Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
1. Математика2. Общая физика и астрономия3. Ядерная физика4. Физико-технические проблемы энергетики5. Проблемы машиностроения, механики и процессов уп...полностью>>
'Документ'
Голубоглазый мужчина, родители которого имели карие глаза, женился на кареглазой женщине, у отца которой глаза были голубые, а у матери - карие. От эт...полностью>>
'Документ'
Точный нивелир с самоустанавливающейся линией визирования, предназначенный для нивелирования ,  классов и технического, а также для инженерно гео...полностью>>
'Документ'

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

ШПАКОВСКИЙ И.И. (Минск)

ЖАНРОВЫЕ ИСКАНИЯ МОЛОДЫХ ЛИТЕРАТОРОВ

БЕЛАРУСИ И РОССИИ

(ЛИТЕРАТУРНЫЙ АЛЬМАНАХ «МОСТ ДРУЖБЫ»)

За любым литературным произведением стоит стремление автора выразить присущую ему аксиологию, уложить себя в «большое время». Художник «находит» свой жанр в процессе соотнесения своего знания жизни, своих эстетических решений с тем опытом и логикой художественного мышления, которые уже «оправданы» духовно-нравственными основами человеческого бытия. Жанровые искания в творческой практике молодых авторов альманаха «Мост дружбы» (2013) обусловлены поисками наиболее адекватной формы представления «небывалости» нашей поворотной эпохи, а так же дополнительных возможностей художественного освоения не быта, но бытия, представления характера в универсальной сути. Тип жанрового мышления отражает их концепцию этического состояния окружающего мира, определенную направленность на духовно-практическое его освоение.

Прежде всего, очевидно, что характер и масштаб жанрового мышления авторов альманаха соразмерен именно рассказовой, а не романной форме. Их мало интересует осмысление общественной сути человека на фоне социально-исторической перспективы, они больше тяготеют к иному вектору в развитии новеллистических структурно-жанровых форм, а именно остросюжетному изображению «фрагмента» жизни, коллизий духовно-нравственного порядка. «Испытывается» в их рассказах способность героя к духовному пробуждению, этической «зрячести» (или в спектре «отрицательных возможностей» – к нравственной деградации). Иногда самым важным оказывается последовательное разрешение нравственно-психологического конфликта, итог «пути» («Чупакабра» А. Москвина), а иногда «внутреннее движение» сюжета устремлено лишь к максимально полному его выявлению, а потому при завершении повествования героев мы оставляем в том же положении, в котором они находились в начале. Так, «Сообщение» Г. Фомина, «00:00» О. Черкасс вполне соответствуют жанровым конвенциям традиционного психологического рассказа – их формально-содержательную организацию определяет прямое воспроизведение процессов мыслительной и душевной жизни героев, как бы «самоотчет ощущений», в равной степени художественное, рефлективное и аналитическое постижение психологических состояний – неустойчивых, текучих, готовых обернуться своей противоположностью. Но если, допустим, «Сообщение» Г. Фомина находится на жанровом приграничье с социально-философской прозой, то «00:00» О. Черкасс – это произведение нравственно-философских вопросов. В том и другом случае философское начало выявляется не как самостоятельное целое, предстает как явление духовного бытия. Главное место отведено персонажу, преобразующему мир в зеркале своей духовной топографии: в «Сообщении» – «герою времени», а в «00:00» – экзистенциально ориентированной личности. Рассказ О. Черкасс представляет собой «дневниковое» размышление рефлектирующего «я»-автопсихологического субъекта, его «медитативную жалобу» с явственной мифологизацией любовного чувства как высшего начала. Открытое выражение живой индивидуальности психологически усложненных переживаний не просто становится эстетической позицией, но возводится в принцип самой формы произведения, предопределяет особую “технику” письма – эссеистическую конспективность, причудливость повествовательных узоров, отказ от всякой выровненности, логизированной заданности развития образов, многослойность дискурсов. «Переживаясь», отобранные «чувствующей» личностью явления объективного мира со строгой необходимостью переключаются на систему экспрессивно-импрессионистических ассоциаций; событие становится не событием как таковым, но его поэтическим аналогом. Своеобразие жанрового облика рассказа как раз определяется организацией жизненного материала не через фабулу, а через ассоциативность, параллелизмы, лейтмотивные образы-символы, соединением впечатлений, плывущих из внешнего мира, с воспоминаниями, переживаниями, рефлексиями, размышлениями на «попутные» темы. Причем все это накладывается на богатые «книжные» знания: читатель буквально увязает в постоянных отсылках к авторитетному «чужому слову», мыслеобразам «готовой» системы культурологических знаний, «общим местам» русской и мировой литературы. Но ключевые позиции в механизме смыслообразования занимает христианский знаковый комплекс. «Цитаты из вечности» расширяют понятие «реальности», уводят читателя в зеркала потаенных смыслов (отсюда сложности в дешифровке образного строя), представляя не просто экспрессивное эго-пространство в контексте общекультурной нормы, но храмовое устройство души. Словом, «оптическим фокусом» повествования становится идейно и топографически подвижный интеллектуал, личность духовно богатая, утонченная, демонстрирующая высокий уровень нравственного потенциала, осмысляющая себя в соотнесенности с культурным хронотопом прошлого и настоящего. Исследование «невыразимого» (= бессознательного), тотальная экспансия «я»-субъекта при презентации «возможных миров» не ведет к лирической «близорукости», поскольку героиня не замыкается в пределах приватно-имтимного, вопросы, которые она ставит перед собой «глобализируют» предмет изображения – это внутренняя «бытийная» сердцевина человека, то, что принципиально близко всем людям. Незаданность, свобода авторского «я» позволяет сводить сиюминутное с надмирным, органически «дополнять» сокровенно-исповедальное иными «информационными полями» так, что за арифметикой жизни (социальной и бытовой) начинает проглядывать алгебра бытия. На фоне узости фабульного времени (от 00:00 до 00:00) сильнее выделяется план вечного, который характеризуется модальной рамкой должествования.

Если личностное восприятии действительности героиней «00:00» носит созерцательно-рефлексирующий характер, то у героя «Сообщения» Г. Фомина оно «парадоксалистское», обнажающее противоречия этого мира. По жанру – это «психологический этюд», развернутая метафора катастрофичности существования непрочного, незащищенного атома личностного бытия человека в той матрице, в которую помещает его socium. Трансцендентной силой, господствующей над человеком, выступает враждебная «сила вещей» сотворенной им самим цивилизации. Прогресс крепчает, а счастья на душу населения не прибавляется: у героя ранняя душевная усталость, опустошенность, изжитость. Это уже не просто «маленький», но микроскопический человек, отчужденный от самого себя вплоть до полной деперсонализации личности. Трагичность бытия обнаруживается в будничном, повседневном, в «стандартизации» («рутинизации») жизненного процесса, бесконечной повторяемости одних и тех же событий и действий: «Двести тысяч людей в ту же секунду по всему миру таких же как я, сделали то же самое» [1, с. 144]. Герой еще способен чувствовать бесплодность и убыточность своей жизни, ощущать безысходность недостойного бытия, но ему уже не дано придти к какому-то выводу, душевному сдвигу, реализовать себя в поступке. Грустная нелепость его судьбы предстает следствием торжества «прелести» (принятие ложного за истинное) как знамения времени. Тот же тип героя-«античацкого», демонстрирующего духовно-психологическую порабощенность человека обществом представлен и в рассказе М. Катковой «Было, есть и будет». Автор пытается продиагностировать зоны социальной и общекультурной инфляции, обмелевших отношений между людьми. Особого рода жанровая форма автокоммуникативного выражения жизненной позиции личности (деловое «репортажное» описание с узкой и банальной оптикой рассказчика-хроникера) передает мелочность «усредненного» социума, поразительную нравственную глухоту героев как апофеоз бессмысленного жизненного калейдоскопа. Культорологичность пространства (противопоставление/смыкание «развлекательного комплекса» и хронотопа храма, уводящего в глубинные, архитипические пласты русской истории), становясь показателем ценностной экспрессии субъекта повествования, призвано превратить внешне непритязательную жанровую зарисовку «житейского казуса», окрашенную к тому же очевидной авторской иронией, в презентацию особо напряженной драматической идеи. М. Латышкевич («Туманность Мертвой Головы») и А. Белоножко («Гребень в ящике») прибегают к иной повествовательной стратегии – «идеографическому методу» отображения действительности, идут по пути «отрицания» классической традиции образотворчества (воссоздание пластически зримых, психологически объемных характеров), апеллируя к трансцендентному, претендуя на творческое проникновение в надличностные духовные процессы. В русле давней жанрово-генетической традиции в рассказе А. Белоножко «чудесное» и связанная с ним символика своим источником имеет «низшую мифологию». Метафорообразующие реминисценции из народно-мифологического культурного пласта и, одновременно, русского национально-религиозного «предания» «сгущают» действительность, придают образам «миромоделирующий» характер, утверждая бессмертную правду духовных универсалий, которые выше «низких» истин профанного мира. Так же и жанровые элементы научной фантастики в рассказе М. Латышкевич – это не уничтожение реальности, но инструмент актуализации вопроса: человек ХХІ века с его новыми «космическими» границами сознания расширил ли свои духовные горизонты? Но само по себе стремление авторов этих рассказов развести границы обыденности через системный язык аналогий и метафор, их отказ быть зоркими аналитиками будней вовсе не приводит автоматически ни к джойсовской мифологии, ни к кафкианской фантастике, ни к прустовской ворожбе, ни к феерии латиноамериканского магического реализма. Жанровая конституция их произведений тяготеет к созданию «автономной», покоящейся в себе, художественной реальности, откровенной параболе. Результатом выпаривания сути до квинтэссенции становится откровенно «спроектированный» по давно известным лекалам сюжет, аскетизм портретных и элементарность психологических характеристик героев-схем, хронический недостаток тех «трудолюбивых частностей», которые передают дыхание жизни, не просто определенная доля назидательности в финале, но особая категоричность морального напутствия. Давление сентиментально-морализаторских шаблонов предопределяет и жанровый облик рассказа А. Москвина «Чупакабра». Историческое русло жанровой традиции параболитично, а потому вполне закономерной представляется попытка писателя «перефразировать» в новом литературно-историческом контексте тот «архаичный» жанровый дискурс, который опирается на эстетику таинственного, на захватывающую игру с иррациональным, смыкании мифического с живым образом действительности. Но попытка автора, слово которого еще не устоялось, скрыть недочеты за стилизацией, следовать за «модой» смотреть на жизнь с религиозно-мистическим энтузиазмом свелась к созданию схемы-шифровки с претензией на метафорическую тайнопись. Заштамповость индивидуальных характеристик героев (не с грешной земли они подсмотрены, но созданы под стеклом пробирки из омертвевших кристаллов типологического), прорехи в образной ткани повествования, условность социально-бытовых обстоятельств с неуместно сенсационно-шокирующими бестиарными мотивами в духе популярной готики привносит в рассказ оттенок пародийности.

«Джулай» С. Лагодина выстраивается по расхожей жанровой формуле «мемуаров о детстве», с воспроизведением ее стилистических клише, черно-белой аксиологической схемы, в которую вписывается герой, активно реагирующий на проявления зла. Структурную конфигурацию рассказа Д. Вашкевич «Соня» предопределили жанрово-стилевые законы сентиментального путешествия «в даль памяти». Воспоминания героини становятся формой самопознания: реалии воскрешаемого минувшего для нее важны, прежде всего, как хранители пережитых когда-то переживаний, чувств, ощущений. Отсюда «силуэтность» в прорисовке характера героев, специфическая «незавершенность» наборов индивидуализирующих «штрихов» и «черт» их портретов. Гораздо более «ландшафтный» взгляд на окружающий мир у рефлектирующей героини рассказа Т. Трофимовой «Реквиум». Она ощущает свою причастность к ключевым моментам жизни общества как конкретного исторического организма, но, одновременно, в художественном мире рассказа намечены модульные трагедийные ситуации, как-будто порожденные самими свойствами мироздания, в котором жизнь и смерть, боль и любовь образуют взаимосвязанный комплекс процессов и состояний. «Пантрагическая» картина мира передает не только драму одинокого, покинутого человека-марионетки, глубоко переживающего экзистенциальную сопричасность/покинутость жизни, но и саму атмосферу эпохи рукотворного апокалипсиса, осознаваемого с помощью лексемы «смерть». Вряд ли целью автора являлось просто пополнение танатологического опыта читателей, скорее – исследование генезиса надломленного поколения, «краха» человека в результате его «эсхатологической активности» (Н.Бердяев), утраты духовных опор. Уже само заглавие рассказа Н. Андреева «Минскъ-city» указывает на стремление автора наполнить понятие «современность» чувством исторической преемственности. С этой целью он прибегает к контаминированию кодифицированного литературного языка и молодежного сленга, вводит героев, которые отражают жизнь «представительным».

Трудности «портретирования» многоликой реальности сегодняшнего дня с неизбежностью должны вести к «деформации» классических жанровых моделей, выстраиванию новых конфигураций формально-семантических отношений. Однако усложнение жанровой структуры с целью максимального выражения характерности жизни в минимальном объеме, наделение текстов гиперсмыслом, превращение героев в «логарифмы» социально-философских и психологических обобщений за счет высококонцентрированной метафорической образности требует от писателя особого художественного мастерства и тонкого литературного вкуса. Новеллистика молодых авторов альманаха «Мост дружбы» демонстрирует некоторые возможные пути и формы выхода за рамки литературно-банального, повышения интеллектуального темперамента современной прозы, однако у них еще нет большого собственного жанрового опыта, они еще находятся в поиске своего идеостиля, своего варианта компромисса между авторскими интенциями и литературным законодательным кодексом. Следует признать, что сделать более-менее полный жанровый срез современного «новеллистического древа» на литературном материале молодых авторов альманаха не представляется плодотворным: слишком явна их ориентация на авторитетную жанрово-стилевую традицию, очевидно отсутствие раскрепощенности жанрового мышления, мудреной литературной техники. Их новеллистика – не самый сложный литературный «ларчик» как в плане идейно-тематическом, так и в образно-стилевом, найти ей соответствующее место в жанровых типологических схемах совсем не сложно.

Литература

1. Литературный альманах = Літаратурны альманах. Вып. 1. – Мн.: Издательский дом «Звязда», 2013. – 344 с.



Похожие документы:

  1. Василий Витальевич Шульгин Последний очевидец Василий Шульгин последний очевидец

    Документ
    ... губерниям Витебской, Волынской, Киевской, Минской, Могилевской и Подольской». Председательствующий ... вскочил. Монашки заплакали. Шпаковский и Шунько засуетились в ... Лаврушинском переулке. 5. Не поддающийся «жанровой» классификации «Посткриптум» к книге ...

Другие похожие документы..