Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Об утверждении Порядка предоставления субсидий из местного бюджета юридическим лицам (за исключением субсидий муниципальным учреждениям), индивидуальн...полностью>>
'Конкурс'
региональных и муниципальных средств массовой информации, освещающих вопросы реализации Федеральной целевой программы «Развитие физической культуры и ...полностью>>
'Документ'
Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Санкт-Петербургский государственный архитектур...полностью>>
'Документ'
Образцы для высокотемпературных испытаний:Круглые с плечиками ГОСТ 1497-84 (ISO 6892-84), Круглые Обычные (прутки, арматура), Круглые резьбовые, Плоск...полностью>>

Главная > Программа

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Программа защиты фантастов

«Тараканы и фломастеры»

представляет

сборник фантастических рассказов № 4

«Своя война»

Художник-иллюстратор — Светлана Ходыревская

Сборник распространяется бесплатно, все желающие могут оказать материальную поддержку его авторам, пройдя на их личные страницы.

Все права на произведения принадлежат их авторам. Копирование без согласия авторов запрещено.

Адрес Программы «Тараканы и фломастеры»: /

От составителя

Герои рассказов, вошедших в этот сборник, ведут войну: с врагами и любимыми, со всем миром и самими собой… И у каждого эта война своя. Кто победит в ней, а кто окажется побежденным? И возможна ли победа? Авторы «Тараканов и фломастеров» приглашают читателей поразмышлять об этом вместе с ними.

«Своя война» — не отдельный сборник, в пару к нему выпущен сборник «Свои миры».

Узелки

Марита Питерская

Однажды рассказал мне Никита, как давным-давно

собрался он побывать в Петербурге.

Зачем это ему понадобилось — не объяснил.

Подходил он несколько раз к Северной столице, а войти не мог.

Что же тебе помешало? — поинтересовался я.

Этот «узелок-лабиринт» чужой для меня.

Не захотел впускать в свои чертоги, — загадочно ответил Никита.

Запутанный город. Много злых сил сплелось в том «узелке».

 — Да что у него общего с лабиринтом? — удивился я.

Прямые линии кварталов, улиц, проспектов...

Все равно запутанный, — упрямо стоял на своем Никита.

На утонувших и ушедших под землю лабиринтах он стоит,

на «узелках» из останков человеческих,

загубленные души и замутненные помыслы по его улицам витают...

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Блаженный имел свое объяснение происхождения лабиринта,

отличавшееся от того, что мне удалось прочитать.

Он называл их «мировыми узелками», связывающими землю с небом,

огонь с водой, свет с темнотой, живых с мертвыми.

По словам Никиты, построено их было «великое множество»

и не кем-нибудь, а именно «потомками заборейцев».

И якобы каждый род, каждая семья этого исчезнувшего народа

создавала свой лабиринт.

(В.Н. Бурлак, «Хождение к морям студеным»)

Красного было нестерпимо много. Обжигающе-яркий, режущий глаз — красный плыл в облаках крыльями кумачей, латунными звездами комсомольских значков вспыхивал и гас на ветру, плясал в огоньках папирос, юркий, как черт, с дымчато-сизым хвостом колечком.

Эх, яблочко,

Да цвета ясного,

Бей слева белого,

Да справа красного!

Степанченко Николай Иваныч, петроградский рабочий, убежденный большевик, член РКП(б) с 1918-го, последние две недели ненавидел красный от всей души. С соленым привкусом крови во рту, с головными болями, разрывающими затылок, точно шрапнель, в странных, полубредовых снах — красный не оставлял его с того самого дня, как они начали рыть эту чертову траншею вдоль Обводного, от Волковки к Боровому мосту.

Новая теплотрасса была нужна как воздух — заводам Обводного, с трудом восстанавливающимся после разрухи, рабочим Обводного, уставшим отапливать жилье буржуйками-древожорами. Шел третий год НЭПа, сытого, краснознаменного НЭПа, витрины Елисеевского ломились от семги, лотошники на Невском разносили мороженое и пирожки, в фабричной лавке на прошлой неделе давали сукно, теплой, как валенок, овечьей шерсти, Степанченко взял два отреза — на зимнее пальто к наступающим холодам. НЭП-червонец, круглый, как самовар, красный НЭП, НЭП накормит, НЭП отогреет…

Чертов красный.

— Степанченко, опять набрался с утра? Стыдно, товарищ! Бригада из-за тебя отстает, премии лишимся. И не надо опять мне врать, путаницу плести про «я болею», да «я ни в одном глазу». Вижу я, как ты «болеешь»!

Степанченко смотрел в лицо бригадиру — и видел серым, обточенным волнами камнем заломленную фуражку, и губы, прыгающие ошметками красного, и бледный папиросный дым, щедро впитывающийся в мокрый, дождевой воздух Обводного, и все, что хотелось Степанченко, — сорваться и заорать: «Да мать вашу так, контра недобитая! Опять командовать вылезли, клопы подматрасные?! Опять кровушки нашей жрать?!». И он держался, малодушничал, думал о теплой шерсти и пирожках, о клюквенно-красной наливке, коей он безуспешно пытался глушить кошмары и головную боль… и мутных, как вязкое болото, зеленовато-серых волнах Обводного, лениво плещущихся о гранитный парапет.

Эх, яблочко,

Да на тарелочке…

— Виноват, товарищ бригадир. Уяснил. Раскаялся. Больше не допущу, — Обводный скрипел песком на зубах, комьями глины тяжко поддавался под лопатой. Стоя по пояс в яме, Степанченко рыл — прямой, как стрела, бесконечно длинный тоннель, раскатанный клубок, вытянувшийся в единую нитку, лабиринт, в котором невозможно заплутать. Очередной рывок — и под лопатой что-то хрустнуло, белое, точно осколки побитого сервиза…

Надвое рассеченный человеческий череп.

И красный вновь нахлынул, жаркой, приливной волной, накрыл собой траншею, набережную и бригадира; хватая воздух ртом, точно рыба, выброшенная на берег, Степанченко опустился на дно ямы, и острая, как нож, расколотым концом кость ткнулась ему в запястье.

И наступила темнота.

***

…черная, словно бескрайние леса земли Кирьяльской. Гнус, хляби болотные под ногами, вечная сырость — за две недели боевого похода Клаус Стефансон, дружинник Торгильса Кнутссона, маршала шведского, успел возненавидеть эту богопротивную страну до глубины души.

Шел 1300-й год от рождества Христова, и Швеция, под властью христианнейшего короля Биргера Магнуссона, была сильна как никогда, и Тавастланд, земля финская, и Готланд, купеческий остров, покорно несли дань королевской короне, и северная Норвегия, и южная Дания страшились поднять свой голос против нее. Одна лишь Руссия, восточная Гардарика, заморская Страна Городов, смеялась над могуществом шведской короны, и громко вторил подвластный ей языческий Кирьялаланд, богатый землями и пушниной, и не в силах стерпеть насмешку, Торгильс, именем короля, дал приказ о созыве всеобщего ледунга, и острая, как вороний клюв, древобокая стрела созыва летела из дома в дом, и одиннадцать сотен воинов были собраны на корабли, и Клаус Стефансон был вместе с ними.

Между Невою и Черной рекой

крепости быть с неприступной стеной,

в месте, где рек тех сливались пути

(лучше для крепости им не найти).

…Болота и темень. Серый, словно свалявшаяся волчья шерсть, Кирьялаланд скалил свои белоснежные зубы из-за еловых ветвей, тонкими комариными жалами язвил под кольчугой, вороньими криками плыл в низком, точно щитами сплюснутом небе. Серый… слишком много тускло-серого, сводящего с ума, склизкой болотною ряской плескавшегося в снах, дорожной пылью вязнущего в ноздрях и на языке. Клаус Стефансон выкашливал серый вместе с утренней мокротой, серым стучала в виски головная боль, острая, как гранитный осколок языческих капищ земли Кирьяльской.

Чертов серый.

— Недостойно воина показывать врагам свою слабость, пусть даже и болен он, — глаза слезились от дыма и мошкары; черные в дымчато-сером, тени ползли от костра, извиваясь, точно болотные змеи, многоголовые, многорукие; шипя, разгорались в огне сырые поленья, и голос маршала Торгильса, сухой, как прокаленное дерево, доносился до Клауса Стефансона словно бы издалека. — Враг радуется нашим слабостям, предчувствуя близкую победу свою, друзья же впадают в уныние. Думай об этом, Клаус, сын Стефана, и да укрепит твой дух пресвятая дева Мария.

Черные, как вороньи крылья, распахнутые настежь еловые лапы — лес принимал их в свои объятья, одиннадцать сотен храбрецов в тускло-серой кольчужной чешуе, закидывал невод из дыма и теней, путал, стягивал сетью, трижды надежным узлом, хохочущий, страшный, непобедимый, Зверь земли Кирьяльской, и все, что хотелось Клаусу — сорваться и заорать, рубить, сжимая крестовину меча, звериные лапы-тени, кромсать узлы, распугивая ворон, снова, и снова, и снова…

И он держался, малодушничал, думал о желтом хлебе и огненно-красном вине, что согревало живот и выгоняло прочь тревожные мысли, о стенах будущей крепости, пахнущих деревом и свежевскопанною землей… и о горбатом, как лошадиное седло, исчерченном рунами камне за спинами его товарищей, и о камнях поменьше, разбросанных вкруг поляны, точно великанская сеть.

Славный лесной улов.

— Он говорит, чтобы мы его не убивали, — подталкивая в спину рукоятью меча, дружинник вел к костру пленного кирьяла, испуганного, простоволосого, в серой, как полуденная тень, домотканой рубахе. — Он говорит, что шел покормить свой сейд, сейд своего рода, и не желает нам вреда. Что делать с ним, маршал Торгильс?

Свеям урон наносили огромный

козни карелов язычников темных...

— Что делать, говорите? Дать сейду пищу, как он и желал. Связать языки камням его поганою кровью! Чтобы ни зверь лесной, ни птица перелетная не выдали русским наших дорог! Словно орех, лишенный скорлупы, отряд наш, лишенный крепости, и всякому войску будет он по зубам… Клаус Стефансон, возьми свой меч, и отсеки голову вражескому лазутчику. Прямо здесь, на его богу противном камне. — На лбу маршала вздулись багровые жилы, хриплый, точно воронье карканье, голос его взметнулся над елями, и лес молчал ему в ответ — зверь, затаившийся в ожидании, тяжелобокий и серолапый, и тонкая струйка крови на бледной щеке кирьяла жгла, словно огонь, и Клаус поднял меч, и, толкнув пленника на камень, рубанул наотмашь.

И лес закричал.

Острым, как сталь меча, протяжно-звериным воем вспорол тишину от края до края поляны, потоками огненно-красного тек в серую, истоптанную траву, и тени, рогатые, многохвостые, дрожа, тянули из-за камней длинно-змеиные руки, шершавыми волчьими языками лизали ладони Клауса, оставляя на коже угольно-черные метки. И душной приливной волной серый накрыл костер и камни, маршала Торгильса и дружинников, и, хватая воздух ртом, точно рыба, выброшенная на берег, Клаус опустился на траву, и тени плясали над ним, взявшись за руки, в бесконечно черной ночи.

А потом он открыл глаза.

***

— Очнулись, голубчик? Ну, нельзя же так себя запускать, работа, я понимаю, коммунистические стройки, хе-хе… — поблескивая стеклышками пенсне, врач в белом щупал ему пульс, и кафельные стены палаты были белы, как снег, и потолок сверкал ослепительно белым, и снежно-белое одеяло укутывало Степанченко, точно огромный сугроб, и красному не было места в этом стерильно-тихом мире. Степанченко хотел спать, впервые как следует отоспаться за две недели раскаленно-красных кошмаров, но врач не давал — спрашивал какие-то глупые вопросы, о контакте с инфекционными больными, о заболеваниях психического характера среди родственников, Степанченко отвечал односложно и невпопад, и врач, досадливо махнув рукой, оставил его, и Степанченко снова уснул.

Проснувшись, он обнаружил себя в том же самом месте. Стены, одеяло и потолок — все было так же благостно и бело, и Степанченко поверил, что все дурное позади, и он излечился. Одевшись, он вышел из палаты, с трудом, поплутав по запутанно-длинным коридорам Боткинской, нашел главврача и попросил себе выписку. Врач пожал плечами, но препираться не стал, долго заполнял какие-то бумаги, ругаясь на нехватку чернил и дурно отточенные перья, а Степанченко смотрел на муху — вялую, точно бы потравленную хлороформом, ползущую по столу черно-серую муху, и думал, что сам, должно быть, здорово похож на нее, потом муха угодила в чернильную лужу и билась в ней, увязая крыльями все глубже, и Степанченко было отчего-то очень неприятно на это смотреть. Потом он взял бумажку, выданную ему главврачом, и вышел за порог Боткинки, думая о белой тишине и грязно-черных мухах, увязающих в ней, гадких, покойницких мухах…



Похожие документы:

  1. Методика «Кайдзэн» или принцип одной минуты Мой дом это Храм Искусств, где совершенствуются все его обитатели! Экономим ресурсы. Время, деньги, энергию и здоровье

    Документ
    ... на язык фантастов. Это совсем ... (вырастить ментальную защиту, блокирующую чувства ... , неперепросмотренных детских программ, неправильного распределения ... и ненужное – засохшие фломастеры и блопены, коробочки ... песнь диструкторам!!! Тараканы С точки зрения ...
  2. Кандидат педагогических наук профессор доктор педагогических наук профессор кандидат педагогических наук профессор 3 А Михайлова 3 А Михайлова JI К Ничипоренко

    Документ
    ... ­новления нашей Программы. Программа «Детство» ... -Цокотуха», «Свинки», «Тарака- нище», «Федорино горе ... гуашевый рисунок цветными фломастерами, к рисунку ... мультфильмов, фантасти­ческих событий ... Веселые стихи. А. Барто «В защиту Деда Мороза», «Веревочка»; ...
  3. Автор благодарит Ларису Смирнову, Елену Фуксину, Сергея Козина, Юрия Тимофеева, а также пресс службу Московского метрополитена за помощь в создании этой книги

    Документ
    ... в детстве. Но и фантасты, и ученые исходили из ... в паутине точно как тараканы, и даже если ... большой набор цветных фломастеров, дочь боялась идти ... от другого в костюмах полной защиты, в кевларовых жилетах, в ... от прочих, нес программу. И когда он скомандует ...
  4. «Дашкова П. В. Золотой песок: Роман»: аст /Астрель; М.; 2004

    Документ
    ... в квартиру лезли тараканы и даже крысы ... охрана, поиск должников, защита жизни и имущества…» ... иммунитета. В программу занятий входит комплекс ... красиво обведено красным фломастером, да не просто ... Прав был американский фантаст, последователь известного ...

Другие похожие документы..