в той же форме, что и несколько тысячелетий назад, когда оно существовало у большинства народов.

Есть четыре основные касты («варны» на санскрите – слово «варна» обозначает также «цвет»): брахманы – жрецы, кшатрии – воины, вайшьи – производители, ремесленники, предприниматели, и, ниже всех, шудры – чернорабочие.

Содержательная качественная сторона сакральной иерархии заключена в двух верхних кастах – брахманах и кшатриях. На них, собственно, и расщепляется исторически сакральная фигура легендарного царя-жреца, поэтому все сказанное о его функции в структуре Политического традиционного общества применимо к совокупности двух высших каст.

Касты (варны) – это не сословия, не классы, не социальные слои. Кастовое учение индусов основано на принципе, что человек относится к той или иной касте потому, что сама его душа органически принадлежит к определенной онтологической сфере, имеет ту или иную внутреннюю природу.

Световые аспекты, небесные энергии бытия соответствуют душам жрецов-брахманов бытия, конденсируются в них. Каста жрецов является высшей, сопрягается с наиболее качественными аспектами бытия. Брахманам символически и ритуально свойственны покой, знание, созерцание, центральность, неподвижность. Их символическая позиция – пребывание в неподвижности. Мимика такова, что по их лицу нельзя ничего прочитать.

Кшатрии, воины, наоборот, принадлежат к промежуточной сфере, между полярными аспектами бытия, символизируемым брахманами, и низшими материальными пластами реальности, символизируемыми низшими кастами. Кшатрии занимают промежуточное пространство в онтологии Политического. Если брахманы отождествляются с вертикалью, то кшатрии ассоциируются с экспансивным движением, горизонталью. Отсюда само слово «кшетра» – «поле», «горизонталь», «протяженность».

Брахманов природа влечет вверх и к центру, они близки свету. Кшатриев тянет к экспансии, к распространению по горизонтали, их природа – жар. Так на «свет» и «жар» расщепляется священный огонь, воплощенный в легендарной фигуре царя-жреца. Низшие касты тяготеют к материи, к телесному, к количеству, ко всему тому, что традиционное общество считало малоценным. В них преобладает гравитация, природа их душ связана с землей и мраком.

Считалось, что главная задача брахманов в обществе – знание и обучение, осуществление ритуалов. Знание и созерцание центрального полюса мира, передача навыков внутреннего сосредоточения было их главной функцией.

В структуре Политического брахманы ведают масштабным осмыслением фундаментальных начал реальности, на основании которого вырабатываются более конкретные рекомендации к действиям.

Символом брахманов в индуизме, и шире, жреческой касты в большинстве древних культур был вепрь, боров, свинья. Этот символ был общим для различных традиций: кельтской, славянской, шаманских культов и др.

В индуистском учении о трех гунах (трех состояниях реальности – саттва, свет, раджас, жар и тамас, тьма) брахманам соответствует высшая гуна, саттва. Природа брахмана связана с саттвой.

Превосходство жрецов над воинами

Жрецы, брахманы мыслятся более высокими существами, нежели кшатрии, воины исходя из общей структуры символических связей, на которых основано традиционное общество. С сакральной точки зрения более ценно то, что находится в центре, что неподвижно, вокруг чего вращается колесо реальности, периферия (а весь чувственный мир для сакрального подхода есть заведомо периферия). Все, что принадлежит к области покоя, выше, чем то, что принадлежит к области движения.

В социально-политическом контексте у брахманов-жрецов была строго определенная роль: они отвечали за созерцание и знание, но не за действие. Поэтому брахманы воплощали в социальной структуре функции невидимого (или отсутствующего, скрытого) царя-жреца, замещая его. Они так же, как и царь-жрец, пребывают в состоянии недеяния, священного покоя. Для них кастовой добродетелью является «деяние недеяния», т.е. «ничегонеделание» в материальном плане, но «вседелание» в духовном. Они оперировали с духовным контекстом, интеллектуальной канвой глубинных истоков Политического, но к реализации проекта, выработанного в общих принципиальных чертах, уже отношения не имели. Будучи высшей кастой, они, тем не менее, не могли диктовать правителям-кшатриям свою волю и навязывать свое мнение в вопросах осуществления конкретных шагов, направленных на полноценную реализацию политического проекта. Это оставляло царям существенное пространство для свободы решения и действия, для самореализации через волевое усилие, свойственное природе воинов.

С точки зрения современного наблюдателя, привыкшего судить по внешней стороне событий, полновластие касты жрецов в традиционном обществе вообще может остаться незамеченным – сфера их компетенции ускользает от поверхностного анализа.

В Древней Греции Платон воплощал в себе философию жреческой касты, а его ученик Аристотель был заинтересован более прикладными аспектами. Если Платон занимался вопросами метафизики, то Аристотель – физики. В некотором смысле, можно сказать, что философия Аристотеля ближе касте воинов, чем касте жрецов. Не случайно Аристотель был наставником великого завоевателя Александра Македонского.

В китайской культуре существует два ответвления философии, соответствующие двум высшим кастам: конфуцианство и даосизм (позднее, с ним слился занесенный из Индии буддизм). Конфуцианство является политической доктриной «кшатриев», даосизм – «брахманов».


В тех случаях, когда брахманы узурпировали полноту политической власти и устанавливали режим «теократии», происходило нарушение кастовой гармонии, в направлении противоположном от так называемой «революции кшатриев».

К примеру, в Тибете буддизм махаяны (большой колесницы) распространялся как традиция монашеская, подчеркнуто жреческого типа, претендовавшая к тому же на полную политическую доминацию. Местные князья активно сопротивлялись этому, опираясь на древнюю традицию Бон-по (так называемая «черная вера»), которая сохраняла более сбалансированный кастовый уклад и разводила высшие функции по строгой сакральной схеме: жрецам – жреческое, князьям – княжеское. Буддизм исторически победил, и в Тибете установился теократический строй, где правят только жрецы, заменяя собой царей (далай-лама, панчен-лама и т.д.)

Сходная модель была у египтян, где фараонов выбирали из жрецов. Если же в исключительных случаях фараоном становился человек из касты воинов, его предварительно посвящали в жрецы.

Католичество, Папство также тяготело к теократии. Древне-иудейское общество до Саула (эпохи царей) тоже.

Кшатрии и их революция

Каста кшатриев представляет собой то, что принято обобщенно называть «аристократией». В русской истории соответствовали князья и бояре.

Каста кшатриев восходила к общему предку, мифологическому или реальному. Великий князь или король был представителем этой касты – он не обладал никаким качественным родовым сущностным превосходством над другими воинами-аристократами (боярами). Поэтому король – «первый среди равных». Он выбирается из некоторого круга, и ему передается власть над другими, но его власть имеет, в определенном смысле, «договорной» характер. В отличие от царя-жреца, чья власть возвышалась и над жрецами и над воинами и который обладал качественно инаковой природой, нежели все остальные люди, власть короля (князя) из военного сословия изначально базировалась на договорном принципе. Подчас королей, выбранных другими аристократами, они же и свергали, если те не соответствовали их требованиям. Этим объясняется такое количество конфликтов в среде аристократии в Средние века.

Если задача брахманов – знание и обучение, то задача кшатриев – действие.

Кшатрии воплощают в себе временную власть. Брахманы созерцают вечное. Кшатрии организовывают (в соответствии с вечным) временное. На практике кшатрии исполняли судебные, административные и полицейские функции в мирное время, и вели военные действия в период внешней угрозы. Власть кшатриев распространялась на посюстороннее, земное.

Кшатрии составляют древний аналог того, что сегодня называют «политическим классом». Они реализуют проект, потенциальное превращают в актуальное.

Символом касты кшатриев является медведь, а эмблемой – весы и меч. В теории гунн кшатриям соответствует гуна раджас, гуна жара и экспансии.

На определенном этапе истории – и по мере деградации сакрального общества (как видит этот процесс традиционализм) – у касты кшатриев возникали сомнения относительно оправданности превосходства касты брахманов. Это явление описывается социологами и историками политических учений (вслед за Р.Геноном) как «революция кшатриев».

«Революция кшатриев» – это попытка узурпации высших властных полномочий и социальных функций в обществе воинской кастой. Если брахманы воплощают в себе ортодоксию традиции, то «революция кшатриев» приводит к гетеродоксии (т.е. к «ереси», к искаженной, редуцированной форме сакрального). «Революция кшатриев» не приводит ни к уничтожению жрецов, ни к отмене сакральной традиции, она приводит к изменению функции жрецов – их авторитет падает, они становятся более зависимыми от воинской касты.

Под термином «революция кшатриев» понимают, что еще в очень далеком историческом прошлом произошли первые попытки уравнять в правах видимое и невидимое, явное и тайное, земное и небесное. Если в совершенной модели традиционного общества невидимое выше видимого, а душа – выше тела, то первые этапы «революции кшатриев» состояли в том, чтобы сказать, что душа и тело равнозначны и, соответственно, король и жрец имеют равные права в управлении обществом.

Следующим этапом деградации тайных обществ жреческого типа является их подчинение светской власти. Когда тайное общество начинает подчиняться светской власти, оно существенно меняет свои функции. Жречество над воинским сословием – это норма общества после распада легендарного единства касты «хамса». Жречество наравне с воинами – начальный этап «революции кшатриев». Жречество под светской – завершение «революции кшатриев».

Примерами победы кшатриев могут служить реформы древнеиндийского царя Ашока (который ввел в Индии ранний буддизм хинаяны, «малой колесницы», отрицающий касты), разгром Ордена Тамплиеров Филиппом Красивым, первый этап европейской Реформации, политические нововведения Петра Первого, упразднившего на Руси патриаршество и поставившего Священный Синод под управление светскому лицу, назначаемому Царем, предшествующие Петру деяния Алексея Михайловича по отрешению Никона и разгрому старообрядчества и т.д.

Будучи временной властью, кшатрии тем не менее имеют некоторый предел «освобождения» от духовного вертикального измерения, воплощенного в жрецах. Поэтому даже деградировавшие кшатрийские режимы не могут прийти к чисто профанной, десакрализированной модели. Отходя от полноты кастовой сакральности, они остаются в рамках своего кастового архетипа, который даже в худшем случае, предполагает именно «гетеродоксию». Кшатрии, даже в эмансипированном состоянии, всегда сохраняют связь с сакральным, хотя и особым образом. Это сакральность становления, динамики, силы, действия.

Показательно, что средневековая алхимия называлась «королевским искусством», и многие европейские монархи – в частности, австрийский император Рудольф – активно ею занимались. В ходе «революции кшатриев» полноценная сакральность сменяется сакральностью частичной, редуцированной, искаженной, но отнюдь не профанизмом.

Вайшьи и производство знака

Третья каста – вайшьи. В индуистской традиции считалось, что вайшья является неким «усеченным кшатрием», у которого жизненная экспансия направлена на материальное обустройство.

Показательно, что, с точки зрения теории трех гун, вайшьям соответствует не отдельная гуна, но смесь кшатрийской гуны раджас (огонь, жар, экспансия) с низшей гуной тамас (мрак, тяжесть, косность). По качественной стороне сакральность крестьян и ремесленников сближалась с сакральностью касты воинов. Показательно, что подчас именно из третьей касты формировались войска ополчения.

В Индии вайшьи считались благородной кастой, «дваждырожденными». В их число входили свободные крестьяне, ремесленники, купцы и все, кто обладал собственностью на средства производства, будь то мотыга или целый цех.

Вайшьи имели свой тип сакральности, такой же деятельный, как и в случае кшатриев, но обращенный к сфере материальных предметов.

В Древней Греции представители всех профессий возводили начало своего ремесла к мистериям, отправляли ритуалы, связанные с этими мистериями. Кузнецы исповедовали культ Гефеста; земледельцы – Деметры; охотники – Артемиды; артизаны и купцы – Гермеса и т.д. С этим связана тема «профессиональных инициаций», посвящений.

Осваивая определенное ремесло, человек вступал в сакральное братство, где существовала особая иерархия, особые секреты, особые обряды. В Древнем Риме существовала Collegia Fabrorum (дословно, «Коллегия тружеников»), чьи символом был двуликий Янус, божество посвящений. Германские гильдии и «цюнфты» имели изначально также инициатическое измерение. Дольше всего сохранившиеся в Европе профессиональные корпорации, практикующие инициатические обряды, объединены под общим названием «компаньонаж».

Высшим кастам-кшатриям и брахманам было категорически запрещено заниматься физическим трудом. Брахманы из дел должны были осуществлять только ритуалы, требы, а кшатрии – практиковаться в воинском искусстве, то есть скорее разрушать, чем создавать. Физический труд считался для высших каст «грехом», потому что в сакральном обществе все, связанное с физическим трудом, относилось к низшей сфере материи, периферийным аспектам реальности. Брахманы и кшатрии были изъяты из трудового процесса, выступая как онтологические гаранты этого процесса.

Вайшьи принадлежали к числу людей, которые, напротив, организовывали трудовой процесс. От простых наемных рабочих их отличало то, что создавали они не вещь (товар), но знак. Данная людям материальная реальность должна была быть преображена и из грубой материи претворена в некую форму, имеющую сакральное значение. Знаковая сторона объекта в определенной степени растворяла его материальную природу. Циркуляция вещей была циркуляцией сакральных знаков, практическое их применение – неотрывно связывалось с их символическим зарядом.

Важно заметить, что сфера экономики была изначально областью преимущественно третьей касты. Сам термин «экономика» (греческое «», «дом» и «», «распределение», «часть», дословно, «домостроительство», «домоправление») относится к организации материальных предметов в соответствии с определенным порядком, где акцент падает именно на функцию упорядочивания. Структура этого порядка связана с символической структурой вещей, которые этому упорядочиванию подвергаются.

Революция третьей касты

В китайской традиции выражением касты вайшьев стала философия моизма. Моизм – учение, противостоящее конфуцианству, его основателем был Мо-цзы (Мо Ди), написавший основной трактат этой школы – книгу «Мо-цзы». Это направление отражало интересы свободных низших слоев китайского общества – земледельцев, ремесленников, торговцев. Основной тезис учения Мо-цзы о «всеобщей любви и взаимной выгоде» – попытка своеобразного этического обоснования идеи равенства всех людей.

Выше мы говорили о случаях неправомочной узурпации брахманами полноты конкретной политической власти и обратной этому «революции кшатриев».Уже в древности мы видим первые попытки представителей третьей касты заявить претензии на власть, противопоставив свои кастовые особенности высшим кастам. Это явление нашло отражение в философии и в политике. Как правило, вайшьи становились носителями идеи «эгалитаризма», «равенства», подспудно отрицая не просто право высших каст на полноту власти, но и саму кастовую систему. В религиозной сфере это, в частности, проявилось в раннем индийском буддизме «хинаяны» («малая колесница»), объявившем о том, что «принадлежность к кастам не играет более никакой роли». Позже в других контекстах буддизм сильно видоизменился – кое-где сочетаясь с жреческим (брахманическим) элементом (Китай, Тибет, Монголия), а кое-где став формой кшатрийской сакральности (некоторые буддистские школы Японии, Кореи).

В социально-политической сфере этому соответствовала ранняя демократия греческих полисов – в частности, Афинская демократия.

Показательно при этом, что «революция вайшьев» вообще не учитывала низшую касту – «шудр». Из разряда «общечеловеческого» исключались «рабы», «шудры», которые оставались вне зоны внимания такого эгалитаризма. Когда в Новое время в Европе произошла цепочка «буржуазных революций», т.е.захват власти представителями третьей касты, третьего сословия, еще долгое время сохранялось рабство, поражение в правах некоторых социальных и этнических категорий. Кроме того, в «общечеловеческое» третья каста традиционно не включала и женщин, которые наряду с рабами по законам патриархата считались «имуществом» свободного гражданина. Поэтому феминисткам и суфражистскам потребовалось немало времени, прежде чем получить право голосовать вместе с мужчинами, когда европейские демократии были уже в самом расцвете.

Четвертая каста, чандалы

Четвертая каста – шудры. Шудры аналогичны тому, что в Древнем Риме называли «proles» – «производитель детей», – т.е. «пролетариат». Шудры сами по себе не могли произвести ничего, кроме потомства, не были способны к организованной деятельности, не обладали развитыми техническими навыками. Они не имели своих особых ритуалов и гражданских прав. В других системах их аналоги принято называть «рабами», в Средневековье – «серфами» («слугами»). Шудры в сакральном обществе были чернорабочей силой, инаковой по отношению к другим элементам кастовой системы.

В категорию шудр попадали представители иных племен и народов – либо пленные, либо автохтоны завоеванных территорий. Поэтому они считались «подкастовыми» существами, потерявшими свою качественную природу. В некотором смысле, они не рассматривались как разновидность людей: кастовая система, в целом, исчерпывалась первыми тремя кастами.

Шудры ассоциировались с тьмой, чистым количеством, материей, с силой, называвшейся по-индийски «тамас».

Индусы считали, что шудры не должны участвовать в полноценной сакральности, так как они принадлежат мирам крайней периферии. Именно в этой касте проявляет себя материальность, пребывают вещи, лишенные своего символического значения. Но и у шудр существовали свои обычно смутно описываемые обряды – они поклонялись «теням» и «низшим демонам», «скорлупам» полноценной мифологии. При этом для шудр были открыты и иные возможности, они могли принимать участие в полноценной структуре Политического косвенно – через добросовестное служение своим хозяевам – вайшьям или кшатриям.

Функциональность кастовой системы

Кастовая система в традиционном обществе структурирована исключительно по функциональному признаку. Человек, рожденный в определенный касте, мог и должен был выполнять вполне конкретные сакральные или политические функции. Брахманы были не лучше, чем кшатрии индивидуально, а кшатрии не лучше вайшьев, они просто считались обладающими разной внутренней природой, которая влияла на характер их соучастия в сакральной структуре Политического. Хорошие (и плохие) люди могли быть среди представителей всех каст, включая низшие, но при определении касты речь шла не об индивидуальных качествах, а об «объективной» структуре специфической природы, позволяющей (или не позволяющей) выполнять конкретные функции.

Природа шудр считалась природой тамаса, и соответственно этому формировалось отношение к ним остальных каст. В индивидуальном плане и среди шудр появлялись замечательные личности, которые могли достигать вершин святости через аскетические подвиги, йогическую практику, созерцание. Шудрами были некоторые выдающиеся «пандиты» Индии, сказители сакральных эпосов. Шудра в индивидуальном порядке мог реализовать «высшее тождество», т.е. стать божеством, абсолютом. Но это никак не влияло на структуру его участия в сакральной структуре Политического. Даже в этом случае шудра не мог бы занять в кастовом обществе высокого положения, аналогичного высшим кастам – да и ему в голову это не могло прийти, ведь претендуя на это, он сам рушил бы сакральное основание всей системы, в центр которой он попал благодаря своим личным усилиям.

Пуруша – космический человек

Кроме шудр существовала еще категория париев, изгоев общества, называемых «чандалами». Они были полностью исключены из пределов кастовой системы. Согласно древнеиндийским законам Ману, им даже запрещалось пить из колодцев – влагу им можно было добывать только из дождевых луж, скопившихся в следах диких зверей.

В индуизме есть представление о легендарном первочеловеке-Пуруше, из фрагментов тела которого возникли первые люди. Брахманы произошли изо рта Пуруши, кшатрии – из рук и плеч, вайшьи – из бедер, а шудры – из стоп ног. Чандалы же произошли из пыли под ногами Пуруши. Иными словами, еще ниже шудр было зарезервировано место для совершенно подкастовых существ, находящихся ниже критической черты человеческого.

В этом можно увидеть иллюстрацию модели максимального гуманизма. – Кастовая система открыта и сверху, и снизу. Сверху – над брахманами – стоит легендарная фигура царя-жреца, который больше, чем человек. Снизу – под шудрами – располагаются парии, которые ниже, чем человек. Сакральная структура Политического в традиционном обществе расположена между этими двумя нечеловеческими полюсами – сам человек есть струна, натянутая между небом и преисподней, между ангелом и зверем (бесом).

Традиционалистское видение: деградация каст

Для самих членов традиционного общества кастовый институт рассматривается как нечто вечное и постоянное. Если в нем происходят какие-то изменения, эволюция (дословно, «развертывание»), то скорее всего они направлены в негативную сторону, как и всякая «новизна», представляют собой упадок и регресс.

Отсюда важный пункт в оценке традиционалистами истории Политического: тезис о деградации каст, о процессе перехода власти в обществе от высших каст к низшим.

Первый этап этого процесса деградации каст – исчезновение, сокрытие царей-жрецов, перемещение этой ключевой касты в мифическую плоскость. Здесь закладывается основание для возможности позднейшего конфликта между высшими кастами – между жрецами и воинами, так как баланс их обоюдного соучастия в Политическом рано или поздно может быть нарушен.

Далее следует этап «революции кшатриев». На место сакральной ортодоксии приходит сакральная гетеродоксия, новые культы, новые модели традиции, ставящие касту воинов в привилегированное положение в ущерб касте жрецов. Князья, как правило, не просто ниспровергают жрецов, они релятивизируют их социальное значение, маргинализируют жреческие формы трактовки сакрального. В Политическом начинает преобладать динамическое, силовое, подвижное начало, постепенно освобождающееся от направляющей осевой полярной инстанции. «Революция кшатриев» не ниспровергает Традицию, она меняет ее пропорции. Это не десакрализация, это замена одной сакральности на другую, более хаотичную и приземленную, подверженную страстным порывам и эмоциональным решениям. Баланс между концентрацией и экспансией меняется в пользу экспансии.

Следующий этап – выступление на первый план третьей касты – ремесленников и торговцев. Это напоминает «буржуазные революции». Носители материальной энергии бросают вызов носителям энергии психической. Соответственно, меняется и тип сакральности – усеченная динамическая сакральность кшатриев вытесняется фрагментарной, частичной сакральностью ремесленников, неразрывно связанной с предметами, вещами, товарами. Знаковый характер объектов обмена и самого обмена постепенно распыляется, на первый план выходит вещь как таковая. Экономика из элемента сакральной системы становится самостоятельным направлением приложения общественных сил. Параллельно этому формируется особая форма «духовности» – основанная на третьекастовой (буржуазной) доминации морализма, деизма, рационализма.

Далее, пришедшие к власти вайшью, в свою очередь, становятся жертвами «революции шудр», «четвертого сословия». Это означает «диктатуру пролетариата» и победу марксизма. От фрагментарной моралистической квази-сакральности происходит переход к чистому атеизму и догматическому материализму. Это критическая стадия кастовой деградации, за которой ничего не следует. Теоретически можно предположить приход бескастовых «чандал», «пятого сословия», не принадлежащего к человеческому архетипу.

В этом отношении многие религиозные доктрины утверждают, что в последние времена в человеческий мир вторгнутся «демоны в телесной оболочке», «орды гогов и магогов» и т.д. и на последнем этапе деградации произойдет постепенное преодоление низшей границы человеческого архетипа – «последняя революция чандал». За этим может последовать только «конец света».

В этой картине деградации каст процесс развертывается от полноценной тотальной сакральности Политического через искаженную сакральность к сакральности фрагментарной, потом к профанизму, и наконец к полному растворению всего в недочеловеческих уровнях хаоса и вырождения. С этим финальным растворением традиционалисты ХХ века (Генон, Эвола и т.д.) связывали такие явления, как «неоспиритуализм» и «контринициацию».

Большинство традиционалистов (Р.Генон, Ю.Эвола, Ф.Шуон, Т.Буркхардт и т.д.) придерживались именно такой схемы «деградации каст»: от сакрального к профаническому, материалистическому и затем к «демоническому», к «великой пародии». Генон поясняет это идею, используя символ «яйца мира».

В «золотом веке» «яйцо мира» открыто сверху, сверхчеловеческое божественное измерение оживляет Политическое. Далее «яйцо мира» постепенно закрывается сверху. Когда оно полностью закрыто, наступает эпоха материализма и профанизма. Потом «яйцо мира» открывается снизу – в мир врываются низшие силы – «подтелесные» демоны, чему соответствует «пролетарские революции» и неоспиритуалистические культы. Это приход антихриста. Далее наступает «конец времен».

Касты в оптике перманентизма

В системе перманентистского взгляда на историю речь идет не о деградации каст, но о смене их идеологического фасада. Так как перманентисты исходят из идеи сущностной неизменности природы человека, общества, Политического, то они склонны рассматривать кастовую структуру как постоянно присущую социальной организации как таковой. Попытки изменить баланс кастовой системы или отменить ее вообще на практике приводит лишь к новому идеологическому оформлению старой системы.

Потеснив брахманов, кшатрии вынуждены будут либо вернуть их под новым именем и в новом качестве, либо заменить их какой-то вполне аналогичной по функциям структурой. То же самое верно и для либерально-демократических или коммунистических обществ. И в контексте традиционного общества и в обществах современных мы при внимательном рассмотрении всегда обнаружим жрецов, воинов, производителей и пролетариев или их аналоги. Жрецами буржуазного общества будет интеллигенция, просветители, ученые. Пролетарская революция создает партийный орден, где есть своя ортодоксия, догмы, ритуалы. Внизу общества всегда копятся обездоленные, мало дееспособные люди – шудры. В любой системе – буржуазной или пролетарской – военное сословие и административная власть играют почти решающую роль и т.д.

Перманентисты видят в институционализированных кастах и сословиях выражение более общей закономерности – объективное наличие определенных типов людей, остающихся социальными константами независимо от эпохи и конкретной модели общественного устройства.

Преодоление каст

Для убежденных сторонников прогресса отход от кастового общества есть позитивный процесс, более того – моральный императив. Смысл общественного развития состоит как раз в освобождении Политического от сакрального измерения, в отказе от «фетишизации» всего связанного с Традицией, повышение критических индивидуально-рассудочных навыков человека, в рассеивании гипноза прошлого и его наследия.

Прогресс – это и есть десакрализация, освобождение автономного индивидуума (субъект минимального гуманизма) от довлеющих над ним догм.

Такой подход отрицает предпосылки кастовой системы, отказывается признавать «неравенство душ», «инаковость» их природы, поскольку само представление о «душе» считается предрассудком. Любой человек, по мнению прогрессистов, есть «чистый лист», субъект, наделенный рассудком и пребывающий в историческом процессе рационального осмысления себя, мира, своего места в мире. Рационализация есть критическое переосмысление инерциальных клише. Но вся тяжесть прошлых тысячелетий препятствует этому процессу. Общественные институты, Политическое в целом, является концентрацией фетишей прошлого, таких как касты, сословия, догматы, обряды, табу и т.д.

Прогрессисты убеждены, что люди – продукты социальной среды, и что принадлежность к касте и сословию – чистая случайность, против которой «разумные» существа должны бороться. Целью в таком случае видится общество полного равенства, эгалитаризм.

Следуя этой логике, мы приходим к убеждению, что все этапы разрушения кастовой системы являются положительными – они приближают нас к бескастовому обществу. Восстание каждой конкретной касты против вышестоящей есть очередной этап освобождения индивидуума от давления внеиндивидуальных догм, ограничивающих его свободу: воины, разоблачая жрецов, очищают поле для третьего сословия, а те, в свою очередь, готовят почву для пролетариата и т.д.

Влияние пространственного фактора

Пространственный индекс идеально приложим к структуре традиционных обществ. Легко заметить, что общества Востока тяготеют к сакральности, Политическое в них тесно связано с Традицией. В сравнении с западными культурами культуры Востока концентричны, иерархичны, кастовая система в них более устойчива. Даже установление либеральной демократии в Индии или Японии не разрушила кастовый строй этих обществ, а коммунистический Китай и сегодня за фасадом современной идеологии живет в той же социальной атмосфере, в какой он жил в течение тысячелетий. Почитание генеральных секретарей КПК вполне под стать культу императоров, партийная элита заменяет касту воинов, сановников и ученых.

Об интерпретации советского строя как нового издания «Московской Руси» мы уже говорили. В СССР существовала парадоксальная «советская сакральность» – пирамида на Красной площади, мумификация вождя мирового пролетариата, массовые шествия, партийные ритуалы и т.д.

Сакральность обществ Востока может быть прямой или завуалированной, но она во всех случаях весьма устойчива.

Запад отличается последовательной ориентацией на десакрализацию Политического. Именно здесь в последние века смена формаций или революции низших каст (сословий, классов) против высших стали преобладающей тенденцией.

Запад не просто сторона света, где сакральное начало ослаблено или замутнено. Это географическая и геополитическая зона планеты, которая сделала из десакрализации свое кредо, взяло ее на щит в качестве цели для самой себя и для всех остальных регионов планеты.

Следует заметить, что не всегда физическая география совпадает с географией цивилизационной. Так, например, страны Магриба, Северо-Западная Африка по своей цивилизационной структуре принадлежат к Востоку, а Восточная Европа (географически гораздо восточнее, чем Магриб) – Запад в сравнении с ними. Так, к цивилизационному Востоку следует причислять и страны Латинской Америки.

«Восточность» в цивилизационном смысле – это качество синонимичное сакральности, традиционному обществу.

Основные элементы Политического в сакральном обществе

Определим семь основных элементов Политического в парадигме сакральной системы.

a) Власть в сакральном обществе концентрически сводится к центральной точке – к полюсу, суверену.

Этот царствующий субъект есть сумма сакрального и, соответственно сумма Политического. Если иерархия полноценна, то за царствующим видимым субъектом простирается невидимое владычество жрецов, проникающее во всю структуру Политического. Духовное владычество поддерживает духовно и пронизывает временную власть.

Власть в таком случае не средство, а самоцель. Она существует не как инструмент, но как ответ и последняя инстанция в политике, поскольку структуры Политического совпадают со структурами самого бытия.

Сакральная власть есть альфа и омега сакрального общества. Это справедливо даже там, где иерархия существует в урезанном виде.

Сакральное отношение к власти – даже когда, с точки зрения Традиции, она не полностью легитимна – предполагает осознание ее как «понтификата», той точки в общественном бытии, где посюстороннее смыкается с потусторонним, земное с небесным.

Царь, император, хан и его современные аналоги – вождь, президент – помещаются в онтологическом и антропологическом центре общества. Через них народ приходит в живое соприкосновение со сверхчеловеческими уровнями бытия. О правителях слагают легенды и мифы. В некоторых случаях власть обожествляется. В Египте фараонов считали богами.

В христианской цивилизации тоже наличествует сакрализация власти – особенно в византийской модели, где царь-василевс видится как преграда для прихода антихриста (теория «катехона»). Подобное видение было перенесено и на русских Московских царей после падения Царьграда, и отчасти сохранилось до настоящего момента в отношении русских людей к своим правителям.

b) Цель сакрального общества состоит в стремлении к соответствию вечному (надвременному) архетипу.

«Вечный архетип», о котором идет речь, это «мировая душа» Платона, «дхарма» индусов, «аша» зараострийцев, «тысячелетнее царство» христиан и т.д.

Это организация бытия, общества, политики в соответствии с Традицией с небесными архетипами, с вечным, неизменным, невидимым божественным установлением, Промыслом.

Иными словами, проект сакрального общества – это соединение нижнего с верхним, верное отражение верхнего в нижнем. Знаменитое высказывание Гермеса Трисмегиста «что сверху, то и снизу» можно применить и к структуре Политического.

В сакральном понимании Политическое рассматривается как один из аспектов божественной структуры мира, следовательно, укрепление этой божественности, фиксация богоприсутствия в структуре политического устройства является высшей целью общества. Политическое здесь теоморфно и теофорно. Отсюда возникают теории «богоизбраного народа», «богоносного народа», священных империй, в частности, «Святой Руси» и т.д. В Политическом воплощается архетип, и, следовательно, цель общества –способствовать этому воплощению, укреплять, развивать и поддерживать его.

Если учитывать миф о деградации, свойственный традиционному обществу, то эту цель можно определить также как стремление к «вечному возвращению».

с) Иерархия в структуре сакрального основана на кастовом принципе, на идее полного естественного и священного «промыслительного» соответствия касты человека и его духовной природы.

Эта иерархия видится как нечто безусловное, вытекающее из самой сути вещей.

Существовали особые формы для определения касты в сомнительных случаях. В Индии для определения касты ребенка-подкидыша существовали специально разработанные ритуалы. В ходе одного из них ребенку дают погремушку и по его поведению определяют, к какой касте он принадлежит. Если он игнорирует погремушку, погружен в задумчивость – значит, он брахман. Если он бьет погремушку, проявляет агрессивность – значит, он кшатрий. Если он прижимает ее к себе, т.е. стремится обладать ею, сделать ее своей собственностью – он вайшья. Если же он бестолково кричит, плачет, ничего не понимает, всего боится – значит, он шудра.

В традиционном обществе существует онтология неравенства.

Неравенство, таким образом, признается, институционализируется в соответствии с кастовой системой (или ее аналогами).

d) Правовая система вытекает из общего сакрального закона (как правило, истолковываемого жрецами).

В основе права лежат священные предания, на основании которых определяются нормы поведения, решаются спорные ситуации. Право в истоках сакрально – будь-то законы Ману в Индии, «законы Нумы» в Древнем Риме. В некоторых традиционных обществах юридические вопросы довольно подробно рассматриваются в самом основном религиозном тексте: таковы «Тора» евреев, «Коран» мусульман, «Зенд-Авеста» зароастрийцев, в «Ведах» и «Пуранах» индусов также много чисто юридических предписаний.

Надзор за соблюдением правовых норм составляет социальную функцию касты воинов, которые чаще всего отвечают за решение административных вопросов, решают споры и возникающие правовые коллизии. Судебная функция входит в круг полномочий княжеской (королевской) власти.

Общее сакральное право дифференцировано по кастовому принципу. Каждая каста имеет свою версию правовых кодексов. В частности, «Бхагават-гита» (центральная часть «Махабхараты») представляет собой индусский кшатрийский сакральный этический и правовой кодекс по преимуществу, иллюстрирующий общие нормативы индусского общества применительно специально к касте воинов.

В Китае основа права была конфуцианской. Конфуций разработал нормативы «гражданской сакральности», формально автономной от высших метафизических, жреческих уровней. В иерархии Конфуция на вершине стоят мудрецы и философы. Им подчиняются цари и чиновники. Китайская система права очень устойчива, действует в Китае до сих пор. Даосская иерархия развивает конфуцианскую модель в сторону мистико-духовных реальностей, вглубь онтологии, достраивая ее мистическими этажами.

Сакральным правовым кодексом может быть названа и «Русская Правда» Владимира Мономаха, в которой византийские правовые положения сочетались с оригинальными моментами, отражающими традиции, свойственные русском народу.

В христианской цивилизации была принята римская правовая система, подвергшаяся серьезной переработке в соответствии с догмами христианского богословия и христианской этики.

e) Коллективная идентификация в сакральном обществе состоит в срастворении с сакральным организмом.

Народ, Государство (там, где оно есть), Традиция мыслятся как конкретное присутствие сакрального начала. Через общественное как сакральное человек соучаствует в Божественном. Общественное в таком случае совпадает с Традицией.

Теофорный принцип означал, что сакральная человеческая общность (по формуле А неравно А) всегда есть нечто большее, чем она сама. Иными словами, бытие традиционного коллектива соприкасалось (подчас сливалось) со стихией божественного бытия. Каждый член общества через это соприкосновение получал возможность непосредственного контакта с Божеством. Поэтому у древних народов часто встречается мотив о происхождении от древних богов и героев или других разновидностей сакральных предков, подчас символически описываемых в виде зооморфных фигур. Органическая причастность к коллективу автоматически означала причастность к особой форме сверхчеловеческого бытия. Осмысляя и утверждая свою принадлежность к обществу (к Политическому), человек Традиции осмыслял и утверждал свой прямой и непосредственный контакт с Божеством.

Монотеистические религии отбросили как «многобожие» идею о существовании у народов и культур «национальных богов», но сама идея была переформулирована в теорию «национальных ангелов». Считалось, что у каждого из символических 70 (или 72) народов есть свой ангел-предстоятель. В христианстве таким же – по числу народов – было и полное число апостолов.

В самом иудаизме, несмотря на монотеизм, есть мистические направления (в частности, каббала), которые отождествляют этнических евреев с реальностью божественного присутствия – так называемой «шекиной».

f) Насилие проистекает из необходимости поддержания сакрального порядка и противодействия тем силам, которые хотели бы его свергнуть.

Его истоки следует искать в грозном аспекте Божества, в том «ужасе», «страхе», «трепете», который он внушает. Вспомним о mysterium tremendum (Р.Отто), как о сущностном определении сакрального.

Насилие не является здесь «технической необходимостью» иди «произволом». Оно вписано в структуру отношений сакрального начала с миром, а значит, присуще миру как таковому. Насилие – есть проявление мощи, скрытой в самом бытии. В нем распознается голос этой мощи. Во всех случаях насилие несет в себе осмысленное послание – это либо наказание (Гнев Божий) за отклонение от нормативов Традиции, либо демонстрация границ человеческой компетенции, за которыми начинается более фундаментальная реальность сверхчеловеческого, либо метод восстановления попранной (тем или иным образом) гармонии. В любом случае насилие реактивно: оно воплощает в себе реакцию сакрального начала на действия или намерения человека или иных сил.

В отношении принципа насилия высшие касты существенно различаются.

В Индии каста жрецов исповедует принцип «ахимса», т.е. «ненасилия». Брахман не должен прибегать к ответному насилию, даже если сам он, его семья, его имущество становятся жертвой разбойников и агрессоров. Особая природа брахманов состоит в сакральном миролюбии; они воплощают «безоблачное спокойствие» и гармоничность сбалансированного онтологического идеала. Этот же подход характерен для касты жрецов и в иных культурах. В частности, запрет на ношение оружия и участие в боевых действиях распространяется на христианский клир и монашество.

Кшатрии, воины, напротив, сопряжены со стихией насилия. Они призваны отражать насилие извне, со стороны противника (что предполагает, в свою очередь, осуществление насилия в отношении них). Они же выполняют в мирный период и репрессивные функции по наведению порядка внутри общества. Кшатрии сакрализируют войну и насилие, соучаствуют в «грозном» аспекте Божественного. Отсюда теория «священной войны» – «джихада» мусульман, воинской этики «Бхагават-гиты».

Индусская сакрализация насилия выражена в выразительном месте «Бхагават-гиты». Когда воин Арджуна, предводитель войска пандавов, впадает в уныние перед лицом неизбежной битвы с армией кауравов, где в числе врагов оказались многие горячо любимые им люди, друзья, учителя и родственники, и фактически решает уклониться от битвы – грядущее насилие и его последствия его ужасают – его возничий Кришна (считающийся воплощением бога Вишну) напутствует его: «Сражайся, Арджуна, убивай и правых и виноватых. Они все уже мертвы в вечных мирах Первоначала, ты сам никого не убиваешь, все происходит из мира богов и все в него возвращается».

Смерть в сакральном обществе никогда не рассматривалась как нечто окончательное, поэтому убивать и быть убитым не представляло такой драмы, как сегодня; это был переход из одного состояния в другое.

Сакральное насилие, подчас даже насилие над людьми в религиозных целях – вплоть до человеческих жертвоприношений – было легитимизировано. В некоторых папуасских племенах Новой Гвинеи до сих пор для строительства хижины вождя в болотистой местности вместе со сваями вкапывают живьем двух рабов. Чтобы крепче и дольше стояла хижина господина.

Это насилие над другими со стороны кшатрийской касты предполагает готовность к тому, чтобы при определенных обстоятельствах самим стать его жертвой (подчас добровольной).

Возьмем самурайский ритуал «сеппуку», т.е. «добровольного самоубийства». Японский военный деятель, победитель в битве за Порт Артур адмирал Ноги, узнав о смерти императора, делает харакири себе и жене.

Так же поступает известный японский писатель и актер Юкио Мисима, пытавшийся поднять неудачный бунт за возврат к традиционным японским ценностям.

Индусские женщины после смерти мужа восходят на погребальный костер, чтобы сгореть живьем. Это практикуется в сельских местностях Индии вплоть до настоящего времени.

g) Сакральная ценностная система – это сама Традиция.

Защита Традиции, ее соблюдение, сохранение существующего порядка вещей и есть высшая ценность. Ценно то, что сакрально, что сопряжено с божественным. Такая аксиология в принципе совпадает с онтологией.

Ценностная система в сакральном обществе совпадает с общей структурой сакральности – она так же концентрична и полярна, как и все остальное. Ценность возникает как мера дистанции внешнего от внутреннего, периферии от центра. Ценность измеряет качественную нагрузку конкретной вещи. То, что делает предмет священным, делает его ценным.

Трудность понимания «сакрального»

Качество сакрального ускользает от современного человека, так как основные параметры современной культуры ориентированы таким образом, чтобы игнорировать эти аспекты, умалчивать о них, представлять их чем-то «устаревшим», «предрассудком», «пережитком», «атавизмом». Но не следует забывать, что человечество прожило в традиционном обществе много тысячелетий, и большинство человечества до сего дня живет в той или иной модели традиционного общества, а светское, секулярное мировоззрение возникло относительно недавно и укоренилось в довольно ограниченном цивилизационном пространстве – на Западе. Поэтому для полноты картины политической философии, для адекватного постижения структуры Политического мы просто обязаны предпринять определенные усилия и постараться понять, изучить структуру сакрального. Хотя наше сознание и стало вполне современным, наша душа, наша культура, наши эмоциональные связи остаются во многом традиционными. Если понятие «сакрального» нашему рассудку ничего не говорит, следует прислушаться к голосу сердца.

Глава 6. Функциональное значение тайных обществ в структуре Политического

Душа мира и тело мира

Традиционное общество видит реальность (историческую, социальную, политическую и т.д.) как состоящую из двух частей: видимой (внешней) и невидимой (внутренней). Внутреннее, невидимое объясняет внешнее, является более существенным и изначальным.

Это проецируется на антропологию -- учение о человеке. Традиционное общество видит в человеке тело и душу. Обе эти реальности обладают самостоятельной субстанцией и автономным существованием. Субстанция души является первичной и предопределяющей, субстанция тела -- вторичной. Поскольку человек и мир в этой парадигме являются одним целым, соответственно, есть душа мира и тело мира.

Тело мира -- это совокупность вещей, веществ, стихий, которые мы видим вокруг нас в разных состояниях. Душа мира, "мировая душа", о которой учит, в частности, Платон, -- это то внутреннее измерение реальности, тот "тайный свет", "секретное место", где пребывает бытие, "софия".

Душа живет дольше тела, как и сама Традиция живет дольше людей, ее исповедующих. Невидимое содержание человеческого бытия, Традиция, остается неизменным, а люди меняются и умирают. Исходя из положительной нагрузки "онтологии невидимого" строится и социальная структура традиционного общества. Онтологии тайны, почитания невидимого, определяет изначальное представлении о функциях "тайных обществ".

Место тайного общества в структуре Традиции

Тайное общество воплощает в социальной структуре невидимую часть. Так же, как душа невидима человеческому взгляду, тайное общество в традиционной структуре Политического невидимо внешнему наблюдателю.

Тайное общество представляет собой закрытую группу людей, которые осуществляют нечто в тайне, не посвящая остальных в то, что они делают. Часто засекречивается сам факт существования такой организации*.

По самой логике устройства традиционной структуры Политического тайное общество является приоритетной инстанцией, и наиболее характерной чертой его структуры. Если невидимая душа ставится выше видимого тела, невидимая душа общества ставится выше конкретного общества (равно как и невидимая душа мира ставится выше телесного мира), соответственно, и тайное общество становится во главе структуры управления Политическим в сакральном строе.

Продолжая аналогию с душой, легко предположить, что тайное общество, занимающее центральное место в структуре Политического, озабочено наиболее сущностными, масштабными и глубокими, онтологическими аспектами Политического.

Невидимая и видимая власть

Политическое складывается из двух элементов -- из осознания масштабных реальностей и формирования на основании этого осознания воли или проекта, направленных в будущее. Преимущественная компетенция тайного общества в полноценной структуре Традиции связана с первым моментом Политического -- с осознанием масштабной реальности. Проект же будущего формируется и реализуется видимыми властными инстанциями.

Так в рамках традиционной структуры Политического происходит разделение функций (заметьте: не разделение властей, а разделение функций). Тайное общество, занимающееся "невидимыми" вещами, душой мира, сопряжено с осознанием, осмыслением масштабных реальностей. А с волей к реализации, действием, связаны иные инстанции традиционного общества -- видимая власть.

Это разделение соответствует двум основополагающим, высшим уровням политической и социальной иерархии в сакральной структуре.

Тайное общество связано со жреческой кастой

Во всех типах традиционного общества Политическое преимущественно состоит из касты жрецов, служителей культа и касты воинов, администраторов. Классическое тайное общество представляет именно братство жрецов, которое уполномочено заниматься реальностями невидимого мира, проникать в миры души, исследовать их, познавать, утверждаться них.Тайное общество в своем архетипе представляет собой группы священников, жрецов, шаманов, духовидцев, магов, колдунов и т.д. Оно является тайным, потому что занимается тайными сторонами бытия. Оно является невидимым, потому что имеет дело с невидимым.

Осознание и формулировка основополагающего мифа предполагает контакт с невидимыми и далекими от человека сферами, а воля к реализации проекта, формируемого на базе мифа, связана с более конкретными и ощутимыми вещами. Поэтому существует иерархическое соподчинение двух аспектов Политического и дифференциация типов, ангажированных в политику. Оба типа -жреческий и воинский -- участвуют в Политическом по-своему. Воинский, административный тип, как правило, является явным -- царь, властелин, князь, вождь, это – очевидная, явная власть. Жрецы -- это власть тайная, неявная, они принадлежат к области тайных обществ и связаны с проблемами и с реальностями невидимого.

Диалектика жрецов и воинов

В исторической реальности мы сталкиваемся с взаимоотношениями двух высших каст – жрецов (брахманов) и воинов (кшатриев). Они являются сердцем Политического, и от их диалога, взаимодействия и диалектического соподчинения в решающей степени зависит политическая система общества.

Брахманы формируют и комментируют мифы и священные тексты, передают легенды и сакральные учения, наставляют кшатриев, а кшатрии, сообразуясь с Традицией, воплощают все это применительно к конкретной реальности. Брахманы ошибаются реже (потому что они меньше делают), кшатрии -- чаще (потому что меньше думают). Сфера сознания (и созерцания) в традиционном обществе ставится выше сферы действий. Поэтому в структуре Политического наличествует жесткая иерархия. Жреческие функции, тайное общество жрецов всегда важнее, чем функции явной царской власти, поэтому в традиционном обществе тайная власть стоит над явной властью, духовное владычество -- над временным господством*.

Артур и Мерлин

В качестве примера рассмотрим цикл легенд о короле Артуре и маге Мерлине.

Здесь мы видим классическую парадигму структуры Политического в традиционном обществе, где явное и тайное соприкасаются друг с другом согласно четкой функциональной схеме.

Юлиус Эвола описывал ее структуру так:
"В общей ткани легенды историческая реальность Артура -- который был dux bellorum ("военным предводителем" -- латинское, А.Д.) северных кимров в их борьбе против англосаксов между V и VI веками н.э. -- отходит на задний план перед лицом того обстоятельства, что его царствование было архетипом королевской власти (...). В конечном счете, царствование короля Артура стало фактически выражать парадигму сакральной королевской власти в символическом и сверхисторическом комплексе. (...) И в высшей степени показательно, что каждый рыцарь того периода стремился стать членом таинственного ордена "Короля Артура".

Имя "Артур" поддается различным интерпретациям, но наиболее вероятной из них является та, что возводит его к кельтскому слову "arthos" -- "медведь" и "viros" -- "человек". (...) Это означает мужскую силу, которая внушает ужас(...) и отсылает нас к идее центральной или "полярной" королевской функции.

Медведь -- это один из сакральных символов древнего культа, и вместе с тем, в астрономическом символизме он соответствует одному из "полярных" созвездий (Большая Медведица)." *

Артур совершает многочисленные подвиги, но компетенция его власти заканчивается там, где кончается зона деяний, осуществимых с помощью личной доблести, мужества, смелости, благородства и т.д. Когда король Артур в устройстве государства, в управлении подданными, рыцарями, во взаимоотношениях с супругой Джиневрой сталкивается с границами воинского начала, когда в дело вступают потусторонние силы или некоторые невидимые и глобальные цели и задачи, появляется Мерлин.

"Исключительно мужской и чисто воинский характер Артура как "медведя страшного" (ursus horribilis) ("медведь" -- древнейший символ касты кшатриев, -- А.Д.) восполняется и уравновешивается тем фактом, что Артура всегда сопровождает Мирддхин или Мерлин, хранитель сверхъестественного знания и сверхматериального могущества, являя собой не столько отдельную личность, сколько персонификацию трансцендентной и духовной стороны самого Артура. Тесная связь между двумя принципами -- воинским и духовным -- характерна для всего "рыцарства" при дворе короля Артура, и именно она предопределяет особенность и смысл совершаемых им подвигов." *

Мерлин -- важнейшая фигура в цикле о короле Артуре. Мерлин -- маг, жрец, колдун, главным наставник и советник Артура. Он связан со всеми глобальными проектами -- волшебным мечом Эскалибур, извлекаемым из камня, поисками святого Грааля, появлением Круглого Стола, созданием святилища Стоунхендж (культовое сооружение друидов в Англии, состоящее из огромных глыб, расставленных в виде амфитеатра, которые по преданию были перенесены и поставлены вертикально, благодаря волшебным способностям Мерлина) и т.д. История со строительством Стоунхэнджа показательна. -- Согласно одной из легенд, король Артур посылает своих воинов для строительства гигантского культового святилища. Несмотря на недюжинную силу воины не могут сдвинуть с места гигантские камни, необходимые для строительства. Жрец Мерлин, наблюдая за усилиями воинов короля Артура, лишь посмеивается: "Мало того, что камни тяжелые, они еще и волшебные, поэтому сколько людей ни послать, сдвинуть их никак не удастся". Когда король Артур понимает, что целое войско не может сдвинуть с места ни одного камня, Мерлин произносит заклинания и гигантские колонны летят через десятки миль и встают на место в том порядке, который Мерлин заранее предсказывает -- в форме круга.

Эвола уточняет: "Следует напомнить эпизод, связанный с камнями Стоунхенджа,-- с камнями, которые существуют и сегодня и не перестают поражать многих своей тайной -- как можно было в столь давние эпохи обработать и установить в том порядке, в каком они стоят по сей день, гигантские блоки, являющиеся останками древнейшего до-неолитического солнечного храма? Мерлин, приказывая воинам принести с далеких гор эти огромные камни, сказал: "Принимайтесь за дело, храбрые воины, и узнайте, принося эти камни, "что является более могущественным -- дух или простая сила". "Воины не смогли этого сделать, и тогда сам Мерлин, улыбаясь, легко осуществил эту задачу." *

Кругообразная структура Стоунхенджа воспроизводит Круглый Стол, вокруг которого рассаживаются рыцари короля Артура. "Круглый стол" как идиоматическое выражение относится именно к тому круглому столу, уникальному сакральному объекту, за которым собирались воины короля Артура. Их было двенадцать, как месяцев в году. Этот круглый стол подсказал Артуру поставить посреди царских палат именно Мерлин.

"Эти же идеи стоят и за символизмом Круглого Стола, который установил Артур по совету Мерлина, чтобы основать рыцарский орден, чьей главой был он сам. (...) Круглый Стол был создан по образу мира, и в нем была воспроизведена вся Вселенная, небо и земля. В других текстах, упоминаются движения звезд и вращение небес относительно неподвижной точки, из чего явствует, что рыцари, восседающие за Круглым Столом, суть представители высшей центральной власти. Теперь важно указать, что в различных вариантах сказаний рыцари Круглого Стола (или, по меньшей мере, лучшие из них) выступают в количестве "двенадцати", что явно близко к двенадцати Пэрам,из "Романа о Бруте", "которые разделили землю на 12 частей, сделали каждую феодом одного из них и назвались королями". Важность этой детали состоит в том, что 12 -- это солнечное число, которое всегда в той или иной форме фигурирует там, где образуется или уже образовался сакральный центр традиции: 12 тронов Мидгарда, 12 высших богов Олимпа, 12 деревянных шестов в дельфийском святилище Аполлона, 12 ликторов в Риме, 12 жителей Аваллона, 12 избранных наследников Карла Великого и так далее. Но в истории о Граале и короле Артуре этот символизм связан также с последующим мотивом "опасного места". Это -- оставленное пустым место у Круглого Стола, предназначенное для ожидаемого избранного рыцаря, превосходящего всех остальных, который должен стать "тринадцатым" рыцарем. Этот тринадцатый явно соответствует в данном случае самому правителю высшего центра, Властелину и Полюсу всех остальных двенадцати, образу самого Чакраварти, "Короля Мира" (каста хамса – А.Д.). ." *

Функции Артура и Мерлина как две фундаментальные функции политического устройства традиционного общества, показывают, как соприкасаются между собой воинское и жреческое начала, явная и тайная власть.

Как и все, что связано с тайным обществом, Мерлин появляется внезапно, неизвестно откуда – прямо из воздуха -- и в нужный момент. Кончается его жизнь, правда, плохо -- он был замкнут в скале посреди озера, влюбившись в одну даму, которая не отвечала ему взаимностью. И для магов бывают определенные испытания, иногда непреодолимые.

Как бы то ни было, распределение ролей короля Артура и мага Мерлина в древнем мифе с безусловно кельтскими корнями, далеко уходящими в дохристианские времена, четко показывает нам соотношение функций светской власти и духовного владычества. В отношении всего, что касается проявленной силы, полновластия и могущества в мирах посюсторонних и видимых, король Артур является последней инстанцией. Он судит, распределяет, управляет королевством: он -- полноценный суверенный политик. И если бы не наше глубокое стремление понять философию политики, мы бы описывали общество короля Артура только на основании деяний самого короля Артура (а также фигур его статуса -- Ланселота Озерного, Парсифаля, сэра Говэйна и т.д.), а также его воинов, изучая их подвиги, основы воинского права, этикеты турниров, выясняя границы суверенности, полномочия и распределение властных инстанций и т.д. Фигура Мерлина казалась бы нам при этом совершенно излишней, данью "предрассудкам", "сказкой", "фольклором", т.е. величиной, которой легко можно пренебречь. Но философский подход к Политическому заставляет нас внимательно вглядываться в тайное, невидимое, чьим олицетворением является маг Мерлин.

Инициация

Тайное общество представляет собой организацию, предполагающую, что для вступления в него человек выходит из потока обычного ("профанного") бытия и попадает в совершенно новую реальность. Вхождение или вступление в тайное общество -- это "новое рождение". "Новым рождением" называется ритуал вступления в тайное общество. Показательно, что в христианстве обряд крещения также называется "новым рождением". (Это связано с тем, что изначально христианство также было "тайным обществом", и поэтому христиане именуются "царским священством".) Точно так же дело обстоит и у многих примитивных народов – папуасских, малазийских, африканских, сибирских, американских индейцев и т.д. В архаических культах обряд "нового рождения" имеет выразительные подробности – неофита помещают в яму (пещеру, шалаш и т.д.), символизирующую утробу, или заставляют проползать между широко расставленными ногами "посвящающего", имитируя появление младенца на свет. Вступление в тайное общество есть переход из мира тела в мир души, рождение в этом новом мире. Данный обряд в научной литературе принято называть "инициация".

Функциональность тайны

Структура традиционного общества предполагает обязательное наличие инстанций, которые парадигмально предопределяют реальные шаги власти, создают контекст для принятия решений, и эти структуры остаются чаще всего тайными. Характер тайны обусловлен не тем, что нам неизвестны подробности устройства или состава этих структур, но тем, что они оперируют с неочевидными реальностями глубинной онтологии, и через концентрацию внимания на них вырабатывают столь же неочевидные, смутные методики, ускользающие от жестких нормативов трезвой рациональной оценки. Тайные общества занимаются тайными смыслами и делают это при помощи тайных методов. Картина проясняется лишь в том случае, если сама область таинственного (сакрального, мифологического, созерцательного, мистического, богословского, инициатического и т.д.) вызывает у нас живой интерес.

В цикле легенд о короле Артуре в дело включается Мерлин именно тогда, когда границы власти и полномочия короля Артура достигают своего предела, и этот факт осознается им и его окружением. Так традиционное общество понимает общую диалектику души и тела. Душа вступает в свои права тогда, когда тело уже неспособно что-то сделать. Сфера души -- это сфера чудесного, запредельного.

Опыт души

В традиционном обществе представление о душе совершенно конкретно. Как экспериментальным образом столкнуться с реальностью души? – Через близость к порогу телесной смерти. Смерть человека (или смерть тела человека) является, в каком-то смысле, днем рождения (или днем пробуждения) души. Отсюда практики умерщвления плоти у аскетов, йогов, посвященных. Это один из традиционных способов опытным путем понять, что такое душа. Когда тело минимализируется или, вообще, умирает, исчезает, душа вступает в свои права. Это событие оценивается в традиционном обществе вполне положительно, так как тело мыслится здесь лишь "одеждой души", без души не может существовать, а вот душа без тела -- вполне.

Высшая власть – тайная власть

Круг тайной компетенции Мерлина находится на границе и (за границей) явной компетенции короля Артура, он решает то, что король Артур решить не в состоянии. Решает подчеркнуто легко, но с помощью обращения к совершенно иной реальности.

Соотношение короля Артура и Мерлина идеально рисует нам роль тайного общества при принятии политических решений и формировании политических систем. С точки зрения традиционалистского подхода к Политическому, функции Мерлина здесь являются главенствующими и основополагающими, несмотря на то, что они невидимы. Тайная власть и есть верховная власть, и всякая верховная власть (по меньшей мере, в обществах традиционного типа) по определению будет в некотором смысле тайной.

Поэтому исследование реальных структур Политического в традиционном обществе требует от нас определенных навыков, которые превосходят в каком-то смысле тот концептуальный аппарат, которыми пользуются историки и политики, не затрагивающие философскую сторону этого явления. Для изучения полноценной философии политики необходимо познакомиться с такой дисциплиной, как история религии.

Типы тайных обществ

Чисто жреческие тайные общества типа "Мерлин" (или общества шаманского типа у сибирских народов или у североамериканских индейцев, которые ведают потусторонними объектами) суть наиболее чистая парадигма тайного общества. В истории сплошь и рядом тайные общества возникали вокруг профессиональных союзов. У древних народов существовали тайные общества рыболовов, охотников, кузнецов и т.д. Существовали также тайные общества специфически мужские, Maennerbuende и, что интересно, специфически женские.

Женские тайные общества

Женские тайные общества -- это очень интересное явление, так как их корни уходят в глубокую древность*.

У многих народов (в частности, у современных эстонцев), сохранились рудименты женских тайных обществ. Они имелись и у русского народа, и ряд древних русских ритуалов ("похороны кукушки", "кукушкины слезки", "опахивания деревень" *, которые существовали вплоть до начала XX века в русских деревнях, были рудиментами сакральных культов, связанных с женскими тайными обществами.

В Индии существует религиозное общество поклонниц черной богини Кали -- "дакини". Это тайное общество агрессивно "феминистского" типа, которое в определенных экстатических состояниях практикует священное насилие (над мужчинами) вплоть до людоедства. Сохранившиеся до сих пор в Индии "дакини" весьма напоминают древних вакханок – жриц бога Диониса. Другим женским тайным обществом было общество римских "весталок", хранительниц священного огня. Согласно немецкому историку Бахофену (и его последователю Герману Вирту*), женские тайные союзы являются рудиментами матриархального периода цивилизации.

Интересно, что феминизм возник именно из европейских тайных обществ -- в XX веке некая госпожа Деразм основала так называемую "смешанную" масонскую ложу (mixеd masonry), куда – в отличие от обычных масонских лож – принимали женщин. Она называлась ложей "Прав человека". У современного феминизма имеются мистические корни, связанные с тайными обществами. *

Тайные общества на профессиональной основе как частные приложения жречества

Тайные общества лежат в основе многих профессий -- как современных, так и "примитивных". У некоторых палеоазиатских народов -- эвенков, чукчей и других народов Севера -- до сих пор существуют полноценные тайные общества. Например, тайное общество охотников на тюленей, которые имеют свои опознавательные знаки, свои редакции легенд, обычаи, исполняют специальные танцы (подсматривать за этими танцами, проникать в структуру того, что происходит на "тюленьем празднике", непосвященным людям того же племени строжайше запрещено, и любопытных ждет суровое наказание).

Откуда берется тайное общество, связанное с профессией? Жрецы образуют тайные общества, поскольку ведают мифами, осознанием глобальных, невидимых структур мировой души, и их ритуалы и жреческие функции являются тайными, закрытыми от других по вполне понятным причинам. В профессиональной же деятельности Политического мало. Однако в традиционном обществе даже прикладные и бытовые вещи: строительство чума, изготовление простой утвари, зажигание огня или долбление лодок (у эскимосов) связаны с потусторонними мирами. То есть, с невидимым, тайным, секретным сопряжены не только центральные, наиболее масштабные и важные вещи, к которым апеллирует Мерлин в рамках Политического, но и конкретные ремесла.

В мире Традиции все сакрально, и поэтому у каждого вида труда существует некий сакральный предок.

Можно объяснить социальные функции профессиональных инициаций таким образом. -- "Если сегодня мы, -- спрашивают себя эскимосы, -- стреляем из лука белок, откуда мы взяли лук? И почему научились бить белок, а не друг друга?"

На этот вопрос у эскимоса есть только один мифологический ответ: "Некогда в древности Великий Дух пришел и принес лук, и дал его нам, эскимосам. Этот невидимый Дух нас облагодетельствовал и приказал:"Ты, эскимос, в другого эскимоса не стреляй, стреляй в белку". Таким образом, исток такой простой вещи как охота на материальных белок осознается и осмысляется профессиональным охотником-эскимосом в рамках сакральной парадигмы. Истоки всего видятся в полноценном золотом веке, "во время оно", когда "приходил Великий Дух". Потом все постепенно забывается, деградируют, и лишь хранители священного предания, знания об истоках, верно несут древнюю мудрость.

Откуда берет охотник имя для лука, знание о его устройстве? Откуда берет он конкретные ритуалы, песни и танцы, которые исполняет на тайных инициатических собраниях, посвященных данной профессии (в частности, стрельбе из лука)? Конечно же, не из самого себя, это элементы эпоса, структуры представления о мире, которую продолжают, передают друг другу жрецы.

Традиционное общество всегда имело тайные общества, тайные организации профессионального толка. Но содержание этих организаций -- тайных союзов охотников, рыболовов или кузнецов – проистекает из общего мифологического комплекса, за который отвечало "главное тайное общество" или же жречество.

Профессиональные объединения, тайные союзы на профессиональной основе были конкретизацией или спецификацией мифологической модели, существующей именно в жреческих организациях. Среди всех типов тайных обществ всегда было центральное ядро, то общее, из которого выводилось все конкретное, частное. Жреческое тайное общество было общим элементом, профессиональное тайное общество -- частным.

Отсюда мы видим использование в сугубо жреческих, например, шаманских ритуалах, элементы профессиональной утвари – охотничьих, музыкальных, кузнечных, рыболовецких принадлежностей. Вопреки распространенной эволюционистской гипотезе, это свидетельствует не о происхождении жреческих (шаманских) инициаций из более древних профессиональных ритуалов, но, напротив, о синтетическом характере жреческих инициатических обрядов и культов, которые несут в себе истоки возможных адаптаций к сакральным ритуалам конкретных профессий. Не шаман сакрализирует лук охотника в своем экстатическом ритуале путешествия в иные миры, но сам лук как инструмент охоты возникает как частный случай применения жреческого символа, который означает месяц, женское начало, а вместе со стрелой сакральный брак (ieroz gamoz по-гречески), мужского и женского, земного и небесного и т.д. Если у этого инициатического символа находится практическое применение – прекрасно. Но он не потеряет своего значения и в том случае, если окажется совершенно бесполезным, как многие другие предметы шаманского камлания – бубен, погремушки, лестницы и т.д.

Тайные общества и кастовые соответствия

Центральная позиция тайного общества в политических системах традиционного мира является нормой. Рассмотрим, как меняется отношение к этой теме и ее трактовка в зависимости от исторической модели рассмотрения истории Политического.

В рамках мифа о деградации мы имеем следующую картину.

Полноценный золотой век воплощается в фигуре короля-жреца. В этом представлении еще нет разделения на жреческое, военное и профессионально ремесленное, вся власть -- видимая и невидимая, "король Артур" и "Мерлин" – совмещена в единой фигуре. Это синтетическая каста хамса.

После золотого века начинается расщепление изначального единства. В начале происходит общее деление на касты жрецов и воинов. Появляется тайное общество жрецов (Мерлин) и явное общество воинов (король Артур).

Далее в рамках жреческого тайного общества происходит дробление единого организма на несколько более специфических отраслей – своего рода корпорации жрецов. Позже эти корпорации станут основой мифологии традиционных ремесел.

Параллельно этому царская власть выделяется в самостоятельную структуру с прозрачной иерархией. Наверху стоят воины, защищающие все общество в целом от внешних (и возможно, внутренних) угроз, а над ними – вождь, князь, царь, король, "первый из воинов". Под военной кастой находятся гражданские лица, "третье сословие" или его древнейшие аналоги: ремесленники и крестьяне, в других случаях -- охотники, собиратели и т.д.

"Третье сословие" имело двоякую связь с высшими кастами – через профессиональную инициацию оно было связано с корпорациями жрецов, а через систему социального подчинения – с воинским сословием, чей резерв (ополчение) они собой представляли в случае масштабного военного конфликта.

Можно отдельно выделить и еще один тип тайного общества – тайное общество касты воинов, примеры которого также известны из истории. Таким тайным обществом военной касты был "митраизм" римских легионов или средневековые рыцарские ордена. Здесь воинская каста сталкивалась со своими сакральными корнями, в какой-то мере воссоздавая древний легендарный образ короля-жреца. В частности, средневековый Орден Тамплиеров, и позже тайные общества гибеллинов, выражали именно эту тенденцию – волевое восстановление полноты обеих функций высших каст.

Деградация тайных обществ

Можно проследить деградацию тайных обществ.

Согласно традиционалистскому взгляду, Политическое вырождается по мере движения от "золотого века" к "железному" (от "сатья-юги" индусов к "кали-юге"). Соответственно, происходит деградация всей системы и видоизменяется модель соотношения функций в структуре власти.

На первом этапе деградации Политического происходит существенное умаление социальной роли жрецов. Параллельно этому понижается значение функции тайных обществ в целом относительно функции светской власти, уравнивание их в правах или даже подчинение жреческой власти -- тайных обществ -- власти вождя, светского правителя, монарха

Изначально жреческий орден является единым и универсальным. Затем он разделяется на некоторые корпорации жрецов. Затем тайные общества приобретают отчетливо ремесленные черты. При этом настоящая катастрофа случается тогда, когда высшие этажи жречества отмирают и эстафета от метафизического созерцания единства и целостности, от культа бытия переходит к сакрализации частных аспектов реальности, а потом и вовсе к деталям. Сакральность становится все более фрагментарной. Подчас из-за утраты универсальной инстанции на первый план выдвигается какой-то один аспект сакральности.

Так во многих традиционных обществах аборигенов Сибири сложился устойчивый и широко распространенный культ кузнецов и, соответственно, комплекс обрядов, мифов и легенд, связанных с кузнечным делом. С кузнецами сопряжено огромное количество сюжетов и в русском и в европейском фольклоре; в частности, устойчивым является мотив, будто кузнецы "имеют дело с нечистой силой" *.

Тайное общество и его дубль

Проследим, что происходит в традиционалистской системе понимания логики истории по мере деградации Политического – от нормы золотого века к аномалии века железного.

В политике "железного века" функции тайных обществ должны сокращаться, искажаться, постепенно сходить на нет. Действительно, современное общество, современный мир утверждает, что тайных обществ, либо нет, либо их функции незначительны, либо, "если они где-то и есть, то необходимо сделать их явными". В качестве одной из отличительных черт современности Р.Генон называл именно "ненависть к тайне" *.

Показательно, что либеральная перестройка в СССР началась с призыва к "гласности". По-английски "гласность" -- "transparency", то есть "прозрачность", антоним "тайны". "Transparency" -- это одно из условий современной либерал-демократической модели, и, собственно говоря, это отсутствие тайны, отсутствие невидимых институтов власти, стремление сделать политику гласной и социальное устройство – "прозрачным" является специфической чертой современного общества как антитезы общества сакрального. Поэтому светская власть стремится к упразднению принципа тайны.

Мы привыкли смотреть на мир глазами светского "просвещенного человека", с позиций "современности". Поэтому нам довольно трудно понять, как переживает свой мир человек Традиции.

Человек Традиции естественным образом привык считать, что в центре Политического находится тайное общество, "коллективный Мерлин". Так как Политическое сопряжено не только с осмыслением прошлого и настоящего, но и с проектом, следовательно, замысел построения нетрадиционного (антитрадиционного), светского общества мог появиться только в рамках Политического, и за такое решение, в конечном счете, ответственно само тайное общество. Получается парадокс: тайное общество принимает "политическое решение" о постепенной ликвидации самой инстанции тайного общества. Мы сталкиваемся с запланированным "суицидом Традиции". Этот непростой парадокс традиционное сознание часто решает через операцию удвоения: тайное общество, стоящее в центре Политического, удваивается, рождается его дубль.

Дубль тайного общества – это такое тайное общество, которое ставит перед собой задачу перевернуть пропорции Традиции с ног на голову, перемешать компетенции каст и сословий, и, наконец, встать в центре Политического, но уже сверстанного по совершенно иным образцам. Это некоторое "черное тайное общество", которое борется со "светлым" (нормальным, нормативным) тайным обществом для того, чтобы создать в мире обратную систему ценностей.

Такова одна из доминирующих версий традиционалистского взгляда на содержание реальной политической истории: в политике только тайное может предопределять действительный и настоящий, глубинный смысл происходящего. Все то, что проявлено (светская власть) ограничено материальной телесной реальностью. Но поскольку ориентация развития общества или цивилизационный выбор не принадлежит к сфере физических вещей, к компетенции "короля Артура", то, если мы и не видим "Мерлина" рядом с ним (который нашептывал бы ему судьбоносные решения), значит, мы просто плохо смотрим, "Мерлин" обязательно должен быть где-то рядом. А если гипотетический "Мерлин" подсказывает суверену решения, которые полностью противоположны моделям Политического, доминирующим в Традиции, то, соответственно, этот "Мерлин" является "черным", как "черным" является само "тайное общество", которое, не заявляя о своем существовании, влияет, тем не менее, на мировую историю.

Именно из-за глубокой устойчивости этого сюжета в русской истории постоянно (даже навязчиво) воспроизводится штамп – "добрый царь" в окружении "злых советников", в пределе -- "чернокнижников", "колдунов" и т.д. Это и перипетии борьбы иосифлян с ересью новгородца Схарии (и его агентов в окружении великого князя Московского – дьяк Висковатый и т.д.), и история со звездочетом Брюсом во времена Петра, наконец, старец Григорий Распутин при императоре Николае II.

Конспирология

Конспирология -- дисциплина, изучающая и описывающая роль тайных обществ в истории. Расхожее определение такого подхода – "теория заговоров" ("conspiracy theory").

Эта область знаний занимается изучением тайных обществ, их диалектических связей с конвенциональными социальными институтами, мифов об их влиянии, социологической функции представления о них для объяснения ряда важных общественно-политических событий и т.д.

Конспирология исходит из предпосылки, что социальные и политические трансформации общества сплошь и рядом существенно опережают ментальные представления масс, что приводит к истолкованию современных явлений с позиции старых (традиционных) интерпретационных схем. Это приводит к появлению социальных мифов, которые отражают архаические модели расшифровки массами новейших явлений. Более узко, речь идет о гипостазировании обывательским сознанием непрозрачных механизмов социально-политических и экономических трансформаций в инстанцию особого субъекта, обладающего признаками "тайного общества", всемогущества, секретности, подчас зловещей миссии.

То, что не может быть внятно объяснено массам с помощью новых только что внедренных языковых схем, растолковывается ими как результат "заговора". При этом с точки зрения конспирологии сам факт существования того или иного тайного общества или наличие конкретного заговора (группы заговорщиков) не имеет решающего значения: исследуется в первую очередь сам факт "социального мифа", наличие интерпретационной модели. В некоторых случаях "тайные общества" на самом деле имеются, но их роль может восприниматься гипертрофированно. В других -- эти общества суть продукт чистой фантазии. В третьих, миф о тайном обществе, которого не существует в действительности, способен привести к рождению противоположного тайного общества, вполне реального*.

Так как в структуре Традиции роль "тайного общества", шире, тайны как таковой, является весьма существенной, на архаическом уровне человеческого восприятия, в базовых моделях дешифровки социально-политической реальности, для этой инстанции зарезервировано парадигмальное место. Наложение архаического представления на современную политическую действительность, тяготеющую к "прозрачности" и "отсутствию тайны", порождает гибридное интерпретационное поле. Современное расшифровывается в таком случае на языке традиционного (а не современного), и такое положение логически приводит к появлению конспирологии. Конспирология – это остаточные сакральные архетипы просвечивающие через, в целом, светское (профанное) отношение к Политическому.

Социология заговора в версии "Протоколов сионских мудрецов"

Приведем два примера конспирологического подхода. Первый – известная историческая фальшивка так называемые "Протоколы сионских мудрецов". Этот текст был скорее всего скомпилирован в конце XIX века французскими оккультистами с антисемитскими наклонностями*.

В тексте, оформленном как тайные протоколы зловещей "иудео-масонской" организации, дается впечатляющая картина злодейской нигилистической секты, поставившей цель опрокинуть традиционные консервативные режимы Европы – Австро-Венгерскую империю, Российскую империю, Германию и т.д., а также христианскую мораль. После подробного описания циничных методов, с помощью которых должна произойти декомпозиция старого мира, заговорщики описывают то общество, к которому они стремятся. Это очень показательный момент: составители "протоколов" мыслят политический процесс только как заговор, они не способны освоить светского языка новой европейской политики. Тезисы "атеизма", "светскости", "демократии", "либерализма" интерпретируются ими как чистая демагогия, призванная завуалировать истинные планы злодеев. Эти планы, оказывается, состоят в том, чтобы, разрушив старые монархии и старую религию, создать на их месте новую монархию и новую религию, центральное место в которой будет занимать само "иудео-масонское" тайное общество и выдвинутый им монарх, в котором явно угадываются классические черты "антихриста". Авторы "Протоколов" демонстрируют явную неспособность остановиться на чисто "нигилистической" фазе перехода к "светской современной" модели. Они не верят в процессы обмирщвления, атеизации и демократии, и интерпретируют их как "темную религию", подчинение "антибогу" и новый авторитаризм.

Полная несуразность исторических обстоятельств, связанных с историей "Протоколов сионских мудрецов", никак не повредила популярности этого текста, который идеально соответствовал классическим штампам традиционного сознания, сталкивающегося с явлением стремительной модернизации европейских обществ. Наличие же реальных масонских лож, борющихся против клерикализма и консерватизма, а также большого сектора прогрессивно настроенного еврейского населения Европы, не связанного с европейскими консервативными устоями ничем, кроме не самых приятных воспоминаний о притеснениях и маргинализации, в глазах обывателей придавало всей карикатурной реконструкции полное правдоподобие. Мы знаем, какую жуткую цену человечество заплатило за эту фальшивку, но это обстоятельство только подчеркивает всю значимость социальных мифов, всю действенность конспирологических схем, которые, подчас, совершенно не считаясь с реальностью, оказываются, тем не менее, в высшей степени эффективными, если опираются на устойчивые психологические и интерпретационные парадигмы.

В печальной истории с "Протоколами" наличествуют основные моменты, связанные с полем конспирологии. "Тайное общество" -- в данном случае "темное", тот самый дубль, о котором мы говорили выше -- является жреческим, но вместе с тем альтернативным по отношению к конвенциональному жречеству, т.е. христианской церкви. Это -- альтернативная сакральность, борющаяся с наличествующей сакральностью; "несакральность", "светскость" здесь рассматриваются как переходный этап, как, своего рода, "демагогическая хитрость" со стороны "темной сакральности". Атеизм, в данном случае, интерпретируется как подготовка к установлению культа "иного Бога". Носителями "альтернативной сакральности" становятся две социальные группы, которые отвечают заданным параметрам – они отличаются от конвенциональной сакральности, но вместе с тем они сакральны. Это -- "иудеи", люди, исповедующие религию, существенно отличающуюся от христианской, и не отступающие от своих древних обычаев несмотря на усилия христианских миссионеров, и "масоны", "тайное общество", изначально бывшее инициатической организацией, связанной с ремеслом строителей, но постепенно вобравшей в себя большинство мистических и инициатических течений Европы, не находивших места в рамках католичества. И та и другая социальные группы, на самом деле, присутствовали в европейском обществе, и, действительно, никак не были заинтересованы в сохранении консервативного клерикально-монархического порядка, при котором были обречены на маргинальность. Остальные моменты мифа были легко доработаны с помощью буйной фантазии компилляторов – и емкая интерпретационная схема "иудео-масонского заговора" была готова к употреблению.

"Секретные досье" – телеконспирология

Второй пример конспирологии -- популярный теле сериал "X-files", "Секретные материалы". Сюжеты сериала взяты из субкультурной среды, сформировавшейся преимущественно в США начиная с 50-х годов и ставших масштабным явлением к середине 80-х. Эта среда состоит преимущественно из протестантских фундаменталистов, а также некоторых других крайне консервативных политико-религиозных групп, которыми изобилует периферия американского общества. Немалую долю внесли и представители "неоспиритуализма", движения New Age, "радиостезисты", экстрасенсы, а также носители неомифологии эпохи хиппи. Для этой категории людей характерно упрощенное понимание социально-политической истории, тяготение к простым схемам, объяснение сложных событий мировой истории, и особенно кризисов и социальных проблем, экстравагантными теориями на основе конспирологии.

Агенты ФБР Малдер и Скалли из серии в серию перелистывают классические сюжеты американской конспирологии – засекреченные ЦРУ инопланетяне, психотропное оружие, вторжение демонов, теллурические излучения, оживленные мертвецы, черные вертолеты, злодеи в лоне Федерального Правительства, зловещие секты, получившие доступ к центру власти и т.д. "X-files" представляют собой своего рода "дайджест конспирологии", где подобрана вся панорама интерпретационных сюжетов – от самых расхожих (про заговор инопланетян, сатанистов, людоедов и сектантов при попустительстве Федерального Правительства) до самых нелепых (заговор "древесных людей" и т.д.). Там, где рациональное сознание отступает перед недостатком информированности и воздерживается от обобщающих выводов при явном недостатке аргументов, сознание архаическое, целостное, глубоко укорененное в психике обывателя, обращается к инстанции, способной мгновенно разрешить все нестыковки и противоречия. Фантастичность этой инстанции ничуть не умаляет ее познавательной функции. Благодаря "тайному" и "секретному" мир, как это ни парадоксально, становится понятнее и прозрачнее.*

Тайное общество с прогрессистской точки зрения

Люди, которые уверены, что Политическое только прогрессирует, относятся к тематике тайного общества однозначно отрицательно и высокомерно. Они считают, что такие сюжеты относятся к разряду пережитков, сходных с институтами религии, но апеллирующих к еще более архаическим мотивам, нежели развитые традиционные конфессии, имеющие социальную историю и относительно рациональную теологию.

Фактор "тайных обществ" является здесь несущественным, поскольку их функции для прогрессистской модели не имеют большого значения. Так как древнее интерпретируется здесь с позиции настоящего (современного), а в настоящем фактор "тайны", "тайной стороны бытия" никакой роли не играет (разве что в смысле спецслужб, seсret services), то этому явлению почти не уделяется никакого внимания -- как бесконечно малому элементу перед лицом куда более серьезных и весомых вещей: экономики, промышленного развития, системы власти и управления, хозяйства, светской культуры и т.д. На тайные общества классическая прогрессистская политология не обращает никакого внимания, рассматривая их как на нечто несущественное. Даже там, где исторические "тайные общества" -- например, масонство – попадает в сферу исследования историка или политолога прогрессистского направления, разбору подвергается наиболее внешняя, социально очевидная сторона. Масонские ритуалы и доктрины, сложные обряды и запутанные предания, системы градусов и пышных титулов – все это упоминается мельком. Существенным представляется участие масонских лож в социальных революционных событиях, антиклерикальные акции, трансляция лозунгов – например, "Свобода, равенство, братство" -- на широкие народные массы и т.д. Следовательно, даже тайное общество рассматривается здесь как нечто более или менее явное, проявляющее себя открыто и постепенно утрачивающее архаическое наследие древних эпох.

Тайное общество и перманентизм

Перманентистская модель, которая предполагает, что общество принципиально не меняется, ни в лучшую, ни в худшую сторону, рассматривает функции тайных обществ следующим образом.

Перманентисты признают существование и значимость тайных обществ. Но они не склонны, в отличие от традиционалистов, во-первых, говорить о деградации тайных обществ, и, во-вторых, признавать наличие "черного" и "белого" тайных обществ. Вместе с тем, они отнюдь не отрицают и не сбрасывают со счетов этот фактор, как поступают прогрессисты.

Перманентисты считают: тот сектор Политического, за который отвечают в традиционном обществе тайные общества, никуда не исчезает; тайные общества и их современные аналоги как играли важную роль, так и продолжают играть; такова структура сакрального – у него есть внутренний центр и внешняя периферия. Для перманентистов "тайное общество" есть структурный элемент социальности, который можно идентифицировать в самых различных типах Политического: в одних случаях это имеет ясную институциональную структуру, в других – требует пристального анализа того, какая именно инстанция парадигмально выполняет функцию "Мерлина". В некоторых случаях, с такой точки зрения, "тайные общества" не обязательно должны сопрягаться с мистическими доктринами и инициатическими ритуалами – эту роль могут играть система научных званий, экспертные клубы, группы интеллигенции и даже разновидности модных молодежных течений. Так Мирча Элиаде в "инициатической" перспективе интерпретировал психоделическую культуру хиппи, моду раннего панка и т.д.

Нелепость многих конспирологических гипотез и мифов не должна служить основанием для того, чтобы пренебрегать этой областью. Изучающий философию политики должен быть компетентен и в этой скользкой области, чтобы корректно интерпретировать структуры Политического как в прошлом, так и в настоящем. Другое дело, что оперировать с конспирологией следует осторожно, точно подбирая концептуальный инструментарий исследования, и стараясь не попасть в ловушку наивного доверия или ехидного скепсиса, которые в равной степени лишь уводят от адекватной оценки этого неоднозначного явления.

Примечания

М.Элиаде "Тайные общества. Обряды инициации и посвящения", – М.-СПб., 1998.
См. Р.Генон "Духовное владычество и временная власть", М., 2000.
Юлиус Эвола, "Тайна Грааля", перев. А.Дугина, "Милый Ангел" №1, М., 1990.
См. А.Дугин "Орден пречистого единорога", "Наука и религия", М.,1995.
"Опахивание деревень" – древне-русский обряд, сохранившийся у крестьян вплоть до начала ХХ века, когда группу обнаженных женщин запрягали в плуг, и они должны были майской ночью провести борону вокруг деревни, чтобы отогнать от нее злых духов; мужчинам было строго-настрого запрещено присутствовать при этом, под страхом получения от женщин физических увечий.
Герман Вирт связывал древний матриархат с особым типом "арктической культуры".
Подробнее см. А.Дугин "Философия традиционализма", М., 2002 – гл. "Тайная мать", его же "Орден Пречистого Единорога", "Наука и религия", М., 1995.
См. книгу историка религий Мирчи Элиаде "Кузнецы и алхимия", СПб, 1997, где подробно описана функция кузнецов в традиционном обществе.
См. Р.Генон "Царство количества и знаки времени", М., 1998.
Примером этому может служить создание реакционной католической тайной организации "La Sapiniere" для борьбы с чисто мифическим "заговором сатанистов". См. "Politica Hermetica" № 6, Paris, 1992.
Окончательной ясности в отношении составителя "Протоколов сионских мудрецов" в исторической литературе нет. Почти нет сомнений, что при их изготовлении использовалась политическая сатира Жюли "Диалог Маккиавелли и Монтескье в аду", которая сама по себе есть образец конспирологической интерпретации политических процессов. Доверие вызывает гипотеза о причастности к их составлению французского оккультиста Папюса, писавшего регулярно в журнале "Покрывало Изиды" под псевдонимом "Niet" статьи антисемитского содержания, предназначенные адресно русской знати, проводящей сезоны в Париже. Папюс позже прибыл в Россию, где был близок к царской семье. Личное участие Папюса в масонских ложах объясняет его знакомство с определенными подробностями. Занятно, что русский популяризатор "Протоколов" крайний консерватор Сергей Нилус обвинял самого Папюса в причастности к "иудео-масонскому заговору", тогда как вполне вероятно он-то и был автором фальшивки, на которую Нилус ссылался как на заслуживающий доверия документ.
См. по этому поводу исчерпывающее исследование Les Protocoles des Sages de Sion, par Pierre-Andre Taguieff. Tome I : Un faux et ses usages dans le siecle ; tome II : Etudes et documents, Berg International, 1992.
В 1997 г. в США вышел фильм, специально посвященный конспирологии, который так и называется "Теория заговора", "Conspiracy Theory" (реж. Ричард Доннер, в ролях Мэл Гибсон, Джулия Робертс). Главный герой, вначале представлявшийся клиническим сумасшедшим, объясняющим реальность с помощью нелепых теорий и превративший свою квартиру в хитроумный арсенал шпионских принадлежностей, постепенно оказывается вполне вменяемым и проницательным человеком, распутавшим клубок сложнейших интриг, на самом деле составляющих суть современного американского общества.

Глоссарий

"Митраизм" – культ иранского бога Митры. Синкретическая религия митры, в центре которой стоял ритуал "taurobolh" (греческое "убийство быка"), получила широкое распространение среди римских легионеров.

"Конспирология" – русская калька с английского слова "conspirology" (английское "conspiracy", "заговор" и греческое "logos", "учение"). Аналогичный термин на французском – "le conspirationnisme". Впервые этот термин в русский политологический глоссарий введен А.Дугиным в 1991 г. Так же называлась книга А.Дугина, вышедшая в Москве в 1993 г.

Глава 7. О роли "шута". Эволюция жреческих функций. Метафизика смеха

Шут появляется в окружении королей в эпоху Средневековья

Из литературы и истории мы знаем, что рядом с царями, правителями, вождями постоянно встречается фигура шута. Так как власть (царь, князь и т.д.) имеет центральное значение для всей структуры Политического, то закономерен вопрос – какова функция шута, который стоит столь близко к суверену и который, как свидетельствуют хроники, подчас значительно влияет на принятие им серьезных судьбоносных решений?

Шут появляется в царском окружении начиная с определенного исторического момента. В древних обществах такого явления нет. В них устойчиво наличествует традиционная пара – Артур и Мерлин, цари и жрецы. Лишь в христианскую эпоху и особенно в Средневековье мы начинаем все чаще встречаться с противоречивой, сложной, но неизменно присутствующей в окружении высшей власти фигурой королевского шута или его аналогов.

Редукция жреческого начала

В структуре сакральной власти "королевский шут" занимает место "Мерлина", т.е. выполняет некоторые структурно жреческие функции, которые духовное владычество выполняло в полноценной модели Политического.

Но как случилось, что величественная фигура жреца, погруженного в созерцание неподвижных световых реальностей, высшая из традиционных каст, была низведена до столь жалкого состояния – бедного увеселителя самовластных князей, отпускающего скабрезные шутки и собирающего тумаки и затрещины на бесконечных пирушках праздной знати?

В такой перемене можно выделить две причины – во-первых, данная ситуация сложилась в ходе "революции кшатриев", когда воинское сословие резко принизило статус жреческой касты, а во-вторых, одна модель жречества (религиозное священство) вытеснило жрецов предшествующей традиционной формы. Часть жрецов предшествующей сакральной системы перешло в новую религиозную структуру, но остался определенный процент тех, кто до последней возможности хранил верность древним обрядам, культам и учениям.

"Шуты" являются особым – частным и редуцированным -- случаем жречества. Теперь нам становится понятным, по какой логике они оказались в такой близости от высшей власти и на чем основывается их влияние на нее. "Шут" – новое издание древнего Мерлина после революции кшатриев и христианизации общей социально-политической системы.

Христианское священство отчасти взяло на себе жреческие функции, но между религиозной церковной структурой христианского клира и функцией жрецов в древней структуре традиционного общества существовал довольно серьезный зазор. Причем этот зазор имел прямое отношение к сфере Политического. Он-то и был заполнен фигурой "королевского шута".

Интеллектуальная интуиция

В традиционном обществе существовало представление о нескольких типах мышления, приблизительно соответствовавших кастовым делениям. Высший тип мышления, "интеллектуальная интуиция"*, представляет собой специфический атрибут жреческого сословия. – Это духовное проникновение внутрь предметов, явлений, событий.

При определении предмета философии речь шла о мудрости, софии, онтологической форме знания. Это имеет к интеллектуальной интуиции самое прямое отношение.

Интеллектуальная интуиция основана на сверхрассудочном познании. Там, где структуры рассудка некомпетентны – например, везде, где речь идет о сфере первых причин, высших начал (там простая человеческая логика бессильна), в дело вступает особый орган, способный к прямому созерцанию принципов. Вместе с тем сверхрассудочная модель познания содержит в себе основные модели рассудочного мышления и при необходимости легко переходит от высшего (сверхрассудочного) уровня к низшему (рассудочному). Поэтому данный тип мышления назван не просто "интуицией", но "интеллектуальной интуицией". В полноценной структуре сакрального общества этот метод познания признается наивысшим и соответствует касте жрецов.

Рассудочное познание

Второй уровень, соответствующий касте кшатриев, воинов, это познание рассудочное с яркой эмоциональной окраской. Если в случае с брахманом мудрость основана на бесстрастии и сверхрассудочной интуиции, здесь преобладает страстность и рационализм. Первая форма познания вертикальна, вторая горизонтальна. Первая концентрична и интенсивна, вторая экспансивна.

Интеллектуальная интуиция жрецов схватывает вещи и явления в целом, в их синтезе, внутреннем единстве -- по ту сторону противоположностей. Рассудочное же мышление оперирует парами, дуальностями, аналитически разлагая вещи и явления на составляющие. В "трещине" между этими дуальными полюсами рассудка неистовствуют страсть, эмоции, активные чувства, как бы восполняющие динамически утрату статического единства мудрости жрецов. Рассудок понимает все по частям, интеллектуальная интуиция, мудрость схватывает их сразу и целиком. *

В полноценной модели традиционного обществе рассудок всегда подчинен интеллектуальной интуиции, как кшатрии подчинены брахманам. Дискретная рациональность ставится в подчинение синтетической мудрости, прямому и неопосредованному созерцанию начал. Оба уровня не противостоят друг другу, но находятся в иерархических отношениях соподчинения.

Функции пророков: сакральное невежество

Это иерархическое соподчинение наглядно видно в статусе библейских пророков. Именно пророки рассматривались как носители высшего авторитета. Известны примеры как спонтанного пророчества, – например, избранничество Моисея Богом, -- так и организованные, институционализированные школы пророков (о них говорится в библейской истории про пророка Илию, пророка Елисея и т.д.). Обязательным условием для обретения статуса "пророка" было отсутствие полноценного религиозного образования, ритуальное "сакральное невежество"*.

Рассудочное знание складывается на основе логического мышления. Но даже предельное совершенство этого качества не приближает к пробуждению интеллектуальной интуиции. И наоборот, даже ограниченное развитие интеллектуальной интуиции качественно превышает рассудочные структуры, позволяя мгновенно решать задачи, требующих невероятных аналитических усилий.

Пророки непосредственно созерцали структуру Божественного мира, всего бытия – причем в их архетипическом надвременном состоянии. Такое созерцание возможно только через интеллектуальную и сверхрассудочную интуицию. Пророческая функция -- аспект жреческого начала применительно к прямому и непосредственному познанию бытия. Это оживление данных Традиции через прямой радикальный опыт, их подтверждающий и "освежающий".

Вместе с тем слова пророков сплошь и рядом оставались непонятными, невнятными для окружающих, поскольку большинство людей руководствуется рассудочными формами познания. Отсюда странность пророческих предсказаний, трудность их для понимания.

В этом же причина того, что в критических ситуациях раздраженные непонятными речами прямых созерцателей Божественного простые граждане подвергали их насилию – "побивали камнями".

Разум против мудрости

Иными словами, между высшей мудростью и земной разумностью (между интеллектуальной интуицией и структурами рассудка) при определенных ситуациях возможны трение и даже конфликт. Носителю банального рассудка, если оставить в стороне четкое следование Традиции, которая придавала жреческой мудрости и статусу пророков заведомо наивысший статус, созерцательная мудрость может казаться "нечленораздельной бессмыслицей", "безумием", "глупостью" *.

По мере нарушения кастовой иерархии, и особенно вследствие "революции кшатриев", противоречие между двумя уровнями сознания все более обостряется. Небесная мудрость жрецов перестает не то чтобы пониматься (этого не было и ранее), но чтиться и признаваться как таковая. Пропорции искажаются, и небесная мудрость постепенно приобретает в глазах большинства новое качество – "небесной глупости", "священного безумия".

Ключи к интерпретации данных прямого созерцания и применения его результатов к практической плоскости – в том числе и к области Политического – утрачиваются. Так постепенно из жреца, пророка, брахмана, созерцающего абсолют, вещи в их парадигмальном, архетипическом состоянии, рождается фигура "шута".

Трикстер

В мифологии некоторых народов, в частности, северо-американских индейцев (а также древних германцев, некоторых греческих полисов и т.д.) существует фигура, которая по ряду параметров напоминает "шута". Это так называемый "трикстер".

Истории, связанные с трикстером, отличаются постоянством мотивов. Действия трикстера отличаются следующими качествами:
-- он вовлекает людей, героев, зверей или других божеств в ситуации, чей исход и логика оказываются неожиданными и опрокидывают естественные ожидания и надежды;
-- он осуществляет действия, смысл которых непонятен окружающим, и которые дают странные эффекты;
-- он меняет свои обличья, выдавая себя не за того, кто он есть, тем самым путая карты, и вовлекая других в несвойственные им роли;
-- он нарушает табу, действуя неоправданно жестоко и грубо, причем эти действия не имеют видимого логического обоснования.

Но при всем этом совокупный эффект от похождений трикстера состоит в том, что у людей остаются в наследство обряды, предания, сакральные предметы, приемы труда, охоты, обычаи и культы. Трикстер выступает как культурный герой.

В индейских мифах племени виннебаго трикстером выступает персонаж по имени Вакдьюнкага ("шут", "безумец"), у других племен те же функции выполняет Ворон, Койот и т.д. Вакдьюнкага нарушает табу, насмехается над святынями. Его действия подчас являются "надругательством", шутовской пародией на обряды подготовки к военному походу, ритуалы приобретения духа-покровителя и т.д. *

В скандинавских преданиях есть типичный трикстер Локи – полубог-полудемон, который согласно мифам, в конце концов, спровоцирует своим "безответственным" поведением гибель мира ("раггнарекр"), последнюю битву богов с населением ада, в которой почти все они гибнут. Определенные черты трикстера есть у греческого Гермеса. В народных сказках таким трикстерам несть числа. И у Ивана-дурака, и у Ходжи Насреддина, и у Рейнике-Лиса, и братца-кролика и у множества иных персонажей наличествуют его черты.

Общий смысл трикстера в том, что наряду с более менее разумной структурой сакрального, выраженной в космическом порядке, регулярной смене сезонов, структуре социально-политического устройства и т.д., существует и другая его сторона, которая заведомо превышает любые рассудочные модели, моральные коды, формы рационализации бытия. Эти "теневые" (для человеческого рассудка) стороны сакрального и воплощаются в трикстере.

Прибегая к трюкам, обману, трикстер тем самым демонстрирует границы рассудк как модели познания, актуализируя присутствие сакрального в чистом виде – без расшифровки и адаптации к аналитическому устройству человеческого разума. Его хитрость воплощает в себе прямое откровение бытия, которое являет себя, минуя опосредующие промежуточные инстанции.

Показательно отношение людей к трикстеру – он вызывает восхищение, ужас, почтение и вместе с тем почти панибратское чувство близости, так как своими проделками он разом снимает то напряжение, которое нагнетается сакральным в его более конвенциональных аспектах. Трикстер как бы уравнивает умного и глупого, удачливого и несчастного, богатого и бедного, увлекая всех в животворный изначальный хаос – предшествующий актуализации пар противоположностей.

Несмотря на исключительную популярность у всех слоев общества истоки фигуры трикстера лежат в структуре жреческой касты. И сам он принадлежит, бесспорно, к разряду либо божеств, либо героев.

Метафизика "Комедия дель Арте": серф Пьеро

Образ Арлекина относится к той же категории, что и трикстер. Этот традиционный персонаж "Комедия дель Арте", крайне популярный среди европейцев, имеет сходные функции. Все связанное с фигурой Арлекина глубоко символично.

Французский историк Грасе д'Орсе дает оригинальную интерпретацию основным персонажам "Комедия дель Арте", связывая их с кастовой системой*.

Пьеро представляет низшую касту, "виленов" или "шудр". По Грасе д'Орсе английское "clown" имеет тот же смысл, что и Пьеро, и происходит от латинского "сolonus", т.е. "колонист", "крестьянин" *.

Страдания Пьеро, его постоянные слезы отражают плачевное положение низшего сословия. Тема "повешения Пьеро" связана с древними обрядами человеческих жертвоприношений, практиковавшимися друидами. Лицо Пьеро непременно в муке, и на его костюме знаки зерен. Руками же он повторяет движение мельничных жерновов. Все это символизирует касту батраков, серфов. Пьеро – это уменьшительное от "Пьер", а "Пьер" -- французское озвучивание латинского Petrus, камень; следовательно "Пьеро" – это "камешек". Он означает, по Грасе д'Орсе, низшую точку года, ночь, адскую реку забвения -- Лето. Пьеро отводится символический период времени от зимнего солнцестония до весеннего равноденствия.

Полишинель: третье сословие

Полишинель, с белыми волосами и красным лицом, в полосатом костюме той же расцветки, символизирует касту ремесленников, артизанов, "варлетов". Принадлежность Полишинеля к цеховым братствам подчеркнута его "кожаным поясом" -- отличительным знаком средневековых каменщиков. Полишинель соответствует весне, весеннему солнцу. Два горба Полишинеля указывают на древнейший символизм двух гор, между которыми появляется солнце.

Кшатрий Жиль

Третий персонаж – Жиль. Он одет в желтую одежду и имеет все атрибуты военного мундира. Грасе д'Орсе утверждает, что только этот персонаж не сохранил своего древнего одеяния и следовал за изменениями покроя военной формы. Желтый цвет одежд Жиля – знак его связи с летом. Неизменной чертой этого костюма является "жилет", который, по мнению Грасе д'Орсе, вполне мог получить название именно от "Жиля" *.

Жрец Арлекин

Наконец, Арлекин – четвертый персонаж классической комедии. Его одежда состоит их черно-белых лоскутов. Он соответствует жреческой касте. Облегающее трико в черно-белую шашечку призвано подчеркнуть его худобу, а дырки в одежде – бедность его наряда. Арлекин связан с попрошайничеством, и известно, что некоторые типы древнего жречества, равно как и католические монашеские ордена практиковали ритуальное нищенство и, соответственно, занимались сбором милостыни. Это связано с тем, что жрецам запрещено работать, и напротив, инвестицию в потустороннее, невидимое, которое олицетворяют собой жрецы, является долгом всех остальных каст общества. Древне-греческие изображения описывают в таком виде бродячих фессалийских колдунов, которые были продолжателями древнейших жреческих традиций. Арлекин связан с осенне-зимним периодом и созвездием Стрельца.

Само слово "Арлекин" – Arlequin, Hierlequin, Hellequin, Alechino – темного происхождения. По-бретонски (бретонский язык прямой потомок галльского, т.е. языка, на котором говорили друиды) слово "arlech'in" означает "кошмар", т.е. проявление потустороннего в человеческих снах. Немецкая этимология слова дает "Hell-Konink", "царь подземного царства", французская – от "hurler chien" -- "тот, кто заставляет собак выть" (переходя от дома к дому в поисках милостыни).

Итак, в персоне Арлекина мы столкнулись с интересующей нас фигурой – жреца, превратившегося в шута. Черно-белый цвет его костюма подчеркивает, что он занимает пограничное положение – в годовом символизме это зимнее солнцестояние, точка перехода, где старый год превращается в новый. Обряды, связанные с ритуальным попрошайничеством, с переодеванием – так называемые коляды -- приурочены именно к периоду зимнего солнцестояния – "зимние святки". Все это имеет отношение к древнейшим жреческим мистериям, сохранившимся на уровне народных обычаев вплоть до настоящего времени.

Сакральное и религиозное: зазор

Несмотря на то, что понятия "сакральное" и "религиозное" довольно близки, они далеко не тождественны. Осознав сущность отличия, мы лучше поймем удвоение жреческих функций в центральной инстанции Политического, обнаруженное в феномене королевского шута.

Средневековые христианские монархи имели полновесную организацию жрецов в лице церкви и клира, которые полноценно соучаствовали в Политическом, поддерживая нормативы христианской традиции, устанавливая духовные границы, влияя на реальную политику воинской аристократии – королей и ноблей*.

Какое функциональное значение имеет дублирование этой функции, и почему фигура шута, Арлекина столь двусмысленны?

Сакральное по определению охватывает собой все аспекты бытия. В законченном и полноценном традиционном обществе нет и не может быть профанического. Каждый предмет, каждая вещь, каждое существо принадлежат к цепочки символических явлений, через которые протекает нескончаемая иерофания, "обнаружение сакральности". Этот аспект тотальности, всеобщности является главной отличительной чертой такого общества. Сакральным является не только "возвышенное", "особое", "выделенное", "благое", но и все остальное. Причастность к глубинным слоям бытия имеют не только "высокие" вещи, но и "низкие". Сакральны не только день, небо, солнце, но и ночь, земля (подземный мир), луна, мрак. У каждой вещи – большой или малой, благой или злой, живой или мертвой – есть своя нить, связующая ее с субстанцией мировой души. И здесь нет исключений.

Религия – а под религией в узком смысле следует понимать все же те традиции, которые основаны на получение Откровения и связаны с теорией "творения" -- со своей стороны, представляет "избирательное сакральное", т.е. взгляд на мир, где сакрально отнюдь не все, где одно сакрально (это область религии), а другое нет. Религия наделяет качеством сакральности только "благую", "светлую" часть мира, только "добро", "высокое". Остальное оно относит к профанному, к "области вне храма". В полноценном сакральном обществе храма как такого не существует, поскольку им является весь мир, а там, где культовые строения существуют, их стены не воспринимаются как нечто непроницаемое, как абсолютная преграда. Эти стены метафизически прозрачны*.

Когда сакральное переходит в формат религиозного, то определенная часть сакрального вытесняется, помещается на периферии, отсекается. Отношение к этой части варьируется – в каких-то аспектах оно полностью демонизируется, осознается как область "дьявола". В других случаях она включается в общую систему, но на особых правах.

Поэтому и жречество, переходя от статуса сакрального к религиозному, существенно меняет свои функции. Часть интегрируется в новые религиозные институты, становится клиром; другая часть выносится в область "магии", "колдовства", "эзотерических" организаций; третья начинает играть особую социальную, культурную -- к ней относится фигура "шута" *.

Шут как носитель остаточной сакральности

Шут, таким образом, берет на себя в значительной степени "темную часть", "остаточное сакральное", и это во многом объясняет нам особенности этого персонажа. Фигура дохристианского друида (или славянского волхва) распадается в Средневековье на две составляющие – "серьезную", "положительную", "возвышенную" сакральность кардинала или епископа и "смеховую", "грубую", "приземленную" сакральность шута, скомороха. В обоих случаях обе части "расчлененного Мерлина" оказывают на структуру Политического самое серьезное влияние.

Возраст архаической фигуры трикстера доказывает, что подобные трансформации сакральности, ее редукция могли иметь место и в более далекие эпохи, и переход к религиозной форме сакральности есть лишь один из эпизодов этого более длительного и масштабного явления, чьи прецеденты уходят в глубокую древность*.

Сакральные атрибуты шута (шут и шаман)

Некоторые особенности поведения, костюма и жестов королевских шутов сближают их с древнейшим видом жречества – шаманизмом. Фигура шамана в определенном смысле может считаться архетипической.

Ортодоксальные традиционалисты (Генон, Эвола) видят в шаманах результат деградации более полноценной жреческой касты. Перманентисты стараются найти общие типологические черты между ними и другими типами жречества в разных культурах. Прогрессисты видят в них, напротив, примитивную начальную ступень развития религиозного комплекса. Для нас важно просто сопоставить ряд их характерных черт с образом "королевских шутов".

Наряд шута всей своей структурой подчеркивает его странность, отличность, инаковость. Это, в каком-то смысле, "одежда наоборот" -- отсюда задом наперед одетые башмаки, отсутствие рукавов и т.д. Одеяние шамана основано на той же идее. – Его костюм: вывернутая наизнанку шуба, гротескные украшения – часто из тех предметов, которые в данном культурном контексте украшениями не считаются, предметы быта, используемые не по назначению и т.д. Шаман в каком-то смысле, как и шут, есть "человек наоборот". Поэтому он иногда меняет пол, переодеваясь в одежду противоположного пола, ведет себя подчеркнуто странно. Костюм шамана подчеркивает "слияние противоположностей" – как и сам он объединяет миры посюсторонние с мирами потусторонними. Шаман сам есть "сочетание противоположностей".

Показательны симптомы "шаманской болезни", позволяющие распознать шамана. В переломном возрасте будущий шаман начинает видеть странные сны: ему предстают разные необычные сущности, он впадает в ступор перед исполнением обычных для молодых людей племени заданий – рубка деревьев, рыбная ловля, охота. Ему становится "жалко" дерево, рыба "просит его не ловить ее", "зверь взывает к нему голосом предка" и т.д. Это признаки "видения", т.е. контакта с иным миром, который призывает шамана к себе. Для обычных людей выражения "голос рыбы", "просьба дерева", "шепот ночных духов" звучат нелепо и гротескно. В принципе, это предмет для смеха, но смех этот сопряжен с особым напряженным подозрением. Нечто подобное – вполне зловещее – есть в репликах шута или невнятных речах юродивых.

Став шаманом, человек начинает носить атрибуты своего призвания. Это инструменты камлания. В первую очередь, бубен или трещотка. Издание странных неблагозвучных звуков – обязательная практика в ходе камлания. Погремушка шута и его колокольчики явно относятся к этому разряду. Звук погремушки и звон бубенцов обращают внимание на "остаточное сакральное", на мир духов – подобно тому, как колокольный благовест зовет людей к заутренней – к светлой стороне сакрального.

Древнейшим значением наделены и повадки шута – в частности, то, что он прыгает на одной ноге. Символизм "одноногости" (вариация -- хромоты) тесно связан с культовыми обрядами зимнего солнцестояния: одна "нога" года переместилась в новый цикл, другая осталась в старом году. – Отсюда же одиночные башмаки и чулки под новогодней елкой, куда кладут подарки. В ирландском цикле легенд существовала особая категория особенно могучих демонических существ, называемых "одноногие". – Это фигуры ключевой точки цикла. Прыгая (или стоя) на одной ноге, шут призывает сосредоточиться на том миге, где происходит контакт двух областей – символически "старого года" и "нового года".

Одежда шута состоит из черно-белых заплаток – как у фракийских колдунов. Грасе д'Орсе считает, что это также намек на панцирь черепахи, символ мудрости. Черно-белый костюм – это также напоминание о глазах Аргуса – мифического существа, тело которого состояло из глаз. Это "сферическое зрение" соответствует пророческому схватыванию прошлого, настоящего и будущего в едином миге, в архетипическом неразрывном единстве. Это наглядный образ "интеллектуальной интуиции".

Черно-белый цвет символизирует парадоксальное сочетание "света" и "тьмы", "ума" и "безумия", "добра" и "зла", которое и составляет, в определенном смысле, стихию сакрального в полной, еще нерасщепленной форме. Этот же символизм связан с моментом зимнего солнцестояния -- точкой года, где во многих древнейших культурах праздновались "великие мистерии". Обряды переодевания на зимние святки людей в странные одежды, в шкуры животных, параллельно с обрядовым колядованием – попрошайничеством – сохранились в Восточной Европе (в том числе в России) до сегодняшнего дня – они являются распространенным ритуалом рождественских праздников. Это воспоминания о древнейших архаических культах. Если "светлой" легитимизированной церковью точкой годового цикла, связанной с зимним солнцестоянием, является праздник Рождества Христова, то приуроченные к нему "святки", народные обряды и поверья, с ними связанные, отражают именно "остаточную сакральность".

Ослиные процессии и сатурналии

Со сходными идеями сопряжены и средневековые "ослиные процессии", которые довольно долго праздновались по всей Европе и которые дали начало карнавалам. "Ослиные процессии" протекали по-разному; общим смыслом было участие христианского клира и знати в шутовском действе. Епископа, украшенного венками, сажали задом наперед на осла, Папе дарили лисенка, процессия распевала нелепые песнопения, подчас богохульного и непристойного содержания. В некоторых случаях самого осла наряжали Папой и вводили в церковь под ликование толпы. *

Эти шутовские обряды связаны с древними сатурналиями, сакральными праздниками, посвященными переворотами всех пропорций, когда на короткий срок слуги становились господами, а господа – слугами, когда отменялись традиционные запреты и табу, когда серьезное и шутовское, возвышенное и низкое менялись местами, а еще точнее, смешивались в общем хаосе, возвращаясь к жизненным истокам, где отсутствовали пары противоположностей, и наличествовала только изобильная сакральная полнота бытия. Сатурналия – своего рода обрядовый возврат в "золотой век" (царство Сатурна как раз и считалось "золотым веком"), к полноте сакрального, предшествующего позднейшим разграничениям.

Согласно Генону, "шутовские процессии" играли в общей структуре христианской цивилизации Европы огромную роль, так как на ограниченный период времени восстанавливали сакральность до его полноты. Церковь, допуская подобные эксцессы и соучаствуя в них, простирала свой контроль и на "остаточное сакральное", интегрируя его в свою собственную структуру. Генон делает любопытное предположение, что после отмены этого ритуального шествия в Европе вспыхнула эпидемия "колдовства" и "черной магии", что потребовало создания жестких карательных организаций в роде Святой Инквизиции – с хорошо известными последствиями. "Остаточное сакральное" вышло из под контроля церкви и стало самоорганизовываться на периферии общества, перейдя к формальной конфронтации.

Шут и шутовское начало в структуре общества, таким образом, обнаруживается как важнейший инструмент интеграции "остаточной сакральности".

Политическая функция игры и развлечений

В традиционном обществе все функции были строго распределены. Труд был достоянием вайшьев и шудр. Брахманы же и кшатрии не только могли не работать, но обязаны были не работать. Не по экономическим, но по ритуальным причинам. Каждая каста при этом имела собственные ритуальные занятия. Одним из классических занятий касты кшатриев была игра*.

Игры, как и все остальное, имеют сакральное происхождение. По своей структуре игра точно соответствует внутреннему миру и психологии именно касты воинов. Стихия игры отражает тот динамический, постоянно меняющийся мир, полный метаморфоз и перепада напряжений, в котором пребывает душа воина.

Брахманы ритуально сохраняли бесстрастное выражение лица. Смех не входил в разряд эмоций и жестов, разрешенных жреческому сословию. Невозмутимость, даже некоторая скорбность (рожденная постоянным сопоставлением мира высших принципов, архетипов, с земной искаженной реальностью) являлись отличительным признаком высшей касты жрецов*.

Для кшатриев, напротив, смех, улыбка, веселье, хохот, шутки были вполне естественным проявлением. Комический, комедийный аспект реальности был близок их природе. Смех изобрели воины.

В индуизме существует теория "сакральной игры" ("лила" -- на санскрите, "игра"). Согласно этой теории, как только высшие начала из архетипического состояния выходят в проявленный конкретный мир, они теряют изначальную серьезность, бесстрастность, начинают видоизменяться, и это уже -- поле игры. Все проявленное носит игровой характер в сравнении с непроявленным, которое заведомо проявленное превышает и релятивизирует, делает относительным. Одной из возможных и закономерных реакций на осознание относительности мира и его существ в сравнении с неизменными началами является смех, отношение к происходящему в проявленной действительности как к веселой (подчас жестокой) игре.

То, что кажется нам сегодня само собой разумеющимся, – игры, развлечения, зрелища, -- некогда были достоянием лишь одной касты – кшатриев, которые разработали основные модели увеселений. Веселье, смех, игры, пиры отражали, даже в своей поверхностности и несерьезности, глубинную кастовую истину – так воины понимали структуру самой онтологии, качество мира*.

Серьезность увеселений и игр

Здесь стоит сказать несколько слов собственно о смехе. С точки зрения сакрального представления о реальности, мир представляет собой некое полотно, натянутой между двумя полюсами – "световым" (в индуизме, "саттва") и "темным" (в индуизме, "тамас"), между "небом" и "подземным миром" ("внутренностями земли"). В чистом виде предельные миры не выступают, и человек имеет к ним всегда опосредованное отношение. Но промежуточная реальность, которой по сути является весь мир, представляет собой некоторое "искажение" чистых полюсов, определенную погрешность. Фиксация внимания на промежуточном пространстве, схватывание структуры искажения в определенных случаях приводит к головокружительному интенсивному веселью, сложной иронии, которые древние называли "улыбкой богов". Чистая стихия жизни, которая есть одновременно максимум смешения высших принципов, провоцирует припадки оргиастического веселья, тревожного хохота, интенсивной концентрации чувств, сопряженной с опытным обнаружением несерьезности всего происходящего, всего существующего.

Шуты служили при дворе королей и крупных синьоров именно для развлечений, обязательно присутствовали на пирах, участвовали в играх. Развлекательная функция шута имеет прямое отношение к кастовой специфике кшатриев. – Игра для них форма постижения глубоких и серьезных онтологических истин. Даже политические решения, рассмотренные в шутовском, игровом ракурсе, отличались отнюдь не легковесностью, но соответствовали внутренней природе царской власти. После "революции кшатриев" сами кшатрии распространили свою типологическую модель постижения мира и на жрецов, перенося – через шутовство и увеселительное отношение к реальности – свой кастовый подход на всех остальных.

Показательны шутовские мистерии в духе "ослиных процессий", которые устраивал на Руси Петр Первый – русский монарх, который завершил последний этап "революции кшатриев" в России, начатый его отцом Алексеем Михайловичем. Развеселые красочные кощунственные представления Петра на религиозные темы совпадали структурно и исторически с упразднением на Руси Патриаршества и введением структуры Синода, главой которого Петр поставил светское лицо.

Смех и жизнь

Своеобразную концепцию смеха развил французский философ Анри Бергсон*.

Бергсон считает, что смех является одной из характерных черт человека как "умеющего смеяться животного"*.

Способность к смеху Бергсон относит к одному из проявлений рассудка, т.е. не столько к эмоциям, сколько к особой форме рациональной реакции. Бергсон утверждает: "(...) комическое для полноты своего действия требует как бы кратковременной анестезии сердца. Оно обращается к чистому разуму".

Сущность комического Бергсон видит в том, что определенный ракурс взгляда обнаруживает в якобы "естественном" – "живом", "спонтанном", "органическом" – процессе черты механической заданности. "Внедрение механического в природу и автоматическая регламентация общественной жизни – вот два типа забавных эффектов", пишет он. Смешным является обнаружение механической ("серийной", автоматической, аппаратной) природы того, что выдает себя за органическое. Оратор, в самый патетический момент речи опрокидывающий неуклюжим жестом графин, чихающая в минуту объяснения в любви дама, приглашение поэта, читающего вдохновенную поэму, съесть бутерброд – все это проявления механической природы человека, связанной с его телесностью, в тот момент, когда вся ситуация призвана, напротив, максимально отвлечься от нее и сосредоточиться на "высоком".

Поэтому смех вызывают куклы. Кукольное представление само по себе – вне зависимости от его содержания -- заведомо вызывает смех. Справедливо и обратное – чтобы подчеркнуть комедийный характер представления актеры должны выражать "кукольность" действия.

Смех, который вызывает у нас имитация, подражание, есть следствие обнаружения в естественном искусственной подоплеки. Подлинное никогда не вызывает смеха – ни подлинная красота, ни подлинное уродство, ни подлинное зло, ни подлинное добро. Смех рождается там, где обнаруживается фальшивость, подделка, неподлинность. Зазор между оригиналом и копией есть пространство рождения смеха.

Шут призывает к онтологии

Шут делает этот зазор зримым, привлекает к нему внимание. Обнажая искусственность и имитационность человеческого, шут призывает сконцентрировать внимание на том, что является источником жизни, полюсом бытия.

Человек склонен забывать, что он -- лишь функция от внечеловеческих сил – высших и низших, что он не является самодостаточным онтологическим началом. С точки зрения максимального гуманизма, индивидуум* управляется сложной системой сочетания божественных (духовных) и животно-механических элементов. Самое смешное, что он постоянно забывает об этом (или даже вовсе не подозревает), и ведет себя так, как если бы он был "нерасчленимым", "неразложимым" существом, действующим спонтанно и самовластно. Марионеткой, куклой, фетишем является само человеческое "я", и всякий раз, когда его вторичность ("дивидуальность") обнаруживается, возникает комический эффект.

Сюжет о "тайных праведниках"

На Руси традиция шутовства имела две разновидности. С одной стороны, это была православная, идущая от Византии традиция юродивых, с другой – местная древне-славянская дохристианская линия скоморохов.

Традиция юродивых, почти неизвестная в западном христианстве, является важной особенностью Православия*.

Это связано и с тем, что православное христианство более соответствует полноценной сакральной традиции, нежели западное христианство, которое представляет собой именно "религию" (в узком понимании этого слова) *.

Традиция юродивых связана с темой "тайной святости".

Византийские источники содержат много сюжетов, посвященных этой теме. Структура большинства сюжетов про юродивых (как "тайных праведников") такова: святой подвижник, идущий прямым путем христианской аскезы на вершине своих подвигов задается вопросом – "есть ли еще большие подвижники, нежели он сам?". Другим вариантом этого вопроса является ситуация, когда святой подвижник задается каким-то другим вопросом, который находится в исключительном ведении Божества. Иными словами, реализовав человеческий потенциал совершенствования, аскет начинает интересоваться, что дальше и что выше. Ответ, который он обычно получает, имеет парадоксальный характер.

Например, приходя в поисках высшей святости в какой-либо монастырь, он обнаруживает при входе в него лежащую пьяную женщину. Он возмущается подобным кощунством*.

Позднее от старцев монастыря (или от ангела, в других версиях) он узнает, что женщина отнюдь не пьянчужка, а великая святая, которая настолько смиренна, что старается специально вызвать брезгливость окружающих, изображая последнюю форму дипсомании, но на самом деле являясь постницей, молитвенницей и праведницей, во всем превосходящей старцев. Эта тайная святая практикует подвиг юродства.

Другие истории связаны с юродством в городах. Так, есть пример о чете двух юродивых, которые подвизались на базаре, собирали тычки, насмешки и затрещины, представлялись убогими и неполноценными, иногда специально задирались к прохожим, чтобы добрать тумаков, но, вернувшись с базара, все остальное время проводили в молитвах, покаянии, посте и подаянии милостыни.

К разряду историй про "тайных святых", "тайных праведников" относятся и некоторые сюжеты, не связанные напрямую с юродством. Так, в некоторых случаях, старец возжелавший узнать про то, кто более праведен, чем он сам, получает такой ответ: "это император". Праведник, знающий о многих явно греховных и неправедных делах императора, удивляется – как это может быть? В ответ он получает следующее "объяснение": "император очень любит бега, скачки, и когда он стоит на стадионе, его все время подмывает громко завопить, захлопать в ладоши и другим способом выказать свое состояние волнения, но он делает над собой нечеловеческое усилие, и сохраняет полную непроницаемость, поэтому он и превосходит вопрошающего по праведности". Удивленный подвижник спрашивает снова: а есть ли еще кто-то, кто был бы, в таком случае, праведнее императора? Ответ: "да, есть, известный продавец-зеленщик из такой-то лавки". Тут у подвижника удивление не знает предела: но ведь всем известно, что он обвешивает своих покупателей. Ответ: "да, обвешивает, но он страдает патологической жадностью и неистовой страстью к обману, и всячески сопротивляется бесу, поэтому обвешивает гораздо меньше, чем ему хотелось бы". После этого аскет начинает что-то понимать.

Притча о "судах Божих"

Архетипом историй про "тайных праведников" является история про "суды Божии". Она входит составной частью в "Коран" мусульман (так называемая легенда о Мусе – Моисее -- и Хизре), но есть и в православных источниках – в книге "Поучений" этот текст читается на праздник "Введения Богородицы во Храм" *.

Сюжет православной версии таков: один большой подвижник решил узнать "суды Божии", т.е. тайны Промысла. К нему пришел ангел в обличии монаха и предложил вместе пойти путешествовать, чтобы узнать эту тайну. После этого начинаются странные вещи. Спутник безо всяких объяснений выбрасывает в море дорогое серебряное блюдо, принадлежащее хозяину корабля, который смилостивился над ними и взялся перевести через бушующее море. Потом он своими руками душит мальчика, которого другой гостеприимный хозяин подводит под монашеское благословение. Наконец, он после гостеприимного приема в доме бедных сирот сносит до основания их дом. Не вытерпев такого поведения, подвижник впадает в сомнение и восклицает: "уж не бес ли ты, что творишь такие мерзкие и безумные дела?" На что ангел отвечает: "нет, не бес и поясняет: блюдо досталось хозяину неправедным путем, этот единственный грех мог бы омрачить его посмертную судьбу; задушенный мальчик в будущем стал бы злодеем и привел бы в ад своего доброго отца; а под разрушенной стеной дома сирот скрыто сокровище, которое они в противном случае не нашли бы никогда и не смогли бы потратить их на спасение души и облагодетельствование всех нуждающихся". Так ангел продемонстрировал нечеловеческую ответственность и знание "судов Божиих".

Структура истории про ангела является парадигмой сюжетов про "тайных святых". Он выступает в данном случае также как юродивые, которые принадлежат субъективно к структуре божественного мира, что остается совершенно неочевидным для окружающих, напротив, воспринимающих их как "странных", "безумных", "дурачков".

Православное юродство

Юродивые бросают вызов чисто человеческому пониманию сакрального, ограниченному рассудочными моделями, демонстрируют несопоставимость божественного и человеческого, делают действительной дистанцию, которая их разделяет. Они ритуально восполняют полноту сакрального относительно ее редуцированной, "умаленной" формы. Иными словами, именно юродивые выполняют подлинно жреческую функцию, дополняя религиозную модель до интегральной полноты.

Многие византийские юродивые были канонизированы как святые. Одним из самых чтимых является святой Андрей Юродивый, с житием которого связан большой православный праздник, особенно почитаемый на Руси – Покров Пресвятой Богородицы*. Богородица явилась Андрею Юродивому в храме во время богослужения в видении, держа омофор над верующими. Праздник Покрова символизирует постоянное участие Богородицы в судьбах православных народов. Показательно, что именно юродивому открылось это видение, хотя на службе присутствовали и Константинопольский Патриарх, и василевс-император, и сонм архиереев.

Традиция юродивых получила широкое распространение на Руси. История о русских юродивых и их жития были чрезвычайно популярны. Юродивые были постоянными участниками царского двора – особенно, в Московский период. Иван Грозный им особенно благоволил.

Предание повествует, что однажды юродивый Василий Блаженный был приглашен в палаты к царю Ивану. Грозный встретил гостя с почтением, усадил за стол и налил ему вина. Но юродивый выплеснул вино в окно. Царь налил другую чарку, гость опять вылил. И в третий раз сделал то же. Тогда царь разгневался: "Почему презрел царское угощение?" На это блаженный ответил: "Не презрел я твое угощение, а пожар залил в Великом Новгороде".

Царь тут же гонца послал в Новгород узнать, как было на самом деле. Когда гонец вернулся, то сообщил, что именно в тот день и час, когда блаженный выплеснул вино, в Новгороде бушевал огромный пожар. Люди не надеялись с ним справиться, и тогда вдруг явился нагой человек с водоносом в руках, стал ходить по пожару, заливать пламя и в один час его потушил*.

Другой почитаемый юродивый был знаменит тем, что крестился на дома грешников и ругался, стоя на пороге домов добропорядочных граждан, вызывая всеобщее возмущение. Кроме того, он швырял в святые иконы камни, что было верхом святотатства. Объяснение пришло позже: те, кого считали "грешниками", совершили покаяние и исправились, кажущиеся "праведники", оказывается, втайне грешили, а под слоем краски святых образов, отпавшей от иконы после попадания камня юродивого, обнажилась сатанинская "адопись" – сектантские изображения бесов.

Знаменитый русский юродивый Василий Блаженный*, в честь которого назван красивейший русский храм на Красной площади, позволял себе укорять даже самого Ивана Грозного – известен эпизод, когда юродивый обличил Царя во время богослужения, уверяя, что его мысли сейчас далеко от Бога и полностью погружены в мирские суетные помыслы. Юродивые при русских царях играли в значительной степени роль шутов при суверенах Европы – с той лишь разницей, что в данном случае мы имеем дело с направлением чисто христианской (православной) традиции, тогда как европейские шуты принадлежали к дохристианским жреческим корпорациям, не получившим прямой легитимации в рамках христианства. Шутов католичество терпело, но не более того. Юродивые же были закономерной и легализированной ветвью в рамках православного благочестия.

"Студент холодных вод"

Юродство в России сохранилось до нашего времени. Одним из последних великих юродивых XIX был Иван Яковлевич Корейша, называвший себя "студентом холодных вод". К заточенному в психиатрической клинике Корейше собирался весь цвет российского общества – вплоть до великих князей. Бессмысленное бормотание Корейши интерпретировалось на тысячи ладов, его предсказания считались точными и неуклонно сбывающимися, хотя они звучали приблизительно так – "без працы набенды калалацы" *.

"Старец" Григорий Распутин является уже пародийной фигурой, но структурно вписывающийся в тот же контекст.

Скоморохи

Были на Руси и прямые аналоги европейских шутов – скоморохи, называемые также "веселыми людьми". Они представляли собой инерциальных продолжателей древних дохристианских жреческих структур – прямых наследников славянских волхвов. Но после принятия новой веры и существенного изменения всей структуры Политического, эти братства унаследовали лишь частичные аспекты древнейшего знания.

Скоморохи – как и другие формы бродячего жречества – жили сбором милостыни, постоянно перемещались по территории Древней Руси. К ним в полной мере приложимо все то, что было сказано об Арлекине. Структура представлений скоморохов, их действа, их инсценировки отражали общий сценарий древних инициатических мистерий.

Обязательными атрибутами процессии скоморохов были медведи, которых они водили на цепи и заставляли участвовать в представлениях. Медведь -- символ касты воинов, кшатриев. В то же время медведи и шкуры медведей играли особую роль в лунных ритуалах древности – в частности, они были центральными действующими лицами в обрядах, посвященных Артемиде (Диане), все жрицы Артемиды носили медвежьи шкуры.

Другой важный элемент скоморошеских представлений – так называемая "коза", которую изображал подросток младше 13 лет. Участие подростка также имело сакральный смысл: в "Элевсинских мистериях" греков в ритуальных целях использовался подросток (мальчик) – "отрок очага". Мальчик был наряжен в рогатую маску и изображал культовую фигуру, связанную с древним Дионисом.

Музыка и песни скоморохов, их представления имели обрядовое значение. То, что в простонародном сознании подчас воспринималось как грубые скабрезные сюжеты или сатира, на самом деле, было изложением древнейших священных знаний – где мотивы иерогамии, брачного сочетания неба и земли, богов и богинь несли в себе глубокий инициатический смысл.

Скоморохи были непременными участниками царских забав и увеселений, и в данном случае их функция полностью совпадает с европейскими шутами, -- с той лишь разницей, что в русской истории мы не знаем примеров, чтобы скоморохи действовали по одиночке и достигали личного влияния на князей и бояр. В остальном же они так же, как и шуты, были продолжателями дохристианских экстатических культов.

Сейчас трудно установить точные пропорции влияния скоморохов на Политическое в Древней Руси: скорее всего, оно либо уступало влиянию более распространенного и приемлемого юродства, либо осталось за пределами внимания исторических хроник.

Показательно, что несмотря на периодические преследования скоморохов, эта структура существовала долгие столетия. Самая серьезная волна гонений на них совпала с эпохой церковного раскола и была делом рук кружка "боголюбцев". Показательно, что это приходится на исторический момент, когда на всех уровнях Россия подверглась процессу десакрализации. И не случайно жесткие преследования скоморохов – носителей древнейших дохристианских традиций -- были своего рода прелюдией гонения на самих христиан-староверов, верных традициям отцов, на следующем православном периоде русской истории.

Иван-дурак

Русские волшебные сказки представляют собой народную фольклорную версию древних сакральных знаний. Их сюжеты несут в себе важную информацию о структуре инициаций, культов, обрядов. Это фрагментарные модели древнего жреческого знания. В форме сказок сохранились свидетельства эпох глубокой древности, предшествующей установлению на Руси христианства*.

В данном случае нас интересует известный сказочный персонаж – Иван-дурак. Обратим внимание на имя – "дурак". Английское "joker", французское "bouffon", т.е. "шут" означает также "дурак", "глупец". Высшая сверхрассудочная мудрость, основанная на интеллектуальной интуиции, действительно, представляется обыденному сознанию "глупостью", так как структуры этой формы познания уходят корнями в те реальности, которые не очевидны профаническому взгляду.

Иван-дурак не личность, но функция, это название для представителей жреческой касты в той ситуации, когда сам полноценный институт жречества либо смещен на периферию общества, либо формально упразднен. Иными словами, это жречество остаточное.

Поэтому в сюжетах, связанных с Иваном-дураком, неизменно фигурирует царь. Царь, чье несоизмеримое превосходство над Иваном-дураком подчеркивается в начале большинства сюжетов, в конце концов, оказывается посрамленным перед лицом внешне абсурдных действий главного персонажа. Так маргинализированное, приниженное жречество мстит касте кшатриев. Но Иван-дурак не просто наказывает и посрамляет царя, он же его и спасает в безвыходных ситуациях, исполняя за него необходимые подвиги – причем многие из них имеют явно шаманский, инициатический, культовый смысл. Таким образом, фольклорные сюжеты восстанавливают полноту сакральной иерархии Политического – в идеальном пространстве волшебной сказки жрецы воссоздают свое законное величие, реставрируя изначальные – "нормальные" – пропорции.

Важна связь Ивана-дурака с печью. Печь мыслилась как изначальный жертвенник, место пребывания священного огня. Но именно на огне древние жрецы приносили свои жертвы – само русское слово "жрец" происходит от корня "жар", "гореть": жрец" есть тот, кто сжигает на жарком огне жертвы (слово "жертва" – того же корня, "жертва", то, что сжигается – сравни церковно-славянское значение слова "жрать" – "сжигать", "палить"). Поскольку печь священна, как священен жертвенник, она способна переносить героя в разные места. Путешествие на печи есть символ особых волшебных качеств жреца, полученных в результате исполнения определенных кастовых норм. Неподвижность Ивана-дурака – также символ его брахманической природы. Иван-дурак как жрец принадлежит стихии неподвижной стабильности, чем раздражает кшатриев и вайшьев. – Кстати, многие былинные богатыри – в частности, Илья Муромец – "сиднем сидят" многие годы и с большой неохотой отправляются на подвиги, призванные царем или народом.

Иван-дурак говорит со щукой, другими животными. Понимать язык зверей (птиц) было прерогативой посвященных в жреческие культы.

Подчас Ивана-дурака заменяют в сказках аналогичные персонажи с теми же функциями.

Дервиши и секта маламатья

В исламском мире функции шута выполняли представители некоторых суфийских тайных братств.

Поведение суфиев было странным для окружающих непосвященных. В частности, суфии позволяли себе подчас нарушать свято чтимые мусульманами правила шариата – молитвы, отказ от алкоголя и т.д. – чем вызывали гнев окружающих. В некоторых случаях открытая проповедь идей суфизма стоила проповедникам жизни. Так величайший иранский мистик, основатель тайного суфийского братства "ишракийун", "шейх-аль-Ишрак" Шихобаддин Яхья Сохраварди был казнен султаном Саладдином за ересь.

Другой известный случай: суфий Аль-Халладж был сожжен живьем за то, что в мистическом экстазе выкрикнул богохульную для ислама формулу – "Ана-ль-Хакк", "Аз есмь Истинный", присвоив себе атрибут Аллаха. Конечно, это крайние случаи суфизма, но они показательны, так как демонстрируют его духовную сущность, выходящую за рамки конвенциональной религиозности. Суфии в исламе выполняют функцию, аналогичную "тайным святым" в христианстве. Многие аспекты ритуального поведения суфиев – бродяжничество, обет бедности, нарушение (подчас лишь видимое, провокационное) традиционных запретов, и т.д. – напоминают традиции юродивых. Суфии руководствуются высшей мудростью – как древние жрецы и пророки – и поэтому сплошь и рядом их поведение кажется "странным" и даже "глупым".

При этом мусульманские монархи обычно имели -- наряду с обычными советниками, визирями – суфиев, к которым обращались в самых сложных ситуациях. Так как в исламской традиции нет прямого аналога жреческой касты, то именно суфии выполняли ее роль – не в богослужении и отправлении культов (в исламе молитва не требует совершения никаких жреческих обрядов), но в сфере чистого знания, сопряженного с глубинными уровнями бытия. Кроме того, в самих суфийских братствах существовали особые инициатические ритуалы и обряды, не проистекающие прямо из коранической традиции. Для полноценного анализа политической структуры исламского общества – как древнего, так и современного – необходимо особое внимание уделять именно этому суфийскому фактору, с учетом отсутствия в исламе касты жрецов.

Среди суфийских братств есть одно, которое еще ближе к юродивым и шутам, чем все остальные. Это – орден "маламатийя" *.

Члены этого ордена так же, как православные юродивые, ставят своей целью добиться отвращения и презрения окружающих. Для этого они специально провоцируют добропорядочных граждан вызывающим поведением, стараются схлопотать побольше ударов и затрещин. Часто, будучи состоятельными и вполне благочестивыми людьми, они переодеваются в нищих, ведут себя на грани приличия. Через такое самоумаление достигается высший идеал суфийского пути – "фана" *, самопогашение, за счет чего человек, добровольно уничтожая свое малое "я", очищает в своей душе место для того, чтобы там поселилось Божество, великое "Я".

Излюбленный сюжет суфийских историй повествует о том, что презренный, валяющийся на базаре среди отходов и нечистот нищий в лохмотьях оказывается, на самом деле, первым советником могущественного мусульманского правителя, вершащего судьбы мира *.

Функции шута в системе Политического

Разобрав функции шута в структуре Политического, можно сделать несколько выводов.

-- Шуты при царях как носители жреческой сакральности появляются в определенные исторические периоды промежуточного характера -- между полноценной сакральной иерархией и профаническим строем. Наличие этой фигуры свидетельствует о том, что мы имеем дело с обществом, где в той или иной степени произошла "революция кшатриев" и замена одной (более широкой) формы сакральности другой (более узкой – в частности, религиозной).

- По мере дальнейшей десакрализации обществ эта промежуточная форма жреческого начала постепенно изгоняется из структуры Политического, причем, важным моментом десакрализации следует считать формализацию и радикализацию противоречий между новыми моделями конвенционального жречества и носителями "остаточной сакральности" (речь идет о запрете "ослиных процессий, гонениях на скоморохов и т.д.).

- Полная десакрализация власти влечет собой исчезновение фигуры шута.

С этими выводами согласятся традиционалисты и прогрессисты, оценивая, однако, их с разными знаками – одни с печалью, другие с радостью.

Перманентисты же со своей стороны, постараются найти подтверждения тому, что и в современных светских режимах функции магов-шутов при правителях никуда не исчезли, лишь поменяв форму. Действительно, и в Новое время мы постоянно встречаем в окружении властителей крупнейших держав разных оккультистов, ясновидцев, целителей, гадалок, астрологов и предсказателей. В конце ХХ века к ним добавились экстрасенсы, контактеры и специалисты в биоэнергетике.

Кроме того, функции юродивых, скоморохов, королевских шутов вместе с обществом прошли процесс "демократизации" и превратились в бесчисленную плеяду комиков, юмористов, актеров комедийного жанра, которые продолжают веселить – но на сей раз не властителей, а массы.

В любом случае, с точки зрения философии политики, роль шута требует самого пристального и серьезного внимания.

Глава 8. Онтология политического нонконформизма

Определение нонконформизма

В политической истории постоянно возникают заговоры, перевороты, происходят революции, восстания.

Эти явления могут быть объяснены по-разному. Можно рассматривать их лишь как часть «политических технологий» в ходе постоянной борьбы за власть. Марксисты видят в этом логику «классовой борьбы». Другие школы – процесс непрерывной ротации элит.

Онтологические истоки нонконформизма

Слово «нонконформизм» состоит частицы «нон» («нет») и «конформизм» («уподобление», «адаптация», «приятие», «отсутствие сопротивления»). «Конформист» – тот, кто принимает нормативы социально-политического строя без возражений и следует им; если они меняются, он адаптирует собственную позицию к изменившимся социально-политическим нормативам.

Соответственно, нонконформизм – это нечто прямо противоположное. Нонконформизм есть такая социально-политическая позиция, которая противопоставляет себя существующей системе вещей (как в области политики, так и в иных в социальных, культурных, религиозных сферах). Можно говорить о разных видах нонконформизма – о нонконформизме религиозном, этическом, социальном. В первую очередь, нас интересует нонконформизм политический. Под «нонконформизмом» в рамках философии политики мы понимаем очень широкое явление – это любая форма несогласия и протеста против существующей в данный момент и в данном пространстве социально-политической системы.

Нонконформизм невозможен без идеологии

Нонконформизм всегда имеет идеологическую основу. Идеология охватывает различные уровни – ценностный, философский, социальный, подчас, религиозный. Это иногда упускают из виду, пытаясь объяснить проявления нонконформизма простейшими, естественными социальными реакциями. – Например, когда угнетаемым массам больше невмоготу жить, они, действительно, восстают против своих угнетателей. Но при этом они по определению не могут восстать только потому, что им плохо живется. Для эффективности восстания они должны иметь определенную систему обоснований, идеологию. Только лишь нежелание жить в угнетенном состоянии не является достаточным основанием. Онтологическим фактором нонконформизма является та доктрина, та идеология, то мировоззрение, что стоят за неповиновением, протестом, восстанием, революцией.

В сферу нонконформизма (онтологии нонконформизма) попадают все формы социального протеста – от восстаний рабов в древности, дворцовых переворотов, до современных политических революций или рабочего движения.

Альтернатива и ее структура

Первым этапом онтологии нонконформизма является выработка альтернативы, имеющей прямое отношение к квинтэссенции Политического. В нонконформизме ясно и концентрированно протекает процесс, составляющий суть политики. Выработка альтернативы в рамках нонконформизма начинается с осмысления масштабных реальностей, связанных с основами мировоззрения, с выяснения глубинных интересов общества и его составляющих, с новым обращением к мифу об истоках и к конечной цели исторического пути, к проекту. За осмыслением, приводящим к выработке структуры альтернативы следует действие, направленное на ее реализацию. Причем, в отличие от общего определения Политического, это действие здесь берется более узко: оно обязательно направлено на разрушение существующего порядка. Утверждение альтернативы производит альтернативное действие, которое несет в себе отчетливый разрушительный элемент. Уничтожение существующего, ниспровержение его является важнейшим отличительным признаком нонконформистской политики.

Нонконформизм обращается к сути Политического, воспроизводит основные его «движения». Но при этом особенность заключается в том, что между собой сталкиваются две модели Политического, существующая, действительная, и несуществующая, возможная, причем обе они представляются как антагонистические реальности. Политический нонконформизм отличается тем, что его выбор находится не в рамках общепринятого Политического, но вне их, за их пределами. Этот выбор предполагает глубинную смену парадигм самого Политического. Нонконформизм можно рассматривать как предельный случай Политического.

Альтернатива, предлагаемого нонконформизмом, исходит из потенциально иной структуры Политического, нежели та, которая существует в настоящий момент. Само Политическое в нонконформизме жестко противопоставлено существующей политической системе.

Здесь могут быть самые разнообразные варианты – от минимальной альтернативности до максимальной.

Минимальный нонконформизм

Приведем пример минимальной степени нонконформизма. Одному из сыновей царя (вождя) не досталось власти, власть – по обычаю этого общества – должна переходить к старшему сыну, а он, например, младший, но при этом по каким-то обстоятельствам и соображениям стремится занять трон. Претендент ничего не хочет менять – ни существующей системы верований, ни социального уклада, – ему нужна лишь личная власть. Он организует для осуществления переворота дворцовую партию, с целью, допустим, отравить старшего брата, которому может достаться трон. Здесь альтернативность минимальна и сопряжена только с личностью претендента при сохранении основных параметров Политического.

Однако в реальной истории даже такой простейший (почти психологический) случай никогда не был представлен и осознан в прозрачно прозаическом ключе, где эгоистическая мотивация претендента выступала бы решающим (и единственным) фактором. «Официально» сценарий заговора младшего брата против старшего не мог быть легитимно признан. Всякий раз эта простейшая ситуация сопровождалась дополнительными обобщающими факторами. К примеру, царственный брат-заговорщик в своих действиях старался операться на тех людей в обществе, кто – так же, как и он – были лишены наследства. Социальной базой и опорой ему мог служить минорат – младшие дети аристократических семей. Когда обобщение осознавалось, оно переходило в статус политического нонконформизма и выражало интересы минората против майората, а это, в свою очередь, затрагивало напрямую социальный уклад и традиции.

В таком простейшем политическом (и психологическом) действии, как братоубийство из-за престолонаследия мы сталкиваемся с зачатками далеко идущей политической программы с первичными проявлениями альтернативы и политического нонконформизма.

Если заговор заканчивается удачно для его организатора, младший брат может отказаться и от обобщения и от своих «революционных» начинаний (утверждения «минората»), тем самым, ликвидировав нонконформное измерение. Но в определенных случаях оно, напротив, может получить продолжение в полном соответствии с мифологическими историями о «подвигах младшего сына», которые подчас отражаются в политических реформах.

Идеологический момент в нонконформизме

Исторически встречается и такой вид радикального нонконформизма, при котором представители определенных кругов, религий, групп, социальных классов приходят к утверждению, что вся система Политического, включая традиционные социальные институты, не верна и подлежит упразднению.

Против существующей системы они выставляют собственную альтернативную, нонконформную систему Политического. С момента, когда эта альтернатива сформулирована, и до тех пор, пока она не реализовалась на практике, пока сохраняется старый строй, мы имеем дело с полноценной онтологией политического нонконформизма.

Рассматривая эволюцию конкретных политических режимов – и особенно их переломные моменты (революции, перевороты, восстания, свержение династий и т.д.), – мы видим, что в ответственных за перемены силах можно выделить элементы как минимального, так и максимального нонконформизма. Однако всегда мы имеем дело с идеологической альтернативой, либо подробно разработанной и развитой, в случае глобальной социальной революции, либо, наоборот, зачаточной, в случае рядового дворцового переворота. Если идеологическая альтернатива полноценно оформлена, значит она сама по себе и выступает исторической причиной политической трансформации (соответственно, силы, вызвавшие ее к жизни, тождественны носителям именно идеологической составляющей этой альтернативы). Если же идеологический момент находится в зачаточной степени, значит, скорее всего, он является не более, чем прикрытием для удовлетворения неких частных интересов (т.е. силы, вызвавшие такое политическое событие, являются внешними и случайными по отношению к носителям идеологического проекта или его субститута).

Альтернативная сакральность

Сакральное общество является архетипическим, образцовым, парадигмальным именно потому, что содержит в себе всю полноту элементов сакрального, редуцировав которые, можно легко получить остальные постсакральные, несакральные или антисакральные политические и социальные модели. – Из целого всегда легко вывести частное, а из избытка – недостаток. Вот почему об онтологии нонконформизма в парадигмальном смысле можно говорить как об альтернативной сакральности.

Альтернативная сакральность – ключевое понятие для выяснения сущности онтологии нонконформизма. Поскольку Политическое в традиционном обществе сакрально, то существующий строй считался освященным свыше. Даже в теории оторвать этот строй от его священных истоков было для человека Традиции чрезвычайно трудно, и для того, чтобы сформулировать нонконформную политическую модель, ведущую к революции, восстанию или перевороту, надо было выдвинуть концепцию, сопоставимую по своей сакральности с тем, что существовало в данный момент.

Революция буддизма

К примеру, если кастовая система традиционно основывалась на понимании духовных различий в самой структуре Божества, то альтернативная, отрицающая касты, система должна была обосновываться через иное понимание самой божественной природы. Именно это мы встречаем в буддизме, который по отношению к окружающему сакральному контексту представлял собой настоящую революцию. Буддизм начинает с того, что утверждает: «ваше – индуистское – представление о Божестве неадекватно». «Ваши Боги, – говорит Будда, обращаясь по умолчанию к сторонникам индуизма, среди которых он жил и проповедовал, – являются не свободными высшими существами, но механическими элементами колеса сансары, колеса перевоплощений; по большому счету, они крутятся, как белки, в этом колесе сансары наравне с червями, животными, свиньями, людьми, собаками, брахманами, и все это не что иное, как порочный круг перевоплощений». Буддизм отрицает не просто социально-политическую систему индуистских каст, он отрицает индуистский взгляд на сущность Божества, на природу и структуру богов (а, следовательно, и людей). Здесь и содержится исток рождения религиозной общины сангхи (радикально монашеского типа), которая представляет собой новый для индуистского общества социальный элемент, ведущий при определенных обстоятельствах к политическим трансформациям – таким, например, как реформы царя Ашока.

Даосы, гностики и староверы с опорой на восставшую чернь

В подобном ключе можно дать более глубокую оценку многих исторических событий. Например, крестьянское восстание «желтых повязок» в Китае 184-204 годов. Обычно оно описывается как восстание народных масс, поднявшихся против гнета эксплуататоров, чиновников, государственных поборов и т.д. Социальная несправедливость, голод, притеснения и спонтанная реакция на это социальных низов Китая видятся как главные движущие силы социальных волнений. Это совершенно правильно на уровне социальной феноменологии. На уровне онтологии нонконформизма важнее другое: восстание «желтых повязок» представляло собой скоординированное выступление, организованное даосами, эзотерическим направлением китайской традиции.

Другой пример – народные восстания в Европе – от французских вальденсов и чешских таборитов до английских рэйвенхэдов и луддитов. Во всех случаях мы имеем дело с социальным проявлением некоторых мистических сект гностического толка, имеющих более или менее развитую теологию, альтернативную официальной церкви.

Во всех этих случаях сквозь социальное недовольство давали о себе знать альтернативные модели понимания сакрального. Поэтому в каждой революции присутствуют духовные, сакральные или, если угодно, религиозные аспекты.

В русской истории можно привести в пример крестьянские войны Разина (1670-1671) и Пугачева (1773 -1775), которые в значительной степени были связаны с радикальным старообрядческим сектором казачества и крестьянства. Оба – и Пугачев и Разин – были старообрядцами, и опирались не просто на протест угнетенных масс, но на идею «доброго царства» и «подлинной веры», которые должны были сменить «Вавилон», в который превратилась Российская Империя Романовых после церковного раскола. Тема «царского происхождения» Пугачева полностью вписывается в контекст «альтернативной сакральности», которая, с одной стороны, придает династическим переворотам идеологический характер, а с другой – нагружает социальное и религиозное восстание мифологической псевдо-династической составляющей.

Альтернативная сакральность в русском большевизме

Мы видим, таким образом, что в основе социальных революций лежит некоторая духовная, мистическая, религиозная идеология.

Наиболее проницательные историки (такие, например, как Михаил Агурский и Александр Эткинд) применили этот подход к исследованию Великой Октябрьской Революции, получив на этом основании много интересных и неожиданных выводов.

Агурский и Эткинд с разных точек зрения, но в равной степени убедительно показывают, что «параллельной идеологией» (т.е. «альтернативной сакральностью») рационалистической и социальной большевистской революции был целый спектр иррациональных течений в русском сектантстве (как простонародном, так и интеллигентском), чем активно интересовались Ленин и Бонч-Бруевич (существуют исторические документы, свидетельствующие, что первый давал второму указание исследовать возможность подключения русских сектантов к политической борьбе и пропаганды среди них коммунистической идеологии), а также Троцкий, Богданов и многие другие большевики. Само большевистское стремление построить «рай на земле» было выражением национал-сектантского гетеродоксально христианского импульса. По своей структуре первые коммунистические ячейки были прямыми аналогами эсхатологических сект, крайне радикального воинственного толка.

Само слово «революция» – по-латински «возвращение», «вращение» – рассматривалось в этом ключе как «возврат к истокам», магическое преображение мира, возвращающегося из отчужденного состояния к изначальному изобилию.

Другой историк Норман Кон исследовал, в свою очередь, мистический эсхатологический компонент в двух политических течениях – русском большевизме и немецком национал-социализме.

Но если в нацистском мифе апелляции к магической реальности (миф об арийской расе «немцев-сверхчеловеков») были очевидны, то истолкование «научного марксизма» на русской почве как фокус эсхатологических национальных сект стало для многих откровением.

Феномен тантризма

Опишем парадигмальную модель альтернативной сакральности.

Берем за основу Индию, поскольку кастовая система разработана там очень тщательно; это многотысячелетняя непрерывная традиция, в которой соотношения кастовых, политических, религиозных, эстетических, хозяйственных аспектов детально исследованы и описаны.

В Индии существовала традиция, называемая тантризм, учение Тантры. Индийское общество настолько масштабно, что включает в себя самые разнообразные течения, не противопоставляя их друг другу.

Учение Тантры, несмотря на некоторые радикальные аспекты, включено в общий контекст индуистской цивилизации и рассматривается как одна из полноценных возможностей духовного пути. Индия руководствуется принципом не «или-или», но «и-и».

Тантризм иногда называют «пятой Ведой» наряду с четырьмя традиционными.

Тантра – многогранное и глубокое направление. У нас представление о ней несколько принижено: поскольку тантрический ритуал оперирует с сакрализацией эротических энергий, сегодня, когда говорят о Тантре, имеют в виду именно сексуальный ее аспект, хотя это течение гораздо шире.

Тантрическое направление в индуизме предлагало революционный взгляд на систему кастового общества, но в отличие от буддизма, оно не противопоставляло себя ортодоксальной традиции, но интегрировалось в нее, оставалась в ее рамках. Рассмотрев тантрическую концепцию «иерархии посвященных» (ее санскритское название – «каула», дословно «цепь»), можно составить представление о том, что такое онтология нонконформизма в ее парадигмальном аспекте.

Индуистское общество признает три основные касты плюс шудры и другие внекастовые образования, не обладающие собственной сакральной идентичностью. С точки зрения индуистской сакральности, брахман создан из чистого света; кшатрий – из света, окрашенного огнем; вайшья – из света, к которому примешаны огонь и дым; а шудра – из чистого дыма. Таким образом, мы имеем дело с иерархией, где социальная градация строго соответствует качественным уровням бытия. В такой ситуации для индуиста легко ответить на вопрос: почему брахман лучше, чем кшатрий? – «Потому, что свет, из которого создана его природа, чище». То же самое справедливо и для остальных каст. Столь строгое соотношение кастово-социальных политических функций с внутренней природой людей – это оптимальный пример законченной логики кастового общества.

Перпендикулярная иерархия Тантры

Тантрическая цепь, «каула», со своей стороны, предлагает совершенно иное видение сакральной иерархии. Тантрики основали то, что можно назвать «перпендикулярной иерархией».

Поскольку тантрики жили в кастовом обществе, то, естественно, все они с рождения принадлежали к какой-либо из каст, т.е. были либо брахманами, либо кшатриями, либо вайшьями, либо шудрами. Вместе с тем, тантрики утверждали, что кастовая система соответствует лишь потенциальному качеству человеческой личности, что брахман создан из чистого света лишь в потенции, что это его «вексель», его «ценная бумага», его «кредит», которые он может обналичить (реализовать, превратить в действительность), а может и не обналичить. Если брахман не предпримет никаких шагов в «обналичивании» «ценной бумаги» своей внутренней природы, то он, тем не менее, может выполнять важную социальную функцию в индуистском обществе. При этом он останется полным невежей в отношении духовной реальности. Можно сказать, что у представителя каждой касты есть специфическое наследство – например, сундук с каким-то ценным содержимым. Качество сундука и его содержимого в случае каждой касты различно. Все сундуки закрыты на ключ. Задача каждого человека – независимо от касты – отыскать ключ и открыть сундук. Когда человек поступает в соответствии с духом Традиции, он строит свою жизнь, подчиняясь именно этой задаче – найти ключ к своей природе и вскрыть наследие внутреннего бытия, применив по назначению доставшиеся сокровища. Но многие люди игнорируют эту задачу, и не прикладывают усилий ни в поиске ключа, ни в освоении сокровищ. Сундук так и остается закрытым – на него любуются, им гордятся, хвалятся, даже спекулируют, но его содержание остается неизвестным даже самому владельцу.

Тантрики, таким образом, признают наличие кастового наследия и его качественное неравенство, но при этом делают упор на том фундаментальном зазоре, который существует между возможным и действительным; в центре внимания оказывается то, как конкретно реализует объективное наследие каждый человек и реализует ли его вообще.

Тантрики ставят своей целью – прямой путь, т.е. полную и безотлагательную реализацию на практике того, что заложено как обещание в кастовой системе, причем реализация должна произойти при этой жизни, не дожидаясь иного воплощения. Тантрики считают, что человек должен прорваться к центру абсолюта, к бытию, к «адвайте» (недвойственности) здесь и сейчас, в этой жизни, не ожидая долгой цепи перевоплощения. Конкретика реализации этой радикальной задачи порождает новую иерархию – не иерархию возможного (как традиционная кастовая система), но иерархию действительного (или инициатическую иерархию).

Три ступени инициатической иерархии

В иерархии Тантры существовало три категории: «пашу» – «человеко-животное», «вирья» – «герой» (или «мужчина»), и «дивья» – «божество». Внутренняя иерархия, «каула», состоящая из трех ступеней, накладывалась на существующую кастовую систему, не отменяя ее. Тантрики не ставили под сомнение социальные функции традиционных каст, а следовательно, полностью признавали правомочность и сакральность индуизма. Но они дублировали иерархию внешней сакральности – иерархией внутренней сакральности, которая основана была на опытном факте реализации Абсолюта. Потенциально брахман был прямым проявлением Божества и сознание брахмана было потенциально единым с сознанием Первоначала. Такого утверждения было достаточно для обоснования социальной кастовой системы и закрепления за брахманами главенствующей роли в ней. Но, тем не менее, конкретный брахман, естественно, полностью отвечал этим высоким требованиям в очень редких случаях, и сплошь и рядом вообще им не отвечал, паразитируя на почитании и подношениях низших каст.

Тантрики основывали свою инициатическую иерархию не на том, чем потенциально является представитель той или иной касты, но на том, чем он является актуально, действительно, реально. Таким образом, представитель любой из каст – даже шудра – мог занимать в тантрической иерархии самое высшее положение. В такой системе брахман, высший в кастовом обществе, мог стоять на ступени «пашу», «животного». При этом в обществе он продолжал выполнять свои функции как брахман, а в иерархии «каулы» считался чем-то вроде чернорабочего, новичка, прислужника. Точно таким же «животным» мог выступать и кшатрий, воин, несмотря на богатство, силу, мужество, доблести и т.д. С другой стороны, реализации абсолюта через мистический путь Тантры мог достичь представитель самой низшей касты – так шудра мог теоретически стать «героем» («вирья», вторая ступень) и даже «дивья» (третья ступень), реализовав в себе полноту Божества.

Таким образом, в Тантре возникает «параллельная иерархия», в рамках которой четко различаются между собой исполнение социальных функций в соответствии со священной природой той или иной касты и действительность опытной реализации высших духовных состояний. Тантрики нисколько не противостояли кастовой системе, считая, что цель у всех институтов, – тантрического и кастового, – одна: реализация Божества, абсолюта, сплавление с недвойственным Первоначалом (это учение называется в индуизме «реализацией высшего тождества»). Но «высшее тождество» в обычной кастовой системе должно реализовываться постепенно и планомерно. В тантрической же иерархии речь шла о том, чтобы реализовать его немедленно, в течение этой жизни, не откладывая на «потом».

Эзотеризм и экзотеризм

Тантрическая иерархия является классическим примером того, что принято называть «эзотерическим» или «инициатическим обществом». Эзотеризм – это внутренняя сторона духовной традиции. Инициацией же называется система специфических учений и ритуалов, с помощью которых человек вступает в сферу эзотерической реальности и начинает в ней жить и действовать. Понятия «эзотерическая организация» и «инициатическая организация» – синонимы.

Существует также термин «экзотеризм» – он описывает структуру внешней сакральности. «Эзо» – по-гречески означает «внутрь», «экзо» – «вовне». Структура сакрального общества индуизма сама по себе является экзотерическим институтом, оставаясь вполне сакральным. Структура тантрической иерархии является эзотерической иерархией.

Тантризм дает нам парадигмальную модель альтернативной сакральности, сопряженной с эзотеризмом и интегрированной в общую систему полноценного кастового общества.

Параллельная сакральность

Следует особенно подчеркнуть, что в данном случае не идет речь об отвержении кастовой системы в целом. Тантрики не ставят под сомнение существующую сакральность, не предлагают ее свергать. Своей иерархией они лишь фиксируют зазор между потенциальным и актуальным качеством сакрального. Напрямую это еще не проецируется на систему Политического, не становится в полном смысле слова политической альтернативой. Это пока «параллельная сакральность», которая, оставаясь в своих рамках, не только не подрывает существующую систему, но, напротив, ее укрепляет и поддерживает – более того, настаивая на актуализации потенциального, она дополнительно сакрализирует институт каст, следит за его онтологической состоятельностью. Тем не менее именно из «параллельной сакральности» эзотеризма и инициатических обществ, а еще точнее, из фиксируемого здесь зазора рождается онтология политического нонконформизма – в тот момент, когда дополнение становится противопоставлением, «комплиментарность» – «оппозицией».

Структуры европейского масонства

Аналогичную систему «перпендикулярной иерархии» мы встречаем в структурах большинства тайных обществ. Например, в масонских ложах, которые представляют прямой аналог эзотерическим и инициатическим организациям Востока. В этих ложах могли участвовать как аристократы – вплоть до священников и членов королевских семей – так и простолюдины. Социальные, кастовые различия здесь отменялись, простолюдины в инициатической иерархии могли занимать более высокие градусы, нежели представители благородных сословий. Масонская иерархия – так же, как тантрическая «каула» – имела три уровня: «ученик», «подмастерье» («товарищ») и «мастер». Каждый градус посвящения имел свои разработанные ритуалы. При посвящении в степень «мастера» неофита клали в гроб, из которого он в ходе ритуала поднимался. Этим символизировалось достижение им «божественного» качества (сравни с тантрическим «дивья»). И точно так же, как в инициатической организации Тантры, в масонских ложах «мастер» мог быть башмачником, а «учеником» или «подмастерьем» («товарищем») – видный аристократ.

В масонской структуре в рамках европейского общества мы имеем дело с той же системой, что и в случае тантризма в рамках индуистского общества.

Когда параллельные иерархии становятся альтернативными

В нормальном случае в традиционном обществе существует экзотерическая сакральная система и параллельная ей эзотерическая система – тоже сакральная, но альтернативная иерархия, основанная на иной ценностной базе.

Революции – как социальные, так и религиозные – обычно вызревают в тайных обществах эзотерического типа. По своей структуре они являются оптимальной матрицей для выработки модели альтернативного Политического, проистекающей из общей духовной альтернативности параллельной иерархии – иерархии эзотеризма.

Между двумя системами сакрального – эзотерической и экзотерической (и соответствующими иерархиями) – существует определенный баланс. Ясное понимание самой природы социального в нормальном случае заставляет обе иерархии признавать правомочность друг друга, строго разграничивая свои полномочия: как только эзотеризм выдвигает свои принципы не параллельно экзотеризму, но противопоставляя себя ему, он в тот же самый момент перестает быть собственно эзотеризмом и становится экзотеризмом сам, освобождая место для новых параллельных иерархий, нового эзотеризма.

Верно и обратное: как только экзотеризм претендует на универсальность и притесняет параллельные иерархии, – вплоть до их искоренения, – он заставляет их защищаться, менять обличия и занимать антиэкзотерическую позицию. Здесь можно сделать важный вывод: две параллельные сакральности – экзотеризм и эзотеризм – становятся альтернативными, когда баланс между ними нарушается, т.е. в критической ситуации; именно нарушение такого баланса и принципа взаимодополняемости придает параллельным иерархиям революционный характер, превращает их в матрицу нонконформизма, в том числе и нонконформизма политического.

Дуалистическая модель гностицизма

Приведем другие примеры параллельных иерархий в религиозной сфере.

На заре христианства был чрезвычайно распространен «гностицизм», особое направление, позднее жестко отвергнутое христианской ортодоксией.

Гностики разработали космогонию дуалистического толка, которая многое проясняет в типологии двух разновидностей сакрального. Они утверждали, что существует не одно начало, не одно божество, а два. Причем, то божество, которое создало этот мир, – злое божество, узурпатор, «злой демиург».

Согласно гностикам, весь мир делится на владения этого «злого божества», куда входят стихии, люди, ангелы, звери и т.д., и исключительные, редкие островки, избранные иным – далеким и недоступным – «благим божеством». Гностики считали свою иерархию «иерархией света», а окружающий мир – включая его сакральные институты – «иерархиями тьмы». Показательно, что у гностиков мы встречаемся с тремя ступенями посвящения, как и у тантристов, масонов и т.д.: «саркик» («плотский», прямой аналог «пашу», «животное» тантрической «каулы»), «психик» («душевный», аналог «вирья») и «пневматик» («духовный», аналог «дивья»). Ступени иерархии достигаются по мере того, как человек выходит из-под бремени «темных иерархий».

В этой дуалистической картине мира мы видим уже вполне законченную модель альтернативной сакральности, возведенной в статус основной религиозной догмы. Гностицизм, как и иные сходные учения – манихейство, богомильство, учение катаров и т.д. – представляет собой ту переходную стадию, когда эзотерическое измерение начинает осознавать себя как аптитеза, а не дополнение экзотерического.

В принципе нечто сходное мы видим и в буддизме (особенно раннем и в т.н. «малой колеснице», «хинаяна»). Там также экзотерическая иерархия индуизма брахманов, кшатриев, вайшьев и шудр отрицалась, и вместо нее (вместо нее, а не вместе с ней, как у тантристов) утверждалась иная иерархия собственно буддизма – от простых верующих через монахов (членов изначальной сангхи) до бодхисатв и будд.

Гностики основали на этой оппозиции иерархий целую космогонию, связав каждую из них с отдельным «творением»: плотское творение, «миры мрака» соответствовало обычной иерархии, а «светлое творение» («запредельные миры») – гностической иерархии. У каждого творения есть свой «бог», который стоит во главе иерархии. У «темной иерархии» – это «злой демиург», «дьявол», «противобог», а у «светлой иерархии» – «истинный бог». В обществах гностического типа мы встречаемся с законченной и полноценной моделью нонконформизма, который может ограничиваться религиозной сферой, но вполне может быть распространен и на политику, на общественное устройство, на социальные системы. Гностические доктрины суть парадигмы революции.

Очень важно само название «гностики». Помимо обладания высшим знанием оно указывает еще и на то, что те, кто являются «знающими», постигли важнейшее обстоятельство: окружающий мир, социальное устройство, религиозная и политическая системы, установленные иерархии основываются на принципе «подмены», лишь выдают себя за нечто закономерное, а на деле, являются плодом узурпации, негативной иллюзии, злостного произвола. Так в гностических кругах оформляется важнейшая для онтологии нонконформизма идея об «альтернативности мира», о том, что окружающий мир не единственный и не абсолютный, но может (и должен) быть заменен иным – лучшим и истинным. Альтернативная сакральность в такой агрессивной форме бросает вызов существующей сакральности, разоблачая ее как «псевдосакральность», как продукт узурпации и подделки.

Гностики, таким образом, являются типичными представителями «социальной критики», возведенной в космическую степень: они «знают» о той злостной хитрости, на которой основана космо-социальная реальность, «старый порядок», разоблачают ее и предлагают свой собственный инструментарий для того, чтобы осуществить эсхатологическую революцию, именуемую ими «свершением всех свершений».

Именно в таком ключе гностики толковали христианское учение, заостряя многие его позиции, интерпретируя в нонконформно-революционном духе те моменты, которые более всего были им созвучны. В определенных случаях дело доходило до создания собственных квазихристианских писаний или пересмотра канонов.

От гнозиса к социализму

Не удивительно, что гностицизмом интересовались многие представители социально-революционных течений последних веков – в частности, Карл Маркс, Огюст Луи Бланки т.д.

Исторически революционеры Нового времени оказались в сходной ситуации с раннехристианскими гностиками или древними буддистами. Сторонники сохранения традиционных политических режимов в XVIII – XIX веках для подтверждения правомочности своих систем ссылались на их сакральность, предустановленность. Они указывали на то, что частная собственность священна, монархическое государство дано от Бога, а религиозный культ есть прерогатива католических священников. Все это, с точки зрения консерваторов, естественно вытекало из самого порядка вещей и традиций. В ответ на это Бланки и другие нонконформисты возражали: да, это традиция, предустановление, но выражают они закономерности только одного из возможных миров, причем, далеко не лучшего, и, более того, наихудшего, основанного на узурпации социальной и экономической власти паразитическими эксплуататорскими элементами. Прежде чем Маркс и Энгельс облекли эти настроения в научные, сухие формулировки, социалистические теории существовали в виде «утопических» систем, где прослеживается явный параллелизм с гностицизмом, эсхатологией, мистикой.

Собственно говоря, ячейки революционеров были выстроены по гностическому принципу альтернативной иерархии.

Онтология нонконформизма в раннем христианстве

Раннее христианство на начальном этапе развития, т.е. до Константина и начала эпохи Вселенских соборов, в целом представляло собой эзотерическое, инициатическое общество, в котором в полной мере присутствовал онтологический нонконформизм.

Христианство в этот период развивалось в религиозном контексте иудаизма и в политико-социальном контексте римско-элиннской культуры. Знаменитые слова св.Апостола Павла «несть ни иудея, ни эллина» фактически и прямо бросали вызов обоим этим контекстам, которые – каждый в своей области, религиозной или политической – претендовали на универсальность.

Иудаизм обосновывал и отстаивал свою сакральность, сопряженную в то время с религиозной сферой, Рим – свою, ставившую акцент на политическом, социальном культе. Христианство бросало вызов и тому и другому, предлагая собственный альтернативный, революционный ответ и на нормативы иудаизма, и на социально-политические принципы языческого Рима.

При этом в обоих случаях христианский нонконформизм был все же частичным. Христианская община, ранняя церковь противостояла римской социально-политической сакральности в том, что касалось культа императора, многобожества, принесения кровавых жертв и т.д. В остальном она признавала и легитимность Рима как вселенской империи и многие правовые элементы римского уклада. Поэтому ранние христиане охотно служили в римской армии, причем были одними из лучших бойцов (им помогало в этом героическое презрение к смерти), но упорно отказывались воздавать божественные почести императору.

К иудаистической традиции, откуда христианство, в некотором смысле, вышло, было столь же двойственное отношение. Христиане, признавая «Ветхий Завет», утверждали, что с Христом наступила новая эпоха, эпоха благодати (время «Нового Завета»), которая завершает и преодолевает основные нормативы эпохи закона (времени «Ветхого Завета»). Но многие элементы иудейской сакральности христиане признавали.

Таким образом, в религиозном и в политическом отношении ранние христиане выступали как инициатическая организация умеренно революционного толка, обладающая при этом собственной онтологией – в области религиозной и социально-политической сакральности.

Складывающееся ортодоксальное христианство было не столь революционно, как некоторые другие духовные течения того времени, например, ессейское или зелотское направления в иудаизме, гностицизм в эллино-иудейском контексте, манихейство и т.д. Но случилось так, что исторически именно христианство одержало верх – и среди других нонконформных учений, и по сравнению с устоявшимися к тому времени моделями религиозной и «гражданской» сакральности.

Важнейший перелом в истории христианства произошел в VI веке нашей эры, когда римский император Константин Великий вначале прекратил гонения на христиан, потом и сам принял христианство. С тех пор христианство утвердило в Империи в качестве норматива собственную сакральность, бывшую триста лет до этого альтернативной. Эта сакральность в общих чертах закрепилась на долгие века, и онтология нонконформизма в рамках христианских обществ отныне стала заново складываться в контексте отрицания основных моментов уже новой христианской сакральности (как это происходило в случае богомилов, альбигойцев, катаров, вальденсов и т.д.).

Нонконформизм в исламе

В исламе существует внешняя (экзотерическая) сакральность – изначально воплощенная в политической структуре исламского халифата и нормативно зафиксированная в сунне.

Сунна всесторонне описывает нормы этой внешней сакральности – обрядовые, социальные, политические, хозяйственные требования, которые необходимо соблюдать всем мусульманам. В рамках суннизма существует 4 традиционных мазхаба – правоведческих школы. Это ханафиты, малекиты, шафииты и ханбалиты (джафариты – представители пятого общепринятого мазхаба, относящегося к шиизму). Они несколько различаются между собой по толкованию ряда религиозных принципов. Есть также различие и в отношении к исламскому эзотеризму. Самой мягкой позиции придерживаются ханафиты и шафииты, свободно допускающие интеграцию в ислам некоторых местных культов и обрядов, и собственно исламского эзотерического направления – суфизма. Ханбалиты среди суннитов жестче всего придерживаются буквального толкования сунны и отличаются радикальным неприятием всего того, что с этой буквой не совпадает (так ханбалиты негативно относятся к исламскому эзотеризму). В XVIII веке – не без протестантских влияний со стороны английских агентов, действовавших в исламском мире – от ханбалитского мазхаба, распространено в Саудовской Аравии, отпочковалось еще более радикальное и непримиримое направление, отрицающее любое отклонение от буквального толкования «Корана» и сунны – ваххабизм.

Эзотерическим направлением в исламе, точно соответствующим тантризму в индуизме, гностицизму в христианстве, каббале в иудаизме, герметизму, рыцарским орденам и масонству в католицизме и т.д., является суфизм. Суфизм – внутренний ислам, инициатическое направление в рамках ислама.

Здесь мы сталкиваемся с комплексом воззрений, характерных для любой эзотерической организации. Если в сунне категорически запрещено пить спиртное, то суфии делают из нарушения этого запрета особый, парадоксальный инициатический ритуал.

И это в той традиции, где категорически, под страхом смертной казни, запрещено употреблять алкоголь. Это не просто безразличие к сакральному запрету. – Суфии нарушают сакральные нормы, чью сакральность вполне признают, для того, чтобы реализовать еще более высокий уровень сакрального. Некоторые исследователи называют такие практики «священным беззаконием» («сакральной аномией»).

В исламе очень строго соблюдается принцип единобожия, радикальное неприятие «куфра» – «придания Богу сотоварищей», отсюда жесткий запрет на любое изображение и, в частности, на применение к людям божественных атрибутов – все это призвано подчеркнуть фундаментальную удаленность Божества, Аллаха от мира, их несопоставимость. При этом для суфизма, напротив, свойственно подчеркивать близость человека к Божеству. Отсюда типичное для суфийской поэзии наименование Бога «другом»», «возлюбленным» в духе любовной лирики. В самых экстремальных случаях некоторые суфии доходили до прямого провозглашения собственного личностного единства с Божеством – так, знаменитый суфий Аль-Халладж был казнен муллами за то, что в мистическом восторге восклицал «Ана-ль-Хакк», т.е. «Я – Истинный», что было расценено как утверждение его собственной божественности, поскольку в исламе «аль-Хакк», «истинный», означает одно из имен Бога.

Хотя в большинстве случаев суфизм остается в рамках исламской ортодоксии, иногда вступает с ней в определенный конфликт. Это трения между двумя типами сакральности, двумя разновидностями праведности – внешней и внутренней. Подобный конфликт может провоцироваться со стороны самих крайних суфиев, откровенно выходящих за границы внешней религии, противопоставляющих свой путь пути большинства, ортодоксии, но может исходить и из стана экзотеризма, что мы видим в случае ханбалистского мазхаба в суннизме – и особенно ярко в ваххабизме, которые отличаются крайней нетерпимостью не только в отношении суфизма, но и в отношении тех культовых элементов, которые легко признаются в других более умеренных суннитских мазхабах.

Эзотеризм шиизма и «свет имамата»

Особое место занимает в этой картине шиизм.

Шиизм – представляет собой такую разновидность ислама, которая является промежуточной между строгим суннизмом и суфизмом. Шиизм можно назвать разновидностью «экзотерического эзотеризма» или «эзотерического экзотеризма». Этим он весьма напоминает христианскую традицию, которая изначально была именно эзотеризмом, и сохранила отдельные черты инициатической организации, даже став всемирно признанной экзотерической религией.

Шиизм изначально был распространен в основном среди народов индоарийского происхождения и ряда миноритарных этносов, в то время как суннизм по преимуществу среди семитов – арабов.

Шиизм – официальное вероисповедание Ирана, многие элементы шиизма, несмотря на то, что все они являются исламскими, смешаны с зароастрийской традицией: синтез между исламом и доисламскими верованиями Древнего Ирана предложил в своей эзотерической доктрине великий суфий Шихабоддин Яхья Сохраварди.

Согласно шиизму, существует внешняя иерархия, в которой Мохаммад, как «последний пророк», «печать пророков» и «законодатель», стоит намного выше своего зятя Али, который не более, чем один из его последователей и халифов («наместников») наряду с другими, и внутренняя иерархия, где Али, наоборот, имеет высший статус, так как он считается «печатью толкователей», т.е. высшим авторитетом в постижении и адекватном усвоении того, что было явлено Мухаммадом. В эзотеризме эта пара меняется местами – тайное толкование ставится выше формального провозглашения, хотя одно не противостоит другому, но дополняет его. Вопрос о том, кто кого дополняет, решается в исламском экзотеризме и эзотеризме по-разному.

Али считается первым из имамов, и эту линию продолжают его прямые потомки. В данном случае родственная связь считается вместе с тем и духовной мистической связью, и по крови передается особая тайная субстанция – «свет имамата». Последующие за Али имамы также являются «печатями толкования» и продолжают внутреннюю традицию, являясь залогом ее подлинности и непрерывности. Последний имам (12-ый у обычных шиитов и 7-ой у исмаилитов) считается «скрытым», «тайным». Внешняя преемственность прерывается и начинается эра «сокрытия» – «гайба» по-арабски. В этот период имам пребывает в мире тайно (подобно «тайным праведникам» в восточном христианстве). Это концепция «тайного присутствия» является основой любого эзотеризма. Считается, что «тайный имам» – или «человек времени», «mardi-zaman» по-персидски – избегает естественного процесса старения, оставаясь вечно молодым.

В конце времен перед Страшным Судом, в который мусульмане верят наравне с иудеями и христианами, «скрытый имам» вновь придет в мир. Это будет знаком скорого конца света.

Важность богословия для понимания актуальной исламской политики

Показательно, что исламская революция 1978 года в Иране под руководством имама Хомейни, проходила под знаменем нового утверждения шиитской сакральности. Хомейни провозгласил, что «двенадцатый Имам возвращается», что «он лично общается с ним особым телепатическим способом». Идея социально-политического восстания против власти проамериканской диктатуры шаха имела, таким образом, мистико-религиозный подтекст, напрямую связанный с онтологией нонконформизма.

Пример иранской революции показывает, как эзотерическая реальность может превращаться в прямое социально-политическое явление, обосновывать и предуготовлять его.

Политическая история исламского мира совершенно непонятна, если не учитывать специфику каждого направления ислама.

Так, история разделения мусульман на суннитов и шиитов имела двойную подоплеку – религиозно-догматическую и чисто политическую – военный спор сторонников Али в качестве законного правителя мусульманской уммы и сторонников Османа бен Язида, со своей стороны претендовавшего на главенство в халифате. Гибель Али и позднее гибель двух его сыновей – второго и третьего имамов, Хасана и Хусейна – от рук их политических противников легла в основу шиитской традиции и, в значительной степени, самой шиитской метафизики.

Шиитская традиция в центре своего мистического опыта полагает именно мученичество, сакральные страдания, становится на сторону проигравших и чтит священную боль. Это также сближает ее с христианством. Политика и религия здесь неразрывно связаны: политическое событие осознается в религиозных терминах, расхождения или сходство в догмах и толкованиях приводит к реальным политическим последствиям.

Все это необходимо учитывать, рассматривая как прошлые периоды политической истории мусульман, так и современные события. Коль скоро мы начинаем говорить о политическом аспекте ислама, мы обязательно должны обратиться к особенности структур сакрального в исламском обществе, выяснить хотя бы самые общие их основы – линии потенциальных или актуальных разломов, богословскую подоплеку споров между течениями, мазхабами, суфийскими орденами или крайними сектами.

Иран – государство шиитское, равно как и современный Азербайджан. В остальных исламских государствах преобладает суннизм. При этом в некоторых суннитских странах власть сосредоточена в руках иных направлений. Так, современной Сирией управляет клан алавитов, шиитов-исмаилитов, представляющий в суннитской Сирии меньшинство. Шииты-друзы сильны в Ливане. В Ираке шииты составляют большинство населения, подчиненное долгое время суннитскому меньшинству. В Афганистане и Ливии правят представители суфийских орденов, активно участвовавших в политической истории народов государств Средней Азии, Ближнего Востока.

Во властных структурах современной Турции (преимущественно суннитской, хотя формально светской страны) начиная с Кемаля Ататюрка и его последователей сильно влияние полумусульманской-полуиудейской эзотерической секты «денме», «саббатаистов», последователей Саббатаи Цеви (XVII в), первично выдававшего себя за «машиаха» («иудейского мессию»), но затем под давлением турецкого султана принявшего ислам, и ставшего основателем особой мистико-каббалистической секты.

Суфизм традиционно распространен на Кавказе – особенно в Дагестане, Чечне, Ингушетии, Кабарде, среди черкесских народов и лезгин. Показательно, что почти все население Чечни принадлежит к тому или иному суфийскому ордену. Это тот редкий случай, когда суфизм распространен практически на все этническое сообщество. Суфием был исторический имам Шамиль, поднявший на Кавказе мощное антироссийское движение. Члены орденов Накшабандийя и Кадырийя активно участвовали в определении политической линии поведения кавказских народов, в разные периоды склоняясь то к миру, то к повстанческому движению.

В период первой чеченской компании по ТВ неоднократно показывали ритуальные круговые пляски чеченцев, обряды с закидыванием головы, практику «зикра» – беспрестанного повторения имени «Аллах». Все это типичные черты суфизма, исламских инициатических организаций.

Для народов Кавказа – придерживающихся в большинстве своем шафиитского или малекитского мазхабов, терпимо относящихся к суфизму – абсолютно чужд не только современный ваххабизм, но и более умеренный ханбалитский мазхаб. Не только исторически далек, но и концептуально враждебен. Распространение на Кавказе ваххабизма, таким образом, следует рассматривать не как продукт естественной эволюции традиционного ислама, характерного для данных этнических сообществ, но как совершенно искусственную политико-религиозную имплантацию внешнего происхождения.

Саудовская Аравия – напротив, ваххабитская страна, где традиционно и исторически преобладает радикальный экзотерический суннизм: ханбалитский мазхаб, из которого вышла еще более радикальная, вполне еретическая ваххабитская секта. В рамках исламского мира Саудовская Аравия стоит на противоположном от Ирана полюсе. Эти два государства воплощают в себе две крайние метафизические, богословские, догматические и социально-политические реальности исламского мира.

Саудовская Аравия поддерживает радикально суннитские движения во всем мире – ваххабитов на Кавказе (и шире, в России), талибов в Афганистане, «братьев-мусульман» в Египте, «исламский фронт» в Алжире и т.д. Иран ограничивает свою поддержку зонами шиитского населения, а также некоторых суфийских режимов – таджикское крыло афганцев, сирийский режим (где во главе стоят алавиты), ливанскую и палестинскую Хезболла и т.д.

Эти примеры наглядно показывают, как знание внутренней структуры религиозных систем – на первый взгляд далеких от конкретной политики –помогает адекватно разобраться в самых актуальных и насущных вопросах.

«Обособленный человек» де Сада и Лотреамона

Начиная с XVIII века, и особенно в XIX веке, возникло социально-политическое направление, ставящее своей целью освобождение личности от оков системы. Это современное издание радикального нонконформизма. Согласно этой концепции, которую чаще всего именуют «анархизмом» (или «общей теорией восстания»), человек должен освободиться вообще от всех институтов сакрально-политического, сбросить с себя бремя существующего Политического и утвердить собственную волю вопреки всем сдерживающим факторам.

Одним из первых и наиболее последовательных провозвестников такой теории был маркиз де Сад, известный более своими порнографическими текстами и давший свое имя тяжелой форме сексуального извращения.

На самом деле, де Сад был проницательным философом и политиком, своими скандальными эротическими произведениями лишь иллюстрировавшим некоторые идеологические соображения. В частности, он до логического предела развил принцип личной суверенности –. того, как должен вести себя человек, у которого нет никаких навязанных извне обязательств, социальных привязанностей и других связей с сакральными основаниями Политического. В такой интерпретации произведения де Сада представляются иллюстрацией позиции суверенного человека, который освобождается от всей структуры Политического.

Существует замечательное исследование французского философа Жоржа Батая, одного из современных теоретиков нонконформизма, «Суверенный человек де Сада», где он трактует де Сада как глубочайшего политического мыслителя, который за 200 лет до XX века авангардно выразил и описал феноменологию автономного индивидуума, освобожденного от внешних обязательств.

Ж.Батай и французский литературный критик Анри Бланшо настаивали на парадигмальном значении текстов маркиза де Сада для современного западного политического дискурса.

В нашем контексте следует рассмотреть идеи де Сада с точки зрения концепции онтологической альтернативы, поскольку де Сад в своих произведениях – хотя и в несколько карикатурной форме – воспроизводит многие тантрические мотивы. Один из героев Сада вполне в духе гностических учений провозглашает, что мир, в котором мы живем, создан «злым божеством», поэтому здесь «все несовершенно», и, если мы будем противостоять этому злому миру еще большим злом, – злом по отношению к нему, – то мы сможем подняться выше всех пределов. Через разрушение, эксцесс и дебош, через совершение самых ужасных и немыслимых преступлений можно стать настоящими «праведниками». Но праведниками не внешней общепринятой (прохладной) сакральности, а сакральности подлинной, живой и преображенной.

Другим автором, который в XIX веке развивал интуиции относительно суверенного человека, был граф Лотреамон.

Лотреамон, умерший в двадцать четыре года, написал только одно произведение «Песни Мальдорора» (если не считать разрозненных афоризмов – «Poesie», собранных позднее в сборник), где у главного героя – Мальдорора – единственной задачей было «творить абсолютное зло», преодолевать все запреты, для того чтобы прорваться к высшей тотальной свободе. У Мальдорора есть цель – победить Творца. Лотреамон никогда не говорит о Боге, он говорит именно о Творце. Подобно древним гностикам и отчасти де Саду, Лотреамон видит «творца» нашего мира сущностно злым существом, и возводит войну с ним в ранг высшей добродетели. Но чтобы прорваться к новой сакральности Мальдорора, необходимо опрокинуть старую сакральность «злого демиурга». Этим парадоксальным занятием и занимается Мальдорор на протяжении всех шести песен.

Титанизм и фигура анарха

Данное направление получило название «титанизм». В Греческой мифологии есть сюжет о древних титанах, братьях богов, которые были унижены и сброшены в ад, тартар. Титаны имеют равное с богами происхождение, но в силу определенной исторической несправедливости унижены и обездолены, лишены соучастия в благах жизни и во власти. Восстание титанов против богов является идеей, которая была подхвачена революционным движением Европы XVIII-XX веков.

Обращение к титанизму был свойственны многим левым революционерам – Марксу, Бакунину, Савинкову.

Показательно, что теоретики титанизма имели прямое отношение к тайным обществам, носителям «альтернативной сакральности». Бакунин был видным масоном, Савинков живо интересовался гностицизмом, оккультизмом, мистицизмом. Если внимательно осмыслить революционный гуманизм этих авторов, мы увидим в нем прямой аналог тантристской идеи о том, что во главе параллельной иерархии стоят «дивья», «божества», т.е. люди, оперативно преодолевшие все ограничения, свойственные человеческому роду, и ставшие своего рода «сверхчеловеками».

Функции и структуры альтернативной сакральности внимательно исследовали «новые левые» философы – такие, как Жорж Батай, Морис Бланшо, Мишель Фуко, Жиль Делез и другие. Именно левые постмарксистские, отчасти анархистские мыслители впервые заинтересовались наличием сакрального у истоков революционных движений.

Человека, который восстает против окружающего мира с целью радикального освобождения от ролевых функций, для последующего превращения в полноценного «суверенного человека» – титана или «дивью» – немецкий философ и писатель Эрнст Юнгер называет «анархом».

Анарх – это не «анархист», не просто сторонник анархической идеологии. Это не политическая, а метафизическая фигура, свободная от социальных и идеологических ограничений. Это парадигмальная онтологическая реальность, предшествующая конкретным революционным проектам – в том числе и анархистскому. Анарх – суверенный человек, который признает только внутреннюю власть и отрицает внешнюю. В каком-то смысле, он становится «самовластным», т.е. диктующим самому себе свою свободную волю.

Все эти концепции так или иначе вытекают из учения Фридриха Ницше о сверхчеловеке. И всякий раз данные теории приближаются к древней эзотерической формуле, описывающей онтологический статус главы инициатической организации – «дивья», полюса альтернативной сакральности.

Нигилизм в политической или религиозной сферах, когда человек провозглашает свои ценности, вопреки ценностям общепринятым, ниспровергает верования большинства ради неверия или иной веры, рассмотренный таким образом, оказывается проявлением параллельной альтернативной сакральности, которая при успехе восстания, становится в будущем позитивной основой нового культа, ложится в фундамент новых социально-политических учений и постепенно из альтернативной сакральности превращается просто в сакральность.

Путь суверенного человека, сверхчеловека, титана это не просто путь разрушения; в стремлении к преодолению внешних границ, даже оправданных сакрально, дает о себе знать вполне позитивная созидательная воля – стремление выйти к истокам реальности напрямую, минуя сложные системы репрезентаций и символических цепочек.

Определения нонконформизма применительно к основам Политического

Приведем суммирующие выводы относительно онтологии нонконформизма применительно к Политическому:

1. Отношение к власти:

Нонконформизм утверждает нелегитимность или частичную нелегитимность власти, исчерпанность ее обоснованности либо отсутствие таковой; отрицание любой данной власти как несправедливой – несправедливой именно в соотношении с этой альтернативной сакральностью, которая служит новой точкой отсчета.

Следующим шагом является утверждение новой (альтернативной) модели и структуры власти.

2. Цель и проект:

Утверждение, что основная цель Политического неправильна и неадекватна, что истинные цели и проекты должны быть другими.

3. Иерархия:

Онтологический нонконформизм утверждает, что существующая иерархия является полностью (либо частично) ложной, не отвечающей истинным онтологическим пропорциям. Предлагается смена иерархических принципов и базовых критериев отбора.

4. Правовая система:

Право, как инструментальная проекция Политического, требует пересмотра в пользу тех сил, которые ущемлены в существующей структуре Политического. Люди, выдвигающие и реализующие нонконформный политический проект, как правило, образуют «революционную элиту». Эта «революционная элита» всегда имеет конкретное социальное происхождение. В нонконформном проекте правовые модели выстраиваются исходя из того, каково это социальное происхождение в каждом конкретном случае. К примеру, если «революционная элита» формируется из кшатриев, то правовые требования будут ориентированы на расширение их прав. В случае революции «третьего сословия» мы имеем иную правовую систему и т.д.

Частным случаем этого феномена является концепция «революционного права». Революционное право действует в тот исторический момент, когда одна сакральная система находится в процессе смены, но эта смена еще не завершилась, не дошла до логического финала. «Революционное право» представляет собой предельно гибкую реальность, позволяющую лучше всего понять и специфику предшествующей правовой системы, которая отрицается, и, специфику новой системы, которая утверждается.

5. Идентификация:

В альтернативной сакральности происходит новая коллективная идентификация и изменение качества главного субъекта. Часто речь идет о переносе концепции субъекта суверенности на новую реальность – касту, класс, сословие, религиозную или этническую группу и т.д.

6. Концепция революционного насилия:

Нонконформизм обращается к насилию, потому что для утверждения альтернативной модели необходимо сокрушить существующую. В нормальном случае в любой политической системе насилие направлено против тех, кто нарушает внутреннее законодательство, основные нормативы Политического, а также для отражения потенциальной внешней агрессии или завоевания чужих пространств. Революционное же насилие направлено в совершенно другую сторону – против существующей системы и, подспудно, против той сакральности, на которой она основана. Таким образом, революционное насилие несет в себе элементы новой «титаномахии», с надеждой на иной исход – отличный от классической греческой мифологии, где победу в битве с титанами одержали боги.

Революционное насилие есть восстание против существующей системы на основе сакральных предпосылок. Это принято называть «идеологической войной».

7. Ценностные системы:

Нонконформизм настаивает на смене ценностных систем. Политическое служит той зоной, тем оперативным полем, где находятся механизмы эффективного осуществления этой смены.

Политическое не может само порождать ценностные системы, но оно является тем инструментом, с помощью которого решается судьба этих ценностных систем. Оно не производит ценностей, но в зависимости от состояния Политического доминация ценностных систем меняется (или остается прежней). Онтологический нонконформизм является производителем альтернативных ценностных систем, которые внедряются в Политическое с помощью революции или ее аналога.

Таким образом, несмотря на то, что может сложиться впечатление, будто политический нонконформизм является лишь нигилистической стороной политического процесса, что революция – это только разрушение и отрицание, – на самом деле, это не так, поскольку именно в нонконформной среде и происходит формулировка новых ценностных систем, которые будут лежать в основе грядущей сакральной модели, предопределяя ее качество и ее структуру.

Глава 9. Код "манифестационизм-креационизм" в истории религий (влияние на социологическую структуру Политического)

Место религии Откровения в десакрализации Политического

Каким образом, двигаясь по какому маршруту, человечество переходит от традиционного общества и сакрального понимания политического к обществу современному с современной трактовкой политики? Каково качество той промежуточной стадии в этом процессе, где находятся истоки современности?

Существует некоторое концептуальное пространство, где сакральная цивилизация делает решительный шаг в сторону десакрализации, но не переходит к ней окончательно. Этот момент совпадает с появлением религии Откровения.

Форма религии Откровения является промежуточной реальностью между сакральным (традиционным) обществом и обществом современным (десакрализованным). Философские предпосылки к тому типу социально-политической структуры, которая свойственна современности, мы обнаруживаем именно в догмах религии Откровения.

Всю политическую историю человеческих обществ можно представить как постепенный процесс десакрализации Политического. Этот процесс имел различные стадии и особые переломные, пороговые моменты. Социально-политические системы, связанные с монотеистическими религиями, представляют собой такой растянутый на тысячелетия концептуальный переломный момент.

Профанизм и избирательная сакральность

В контексте религий Откровения впервые происходит строгое отделение профанического от сакрального; строго говоря, профаническое как таковое появляется именно на этом этапе, поскольку ранее его не существует – есть только "недостаточно сакральное" или "темная сторона сакрального"; сакральное может быть истощено или рассеянно, но даже в таком "умаленном" качестве оно остается самим собой, а не становится чем-то иным.

Религия Откровения постулирует "частичность, избирательность сакрального". Монотеизм основан на том, что все аспекты реальности делятся на две фундаментально различные по своей природе категории. С одной стороны, есть священное, а с другой – несвященное (профаническое). В сакральном мировоззрении священно все -- от мусора до высочайших идей. Боги и элементарные низменные проявления человечества одинаково вписаны в некоторую систему священных символов, закономерностей, наделены духовным смыслом. Религия Откровения, со своей стороны, утверждает, что есть вещи, наделенные определенным духовным смыслом, а есть вещи не наделенные. Это означает, что в социально-политической, хозяйственной, культурной, общественной жизни возникают сектора, полностью лишенные по своей природе прямой и непосредственной связи с истоком бытия, жестко отстраненные от "иерофании".

Эти аспекты профанического бытия отныне могут быть рассмотрены сами по себе, исходя из внутренне присущего им качества – в отрыве от целого. Между иерофанией и всей реальностью впервые возникает непроницаемая стена – та, которая отделяет "стоящих внутри храма" от "стоящих вне его".

Religio: объединение разделенного

Принято считать, что религия Откровения возникла при Аврааме, первом патриархе, поэтому все разновидности религий Откровения называют "авраамическими" (или авраамической традицией).

"Религия","religio" -- латинское слово, которое означает "связь", причем это действие "связывания" имеет оттенок "повторного связывания" (дуплицирующая частица "re-"). Таким образом, в значении этого слова содержится обращение к двум качественно различным вещам, которые являются разделенными, причем в самом слове содержится намек на то, что этого разделения ранее не было, но после определенного момента оно произошло, и теперь необходимо восстановить утраченное. Самое общее понимание двух раздельных реальностей, которые предстоит связать, можно определить как пару "священное" и "профаническое". Религия – это то, что связывает профаническое со священным.

Сакральное же, в свою очередь, не знает, что такое профаническое, оно не связывает одно с другим, так как никогда не дает четкого определения относительно того, что является одним, а что – другим. Принцип сакрального – "все во всем" ("panta en panti").

Религия Откровения уникальна в том, что впервые радикально разводит посюстороннее и потустороннее. Между причиной и следствием возникает совершенная необратимость.

Трансцендентность и единственность

Рассмотрим термин "трансцендентное", т.е. "запредельное".

Религии Откровения исходят из трансцендентности божества. Трансцендентность Бога означает: Бог есть то, что лежит за пределом. Представление о пределе, составляющее важнейший элемент религии, абсолютно невозможно отыскать в структурах сакрального. Этот предел разделяет два сектора реальности – божественную и небожественную, находящуюся по эту сторону от предела. Понятие "трансцендентности" и самого предела является важнейшей парадигмой авраамизма.

Авраамизм принято называть "монотеизмом", т.е. "единобожием". Следует уточнить, что и другие (не авраамические) традиции утверждают существование единого Бога. Утверждение о единстве истока бытия – его недвойствености – встречается, например, в индусской Адвайто-Веданте.

Но это единство (недвойственность) не означает единственности. Специфика авраамизма в том, что только в нем провозглашается, что Бог не только един, но и единственен.

"Единственность Божества" означает, что Божество не передает своей природы никому другому кроме себя, т.е. миру, человечеству и т.д. Поэтому Бог единственнен, а все остальное в реальности, что не является Богом, никогда и ни при каких обстоятельствах им стать не может. Тем самым постулируется отсутствие общей меры между Первоначалом и его проявлениями, между причиной и следствием, между истоком мира и им самим.

Авраам – отец верующих

Принято считать, что именно библейский Авраам, "отец верующих", впервые утвердил подобный радикальный трансцендентализм.

Датский философ Серен Киркегор в книге "Страх и трепет" подробно описывает уникальность миссии Авраама*.

У Авраама, согласно библейскому рассказу, долго не было детей. Он усердно молился Богу, и, наконец, ему был послан первенец – Исаак. Но в один момент Бог обратился к Аврааму, сказав: "Пойди и принеси своего первенца в жертву мне", т.е. откажись от самого любимого в твоей жизни, о чем так долго молил. Авраам беспрекословно повинуется Богу и идет убивать своего сына, Исаака, приносить его в жертву.

При этом Серен Киркегор подчеркивает: вся сложность этого сюжета в том, что Бог Авраама, в отличие от других традиций, трансцендентен, предельно далек от мира. Следовательно, Авраам не мог получить приказание убить своего сына в той форме, в которой могли получить герои политеистической традиции -- в греческом или индусском мирах богам ничего не стоило проникнуть в человеческую реальность, что они постоянно и проделывали, живя с людьми бок о бок, соучаствуя в их бытии, вмешиваясь в их судьбы, подвергая испытаниям... Но тут мы имеем дело с инстанцией чисто трансцендентной. Так, кто же и каким образом отдавал приказание Аврааму убить своего сына? -- задается вопросом Киркегор. Получается, что никто не давал. Авраам, чувствуя трансцендентное влечение к несуществующему, предельно далекому Первоначалу, пошел убивать своего собственного сына- первенца. На этом, по Киркегору, основана радикально новаторская форма религиозного подвига, не известная до Авраама. Авраам следует за Откровением трансцендентного, верит в дальнее, не потому, что оно, дальнее, Божество, опытным образом предъявляет себя через иерофанию, но основываясь на радикально ином импульсе, на уникальном и парадоксальном влечении.

Греки, индусы, иранцы, японцы почитали богов, потому что боги являли им себя, транслировали им собственное бытие. В иудаизме же мы сталкиваемся с традицией, где прямой трансляции бытия, обмена энергиями между Божеством и людьми нет. Между ними отныне существует непреодолимый предел, связь онтологии прервана.

Авраам и другие иудейские праведники совершают поступки, исходя из уникального зова, который не может быть воплощен ни в какие бытийные и опытные категории. Здесь между человеком и Богом возникают специфически религиозные отношения.

Религия утверждает, что Бог есть, хотя не имеет никаких убедительных опытных доказательств этому. Сакральная традиция, со своей стороны, основывает свое представление о божественном мире на прямом опыте – на столкновении с реальностями, напрямую связанными с Божественным.

Авраамические религии

Религия Авраама получила название "иудаизм"; те, кто последовал за Авраамом, приняв уникальный, специфический подход к Откровению Божества, стали называться "иудеями". Основной священный текст иудаистической традиции – "Ветхий Завет", он включен в христианскую Библию. Собственно иудеи (и древние и современные) не признают ничего кроме "Ветхого Завета". Из этой авраамической традиции развилось два теологических ответвления: христианство и ислам.

Христианство вышло из иудейского религиозного контекста, сложилось на основе "Ветхого Завета", принимая фундаментальные богословские предпосылки авраамической традиции. Поэтому (с некоторой натяжкой) христианство – по крайне мере в некоторых его версиях -- можно причислить к авраамизму. Основные параметры веры, религиозного подвига и ветхозаветной этики христианство принимает и наследует.

К авраамизму принадлежит и исламская религия. Она также бесспорно является религией Откровения.

По общепринятой классификации три традиции -- иудаизм, христианство и ислам – составляют религии в строгом смысле слова.

В религии – в отличие от сакральных традиций -- утверждается отсутствие общей меры между миром и Божеством. Этот принцип лежит в основе ортодоксальных богословских концепций иудаизма, христианства и ислама.

В качестве наглядного доказательства прямой преемственности авраамическому богословию "Ветхий Завет" (у иудеев -- "Тора") включен в основной канон христианской Библии, а "Коран" постоянно ссылается на него, включая пророка Мухаммеда в цепь ветхозаветных пророков и праведников (мусульмане считают, что Мухаммед – последний из этой цепи).

Трудно точно выяснить, чем был на самом деле древней иудаизм, поскольку в "Ветхом Завете" и во всей авраамической традиции содержится множество элементов сакрального понимания мира. Эта авраамическая сакральность в целом по своей структуре аналогична иным сакральным традициям нерелигиозного характера; уникальным же достоянием авраамизма как религии является именно догматическое богословие, исходящее из неснимаемого различия между миром и его Творцом, чего нет и не может быть во всех остальных сакральных традициях.

В авраамизме впервые были резко изменены пропорции между миром и его Первопричиной. Для всех остальных сакральных традиций -- индуизма, буддизма, китайской традиции, японского синтоизма, архаических культов и т.д. -- между миром и Богом такого неснимаемого противоречия нет. Мир и Бог там взаимосвязаны, мир является прямым продолжением Божества, различие природы мира и природы Бога лишь в степени чистоты.

Творение из ничто

Особенность авраамической традиции основывается на фундаментальном богословском утверждении, также неизвестном вне иудаистического контекста: "мир создан из ничто"*.

Идея творения из ничто описывается термином "креационизм". Бог здесь в первую очередь творец, единственная реальность, кроме которой ничего нет, а так как в каком-то смысле мир все же есть, хотя и не таким образом, как Бог, то бытие мира требует особого объяснения. Это объяснение дается через идею "творения из ничто", волевого действия Божества, приводящего по своему желанию ничто к своеобразному и довольно парадоксальному "бытию".

Идея "творения", "создания", "изготовления" лежит в самой основе религии Откровения, является ключом ко всему корпусу теологий, к ней относящихся*.

Креационизм и касты

Разные касты по-разному -- в зависимости от своей природы – называют, описывают и определяют Божество, которому поклоняются.

Брахманы, жрецы воспринимают Божество как истину, бытие, сущее и Сущего. Это довольно абстрактное онтологическое и метафизическое понимание Божества, вполне внятное, однако, для людей особого склада -- склонных к созерцанию.

Для кшатриев, воинов, традиционное определение Бога связано со стихией власти, Бог для них – Царь, Господин, Владыка по преимуществу.

И, наконец, вайшьи – третья каста производителей – видят Бога как Творца.

Религия Откровения неразрывно связана с креационизмом, с идеей творения мира из ничто. Обнаруживается параллель между креационистской формой восприятия священного и пониманием его третьей кастой.

Брахманическая сакральность

Понимание сакрального жреческой (и отчасти воинской) кастой соотносится с принципом манифестационизма.

Манифестационизм есть понимание видимого мира как прямого проявления мира невидимого и божественного. Это отношение характерно для законченных сакральных холистских традиций, соответствует изначальному взгляду человечества. Здесь Божество проявляет из себя мир как часть самого себя.

Манифестационизм существенно отличается от креационизма, т.е. от представления об искусственном творении (создании) видимого мира какой-то трансцендентной инстанцией. Понимание истока мира как проявления фундаментально противостоит его пониманию как результата акта творения. Богословие высших каст, как правило, основано именно на манифестационизме.

Схема проявления (манифестации) имеет свои парадоксальные стороны. Проявляя самого себя, Божество как бы удаляется от самого себя, скрывает свою полноту. Но это удаление (сокрытие) никогда не абсолютно, поскольку, как только видимость удаления (сокрытия) Бога от мира становится критической, Бог забирает мир назад -- в себя. Этот ритмический процесс -- с точки зрения манифестационизма – не имеет ни начала, ни конца.

Индуизм говорит в этом случае о "днях и ночах Брахмы". Брахма -- высшее Божество, Сущий. Брахма обнаруживает себя в начале мира, по видимости удаляясь от самого себя, представляя свою бесконечность как конечность и свою вечность как время. Когда космическая игра заканчивается, он снова вбирает мир в самого себя.

Такой манифестационистский подход лежит в основе наиболее полного сакрального понимания Политического.

Брахманическая традиция точнее всего отражает природу сакрального. Наиболее законченные структуры сакрального общества несут на себе отпечаток именно брахманического понимания природы реальности, откуда берут свое начало различные конкретные структуры Политического.

Аксиома манифестационизма: одно есть другое

В адвайто-ведантистской традиции есть формула, которую модно считать аксиомой брахманизма (она лежит в основе учения "Упанишад") -- на санскрите, "tat tvama si", дословно "я есть То". Смысл формулы в том, что между миром и Божеством, между человеком и Богом существует фундаментальное единство, строгая идентичность. Другая аналогичная формула "Упанишад" гласит: "Атман есть брахман". "Атман" на санскрите – "я", "человеческая душа", "Брахман" – Абсолют, высшее Божество. Человеческое "я" в его высшем измерении и Божество в пределе совпадают, есть одно и то же. Это -- принцип "высшего тождества" (высшей идентичности).

Брахманическое представление о мире, основанное на манифестационизме, прекрасно объясняет, почему все в мире является сакральным. Сам мир является не чем иным, как Божеством -- Божеством, играющим с самим собой, скрывающим собственную природу от самого себя, потом снова ее обнаруживающим. Отношение к миру как потенциальному Абсолюту и предопределяет структуру политического устройства, вытекающего из принципов брахманизма.

Брахманы закрепляют "райское" состояние космоса, условия, при которых зазор между материальным миром и миром божественным минимален, несущественен. Поэтому кастовая добродетель брахманов связана с гармонией, ненасилием, законопослушанием.

Отсюда понимание "закона" ("дхармы") не как чего-то навязанного извне, но как прямого продолжения внутреннего бытия.

Манифестационистское толкование природы "закона" принципиально отличается от креационистского толкования. "Дхарма", "закон проявления" – это скорее естественный ход вещей, нежели формальная юридическая модель договора между людьми и богом или между собой; не столько "внешнее установление", приданное реальности и человечеству посторонней инстанцией, сколько голос самой природы бытия, открытие того, что лежит в самой основе реальности.

С точки зрения манифестационизма, следование предписаниям сакрального порядка и следование внутренней природе души – это сущностно одно и то же. Раз высшее "я", "атман" совпадает с "Божеством", "брахманом", то верность душе, ее глубинной воле и есть исполнение предначертания. В такой ситуации отсутствует дуализм между личным произволом и соблюдением сакральных юридических установок. Верный своей внутренней природе исполняет закон, исполняющий закон – реализует свое "я".

Послушание закону -- это послушание бытию, бытию своего "я" в том числе. Противоречия между личной волей и внешними моральными принципами отсутствуют, поскольку и то и другое суть проявления одного и того же высшего начала.

В манифестационизме, таким образом, онтологичность признается ни за человеческим как таковым, ни за Абсолютом (в его трансцендентном понимании), но за чем-то промежуточным, за тем динамическим пространством, где "атман" реализует себя как "брахман", а "брахман" как "атман". Это "пространство между" и есть территория "дхармы", "закона".

Сквозь все уровни в брахманическом, манифестационистском понимании бытия проступает высшее начало. В этом высшем начале рано или поздно частные противоречия растворяются, размываются, снимаются, и идеальное проступает сквозь зримые образы и формы. Манифестационистский подход лежит в основе сакрального общества. Из стихии сакрального здесь не изъято ничто -даже пороки и преступления имеют своих "божеств" (так греческий Гермес является покровителем воров, а индусский Шива – богом убийц и людоедов). Именно отсюда вытекает сакрализация Политического – и всех его составляющих, вплоть до хозяйственной деятельности и норм быта.

Эллинская культура относится к манифестационистской традиции

Древне-греческая эллинская культура является разновидностью именно манифестационистской традиции.

Это следует учитывать, поскольку Аристотель и Платон, сформулировавшие первые системы философии политики, принадлежали именно к обществу манифестационистского типа, отражая в рациональной форме многие характерные установки этого общества.

В мифологии греков существовали "боги" всех проявлений человеческого бытия: наряду с богом порядка, иерархии, власти и законов громовержцем Зевсом -- бог торговцев и воров Гермес, наряду с богиней мудрости Афиной Палладой -- богиня безумия Аннойя, наряду с покровительницей моногамных браков Герой – богиня свободной любви Афродита, наряду с солнечным покровителем искусств Аполлоном – лунный бог эротических оргий Дионис, сластолюбивые Пан и Приап, наряду с богом любви Эротом -- бог смерти Плутон и т.д.

Все стороны человеческого существования – и светлые и темные -- имели эквиваленты в божественной сфере, входили составной частью в природу судьбы, которая правила и людьми, и богами, и стихиями. Высшее божественное бытие проявляло себя через различные формы человеческой жизни.

Брахманический коммунизм

Если продлить отношение касты брахманов к структуре сакрального бытия до логического предела мы получим концепцию "земного рая", что социально-политически можно определить как, своего рода, "брахманический коммунизм". К такой – коммунистической -- форме социально-политической организации тяготеют жрецы, объединяющиеся в общины. Таковы монашеское общежитие, буддистская сангха, пифагорейская школ