Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Справочник'
нструкция по добавлению номера ГТД в товарном справочнике Что бы зайти в товарный справочник нажмите с левой стороны вкладку «Товарный справочник» Что...полностью>>
'Документ'
Настоящий Кодекс в соответствии с предусмотренными Конституцией Азербайджанской Республики основными правами и свободами человека и гражданина устанав...полностью>>
'Документ'
К соревнованиям допускаются: Все действительные или ассоциативные члены всех танцевальных всеукраинских организаций по современным и эстрадным танцам,...полностью>>
'Урок'
2. - энергия, полученная термометром, переносится самими струями воздуха, который прикасается с водой, нагревается и поднимается вверх (Почему поднима...полностью>>

Главная > Реферат

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Кондратьев Михаил Юрьевич

Социальная психология закрытых образовательных учреждений

Учебное пособие для вузов

Рекомендовано Советом по психологии УМО по классическому университетскому образованию в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению и специальностям психологии

СПб., 2005. - 304 с. - (Серия "Детскому психологу").

Содержание

Введение………………………………………………………………………………………….4

Часть 1 Теоретические основы проблематики: социально-возрастная характеристика подростка; феномен «закрытости» и закрытая группа; отношения значимости……………7

1.1 Отрочество - «переломная» эпоха эры восхождения личности к социальной зрелости…………………………………………………………………………………………..7

1.1.1. Возраст личности: психологический акцент гетерохронности развития………………………………………………………………………...…7

1.1.2. От… и до возрастной периодизации развития психики по Д.Б. Эльконину………………………………………………………………………12

1.1.3. Специфика личностного развития подростков: типичные социально-психологические девиации на фоне психической нормы……………………21

1.1.4. Социогенная потребность в персонализации и процесс вхождения развивающейся личности в референтную группу………………………….32

1.1.5 Отрочество и потребность «быть личностью»………………………42

1.2 Образовательные учреждения закрытого типа как самоценный объект социально-психологического исследования…………………………………………………48

1.2.1. Спецификация социальной депривации……………………………….48

1.2.2. Опыт исследования г руппообразования и личностного развития в закрытых образовательных учреждениях……………………………………51

1.3. Субъективная представленность «другого»: факторы личностной и ролевой значимости………………………………………………………………………………………58

1.3.1. Критерии субъективной значимости «другого»……………………….58

1.3.2. Проблемное поле приложения трехфакторной модели «значимого другого» по А.В. Петровскому……………………………………………….59

Часть 2 Система межличностных отношений подростков в закрытых образовательных учреждениях разного типа……………………………………………………………………67

2.1 Подростки – правонарушители в условиях принудительной изоляции: межличностные отношения в системе «сверстники – сверстники»……………………….75

2.1.1. Неформальная структура власти в группах подростков в условиях режимных спецучреждений…………………………………………………..75

2.1.2. Эмоциональная интрагрупповая структура в сообществах подростков в условиях режимных спецучреждений……………………………………….89

2.1.3. Интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях режимных спецучреждений…………………………………………96

2.1.4. Значимость сверстника – подростка в условиях принудительной изоляции……………………………………………………………………….99

2.2 Подростки – воспитанники детских домов и школ- интернатов для реальных и «социальных» сирот: межличностные отношения в системе «сверстники – сверстники»……………………………………………………………………………………101

2.2.1. Социальная ситуация развития подростков – воспитанников детских домов и школ – интернатов: принципиальная идентичность условий…………………………………………………………………….…101

2.2.2. Неформальная структура власти в группах подростков – воспитанников детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот……………………………………….………………103

2.2.3. Эмоциональная интрагрупповая структура в сообществах подростков в условиях детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот………………………………………………………….109

2.2.4 Интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот…………………………………………………………………………..115

2.2.5 Значимость сверстника – подростка в условиях детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот…………………………117

2.3 Подростки – воспитанники профессионально-специализированных интернатов: межличностные отношения в системе «сверстники- сверстники» ………………………119

2.3.1.Психологические последствия ранней профессионализации в условиях специализированных интернатов и профильных спецшкол……………….119

2.3.2. Неформальная структура власти в группах подростков – воспитанников профессионально-специализированных интернатов….…124

2.3.3.Эмоциональная интрагрупповая структура в сообществах подростков в условиях профессионально-специализированных интернатов…………..131

2.3.4 Интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях профессионально-специализированных интернатов…………….134

2.3.5 Значимость сверстника – подростка в условиях профессионально-специализированных интернатов……………………………………………135

2.4 Результаты сравнительного анализа межличностных отношений подростков в системе «сверстники – «сверстники» в закрытых образовательных учреждениях разного типа……………………………………………………………………………………………..137

Часть 3 Система межличностных отношений подростков и педагогов в закрытых образовательных учреждениях разного типа……………………………………………146

3.1 Система взаимоотношений подростков и педагогов в режимных спецучреждениях…………………………………………………………………………….147

3.1.1. Ролевая власть воспитателя в глазах воспитанника как основа их личностного противостояния………………………………………………147

3.1.2. Основание значимости воспитателя для воспитанников режимных спецучреждений……………………………………………………………..151

3.1.3. Основание значимости воспитанника для воспитателя режимных спецучреждений…………………………………………………………….152

3.2 Система взаимоотношений подростков и педагогов в условиях детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот…………………………………154

3.2.1. Характер взаимоотношений воспитателя и воспитанников детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот: прошлый жизненный опыт подростков и их статус в интрагрупповой неформальной структуре власти …………………………………………………………….154

3.2.2 Основание значимости воспитателя для воспитанников детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот………………162

3.2.3. Основание значимости воспитанника для воспитателя детских домов и школ – интернатов для реальных и «социальных» сирот…………………163

3.3 Система взаимоотношений подростков и педагогов в условиях профессионально-специализированных интернатов……………………………………….164

3.3.1 Социальная ситуация развития подростков – воспитанников профессионально – специализированных интернатов: добровольно – вынужденная изоляция и ее психологические последствия………………164

3.3.2 Психологические особенности взаимоотношений разностатусных подростков – воспитанников с педагогами в условиях профессионально - специализированных интернатов……………………………………………165

3.1.2. Основание значимости педагога для воспитанников профессионально – специализированных интернатов………………………………………….170

3.1.3. Основание значимости воспитанника для педагога профессионально – специализированных интернатов…………………………………………….170

3.4 Результаты сравнительного анализа межличностных отношений подростков и педагога в системе в закрытых образовательных учреждениях разного типа…………173

Часть 4 Социально-психологический и экспериментально-дигностико-коррекционный комплекс для практических психологов закрытых образовательных учреждений: группообразованияе межличностные отношения, личностное развитие………………175

4.1 Методическое оснащение: описание методических процедур, обработка данных, алгоритм интерпретации…………………………………………………………178

4.1.1. Социометрия…………………………………………………………178

4.1.2. Референтометрия……………………………………………………187

4.1.3. Методика выявления мотивационного ядра межличностных выборов…………………………………………………………………….191

4.1.4. Методический прием определения неформальной интрагрупповой структуры власти в контактном сообществе…………………………….196

4.1.5. Методика определения ценностно-ориентационного единства группы……………………………………………………………………198

4.1.6. Методика «подставной» самооценки……………………………205

4.1.7. Социально-психологическая модификация техники «репертуарных решеток» Дж. Келли………………………………………………………..209

4.2 Принципы организации воспитательно-коррекционной работы ……………221

4.2.1. Эмпирические данные, необходимые для проведения воспитательно-коррекционной работы с группой в целом в условиях закрытых образовательных учреждений…………………………………………….222

4.2.2. Эмпирические данные, необходимые для проведения индивидуальной воспитательно-коррекционной работы в условиях закрытых образовательных учреждений……………………………………………..235

Заключение…………………………………………………………………………………245

ВВЕДЕНИЕ

Многообразие реальных естественных групп, жизнедеятельность которых и является, в конечном счете, основным объектом исследования социально-психологической науки, поистине беспредельно — семья, спортивная команда, дружеская компания, воинское подразделение, школьный класс, банда преступников, производственная бригада, кучка любопытных на месте происшествия, экипаж космического корабля... Этот список при желании можно было бы продолжать до бесконечности.

Прежде всего, по этой причине неоднократно предпринимавшиеся попытки создания какой-то универсальной социально-психологической классификации групп совершенно закономерно потерпели неудачу. Всякая классификационная схема, какой бы развернутой и полной она ни была, не может претендовать на исчерпывающий характер, т.к. добавление любого уточняющего основания классификации автоматически не только наращивает её разветвленность, но и существенно меняет ее содержание. Как правило, выбор тех или иных оснований диктуется целями и задачами конкретных исследований и дифференцирует рассматриваемые группы по дихотомическому принципу. Примером этому могут служить ставшие уже традиционными в социальной психологии противопоставления групп больших и малых, первичных и вторичных, организованных и неорганизованных (стихийных), официальных (формальных) и неофициальных (неформальных), высокоразвитых и низкоразвитых, устойчивых (стабильных) и ситуативных (временных), референтных и групп членства и т.д. Понятно, что подобная жесткая, по сути дела «полюсная», дифференциация групп не означает, что в данных классификациях наличествуют лишь две возможные и при этом диаметрально противоположные позиции. Скорее, речь каждый раз идет о существовании определенного этими полюсами континуума, в условном пространстве которого при желании может быть расположена вся совокупность реальных естественных групп.

Наряду с уже названными основаниями классификации групп не только может, но и должен быть учтен такой социально-психологический показатель формы жизнедеятельности любого реально функционирующего сообщества людей, как степень его закрытости. По своей емкости возникающий посредством использования этой переменной условный континуум, ограниченный полюсами «закрытая группа» и «открытая группа», ни в чем не уступает ни одной из вышеприведенных классификационных схем, так как все без исключения реально существующие группы могут быть определенным образом оценены по шкале «закрытость-открытость», и следовательно размещены в рамках данного условного пространства. При этом рассмотрение социально-психологической проблематики реальных естественных групп под этим углом зрения не только позволяет высветить специфику процессов группообразования и развития личности в группах в зависимости от степени закрытости последних, но и акцентировать, наконец, внимание на явно недостаточно изученном и притом крайне своеобразном классе групп — относительно закрытых сообществах людей.

Отметим, что лишь на первый взгляд может показаться, что эта категория групп достаточно немногочисленна. На самом же деле легко увидеть, насколько широк и разнороден спектр групп, которые изначально создаются обществом как относительно закрытые и для которых эта «закрытость» является обязательным условием не только их успешной жизнедеятельности и самого факта их существования. Эти группы могут быть как первичными, так и вторичными, как официальными, так и неофициальными, как высокоразвитыми, так и низкоразвитыми в психологическом и социально-психологическом плане. Примерами таких групп могут служить как криминальные сообщества в условиях следственных изоляторов и исправительно-трудовых учреждений, так и общности, высокая значимость деятельности которых общепризнана социумом и членство в которых крайне престижно (экипаж космического корабля, участники дальней и договременной научной экспедиции, команда находящейся в автономном плавании подводной лодки, воинское подразделение на отдаленной погранзаставе и т.д.).

Общая для всех этих, казалось бы, совсем непохожих групп относительная их отгороженность, обособленность от широкого социума обусловливает определенный тип внутригрупповых взаимоотношений, своего рода инвариант протекания процессов взаимодействия и общения в любых закрытых сообществах. Интенсивность выраженности этой характеризующей межличностные отношения в закрытых группах совокупности социально-психологических феноменов в решающей степени зависит от меры как внешней, непсихологической (режимный распорядок, численный состав, длительность функционирования и т.д.), так и внутренней, собственно психологической закрытости конкретного сообщества.

Особый интерес в этом плане представляют собой существующие в настоящее время в нашей стране достаточно многочисленные закрытые образовательные учреждения разного типа, анализу особенностей межличностных отношений в которых и посвящена данная книга. Таким образом, основным объектом в ней являются именно институционально закрытые подростковые группы, т.е. сообщества, члены которых в большинстве случаев не по своей воле оказались оторванными от широкого социального окружения. Конечно, этот тип закрытых групп не исчерпывает весь спектр подростковых общностей, которые не могут быть охарактеризованы как открытые. Так, например, в рамках данного учебного пособия не рассматриваются активно функционирующие преступные молодежные группировки или группы молодых сектантов, членство в которых никак не связано с «волей» общества. И все же те закономерности, которые характеризуют процессы группообразования и личностного развития в группах подростков-воспитанников закрытых образовательных учреждений и которые описаны в пособии, с определенными, незначительными оговорками могут быть отнесены к подавляющему большинству молодежных объединений, являющихся как институционально, так и внутренне закрытыми.

Особую роль играет заключительная, четвертая часть, содержащая развернутое описание комплекса конкретных социально-психологических методик, необходимых для углубленного обследования закрытых подростковых групп, а также пример такого обследования и алгоритм интерпретации эмпирических данных, на основе которых и должна строиться реальная воспитательно-коррекционная работа с подростками.

В данном учебном пособии раскрываются основные социально-психологические характеристики закрытых сообществ и специфика социальной ситуации развития подростка в условиях искусственно ограниченного, по сути дела замкнутого, круга общения, а адресовано оно студентам, преподавателям, практическим психологам, интересующимся проблемами интрагруппового взаимодействия и изучающим особенности межличностных отношений и интрагруппового структурировния в подростковых сообществах разного типа.

ЧАСТЬ 1

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ПРОБЛЕМАТИКИ: СОЦИАЛЬНО-ВОЗРАСТНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПОДРОСТКА; ФЕНОМЕН «ЗАКРЫТОСТИ» И ЗАКРЫТАЯ ГРУППА; ОТНОШЕНИЯ ЗНАЧИМОСТИ

1.1. Отрочество — «переломная» эпоха эры восхождения личности к социальной зрелости

1.1.1. Возраст личности: психологический акцент гетерохронности развития

В «Словаре русского языка» С.И. Ожегова термин «возраст» определяется как период, ступень развития человека, животного, растения. При этом психологическое понятие возраста не полностью, не во всем совпадает со столь расширительной трактовкой данного термина в бытовом словоупотреблении. Отметим, что не просто время существования, а именно определенность некоторой стадиальности развития заложена даже в обыденном сознании при восприятии конкретного возраста. В психологии же содержательная «привязка» возраста к относительно четко очерченному этапу, узнаваемой ступени онтогенеза еще более акцентирована, что и обусловливает принципиальную несводимость данного понятия к возрасту хронологическому, хотя оно неразрывно связано с реальным временем жизни человека. Более того, факт существенного несовпадения хронологического и психологического возраста индивида уже сам по себе в известной мере является основанием для достаточно обоснованного психологического диагноза собственно личностной, а возможно, и психической аномалии развития человека.

В психологическом плане возраст, в отличие от собственно хронологического, несущего в себе информацию лишь о количественном накоплении времени существования растущего индивида, представляет собой качественную характеристику той ступени онтогенетического развития, на которой в данный момент находится человек. При этом возможность и правомерность подобной «возрастной маркировки» обусловлены относительной замкнутостью, автономностью каждого из возрастных этапов.

Несмотря на то, что проблематика психологического возраста является одной из наиболее активно разрабатываемых областей психологической науки, проводимый и в современных исследованиях анализ неизменно базируется на тех основных системно-теоретических выводах, которые были сформулированы Л.С. Выготским и согласно которым психологический возраст как поликомпонентная категория характеризуется особенностями преимущественной деятельности, несущей решающую личностнообразующую нагрузку, принципиально новыми образованиями развивающейся личности и специфической для каждого возрастного этапа социальной ситуацией развития, раскрывающей и отражающей своеобразие относительно стабильного положения индивида в социуме, т.е. определенную уникальную степень сбалансированности двух взаимосвязанных и взаимопроникающих позиций — «Я в обществе» и «Я и общество».

В этой логике понятно, что смена возраста предполагает не количественное изменение какой-то одной из составляющих характеристик предшествующего возрастного этапа, а качественное преобразование всего комплекса содержательно-отличительных особенностей возрастной ступени личностного развития. Это тем более очевидно, что все три основополагающих компонента психологического возраста находятся в неразрывном единстве, а степень их выраженности носит взаимовлияющий характер. Так, практически невозможно представить себе реальную ситуацию, при которой отвечающие определенному возрасту собственно личностные новообразования формировались бы вне соответствующего деятельностного контекста и могли бы превратиться в сколько-нибудь устойчивые личностные характеристики, если бы противоречили основным параметрам той социальной ситуации развития, которая отражает вновь складывающуюся позицию индивида в системе общественных отношений.

Существует достаточно распространенное мнение, согласно которому переход от одного возраста к другому, собственно этап, а по мнению некоторых авторов, относительно кратковременный период, чуть ли не «момент» смены возрастной принадлежности якобы априори носит кризисный характер. В то же время на сегодня в области педагогической и возрастной психологии, этнопсихологии и персонологии как теоретический, так и экспериментальный материал свидетельствует о том, что фатальность «кризисности» такого перехода более, чем преувеличена.

Нетрудно увидеть, что предположения по поводу неизбежности неспокойной, бурной и конфликтной смены одной возрастной стадии другой в определяющей мере базировались и базируются прежде всего на представлении о преимущественно биологической обусловленности как психического, так и собственно личностного развития человека. Конечно, нельзя отрицать, что биологические факторы играют значительную роль в процессе развития индивида. Более того, в целом ряде случаев именно биологическая, а точнее — конституционально-генетическая, детерминация развития оказывается решающей не только для физического, но и психического, и личностного становления человека.

И все же, несмотря на то, что целый ряд наследственных психических заболеваний, а также психических патологий, связанных, например, с родовыми и послеродовыми травмами, существенно нарушают психическое и в первую очередь интеллектуальное развитие, создание специфических поддерживающих условий воспитания и обучения, если они «осуществляются с учетом дефектных и сохранных сторон психической деятельности», как правило, «способствует переходу от одного возрастного этапа к другому»1. Это является одним из многочисленных аргументов в пользу вывода о неправомерности абсолютизации влияния биологических факторов на процесс возрастного развития формирующейся личности и доказательством того, что «биологическое» в данном случае выступает как «социальное».

Кроме названной причины, устойчивое представление о том, что смена возраста не может протекать плавно, «безопасно» как для становления самой развивающейся личности, так и для успешности непрерывного целенаправленного процесса ее воспитания, основывается на многократно зафиксированных и в специальных исследованиях, и в реальной педагогической практике фактах несовпадения во времени хоть и тесно взаимосвязанных, но все же самоценных процессов физического, психического и личностного развития растущего человека. Особенно отчетливо эта гетерохронность развития проявляется в подростковом возрасте, что нередко находит свое выражение в таких явлениях, как акселерация, задержка психического развития, инфантилизм и т.п.

Здесь следует отметить, что гетерохронность развития далеко не всегда проявляется в таких формах, которые если не вызывают прямого социального неодобрения или осуждения, то во всяком случае не приветствуются социумом, вынужденным предпринимать усилия, и порой немалые, с целью купировать, насколько возможно, их последствия. Более того, достаточно часто подобная гетерохронность прослеживается не в заметном отставании какой-либо из базисных линий развития по сравнению со стандартно продвинутыми остальными сферами личностного становления, а наоборот, получает свое выражение в явном «прорыве» определенного блока способностей, существенном опережении в этом плане возрастного стандарта.

Как известно, слово «вундеркинд» — слово сложносочиненное и в буквальном переводе с немецкого языка обозначает «чудо-ребенок». Нередко и педагоги, и психологи, сталкиваясь с феноменом раннего и бурного проявления незаурядных способностей ребенка или подростка, акцентируют свое внимание именно и только на анализе этих исключительных отклонений от привычных возрастных норм. При этом порой как бы упускается из вида тот факт, что, несмотря на удивительные успехи вундеркинда в какой-то одной сфере, в остальном он характеризуется теми же особенностями, свойственными возрасту, что и его сверстники, не отмеченные столь исключительными данными (с поправками, конечно же, на то, что сам факт уникальных дарований накладывает определенный преобразующий отпечаток на процесс личностного развития в целом).

Итак, гетерохронность развития личности, проживающей эру восхождения к зрелости, довольно часто приводит к тому, что в связи с заметным отставанием или, наоборот, с явным опережением какой-либо линии развития по сравнению с общим темпом личностного становления возникает ситуация, при которой ожидания социума, базирующиеся на принятом в рамках конкретного культурно-исторического контекста понимания возрастных норм, не совпадают с характером предъявляемой субъектом активности.

В то же время возможная неравномерность, некоторая рассогласованность темпов физического, психического и социального становления личности особенно на относительно ранних, «предвзрослых» этапах лишь подчеркивает «болевые», наиболее уязвимые точки ее созревания. Даже в тех случаях, когда гетерохронность развития лишь угадывается, будучи как бы «смазанной» и потому неявной, говорить о бескризисной, абсолютно плавной смене возрастных этапов можно лишь условно и с многочисленными оговорками.

Во-первых, как известно, любое перерастание количества в качество, а именно в этой логике и должен рассматриваться реальный переход от одного возрастного этапа к другому, несет на себе отпечаток «революционности», может расцениваться как своеобразный взрывной процесс. Кстати, в решающей мере собственно этим отличается преимущественно эволюционный характер развития в рамках одного и того же возрастного этапа от процесса онтогенетического развития в целом — отдельные, парциальные, порой если и не совсем локальные, но слабосвязанные и ограниченно-взаимовлияющие изменения, будучи даже суммированы не репрезентативны не просто качественным, но системным преобразованиям психофизиологического характера, социальных отношений, личностнообразующей деятельности и сознания, которые и являются определяющими основаниями, а точнее, единым комплексным основанием правомерности разговора о действительной смене возраста. Таким образом, в определенном смысле сами по себе «возрастные кризисы» — явление если не неизбежное, то во всяком случае вполне закономерное и объяснимое.

Во-вторых, помимо более или менее объективных оснований, предопределяющих качественные скачки на фоне относительно плавного хронологического «возрастного накопления», заметное напряжение взаимоотношений индивида как с самим собой, так и с социумом обусловлено целым рядом причин индивидуально-субъективного и микросоциумного характера. Прежде всего это — проблема субъективной возрастной самоидентификации развивающейся личности. В реальной обыденной жизни этот феномен связан с относительно устойчивым стремлением личности на определенных стадиях индивидуального пути своего становления, с одной стороны, противопоставить себя-«сегодняшнего» себе-«вчерашнему» (а также тем, кто, по мнению субъекта, в возрастном плане безусловно принадлежит к им пережитому, преодоленному, «младшему» по сравнению с его «сегодняшним» этапом жизни, возрасту), а с другой — самоопределиться и самосостояться путем отнесения себя не только к «нынешнему», но и к «завтрашнему» своему возрасту. В то же время социальное окружение — отдельные «значимые другие», референтная группа и более широкий социум — не успевают, как правило, за скачкообразно изменяющимися возрастными потребностями субъекта, тем более, что та тактика воздействия, которая во многом определяла взаимоотношения индивида и его окружения на предшествующем этапе (если речь не идет о конфронтационном отношенческом варианте), будучи уже успешно апробирована, сама по себе и по тем результатам, к которым привела, вполне удовлетворяет социум, а потому и смена ее как бы не стимулирована ситуацией. Таким образом, в любом случае возникает определенный временной «зазор», в рамках которого по-новому окрашенная и в новых формах предъявленная активность индивида чаще всего воспринимается и оценивается инстанцией социального контроля в качестве явно отклоняющегося поведения.

Именно этот факт несовпадения привычных, вполне адекватных предшествующему этапу взаимодействия с личностью ожиданий окружения и «примеривания» личностью на себя новой роли или целого ролевого «репертуара» с сопутствующим объемом прав и обязанностей и является качественным психологическим содержанием складывающейся кризисной ситуации онтогенетического развития. Во многом от того, насколько быстро и безболезненно произойдет сглаживание данного противоречия (или субъект признает свои притязания преждевременными и необоснованными, или социум осознает, что произошедшие изменения реальны и необратимы), зависят временные рамки кризиса, интенсивность и степень конфликтности его протекания, а также пагубность его «последействий». Отметим, что в том случае, когда заслуживающие лучшего применения твердость и непреклонность обеих сторон непоколебимы, вполне закономерным следствием может оказаться затяжной конфронтационный кризис, который уже не столько отражает факт смены возрастных этапов развития личности, сколько является содержательной и определяющей характеристикой этого процесса в целом, существенно нарушая или, как минимум, деформируя адекватный путь физического, психического и социального становления подрастающего человека.

Как показывают и специальные психологические исследования, и реальная педагогическая практика, в этом плане наиболее уязвимым оказывается подростковый возраст — когда относительная «кризисность», неравномерность процесса личностного развития нередко приобретают особенно отчетливо выраженную, социально обостренную форму. Случается это, как правило, тогда, когда не вызывающее чрезмерную напряженность в силу своего вполне закономерного характера на рубеже младшего школьного и подросткового возрастов некоторое рассогласование ожиданий развивающейся личности и социума оперативно не «снимается», а перерождается в устойчивую установку окружения, оценивающего как само собой разумеющееся очередные поведенческие девиации подростка. Если же и последний, со своей стороны, также имеет негативный настрой и уверен в том, что при решении всего комплекса личностно значимых для него проблем рассчитывать на поддержку «мира взрослых» не приходится, то не только достаточно ограниченный во времени этап смены психологического возраста (перехода от младшего школьного к подростковому возрасту), но и весь период отрочества приобретает черты ярко выраженной конфликтности с социумом, превращаясь в своеобразный затяжной кризис перехода от детства к взрослости. Очевидно, что и в последующем своем развитии такая личность чаще всего полностью неспособна оправиться от последствий столь неутешительного социального опыта.

В этом контексте совершенно понятно, что труднообъяснимые всплески социальной, асоциальной или даже антисоциальной активности, на первый взгляд, вполне состоявшихся зрелых и, главное, благополучных людей нередко имеют глубоко скрытые, возрастно-отдаленные от актуального момента истоки, связанные, например, с неблагоприятными, личностно-деформирующими условиями развития в отрочестве. Вывод здесь более чем очевиден: несмотря на то, что любой принципиально специфический возрастной период имеет свои особые психологические черты и отличается относительной замкнутостью, он не может быть содержательно проинтерпретирован в контекстуальном отрыве от предшествующих ему и следующих за ним фаз онтогенеза. Не является исключением в этом плане и подростковый возраст, понимание уникальности которого немыслимо без решения задачи планомерного «отслеживания» основной непрерывной нити процесса личностного развития.

1.1.2. От… и до возрастной периодизации развития психики по Д.Б.Эльконину

В то же время проблема стадиальности онтогенеза и при этом содержательная взаимозависимость его различных стадий оказались в качестве одной из важных задач не только психологической науки, но и других знаньевых отраслей изучения человека. При этом в каждой из этих отраслей в связи именно со спецификой «отраслевой» задачи проблема периодизации анализировалась со специфической точки зрения.

Если говорить о психологии, в ее рамках рассматривалисьсамые различные подходы к возрастной периодизации. При этом разнообразие этих подходов обусловлено соответствующим разнообразием оснований возрастных классификаций, предлагаемых многочисленными авторами, что продиктовано прежде всего несовпадением исследовательских задач и теоретических ориентиров последних, Здесь не имеет смысла и попросту нецелесообразно в сколько-нибудь развернутой форме описывать даже основные позиции поистине бесчисленного количества существующих концептуальных схем возрастной периодизации и, в первую очередь, в связи с тем, что практически все серьезные исследователи этой проблемы, обосновывая свой авторский взгляд на нее, были вынуждены прежде всего не просто ограничиться декларативной оценкой того, что было уже наработано предшественниками, а осуществить действительно аналитико-критический обзор имеющихся работ по рассматриваемой проблематике. Соответствующие материалы наличествуют в целом ряде основательных статей и книг, выпущенных как за рубежом, так и в нашей стране, и потому вполне доступны самому широкому кругу читателей.

Совершенно очевидно, что многочисленные попытки построить теоретически обоснованную и эмпирически проверяемую периодизацию возрастного развития в проблемном плане могут быть проинтерпретированы как целенаправленный поиск адекватного критерия для выделения парциальных этапов онтогенеза, т.е. того универсального основания, по которому должна строиться классификация психологических возрастов развивающейся личности. При этом ключевым здесь оказывается вопрос о том, внешними или внутренними критериями в решающей степени определяется характер процесса развития.

В данном контексте нетрудно выделить целую группу классификационных подходов к проблеме периодизации жизни человека, которые характеризуются тем, что в их основе «заложен» тот или иной, но всегда, условно говоря, «единичный» фактор; причем, как правило, «анатомо-физиологического» характера (3. Фрейд - половое созревание, Д. Бромлей - рост тела и половое созревание, И.А. Аршавский - накопление «энергетического потенциала», П.П. Блонский – физиологический признак, связанны со появлением и сменой зубов и т.д.). Заметим, что в этой категории подходов главенствует степень соответствия именно физического развития конкретного индивида тем возрастным нормам, которые характеризуют хронологический период его существования, рассматривается как важнейший показатель психосоциальной нормы развития. Прежде всего обусловлено это тем, что, по мнению не только зарубежных, но и отечественных специалистов (в первую очередь представителей клинико-психологического направления, например: В.В. Ковалев, А.Е. Личко, Г.Е. Сухарева, В.А. Худик и др.), заметная задержка или опережение «своего» возраста в физическом развитии, как правило, приводит к существенным психическим и социальным деформациям личности. По сути дела, все вышеперечисленные попытки построения возрастной периодизации развития так или иначе, в большей или меньшей степени, но всегда базируются на представлении о приоритете внутренних, интраиндивидных движущих сил онтогенеза, опираются на убежденность в том, что этот процесс в значительной мере обусловлен, а возможно, и предопределен изначально заданной, филогенетически заложенной программой развития.

Как это ни парадоксально, но и представители, казалось бы, диаметрально противоположных взглядов, убежденные в исключительной приоритетности внешних детерминант возрастного развития, неизбежно оказываются в той же ловушке будто бы априорной предопределенности этого процесса. В этом плане достаточно упомянуть не только В.Розанову (основная позиция: стадиальность возрастного развития обусловлена изменениями характера связей со средой, что отражается прежде всего в особенностях питания) и Е. Шмидт-Кольмер (основная позиция: стадиальность возрастного развития обусловлена нарастанием поведенческой активности индивида и качественной сменой ее характера во взаимодействии с внешним миром — способность сидеть, стоять, ходить и т.д.), но и таких всемирно известных психологов, как Э. Эриксон и Г. Салливан. Так, первый из них, в рамках своей концептуальной схемы возрастной периодизации, как бы уходит от ответов на вопрос о том, каким образом и в силу чего происходит переход от одной стадии возрастного развития к другой или каким образом возникающие на определенном этапе новообразования обусловливают формирование сменяющих их новообразований на следующих онтогенетических этапах, т.е., по существу, абсолютизирует автономность, замкнутость отдельных, парциальных фаз онтогенеза. Что касается Г. Салливана, который как социальный психолог известен прежде всего тем, что именно он ввел в научный лексикон ныне уже ставшее традиционным понятие «значимый другой», то его оценка движущих сил онтогенеза неразрывно связана с представлением о наличии, по сути дела, витальной, т.е. жизнеобеспечивающей, потребности в межличностном взаимодействии. Итак, хоть и «вовне» направленная, но опять же «внутренняя» по своей изначальной заданности детерминанта онтогенетического развития.

В качестве одной из альтернатив перечисленных подходов имеет смысл специально остановиться и еще на одном, при этом, если так можно выразиться, инвариантном подходе к построению периодизации. Речь идет о проявлении все той же тенденции «педагогизации» собственно психологической проблематики, которая применительно к вопросам возрастной периодизации психического развития ребенка выражается в многократно тиражируемых попытках создать такую квалификационную схему, которая бы одновременно отражала сложившуюся систему традиционного обучения и воспитания и могла бы претендовать на действительно психологическое звучание. В рамках указанного подхода педагогическая, а точнее — «образовательно-институциональная» схема явно довлеет над собственно психологическим содержательным наполнением. И поэтому именно специфические сроки традиционного обучения в той или иной стране в то или иное конкретное время оказываются тем решающим критерием, который и определяет границы различных возрастных этапов становления развивающейся личности. Так, например, если Д. Бромлей считает нижней границей раннего школьного детства пятилетний возраст, так как в Великобритании именно с этих лет начинается школьное обучение, то Р. Заззо в соответствии с традиционными для Франции сроками поступления в школу связывает нижний порог этого периода развития ребенка с шестью годами. Тот факт, что в рамках «педагогизированного» подхода к проблематике возрастного развития именно задаваемое социумом реальное изменение социальной ситуации (например, нормативно установленный государством срок поступления в общеобразовательную школу) выступает определяющим основанием оценки индивида с позиций новых социально-возрастных ожиданий, особенно наглядно проявляется в последние годы в отечественной психологической литературе и, кстати, не только в чисто научной, имеющей дискуссионно-полемический характер, но и в «учебниковой», которая, казалось бы, должна содержать лишь экспериментально проверенные, никак не гипотетические выводы. Так, если до середины 80-х годов нижний предел младшего школьного возраста определялся семилетним рубежом, то сегодня этот возрастной ценз снижен до шести лет1.

Нет сомнения, что в известной мере «такие периодизации близки к истине, потому что зиждятся на богатом жизненном опыте»2. Эта, построенная по чисто формальным, внешним по отношению к развивающейся личности критериям периодизация психического развития ребенка не содержит в себе сколько-нибудь существенную объяснительную нагрузку, является лишь констатационной схемой, неспособной дать адекватные ответы на множество психологически содержательных вопросов, касающихся, в частности, движущих сил онтогенеза и сущностных характеристик отдельных его возрастных этапов. Явное господство именно таких поверхностных, «непсихологичных», ни теоретически, ни эмпирически не обоснованных моделей периодизации не только диктовало вывод о том, что «назревает своеобразный кризис существующей периодизации»,1 но и как бы исподволь готовило почву для осуществления содержательного «прорыва» в данной области.

Им явилась разработка Д.Б.Элькониным в 1971 году наиболее общепринятой и общепризнанной сегодня как, несомненно, эвристичной концепции развития психики в детском возрасте3, в основе которой лежат идеи Л.С. Выготского (прежде всего о социальной ситуации развития и о внутренне детерминированном процессе психического развития ребенка, а также стадиальности и относительной кризисности этого процесса) и А.Н. Леонтьева (прежде всего о развивающем характере ведущей деятельности).

Основные положения представленной изначально в качестве гипотетической модели этой концептуализированной периодизации психического развития получили за последние годы многократное подтверждение и в реальной педагогической практике, и в собственно психологической экспериментатике. Понятно, что принципиальная новизна предложенной Д.Б. Элькониным классификационной схемы возрастного развития психики носит не формально-хронологический, а содержательно-психологический характер. Более того, если говорить непосредственно о хронологических рамках традиционно выделяемых возрастных периодов, то они, по сути дела, столь же привычны, как и сам «выбор» этих возрастов. Но речь здесь может идти лишь о внешнем, кажущемся, поверхностном сходстве с «педагогическими» периодизациями, так как хронологический каркас — по сути дела, только узнаваемая «завеса», за которой скрыта психологически-содержательная суть рассматриваемой концепции развития психики ребенка. В силу своей общеизвестности теоретическая модель возрастного развития, предложенная Д.Б. Элькониным, по-видимому, не требует здесь сколько-нибудь развернутого комментирования, тем более, что углубленному ее анализу посвящено достаточное число специальных исследований, а на уточнение ее частных позиций и эмпирическую проверку гипотетически выдвинутых в ней положений направлен практически весь массив конкретных экспериментальных работ по возрастной и педагогической психологии, выполненных у нас в стране с середины 70-х годов. Обозначим (опираясь на высказанные Д.И. Фельдштейном1 позиции) обозначим, хотя бы тезисно, самые важные, стержневые положения, составляющие теоретический фундамент концепции Д.Б. Эльконина:

Развитие в логике возраста рассматривается как общее изменение личности, предусматривающее становление нового «видения» действительности и выражающееся в изменении социальной позиции, в преобразовании деятельностной активности, в формировании специфически новых взаимоотношений с социумом. Понятие психологического возраста в этом контексте имеет относительный характер, а психологическая специфика сменяющих друг друга возрастов, выступая в качестве типически-узнаваемых черт, раскрывает характер направленности процесса развития в целом.

Развитие в логике возраста рассматривается как процесс, детерминированный наличием прежде всего внутренних противоречий, которые опосредствуют внешние влияния. При этом процесс возрастного развития носит определенно направленный и к тому же стадиальный характер, что выражается в факте чередования относительно «вялотекущих», спокойных периодов (количественное накопление изменений) с более или менее бурными, «взрывообразными» фазами (качественные скачки изменений).

Проработана мысль о конкретно-историческом понимании природы детства, другими словами, о бессмысленности поиска какого-то единого, универсального «для всех времен и народов» основания периодизации развития человека. Реально эвристичная периодизация должна быть нацелена на раскрытие основных закономерностей специфики развития ребенка в конкретно-исторических условиях, а не на попытки определения этапов становления какого-то абстрактного ребенка, «ребенка вообще», «ребенка вне времени и пространства». Более того, пластичность периодизации должна позволять учитывать те актуальные изменения в системе обучения и воспитания, которые приводят к заметным трансформациям жизненного пути развивающейся личности. В то же время относительная стабильность, устойчивость, своего рода «жесткость» психологической периодизации защищают ее от разрушающего влияния того или иного актуального, сиюминутного изменения педагогической практики. Скорее, даже наоборот, психологическая целесообразность, правомерность таких перемен воспитательных условий, а также характер их как близких, так и отдаленных во времени последствий могут быть адекватно оценены с позиций психологической периодизации возрастного развития ребенка. Таким образом, рассматриваемая периодизация— это периодизация психического развития ребенка, живущего именно в современном обществе.

Базовыми для данного теоретического подхода оказываются не отдельные личностные черты и свойства, не парциальные новообразования психики, не показатели физического созревания, а закономерности развития деятельности растущего и формирующегося человека. Каждый возраст в рамках целостного процесса развития психики ребенка отличается от другого особенностями деятельности и воспитания детей, характеризуется специфическим видом ведущей деятельности, интериоризация структуры которой субъектом обеспечивает формирование психологических новообразований данного возраста.

С позиций теории деятельности разурешн натуралистический подход к психическому развитию ребенка (рассмотрение развития аффективно-потребностной сферы и интеллектуального развития как двух параллельных, не зависимых друг от друга процессов). Выделено две основные группы ведущих типов деятельности, которые, последовательно сменяя друг друга, обусловливают смену возрастных периодов развития:

а) деятельности, обеспечивающие преимущественное развитие у детей мотивационно-потребностной сферы, т.е. деятельности в системе «ребенок — общественный взрослый» («непосредственно-эмоциональное общение» — эпоха раннего детства, период младенчества; «ролевая игра» — эпоха детства, период дошкольного возраста; «интимно-личное общение» — эпоха отрочества, период младшего подростничества);

б) деятельности, обеспечивающие преимущественное формирование у детей операционно-технических возможностей, т.е. деятельности в системе «ребенок — общественный предмет» («предметно-манипулятивная деятельность» — эпоха раннего детства, период раннего детства; «учебная деятельность» — эпоха детства, период младшего школьного возраста; «учебно-профессиональная деятельность» — эпоха отрочества, период старшего подростничества).

Перечисленные выше в тезисной форме стержневые базовые положения принадлежащей Д.Б. Эльконину наиболее фундаментальной, теоретически развернутой и обоснованной в отечественной психологии концепции психического развития, конечно же, далеко не исчерпывают ее психологическое содержание. В то же время даже основной блок идей, составляющий логический каркас концепции и созданной в ее рамках периодизации возрастного развития психики ребенка, позволяет оценить эвристичность задаваемого подхода не только для определения общей направленности и характера стадиальности развития психики современных детей, но и для психолого-педагогического анализа различного рода проявлений отклоняющегося поведения развивающейся личности. В определенном смысле любая, хоть сколько-нибудь претендующая на теоретическую обоснованность периодизация есть ничто иное, как попытка зафиксировать наиболее типичный путь восхождения ребенка по ступеням взросления в данном обществе в тот или иной конкретный, исторически актуальный момент развития. Совершенно очевидно, что в этой логике возрастная периодизация психического развития выступает в качестве, с одной сторон, психологически концептуализированной основы построения процесса воспитания и обучения подрастающего поколения, а с другой, с известной степенью приближения отражает реальную педагогическую практику, во многом определяющую и темпы, и направленность возрастного развития.

Таким образом, возрастная периодизация Д.Б. Эльконина, будучи своего рода нормативной шкалой, с которой могут быть сверены индивидуальные показатели развития психики отдельного ребенка, выражает те специфические возрастные ожидания социума, которые предъявляются развивающейся личности на каждом этапе ее становления. Понятно, что несоответствие того или иного ребенка этим возрастным ожиданиям воспринимается его окружением, и в первую очередь взрослыми, в качестве более или менее выраженного отклонения в развитии, проявляющегося на поведенческом уровне в системе отклоняющихся, а точнее, отклоняемых поступков.

Так, например, одной из наиболее ярких и достаточно психологически глубоко изученных девиаций психического развития является феномен госпитализма, представляющий собой результат «отлучения» младенца от матери и факта его ранней институализации (чаще всего помещение в закрытое детское воспитательное учреждение). В этой ситуации младенец оказывается тотально ограничен в своих возможностях осуществлять непосредственно-эмоциональное общение с наиболее значимым взрослым, т.е. реализовывать именно ту деятельность, которая на данном возрастном этапе (по Д.Б. Эльконину, это — эпоха раннего детства, период младенчества) и должна стать ведущей, приоритетно его развивающей.

Следует отметить, что, если у детей происходит очевидная задержка в развитии прежде всего мотивационно-потребностной сферы в младенчестве (на поведенческом уровне это находит свое выражение в первую очередь в форме ухода от контактов с окружающими, отсутствии зрительного слежения, поворотов «на голос» и «гуления» в ответ на ласку взрослого) , то это неизбежно предопределяет не только их последующее отставание на тех жизненных этапах, когда от них ожидается качественный «прорыв» в усвоении задач, норм и мотивов, если так можно выразиться, «общенческой» деятельности (по Д.Б. Эльконину, это — первый период второй эпохи — дошкольное детство и первый период третьей эпохи — младший подростковый возраст), но и неспособность адекватно возрастной норме, а следовательно, и возрастным ожиданиям социума решать такую задачу, как «усвоение способов действий с предметами и формирование операционно-технических возможностей»1.

Таким образом, «застревание» ребенка на каком-то из возрастных периодов, неспособность или невозможность усвоить структуру ведущей для данной стадии процесса психического развития деятельности обусловливает неизбежность «сбоя» и в последующем. Другими словами, речь идет о том, что при всей своей неравномерности, стадиальности, при всем наличии кризисов и «перерывов постепенности» психическое развитие ребенка как целостный процесс предполагает невозможность «перескока» через какой бы то ни было качественный возрастной период, так как только «проживание» предшествующей фазы развития обеспечивает закономерный и полноценный переход на следующую возрастную ступень.

Следует подчеркнуть, что подобный вывод имеет не только чисто теоретическое, но и практическое значение. В качестве примера можно привести ситуацию, с которой нередко сталкиваются педагоги «смешанных» классов общеобразовательной школы, где совместно обучаются «домашние» дети и младшие школьники-воспитанники детского дома. Как показывают специальные психологические исследования, «попытки с самого начала развернуть у младших школьников из детского дома соответствующие возрасту игры с правилами обречены на неудачу, так как, по-видимому, в развитии игры нельзя «перешагнуть» через освоение предыдущих ее этапов и прежде всего ролевой игры». В связи с этим, в отличие от работы с «домашними» младшими школьниками, последовательное освоение которыми различных форм игровой деятельности в развернутом во времени варианте было осуществлено на предшествующих ступенях их возрастного развития, с воспитанниками детского дома «необходимо начинать с игр-манипуляций, постепенно включая их в простейшие формы ролевой игры, а затем — в более сложные»2.

1.1.3. Специфика личностного развития подростков: типичные социально-психологические девиации на фоне психической нормы

Что касается эпохи отрочества и особенностей отклоняющегося поведения подростков, то в логике предложенной Д.Б. Элькониным концепции, по-видимому, имеет смысл прежде всего рассмотреть возможные варианты нарушений естественной, предусмотренной соответствующим возрастом смены (условно обозначим их «мотивационно-потребностного» и «операционно-технического» периодов). В известном смысле речь может идти о специфических ситуациях индивидуального развития, которые характеризуются существенным дисбалансом в сформированности мотивационно-потребностной и интеллектуально-познавательной сторон личности, о случающихся несоответствии и гетерохронности этих процессов, о возникающем «разрыве» естественной взаимообусловленности этих двух определяющих граней психического становления человека. Понятно, что в подобных обстоятельствах активность ' подростка нередко идет как бы «вразрез» с возрастными ожиданиями социума и линия его поведения, как правило, воспринимается и оценивается миром взрослых как несоответствующая представлениям о том, как должен вести себя человек данного конкретного возраста.

Итак, согласно периодизации Д.Б. Эльконина, эпоха отрочества в известной степени выступает в качестве того возрастного этапа, который венчает процесс психического созревания индивида и вплотную подводит вчерашнего ребенка к рубежу взрослости. Если последовательно придерживаться логики концепции Д.Б. Эльконина, то, как это уже было указано выше, отрочество так же, как и две предшествующие ему эпохи (эпоха раннего детства и эпоха детства), должно быть подразделено на два периода (младший и старший подростковый возрасты, совпадающие по своим хронологическим рамкам со средним и старшим школьными возрастами в периодизациях, построенных по чисто педагогическим критериям). При этом, расчленяя отрочество на два качественно несовпадающих периода, требуется определить в спектре многоплановой развивающей активности младшего и старшего подростка две разные ведущие деятельности: в первом случае это деятельность в системе «ребенок — общественный взрослый», во втором «ребенок — общественный предмет».

Здесь нелишним будет отметить, что в отличие от эпох раннего детства и детства, применительно к которым автор периодизации без труда определил ведущие деятельности, решение аналогичной задачи в отношении третьей эпохи представлялось Д.Б. Эльконину достаточно сложной проблемой, хотя он и выделил интимно-личное общение в качестве ведущей деятельности младшего подросткового возраста, а учебно-профессиональную деятельность в качестве ведущей для старшего подросткового возраста. Скорее всего, столь очевидно выраженное желание и дифференцировать в рамках отрочества два возрастных периода, и вычленить соответствующие каждому из них ведущие деятельности в значительной степени было продиктовано стремлением «достроить» возрастную периодизацию психического развития современного ребенка, выдержав до конца логическое единообразие модели.

В то же время подростничество как возрастной этап, хоть это и может показаться на первый взгляд парадоксальным, выступает как бы более монолитным по сравнению с предшествующими эпохами взросления. Кстати, во многих собственно психологических периодизациях, когда не преимущественно педагогические критерии детерминируют вычленение в известной мере автономных, самоценных стадий онтогенеза, таких как отрочество, или подростковый возраст (в отличие от эпох детства, то или иное дробление которых практически всегда имеет место и полностью обосновано), как правило, предстает в качестве относительно неделимой, целостной ступени развития.

Возможно, это связано с явной маргинальностью этого возраста, его переходной от детства к зрелости сущностной природой. По сути дела, вся эта эпоха в целом представляет собой своеобразный этап фронтальной и углубленной проверки «наработанного» индивидом на предшествующих ступенях своего развития как в рамках деятельностей в системе «ребенок — общественный взрослый», так и в рамках деятельностей в системе «ребенок — общественный предмет». По-видимому, отличительной характеристикой ведущей деятельности в подростковом возрасте является ее многоплановость. Понятно, что и на каждом из более ранних возрастных этапов развитие психики ребенка осуществляется в рамках не какой-то отдельно взятой монодеятельности, но подлинно полидеятельностный характер развивающая активность личности приобретает именно в эпоху отрочества.

Во-первых, следует обратить внимание на то, что именно в подростковом возрасте происходит качественная перестройка «видения» окружающей действительности развивающейся личностью, выражающаяся, в частности, в существенном преодолении жесткой дифференциации, по сути дела, противопоставления «мира людей» и «мира вещей», характеризующей картину мира ребенка.

Напомним, что во многом реальное существование именно этого разрыва долгие годы предопределяло господство натуралистического подхода к пониманию сущностных сторон психического развития ребенка — «преодоление указанного подхода является трудным делом — и прежде всего потому, что для самого ребенка окружающая его действительность выступает в двух формах», и далее: «для ребенка окружающий мир, действительно, как бы разделен на две сферы»1. Что касается подростка, то практически так же, как и относительно взрослого человека, применительно к нему было бы более правомерно говорить не о «разрыве», а о сочетании этих двух сфер в сознании, что, конечно же, не означает полного «смешения» в нем «мира людей» и «мира вещей».

Во-вторых, пытаясь описать отрочество в той же логике и рассмотреть его в рамках той же модельной схемы, что и эпохи детства, нельзя упускать из вида и то обстоятельство, что, как правило, уже на нижней возрастной границе этой ступени онтогенеза происходит существенная социальная переориентация развивающейся личности. Если применительно к детству ведущие деятельности, соответствующие определенным периодам, было вполне правомерно подразделять на деятельности в системе «ребенок — общественный взрослый» и деятельности в системе «ребенок — общественный предмет», то в отношении подросткового возраста такая классификация оказывается не совсем обоснованной, уже хотя бы потому, что, как показывают многочисленные исследования, у подростков принципиально меняется значимый круг общения. В отличие от младших школьников, а тем более дошкольников, для которых наиболее референтными лицами являются взрослые, определяющим типом взаимоотношений подростка оказываются его взаимоотношения со сверстниками, а зависимым — взаимоотношения со взрослыми1.

Кстати, пытаясь удержаться в логической схеме своей концептуализированной периодизации психического развития и при этом определить ведущую для младшего подросткового возраста деятельность, Д.Б. Эльконин вынужден говорить об интимно-личном общении подростка не со взрослыми, а со сверстниками: «...ведущей деятельностью в этот период развития является деятельность общения, заключающаяся в построении отношений с товарищами на основании определенных морально-этических норм, которые опосредствуют поступки подростков»2. Понятно, что все это ни в коей мере не означает, что взаимодействие с миром взрослых теряет для подростка личностно-значимый характер, а позиция старших становится нереферентной. Скорее, в данном случае следует говорить о ситуации, когда к категории «по-настоящему» взрослых, помимо тех, кто не может не быть отнесенным к ней по своим сравнимым возрастным показателям (родители, педагоги и т.д.), подросток начинает относить и самого себя, и своих сверстников как своеобразную «группу поддержки» своих притязаний на взрослость. На наш взгляд, здесь вполне правомерно оценивать данную эпоху как начало формирования системы референтных взаимоотношений типа «Я — значимый другой», в которой постепенно, в течение всего отрочества «изживается» возрастной акцент основания значимости и нарастает собственно личностно-избирательное отношение к другому, что характерно именно для зрелой личности.

Итак, очевидно, что в подростковом возрасте в комплексе ведущей полидеятельности, помимо компоненты, обеспечивающей преимущественное усвоение способов действий с предметами и формирование операционно-технических возможностей (прежде всего в широком смысле учебно-профессиональной деятельности), оказывается в качестве не менее полновесной компоненты включено в самом общем смысле интимно-личное общение со значимыми другими (объективно и субъективно для подростка «взрослыми»), обеспечивающее преимущественное усвоение мотивов, норм, целей и задач человеческой деятельности и общения именно во «взрослом мире».

Все вышеперечисленное, на наш взгляд, может быть рассмотрено как достаточно доказательные аргументы в пользу справедливости по меньшей мере трех взаимосвязанных выводов.

Во-первых, подразделение эпохи отрочества на два периода — младший и старший подростковые возрасты обосновано не столько собственно психологически, сколько с чисто педагогических позиций и продиктовано реально существующим в школьной практике выделением средних и старших классов.

Во-вторых, рассмотрение интимно-личного общения и учебно-профессиональной деятельности в качестве двух независимых и хронологически сменяющих друг друга ведущих деятельностей, соответствующих двум качественно различным возрастным периодам психического развития подростка, является не столько отражением действительно психологической реальности, сколько следствием попытки, не меняя логики периодизации психического становления развивающей личности, «достроить» концептуализированную схему.

В-третьих, в качестве ведущей деятельности в отрочестве выступает многоплановая деятельность подростка, обеспечивающая на протяжении всей данной эпохи психического развития становление его и интеллектуально-познавательной, и мотивационно-потребностной сфер личности.

Следует также отметить, что описанная Д.Б. Элькониным модель последовательного включения растущего человека в новые психико-развивающие виды деятельности носит, что называется, нормативный характер и, по существу, рисует картину желаемого пути психического становления развивающейся личности. Другими словами, используя рассматриваемую концептуальную схему, необходимо помнить, что ею описывается процесс психического развития таким, каким он «должен быть», каким его стремится «заложить» и ожидает увидеть контролирующая обучение и воспитание современного ребенка инстанция. Понятно, что в реальной действительности возможны и даже нередки различные виды отклонений от нормативного, естественно-поступательного включения индивида в новые психико-развивающие виды деятельности, а также ситуации, которые характеризуются определенными сложностями протекания процесса «присвоения», интериоризации субъектом структур этих деятельностей.

Отметим, что речь здесь идет не непосредственно об отклоняющемся поведении, его формах и разновидностях, а, скорее, о формировании «базы», фундамента социальных девиаций, которые являются лишь следствием «искривления», деформации, условно говоря, «деятельностной линии» онтогенеза.

Итак, в качестве ведущей деятельности в отрочестве в логике «нормального» психического развития выступает многоплановая деятельность подростка, имеющая такие «ядерные» компоненты, как интимно-личное общение со значимыми другими и учебно-профессиональная деятельность. Исходя из этого, можно выделить по меньшей мере три ключевых вида «деятельностных деформаций», являющихся базовыми основаниями отклоняющегося поведения подростка.

Во-первых, это — ситуация, когда ведущая в младшем школьном возрасте учебная деятельность в своей традиционно-индивидуальной форме остается ведущей и в отрочестве. Последствиями такого положения дел является не только подмена учебной деятельностью, лишь в свернутой форме содержащей исследовательский и профессионально-перспективный компоненты, деятельности учебно-профессиональной, но и невозможность включения подростка в полноценное интимно-личное общение со взрослыми и, особенно, со сверстниками.

В качестве примера здесь можно привести социальную ситуацию развития подростка-«ботана». В подростковом сленге таким уничижительным термином сверстниками обозначаются своего рода «фанаты учебы». При этом решающим основанием, позволяющим учащимся именно так определить того или иного подростка, является не только сама по себе его высокая успеваемость, но и, самое главное, его «зацикленность» на учебной деятельности, преимущественная ориентация на «учебу ради учебы» в сочетании с практически полной невключенностью во все остальные, кажущиеся ему посторонними проблемы. Следует особо подчеркнуть и то, что младшие школьники не используют подобную маркировку своих сверстников, так как социальные ожидания учащихся начальной школы, в конечном счете, не являются полностью самостоятельными и независимыми, специфичными. Характер межличностных отношений и оценка соучеников в младших классах в определяющей степени детерминируется позицией наиболее референтного лица — взрослого (прежде всего педагога), социальным ожиданиям которого более всего и отвечает повышенная активность ребенка именно в учебе. В подростковом же возрасте, когда происходит смена референтных ориентаций и первостепенной становится система взаимоотношений «подросток-подростки», «зацикленность» того или иного одноклассника на учебной деятельности (которая в условиях традиционной школы организуется так, что неудачи одних учеников создают благоприятный фон, на котором успехи других проявляются наиболее ярко) оказывается труднопреодолимым препятствием на пути налаживания полноценного интимно-личного общения со сверстниками. Во многом именно поэтому в рамках подростковой субкультуры нередко высокая активность в учебе воспринимается соучениками как своего рода отклоняющееся поведение.

Казалось бы, что преимущественная ориентация на учебную деятельность, своеобразная «растворенность» именно в ней подростка должны вполне закономерно облегчать его взаимоотношения со взрослым, способствовать установлению и укреплению позитивных интимно-личных связей в системе «подросток — значимый другой взрослый», соответствуя тем ожиданиям, которые взрослый (в первую очередь педагог), а в его лице и общество в целом, предъявляет развивающейся личности, находящейся на данной стадии онтогенеза. В действительности же адекватные подростковому возрасту социальные ожидания социума далеко не исчерпываются лишь требованием «хорошо учиться». Социально-возрастные ожидания применительно к подростковому возрасту куда более многоплановы и развернуты. Другое дело, что, как уже указывалось выше, нередко социум как бы «запаздывает» со сменой социальных ожиданий, что порождает появление определенного временного «зазора» между реальным вступлением личности в качественно новую фазу своего развития и перестройкой нормативной шкалы экспектаций, с помощью которой общество в лице своего представителя — «взрослого-воспитателя»- оценивает успешность психического и социального становления индивида. В любом случае складывающаяся порой видимость благополучного развития взаимоотношений взрослого и подростка, так и не «перешагнувшего», не «изжившего» в младшем школьном возрасте преимущественную «завязку» на учебную деятельность, не может быть расценена иначе, как иллюзия, так как в данной ситуации ролевая дихотомия «ученик-учитель», или шире, «ребенок-взрослый», вполне оправданная на предподростковом этапе онтогенеза ребенка, не только не преодолевается, но и более того, еще больше подкрепляется и усиливается. Понятно, что личностное развитие в этих обстоятельствах оказывается явно обедненным и заторможенным, уже хотя бы потому, что в этих условиях полноценные партнерские отношения подростка со взрослым и их подлинное сотрудничество недостижимы, да и не рассматриваются обеими сторонами как необходимые и даже желаемые. Таким образом, собственно социальная функция отрочества как стадии интеграции детства и адаптационной ступени зрелости не реализуется. Совершенно очевидно, что с точки зрения общественного блага в самом широком его понимании такая моноканальная активность подростка не может не быть оценена как своего рода отклоняющееся поведение.

Во-вторых, это — ситуация, когда в связи с теми или иными социальными обстоятельствами индивидуального развития подросток на предшествующих этапах онтогенеза не «отработал» в необходимой мере «игровой период», т.е. когда игра, развивающие ресурсы которой не были задействованы в полной мере ранее, выходит на первый план, по сути дела, становится ведущей психико-развивающей деятельностью в отрочестве.

Как известно, игра традиционно занимает в жизни подростка достаточно заметное место, хотя по сравнению с, например, «дошкольными играми» игровая деятельность более старших детей и подростков в значительной степени теряет свою самоценность и постепенно превращается из процессуально интересного занятия в одно из действенных средств самоутверждения развивающейся личности, приобретает все более соревновательно-конкурентный характер и выступает в качестве способа статусного становления и повышения престижа подростка прежде всего в группе сверстников, другими словами, становится своего рода видом активности, обслуживающим основной интимно-личный аспект жизнедеятельности.

В обсуждаемом же случае речь идет о принципиально ином положении дел — не об естественном расширении сферы подростковой полидеятельности за счет повышения игровой активности, а о преимущественной ориентации именно на «игровые» цели и задачи за счет минимизации включенности подростка в другие социально признаваемые и одобряемые виды деятельности. Понятно, что в этой ситуации на второй план оказывается отодвинутым интимно-личное общение, которое, конечно же, не может быть выстроено на основе игровых правил и игрового распределения ролей. Игра в дружбу не есть дружба, хотя в ней более или менее точно и моделируется поведение друзей и на ее основе могут сформироваться подлинно дружеские связи, когда гуманное отношение к товарищу, откровенность, благородство, готовность прийти на помощь и пожертвовать собственными интересами обусловлены не произвольно принятыми правилами игры, а являются психологической сутью реальных межличностных отношений, опосредствованных содержанием и целями личностно-значимого эмоционально-насыщенного партнерства. В то же время «зацикленность» подростка на игровой деятельности, а по существу, и «игровом» восприятии окружающей его реальности, не только мешает становлению и расцвету его интимно-личного общения со сверстниками и взрослыми, которые лишь в этих обстоятельствах выступают в роли полноценно-значимых других, но и предопределяет как бы «тупиковое» развитие учебной деятельности, неспособной превратиться в деятельность учебно-профессиональную.

Проиллюстрировать такую ситуацию можно, например, с помощью всем нам хорошо известных случаев запоздалого увлечения современных подростков-мальчиков «рыцарскими», а подростков-девочек «любовными» романами. Привнесенные извне, искусственные, по сути дела, «игровые» нормы, задачи, цели и мотивы человеческой деятельности при попытке реализовать их в действительной жизни, в реальных межличностных отношениях со своим окружением, как правило, оказываются явно негодным средством самоактуализации. И дело здесь не столько в том, что многие из этих правил выглядят несколько устаревшими, не созвучными сегодняшнему дню, а в том, что они существуют в сознании подростка как бы параллельно с той реальностью, которая его окружает. Другими словами, они не рождаются в актуальных взаимоотношениях индивида с социумом, но при этом претендуют на то, чтобы стать тем нормативным каркасом, который бы и определял характер и направленность межиндивидуальных связей развивающейся личности. По сути дела, здесь мы сталкиваемся со своеобразной «игрой в жизнь», субъект которой не столько пытается увидеть окружающий мир таким, каков он есть на самом деле, сколько оценивает степень его совпадения с той моделью (или несоответствия в ней), которую диктуют игровые правила и нормы, по которым он существует. Понятно, что выстроить реальные интимно-личные и при этом позитивно окрашенные эмоционально-насыщенные взаимоотношения с неучаствующими в этой «игре» взрослыми и сверстниками такой подросток не в состоянии, хотя бы потому, что обе стороны не совпадают друг с другом во мнениях, в сущности, по основным личностно-значимым для них актуальным и перспективным вопросам жизнедеятельности.

Что касается учебно-профессиональной деятельности, успехи в которой неразрывно связаны как с собственно профессиональным самоопределением личности подростка, так и с формированием его ценностных ориентаций, ростом самосознания и, в конечном счете, с выработкой его устойчивой жизненной позиции, то она не только не оказывается ведущей для рассматриваемой категории подростков, но и более того, по сути дела, не выступает в качестве сколько-нибудь значимого психико-развивающего начала. Заметный социальный инфантилизм, своего рода «социальная детскость» подростка, не усвоившего в необходимой для данного возраста степени реальные задачи, мотивы и нормы человеческой деятельности и межличностных отношений, совершенно закономерно проявляются еще и в нереалистичных жизненных планах, неустойчивых профессиональных намерениях, в явном рассогласовании индивидуальных стремлений и потребностей общества. Понятно, что реализуемая в системе поступков подобная активность подростков не может быть расценена социумом иначе, как своего рода отклоняющееся поведение, т.е. поведение, не отвечающее ни актуальным возрастным ожиданиям сверстников, лишенных интимно-личного контакта с данной личностью, ни адекватным перспективно направленным социальным экспектациям «мира взрослых», предъявляемым будущему полноправному своему члену.

Отметим, что, как правило, подростки, о которых идет речь, легче всего находят контакт с младшими по возрасту детьми, при этом не только с учащимися начальных классов, но даже и с дошкольниками. Как показывают специальные исследования, и они сами чувствуют себя наиболее комфортно именно в ситуациях общения с детьми 5-б лет, и их младшие партнеры чаще всего удовлетворены такого рода взаимодействием, т.к. проблема конкурентности здесь во многом снимается в силу явного возрастного преимущества подростка. Укажем также, что, помимо «интернатских» условий, наиболее часто «игровое зацикливание» происходит в многодетных семьях с относительно близкими по возрасту однополыми детьми, где подросток оказывается самым старшим.

В-третьих, это — ситуация, когда ведущая как в психическом, так и в собственно личностном развитии подростка многоплановая деятельность оказывается деформированной, в заметной степени обедненной в связи со служившимся по тем или иным причинам дисбалансом удельного веса интимно-личной и учебно-профессиональной ее сторон. Очевидно, что в этой логике могут быть рассмотрены два основных варианта возможного положения дел, хотя в обоих случаях, по существу, речь идет о последствиях одного и того же явления — субъективно воспринимаемого подростком противостояния целей, задач и норм интимно-личного общения и учебно-профессиональной деятельности.

Отметим, что в известном смысле преимущественная ориентация подростка на ценности интимно-личного общения в ущерб его включенности в решение учебно-профессиональных задач отражает факт первостепенности для него сегодняшних проблем и минимизации значимости на этом фоне вопросов как профессиональной, так и, в конечном счете, личностной перспективы. Избыточная же «погруженность» в учебно-профессиональную деятельность, неадекватная возрасту готовность отказаться от интимно-личного общения прежде всего со сверстниками, связанная с идеей полностью посвятить себя оптимально быстрой и успешной профессионализации, отражает обостренное чувство взрослости в сочетании с нередко болезненной неудовлетворенностью своей актуальной социальной позицией. По сути дела, эту тактику с полным основанием можно рассматривать как попытку если не «перескочить» подростковый возраст, то во всяком случае максимально его хронологически сократить, избежав при этом сколько-нибудь существенных эмоциональных затрат. Кстати, по-видимому, подобная избыточно рациональная позиция некоторых подростков во многом привела к пресловутому, достаточно социально острому, но и столь же надуманному противостоянию «лириков» и «физиков» в 60-е годы.

Не требует специальных доказательств тот факт, что подросток, личностно «растворенный» в своих сегодняшних проблемах и стремящийся решить их в основном путем налаживания прежде всего интимно-личного общения со своим окружением, при этом по преимуществу на уровне «симпатии — антипатии», как бы «в ответ» оценивается и сверстниками, и взрослыми с этих же позиций и по этим же критериям. Чаще всего он даже на поведенческом уровне достаточно откровенно демонстрирует свою личностную ориентацию на определенный в возрастном плане круг значимых других. Понятно, что в зависимости от того, мир взрослых или мир его сверстников оказывается приоритетной зоной этих его референтных ориентаций, представители «отвергнутой» части социума, как правило, проявляют взаимность и отвергают его активность, атрибутируя подростку такие мотивы, которые позволяют расценивать его поведение как, по их мнению, отклоняющееся.

Если же речь идет о подростке, полностью погруженном в учебно-профессиональную деятельность, воспринимающим свое актуальное существование лишь как пролог завтрашнего дня и потому не стремящемся построить со своим сегодняшним окружением сколько-нибудь значимые для себя интимно-личные взаимоотношения, то здесь, как правило, с большой долей уверенности можно прогнозировать возникновение явной антипатии к нему, в первую очередь, со стороны сверстников. Если педагоги, большинство которых, к сожалению, более или менее осознанно придерживаются укоренившегося в традиционной школе учебно-дисциплинарного подхода к воспитанию, как правило, однозначно позитивно оценивают выбор подростком учебно-профессиональной ориентации, явно недооценивая, если не личностноразрушающую, то во всяком случае личностноограничивающую установку подростка на второстепенность эмоционально-насыщенного общения со своим окружением «сегодня и здесь», то, например, родители достаточно часто оказываются не только неудовлетворенными, но и серьезно обеспокоенными выраженными рационально-прагматическими взглядами своих детей, их нацеленностью исключительно на перспективу в ущерб чисто эмоциональному контакту с социумом. В этом случае демонстрируемая подростками рассудочность и непривычная для данного возраста «зрелость» нередко рассматриваются близкими, любящими их людьми как определенная социальная девиация, не позволяющая выстроить систему отлаженных подлинно личностно и эмоционально насыщенных взаимоотношений старших и младших.

В то же время совершенно очевидно, что представление о том, что интимно-личное общение и учебно-профессиональная деятельность являются взаимоисключающими проявлениями активности подростка, не только ничем не подкреплено, но и напрямую противоречит экспериментальным результатам специальных психологических исследований. В действительности насыщенность, интенсивность, развитость межличностных отношений подростков со своим непосредственным окружением и степень их включенности в учебно-профессиональную деятельность, устойчивость их профессиональных намерений и реалистичность их жизненных планов находятся в достаточно жесткой взаимозависимости.

Так, в целом ряде психолого-педагогических работ многократно протиражирован вывод о том, что именно в подростковом возрасте качественно усложняется неформальная структура школьного класса, а взаимоотношения сверстников приобретают ярко выраженный интимно-личный характер и отличаются избирательностью. В то же время, как показывает и сама педагогическая практика, и некоторые психологические исследования1, в качестве одного из значимых показателей естественного протекания этого процесса выступает факт появления такого нового основания для объединения учащихся в неформальные группы, как общность их профессиональных намерений. При этом несомненный интерес вызывает следующая экспериментально зафиксированная психологическая закономерность: если в средних классах межличностные взаимоотношения соучеников во многом определяют выбор ими той или иной профессии и степень их включенности в собственно учебно-профессиональную деятельность, то к концу обучения в школе, когда планируемое профессиональное будущее оказывается максимально приближенным к настоящему, для многих старшеклассников именно их профессиональные намерения опосредствуют межличностные отношения с одноклассниками и способствуют формированию в рамках класса неформальных объединений учащихся по профессиональным интересам. Немаловажным является и то, что, как правило, по уровню своего социально-психологического развития такие группировки превосходят класс в целом.

Отметим также, что и интенсивность интимно-личного взаимодействия подростков со взрослыми в известной степени тоже зависит от профессиональных намерений развивающейся личности. Как известно, именно в подростковом возрасте происходит в одних случаях резкая, в других — плавная смена круга значимых лиц. При этом система взаимоотношений со взрослыми, по сути дела, безраздельно господствующая в жизни ребенка, приобретает в целом черты зависимого типа отношений по сравнению с определяющей системой «подросток — сверстники». В то же время, как показывает реальная жизненная практика, наибольший шанс не потерять и даже приумножить свою значимость для подростка получают те представители «мира взрослых», которые имеют прямое, непосредственное отношение в выбранному им профессиональному пути, т.е. те, кто в определенном смысле символизирует для него реализацию профессиональных намерений, и, возможно, выступает как зримый образ того, к чему он стремится и чего хотел бы достичь сам. Понятно, что именно в этом случае создаются наиболее благоприятные условия для формирования отношения подростка к значимому взрослому по типу «к другому, как к себе самому», без чего немыслимо подлинное интимно-личное общение ни в группе, ни в диаде.

Итак, рассмотрение проблематики отклоняющегося поведения подростков через призму концепции психического развития ребенка, разработанной Д.Б. Элькониным, позволяет вычленить по меньшей мере три ключевые и, к сожалению, достаточно традиционные ситуации, характеризующиеся качественным отставанием индивида в освоении социального опыта действий и отношений. Очевидно, что конкретные поведенческие проявления этих ситуаций могут быть бесконечно разнообразны и многолики, но в основе их, по сути дела, практически всегда лежат либо «зацикливание» подростков на «игре ради игры» и на «учебе ради учебы», либо существенный дисбаланс в соотношении интимно-личного общения и учебно-профессиональной деятельности в рамках многоплановой деятельности, реализация которой в ее социально принимаемых и одобряемых формах и соответствует экспектациям социума, предъявляемым стоящему на пороге зрелости индивиду.

Отметим, что при анализе отклоняющегося поведения в этом контексте и под таким углом зрения в фокусе внимания закономерно оказываются лишь те его основания, которые напрямую связаны с «искривлением» линии деятельностного освоения подростком социального опыта отношений и действий, с недостаточной для данного возраста «обученностью», с психической неподготовленностью (в связи с отставанием от своих сверстников или неподкрепленным необходимой социальной зрелостью индивида опережением их в развитии мнемических, интеллектуальных, перцептивных процессов) к соответствующему возрастным нормам, привычному для данного социума способу взаимодействия с окружающей действительностью. Таким образом, в рамках этого подхода субъект отклоняющегося поведения как бы попросту и не может вести себя иначе, как не соответствуя обращенным к нему ожиданиям социума, так как не располагает ни необходимым для этого объемом операционно-технических возможностей, ни достаточно углубленной ориентацией в задачах и нормах человеческих взаимоотношений. Понятно, что подобный взгляд на проблему заведомо ее заужает, высвечивая лишь один из аспектов отклоняющегося поведения и оставляя за рамками анализа целый блок вопросов, более или менее исчерпывающее прояснение которых может быть осуществлено лишь с позиций психологической концепции развития личности.

1.1.4. Социогенная потребность в персонализации и процесс вхождения развивающейся личности в референтную группу

Специально оговорим, что все дальнейшие рассуждения по поводу проблемы развития личности и все последующие связанные с этим выкладки основаны на представлении о личности как о субъекте межличностных отношений, представляющем собой своеобразное единство трех ипостасей существования собственно личности: «Личность как относительно устойчивая совокупность интраиндивидных ее качеств: симптомокомплексы психических свойств, образующих ее индивидуальность, мотивы, направленности личности..., структура характера личности, особенности темперамента, способности...; Личность как включенность индивида в пространство межиндивидных связей, где взаимоотношения и взаимодействия, возникающие в группе, могут трактоваться как носители личности их участников...; Личность как «идеальная представленность» индивида в жизнедеятельности других людей, в том числе и за пределами их наличного взаимодействия, как результат активно осуществляемых человеком смысловых преобразований интеллектуальной и аффективно-потребностной сфер личности других людей»1.

В концептуально завершенном виде данная позиция подробно описана в широко известных публикациях авторов концепции персонализации и потому вряд ли требует здесь развернутых комментариев и пояснений. Отметим лишь, что согласно концепции персонализации индивид испытывает закономерную, социально детерминированную потребность «быть личностью», т.е., другими словами, быть в максимально возможной степени «идеально представленным» в сознании других людей (в первую очередь, «значимых других»), при этом прежде всего и более всего теми своими особенностями, гранями индивидуальности, которые он сам ценит в себе. Очевидно, что потребность «быть личностью» может быть удовлетворена лишь при наличии способности «быть личностью». Легко также понять, что разрыв, «вилка» между этими потребностью и способностью может привести к серьезным нарушениям процесса личностного развития, качественно искривить линию личностного роста, нарушить общую поступательную направленность движения к подлинной зрелости.

Что касается собственно развития личности, то этот процесс невозможно представить себе иначе, как вхождение, «вживание» индивида в социум, как определенную смену, череду освоения им различных общностей, членство в каждой из которых является определенным этапом, своеобразной вехой на пути становления индивида как личности. При этом говорить о стабильности, постоянстве этой социальной среды можно лишь условно и то лишь тогда, когда речь идет исключительно о том личностноразвивающем влиянии, которое оказывает на индивида система межличностных отношений в некоем более или менее широком спектре относительно константных и при этом референтных для него групп его членства.

В этом случае развитие личности в такой относительно стабильной социальной среде, а точнее, в такой социальной общности «подчинено психологическим закономерностям, которые с необходимостью воспроизводятся относительно независимо от специфических характеристик той общности, в которой оно совершается»1. Другими словами, вне зависимости от возраста индивида и социально-психологических особенностей группы его членства он поставлен, по сути дела, перед фатальной необходимостью пройти четко определенные, универсальные фазы вхождения в общность, последовательно решая встающие по мере нарастания потребности «быть личностью» перед ним личностные задачи.

На первом этапе внутригрупповой жизни индивида (эту стадию традиционно обозначают как фазу адаптации) основные его усилия направлены на усвоение господствующих в данном конкретном сообществе норм и правил, на ознакомление со специфичными для группы ценностями, на овладение теми способами и средствами активности, которыми уже владеют его новые партнеры по взаимодействию и общению. Иначе говоря, у индивида возникает в большей или меньшей* степени выраженная потребность «быть таким, как все», стремление не отличаться от других, в определенном смысле раствориться в группе, чувствовать себя ее полноправным членом и ощущать признание этого факта остальными членами сообщества.

В то же время решение чисто адаптационных задач на определенном этапе вступает в явное противоречие со свойственным каждой личности стремлением подчеркнуть свою индивидуальность, неповторимость, утвердиться теми своими особенностями, которые она расценивает как наиболее для себя ценные и значимые. Это тем более важно в связи с тем, что успешная адаптация индивида в группе, достижение им цели «быть таким, как все», нередко приводят к субъективно переживаемому им самим чувству некоей личностной растворенности в сообществе, к иллюзии потери своей индивидуальности. Все это на определенном этапе внутригрупповой жизни данного индивида предопределяет принципиальную смену его личностной задачи: стремление «быть таким., как все», окрашивающее весь этап адаптации, оказывается разрушенным мощной установкой на доказательство своей уникальности — на первый план выступает стремление «быть не таким, как все», что, в конечном счете, и является психологической сутью второго этапа вхождения личности в группу, стадии индивидуализации. Понятно, что далеко не всегда индивид, подстегиваемый желанием как можно скорее персонализироваться и тем самым как бы сбросить с себя имидж неразличимого среди других «среднего» члена группы, предъявляет общности только те формы своей активности и грани индивидуальности, которые данная общность готова признать и принять как несомненно ценные и важные для себя, как соответствующие нормам, правилам и перспективам своей жизнедеятельности. Более того, достаточно часто группа откровенно жестко санкционирует индивида, не усвоившего правила общежития на адаптационном этапе, и принуждает его вернуться к самому началу своей внутригрупповой «карьеры», чтобы по-новому пройти испытания, позволяющие считаться «таким, как все».

В этом случае вполне закономерно говорить о факте дезадаптации личности в группе своего членства.

Если же и при повторных попытках индивид не выказывает желания или способности найти «золотую середину» между тем, что значимо для сообщества и что особенно ценно для него самого, и продолжает настойчиво осуществлять личностные «вклады», которые несовместимые с групповыми нормами, то он оказывается либо изолированным среди своих товарищей, либо вообще подвергается своеобразному остракизму, вытесняется из группы.

В этом случае вполне закономерно говорить о факте дезинтеграции личности в группе своего членства.

Понятно, что в ситуации, когда личность оказывается способной привести свою потребность в персонализации в соответствие с готовностью группы принять лишь те личностные проявления своего нового члена, которые обеспечивают ей поступательное развитие и облегчают решение общегрупповых задач ее жизнедеятельности, вполне закономерно говорить о факте интеграции такого индивида в группе своего членства.

В то же время это ни в коей мере не означает, что процесс интеграции (также, как и адаптации) может быть сведен лишь к пассивному приспособлению индивида к требованиям сообщества, в жизнь которого он включается. В большей или меньшей степени практически всегда общность, испытывая влияние новой для себя личности, трансформирует свои потребности и, изменясь, развивается.

Особенно ярко эта сторона «взаимоотношений» группы и личности проявляется, когда речь идет о лидере сообщества высокого уровня социально-психологического развития типа коллектива. Как известно, в такого рода группах позиции их членов по поводу значимых объектов (будь то люди, явления, события, нормы) в целом совпадают. Вполне логично, что и вопрос о том, кто же наиболее жестко придерживается общепринятых оценок и мнений, попросту излишен — конечно, лидер. Но, как ни странно, факты утверждают как раз обратное.

В ряде психологических исследований испытуемым, членам группы достаточно высокого уровня социально-психологического развития, было предложено перечислить личностные качества, которыми, по их мнению, должен обладать их товарищ по группе. На основе всех собранных перечней экспериментатор составил список личностных характеристик, которые чаще других встречались в индивидуальных ответах. Затем каждый испытуемый должен был представить этот список в качестве ранжированного ряда, т.е. упорядочить его, приписав каждой личностной характеристике определенное место в зависимости от ее относительной значимости. Оказалось, что первые места большинство членов группы отвело одним и тем же качествам. Итак, в ходе эксперимента группа продемонстрировала достаточно высокую степень сплоченности как ценностно-ориентационного единства. Тем более неожиданными на этом фоне выглядели ответы лидера. Не то, чтобы он во всем противостоял позиции группы — ценимые ею свойства личности и в его списке получили высокие ранги. Но и расхождение было достаточно явным. На первых местах в его экспериментальном бланке оказались личностные особенности, упоминаемые большинством, что называется, во «втором эшелоне». Такое несовпадение можно было бы трактовать по-разному, если бы не было еще одной серии эксперимента. Она проводилась спустя несколько месяцев и представляла собой точное повторение только что описанной процедуры. Некоторое несоответствие оценок лидера и последователей было зафиксировано и на этот раз, но внимание экспериментатора привлекла немаловажная деталь. Ответы большинства членов группы в целом совпадали с позицией, высказанной лидером в ходе предыдущего опроса. Те качества, которые они еще не так давно рассматривали как второстепенные, теперь оценивались высоко. Казалось бы, уже ничто не мешает полному единению мнений лидера и последователей — его позиция принята группой. Но одновременно заметные изменения претерпела и его собственная точка зрения. Качества, которым раньше в ответах лидера была отведена ведущая роль и которые теперь аналогичным образом оценивались его товарищами, отступили на второй план; их место заняли характеристики, пока еще не воспринимаемые группой как первостепенные.

Эти результаты явно перекликаются с неоднократно проверенными данными, указывающими на существование «идиосинкразического кредита», которым в той или иной мере располагает любой лидер. Группа как бы дает ему разрешение в определенной степени отступать от принятых в ней норм, конечно, в том случае, если такая позиция лидера не причиняет ущерба сообществу и не затрудняет выполнения общегрупповых задач. Подобная разумная свобода действий, по сути дела, позволяет лидеру успешно осуществлять свои функции, влиять на жизнедеятельность группы, содействовать ее развитию. В группе типа коллектива во многом именно он постоянно обеспечивает «зону ближайшего развития» сообщества, наличие которой позволяет избежать застоя, открывает перспективы, создает условия для движения вперед. Понятно, что хоть и в меньшей, но все же в известной степени «идиосинкразический кредит» предоставлен любому члену любой группы, правда, «доза» свободы в решающей мере зависит и от социально-психологических характеристик конкретной общности, и от статусной позиции в ней конкретного индивида.

Возвращаясь к проблематике развития собственно личности, еще раз подчеркнем, что, говоря об особенностях личностного роста в относительно стабильной группе, необходимо помнить о том, что неизменность социальной ситуации развития, даже «взятая» в рамках предельно короткого срока, по меньшей мере, условна. Объясняется это прежде всего следующими обстоятельствами. Во-первых, любой человек практически всегда является одновременно и параллельно членом самых различных референтных для него групп, нормы и ценности которых далеко не обязательно совпадают между собой (это как бы «горизонтально-временная» нестабильность), а, во-вторых, сами эти референтные группы находятся в процессе непрерывного развития, что превращает представления об их константности, а значит, и о неизменности социальной ситуации развития индивида — их члена — в чистую иллюзию (это как бы «вертикально-временная» нестабильность). Таким образом, развивающаяся личность «формируется в результате последовательного включения в различающиеся по уровню развития общности, доминирующие на разных возрастных ступенях, и развитие личности определяется процессом развития группы, в которой она интегрирована»1.

В этой логике появляется принципиально новая возможность увидеть движущие силы, механизмы и детерминацию процесса возрастного развития личности. По сути дела, здесь может быть осуществлено рассмотрение модельно сконструированного процесса достижения желаемого, описан не путь «должного» складывания личности на бумаге инструкций и предписаний, а проанализировано реальное положение дел, раскрывающее не только то, что должно произойти, если «все пройдет, как было запланировано», но и то, что реально происходит, и то, что может произойти (и, к сожалению, происходит нередко), несмотря на то, «как планировалось и для чего делалось», но в полной зависимости от того, «как действительно делается».

В этом плане кратко обозначенные выше закономерности, отражающие социально-психологическую специфику вхождения личности в группу, в целом вполне могут быть использованы в качестве некоего теоретического алгоритма, позволяющего прояснить и осознать психологически содержательную сущность процесса личностного становления в онтогенезе, т.е. в определенном смысле рассмотреть процесс вхождения индивида в конкретную группу как своеобразный прообраз процесса восхождения к социальной зрелости, или, что практически то же самое, вхождения развивающейся личности во «взрослый мир».

Адаптация, индивидуализация, интеграция — самоценные фазы вхождения индивида в относительно стабильную группу (рис. 1). Детство, отрочество (подростничество), юность — самоценные эпохи эры восхождения к зрелости (рис. 2). Совершенно очевидно, что это не синонимичные, не тождественные ряды. И все же совпадающая последовательность чередования ведущих личностных задач и тенденций личностного развития позволяет обоснованно и, главное, более чем эвристично осуществить своеобразную экстраполяцию социально-психологических наработок в область психологии развития, или, что то же самое, возрастную психологию, для того, чтобы, наконец, в собственно психологическом ключе попытаться прояснить комплекс вопросов, связанных с проблематикой возрастной периодизации развития личности.

По-видимому, развернутое разъяснение и комментирование совокупности психологических сложностей и тонкостей, характеризующих предложенную концепцию возрастного развития личности, здесь были бы нецелесообразными уже хотя бы потому, что и сам автор данного теоретического построения неоднократно и при этом достаточно развернуто излагал свои позиции, и работающие в этой парадигме его многочисленные последователи также не один раз возвращались к пересказу этих идей с тем, чтобы обосновать программы своих конкретных экспериментальных исследований1.

Понятно, что перед нами ни в коей мере не стоит задача подробного описания каждого из онтогенетических этапов становления личности и наибольший интерес для нас представляет дошкольное детство. В логике данного концептуального похода, который в определенном смысле является на ряду и с рядом других той методологической базой, которая позволяет нам интерпретировать полученные эмпирические данные дошкольное детство, или как этот период иногда определяют «детсадовский возраст» характеризуется специфическими именно для него задачами усвоения правил принимаемого взрослыми поведения, взаимодействия со старшими и сверстниками, обретения навыков самостоятельности и инициативности, овладения способами и приемами проявлять и предъявлять свою личностную неповторимость и уникальность в таких формах и в таком содержании, которые допускаются и признаются родителями, воспитателями и другими взрослыми как вполне соответствующие возрастной норме поведения. Отметим сразу, мы вслед за А.В.Петровским и другими исследователями рассматриваем детсадовский возраст как один из составных периодов эпохи детства, когда определяющеф в плане личностного развития ребенка является система отношений «ребенок – знчимый взрослый», а зависимой – «ребенок – значимый сверстник».

В то же время необходимо отметить, что именно этот постулат в решающей степени определил мнимую второстепенность проблематики межличностных отношений дошкольников. Как правило, в исследованиях, проведенных в рамках психологии развития и педагогической психологии как первостепеные рассматривались задачи взаимоотношений взрослого и ребенка и ребенка и взрослого. Пожалуй, до середины 80-х годов, до исследований Т.А.Репиной, Я.Л.Коломинского, В.В.Абраменковой вообще вопросы, касающиеся специфики межличностных отношений дошкольников не рассматривались как отражающие сколько-нибудь значимую психологическую реальность. Хронологически завершает эпоху детства период младшего школьного возраста с характерными для него задачами усвоения все более усложняющихся правил поведения в рамках системы взаимоотношений «ребенок-взрослый» и прежде всего «ученик-педагог», достижения индивидуальной успешности в условиях коактивной учебной деятельности со сверстниками («рядом, но не вместе»), завоевания персональной позиции, при этом не только и даже не столько ролевой, сколько собственно личностной представленности в сознании референтных взрослых.

Несмотря на явное несовпадение преимущественных, первостепенных и предметных, и личностных задач, в конечном счете и характеризующих психологическую специфику различных этапов эпохи детства, и на то, что каждый из этих периодов в качестве второй своей фазы содержит собственно индивидуализационный момент (раннее детство — умение выделить себя среди окружающих, появление противопоставления себя другим по типу «я», «мое» и т.д.; детсадовское детство — обретение навыков самостоятельности и инициативности вне зависимости от того, проявляется это в форме созидательно-творческой активности или в необъяснимых на первый взгляд непослушании и капризах; младший школьный возраст — попытки выделиться в ученической группе для обретения личностной «различимости» в глазах взрослых), вся эпоха детства в целом отличается превалированием адаптации над индивидуализацией. Стремление же выделиться, индивидуализироваться как необходимая составляющая процесса реализации потребности в персонализации в данном случае играет в известном смысле подчиненную, зависимую роль. На этой ступени онтогенеза развивающаяся личность прежде всего решает задачу «быть такой, как все», старается усвоить нормы и ценности того мира, в который и происходит ее «вживление», и ориентируется при этом в первую очередь на тех, кто в этом мире уже «свой», — на взрослых, на их мнение, оценку, позицию.

Так, например, в младшем школьном возрасте официальная структура класса фактически совпадает с его неформальной структурой. Более того, так как по большому счету группа одноклассников не является для младшего школьника высокореферентной группой членства, его взаимоотношения с соучениками, как правило, не несут решающую личностнообразующую нагрузку. Как показывают специальные психологические исследования, «определяющим» в младшем школьном возрасте оказывается тип взаимоотношений «ребенок-значимый взрослый» (в первую очередь, эту роль, наряду с родителями, играют педагоги), а «зависимым» — «ребенок-значимый сверстник». По сути дела, речь здесь может идти о том, что в начальных классах значимость учителя, который к тому же располагает возможностями посредством института отметок существенно влиять на характер внутрисемейных связей ребенка, настолько высока, что оценка соучеников, а значит, и характер взаимоотношений одноклассников, определяющим образом зависят от того, каковы взаимоотношения учителя и конкретных учащихся. Другими словами, в данном случае возникает ситуация, при которой в качестве во многом решающего основания оценки одного ученика другим выступает их оценка педагогом. В связи с этим становится понятным и легко объяснимым неоднократно экспериментально зафиксированный факт господства в начальных (а особенно в первом) классах функционально-ролевых взаимоотношений между учащимися и склонности последних описывать и оценивать друг друга как бы через призму роли ученика, используя при этом по преимуществу не собственно личностные характеристики, а скорее, особенности ролевого поведения («хорошо учится», «не списывает», «послушный», «невнимательный», «озорничает на уроках» и т.п.).

По сути дела, ту же психологическую природу имеет и проявляющаяся в младшем школьном возрасте и на первый взгляд труднообъяснимая тяга к «ябедничеству» («Сидоров списывает», «А Петров толкается», «А Иванов подсказывает» и т.п.). Конечно, подобная «активность» не должна поддерживаться, а тем более стимулироваться педагогом, но и не может однозначно оцениваться как стремление досадить однокласснику, «донести» на него и добиться его наказания. Мотивы такого поведения некоторых младших школьников здесь носят совершенно иной характер. Оказавшись в новой социальной ситуации развития и будучи поставлен перед необходимостью адаптироваться к незнакомым условиям, вчерашний дошкольник, обращаясь к наиболее референтному для него лицу — учителю, как бы еще и еще раз проверяет «на прочность», «на жесткость» осваиваемые нормы и ценности школьной жизни и одновременно демонстрирует педагогу свои успехи в их усвоении.

Таким образом, совершенно очевидно, что эпоха детства, включая и завершающий ее период — младший школьный возраст —, проходит как бы под «знаком» преимущественной адаптации. Заметим, что при этом данный «знак» скорее связан с процессом активного усвоения и освоения норм и правил жизнедеятельности социума, чем с пассивным приспособлением к ним.

Как уже было оговорено выше, оставим рассмотрение эпохи отрочества (подростничества), что называется «на потом», т.к. этот этап онтогенеза в связи с самой темой данного учебного пособия требует особого внимания.

Итак, эпоха юности. Нельзя не подчеркнуть, что юность как психологический возраст в норме явно не укладывается в хронологические рамки школьной жизни. Как правило, старший школьный возраст принято связывать с периодом ранней юности. Но уже и на этом этапе своего развития растущий человек, как правило, находясь в преддверии взрослой жизни, начинает решать задачи собственно интеграционного характера, во многом определяющие не столько степень успешности его восхождения к зрелости, сколько уже саму эту зрелость, перспективы своего бытия как личности в последующие годы, а иногда и десятилетия. В конечном счете, юность венчает эру восхождения к зрелости. Это уже не эпоха детства, когда мир «завтра» все же осваивается еще как чужой, в который предстоит войти лишь когда-то потом, а сегодня необходимо на доступном для себя уровне даже не столько понять принципы его существования и жизнедеятельности, сколько примериться к тем требованиям, которые он предъявляет и имеет право предъявлять тебе и твоим сверстникам. Это уже не эпоха отрочества, когда проверяется твоя «понятливость» в детстве, правильность усвоения норм и ценностей «взрослого мира» и степень адекватности формы и содержания твоих предъявлений своей личности, способность быть значимым и для сверстников, и для старших в качестве потенциального, в недалеком будущем полноправного представителя социума.

Вспоминая Ромео и Джульетту, Паоло и Франческу, да и чего греха таить, невольно идеализируя свое собственное прошлое, эта весна человеческой жизни чаще всего воспринимается не иначе, как пора первой романтической влюбленности, как безоблачное счастливое время надежд. Но позиция «я сегодня», скорее позиция подростка, чем позиция современного юноши. Нет, конечно, это не совсем иллюзия, и все же этим далеко не исчерпывается прекрасный и такой сложный мир юности, даже если речь идет о юности ранней. Это уже не розовое детство, не омраченное никакими серьезными (хотя бы и с точки зрения лишь взрослого) заботами. Перед каждым юношей и девушкой неизбежно встает вопрос - кем и каким ты станешь в будущей жизни, которая совсем не за горами? Вопрос, на который каждый должен ответить самостоятельно и ответить, находясь еще за школьной партой в кругу своих привычных товарищей по учебе. Следует заметить, что взаимоотношения людей этого возраста, если говорить о старшеклассниках, определяются не только и не столько теми композиционными изменениями ученических групп, которые происходят на рубеже девятого и десятого классов, сколько динамикой их личностного роста и его особенностями именно в пору ранней юности. По сути дела, взаимоотношения здесь строятся уже по принципу «взрослых», и, более того, тот факт, насколько они не противоречат «взрослому» принципу взаимоотношений в широком социуме, во многом оказывается диагностическим при прогнозировании будущего (в самом широком смысле) сегодняшних старшеклассников.

Так, в раннем юношеском возрасте (как уже упоминалось, в школьных условиях этот возрастной этап совпадает с временем обучения в старших классах) неформальные взаимоотношения учащихся не только не теряют своей значимости, но и приобретают особую ценность, т.к. играют роль своего рода испытательного «полигона», на котором юношами и девушками отрабатываются, апробируются, проверяются на верность стратегия и тактика будущей «взрослой» жизни. Именно с этим прежде всего связано стремление старшеклассников расширить и углубить свое общение и взаимодействие с социальным окружением. При этом подобная активность носит ярко выраженный дифференцированный и избирательный характер. Так, если подросткам свойственно оценивать своих партнеров (и взрослых, и сверстников), как правило, однозначно, в целом, нередко располагая о них минимальной, чисто поверхностной информацией, опираясь, например, лишь на первое впечатление и как бы достраивая, додумывая образ («эффект ореола»), то старшеклассники склонны, а главное, уже способны к детальному анализу личности другого. Более того, как показано в некоторых психологических исследованиях, список личностных свойств, которые попадают в поле зрения старшеклассников, когда они оценивают своих одноклассников, оказывается значительно более емким, чем набор качеств учащихся, которыми пользуется учитель, давая характеристику школьникам.

По-новому выстраиваются и неформальные взаимоотношения в классе. Так, например, как уже упоминалось выше, появляется именно в этом возрасте новое основание объединения учащихся в группы - общность профессиональных намерений. Кроме того, если неформальные отношения подростков преимущественно, а у младших школьников, по сути дела, исключительно строятся по принципу «мальчик-мальчик», «девочка-девочка», то в старших классах можно наблюдать формирование достаточно устойчивых разнополых компаний и диад.

Итак, период ранней юности в случае бесконфликтного последовательного восхождения формирующейся личности к своей зрелости, будучи, с одной стороны, стадией интеграции индивида в «мире детства», является, с другой стороны, этапом адаптации во «взрослом мире». Другими словами, конец детства есть одновременно и начало взрослости, а степень интегрированности юноши среди своих сверстников в решающей степени предопределяет его успешную адаптацию в дальнейшем, спокойное и естественное «вживление», «вживание» молодого человека в широкое социальное окружение.

1.1.5. Отрочество и потребность «быть личностью»

Детство и юность - начало и завершение эры восхождения к зрелости. На первый взгляд, казалось бы, для характеристики всей этой эры личностного развития достаточно ограничиться рассмотрением именно этих онтогенетических эпох, тем более, что первый и последний фрагменты «фильма» взросления в хронологическом плане занимают практически 80% всего времени от 0 до 17 лет. Но без характеристики промежуточного, «срединного» по отношению к ним этапа - эпохи отрочества - невозможно не только «отследить» сюжет истории взросления, но и отсутствует надежда в психологически содержательном плане проинтерпретировать нюансы дальнейшей жизни недавнего ребенка, подростка и юноши.

Трудный, критический, переломный, переходный, кризисный... Какие только эпитеты не употребляются, когда речь заходит о подростковом возрасте. И так уж повелось, что прежде всего имеются в виду трудности, которые испытывает воспитатель в работе с 12-15-летними ребятами. И правда, совсем еще недавно послушные младшие школьники как по волшебству становятся вдруг неуправляемыми, ершистыми, дерзкими. И вот, казавшийся таким прочным установленный ранее контакт между взрослым и ребенком исчезает, а взамен приходит недоверие, неприятие, а случается, и прямая враждебность. Казалось бы, все должно быть наоборот - если возрастная дистанция между педагогом и его подопечными сократилась, то и понимание должно окрепнуть и углубиться.

Что же все-таки происходит? Почему взрослому так трудно с подростком?

Однозначного ответа на этот вопрос вряд ли кто-то может дать так же, как наивно было бы предлагать наличие какого-то универсального средства, панацеи от «болезни» ошибок в общении с подростком. Каждый случай, каждая конфликтная ситуация неповторимы, специфичны, особы.

И все же дело, скорее, в том, что центральным новообразованием личности в этом возрасте является развивающееся у подростка чувство взрослости и стремление добиться от окружающих соответствующих этой позиции прав. Именно в таком направлении и пытается он перестроить свои взаимоотношения с социумом. От того, насколько своевременно осознают прежде всего взрослые необходимость пойти навстречу подростку в признании за ним определенных прав, насколько разумно станут учитывать его новые требования, удовлетворять потребность в уважении, признании и самостоятельности, во многом и зависит, как разрешится та или иная конфликтная ситуация. По сути дела, речь идет о профессиональном умении педагога гибко менять тактику общения с ребенком, в данном случае о готовности и способности к перестройке достаточно жестко устоявшихся отношений.

Как известно, отрочество - эпоха активной индивидуализации, этап обостренно переживаемого стремления к самоутверждению, эта как раз та ступень становления развивающейся личности, когда вместо девиза адаптирующегося индивида актуальной становится позиция «чем бы не выделиться, лишь бы выделиться». Здесь главное - контролировать естественное желание персонализироваться, желание «запечатлеться» в другом мире, помочь подростку, не гася его активности, а лишь корректируя ее направленность. Ситуация в данном случае осложняется еще и тем, что нередко для педагога остается скрытым качественное изменение социальной ситуации развития вчерашнего младшего школьника - сегодняшнего подростка. Обусловлено это прежде всего тем, что основная группа членства - класс - на первый взгляд на этом этапе не претерпевает каких-то заметных, легко различимых изменений. В то же время это лишь видимость стабильности: несмотря на константность в большинстве случаев групповой композиции, и в структурном, и в деятельностном планах подростковая ученическая группа принципиально отличается от себя «вчерашней» - класса начальной школы.

Так, например, как показывают многочисленные экспериментальные данные, уже к концу начальной школы начинает слабевать и частично размываться жесткая и прямая зависимость взаимооценок учащихся от позиции педагога и его отношения к конкретным школьникам. В этот период, наряду с функционально-ролевыми характеристиками одноклассников, для младшего школьника все более значимыми становятся личностные свойства сверстников, заметно нарастает эмоциональная насыщенность их взаимоотношений. Понятно, что такой существенный сдвиг в межличностных ориентациях не может не сказаться и на особенностях внутригрупповой структуры класса. Эти изменения неоднократно были зафиксированы в конкретных психологических исследованиях.

Так, в одном из них был проанализирован характер внутригрупповой неформальной структуры в первом и третьем классах обычной массовой общеобразовательной школы. В ходе эксперимента использовалась традиционная социометрическая процедура, в результате чего были выявлены социометрические «звезды», «отвергаемые», а также представители всех остальных промежуточных социометрических категорий. Кроме того, учителям, еще не знакомым с полученными в ходе опроса школьников данными, было предложено спрогнозировать результаты эксперимента: назвать предполагаемых социометрических «звезд» и «отвергаемых».

Оказалось, что учителя первых классов практически с предельной точностью воспроизвели реальный разброс выборов и отвержений и безошибочно определили как высокостатусных, так и низкостатусных учащихся. Прогноз же учителей третьих классов был хотя в целом и близок к реальной картине межличностных предпочтений учащихся, но все же не совсем точен. При этом группу отвергаемых учеников они обозначили исчерпывающе и совершенно верно назвали более 60% социометрических «звезд».

Неожиданным, по сути дела, для каждого из них оказалось наличие в руководимых ими классах как бы «второй», скрытой от их глаз группы высокостатусных, значимых для одноклассников школьников. При этом нередко отношение к ним педагога было негативным, в то время как взаимоотношения учителя и названных им самим социометрических «звезд» в подавляющем большинстве случаев можно было однозначно определить как благоприятные. Легко увидеть, что источники высокой значимости для одноклассников этих двух категориях школьников принципиально различны. Если одни из них достигли своего положения в классе во многом благодаря сознательной или неосознанной поддержке педагога, то высокий статус других - их собственное, самостоятельное завоевание. По сути дела, зарождение этой как бы «двуглавой» структуры класса на рубеже начальной и средней школы и есть показатель того, что на этом этапе начинает складываться собственно неформальная его структура, наиболее бурное формирование и развитие которой протекает в подростковых сообществах.

Мощный всплеск неформальных взаимоотношений школьников именно в подростковом возрасте и нередко избыточная эмоциональная насыщенность межличностных контактов чуть ли не первое, что отмечают все без исключения психологи, как только речь заходит об отрочестве. Стремление проявить себя как личность, индивидуализироваться в референтной группе требует от подростка поиска новых, по сравнению с младшим школьным возрастом, каналов трансляции своей личности, обеспечивающих большие, как ему кажется, возможности для самовыражения и самоутверждения. Взаимоотношения со значимыми сверстниками становятся на этом этапе поистине личностнообразующими для подростка, относительная же ценность для него взаимоотношений со взрослыми заметно снижается. Другими словами, «определяющим» на этой возрастной стадии оказывается тип взаимоотношений «подросток - значимый ровесник», а «зависимым» - «подросток - значимый взрослый».

Подобная качественная переориентация развивающейся личности в условиях школы совершенно закономерно приводит к не менее качественному переструктуированию класса. При этом бурно нарастающая значимость для учащихся их собственных неформальных взаимоотношений и отражающая характер этих связей столь же стремительно складывающаяся неформальная структура класса нередко не просто не совпадают с его официальной структурой, но и порой напрямую ей противоречат. В этом случае, несмотря на иллюзию неизменности и кажущуюся стабильность ученической группы, в психологическом смысле она принципиально меняется и, по сути дела, превращается попросту в новую общность школьников.

Отношения с одноклассниками у подростков, в отличие от младших школьников, носят уже достаточно стабильный и избирательный характер. В реальном наличии этой динамики легко убедиться на практике. Так, например, психологи, проводящие социометрические замеры в младших классах, выявили интересную закономерность: если перед началом эксперимента специально не напомнить школьникам, чтобы они не забывали отсутствующих по той или иной причине в этот день учеников, последние, как правило, не упоминаются в экспериментальных бланках и попадают в категорию изолированных. Если же повторить эксперимент через несколько дней, когда эти якобы неизбираемые соучениками школьники будут присутствовать в классе, в категорию изолированных попадут уже другие ученики, не участвующие в опросе на этот раз.

Что касается подростков, то подобная проверка на стабильность межличностных связей со сверстниками дает принципиально иной результат: количество выборов и отвержений, которые конкретный школьник получает в ходе социометрического исследования, практически не зависит от того, находится он или нет в классе непосредственно в момент проведения опроса. Решающим здесь оказывается не сам по себе факт его реального присутствия или отсутствия, а степень и характер «идеальной» представленности его личности в сознании одноклассников, что, в конечном счете, и обеспечивает относительную стабильность взаимоотношений подростков.

Несмотря на бесспорную активизацию неформальной жизни класса и резко возрастающую значимость соучеников для большинства школьников-подростков, было бы явно ошибочным априори приписывать ученической группе высокую референтность в глазах каждого подростка, а тем более рассматривать ее как единственно значимую для него группу членства. Является ли она в действительности таковой, в определяющей мере зависит от того, насколько широкие возможности открывает она для подростка в плане проявления его индивидуальности, насколько благоприятны в ней условия для расширения и углубления его межличностных связей, удовлетворения его статусных притязаний и, в конечном счете, для реализации потребности быть личностью и восприниматься другими как таковая.

Понятно, что ни одна реальная контактная группа не предоставляет всем своим членам совершенно одинаковые возможности и не создает совершенно одинаковые условия для развития личности. Не является исключением из этого правила и школьный класс. В действительности, определенная часть учащихся оказывается как бы оттесненной на периферию группы: эти низкостатусные школьники не могут не только сколько-нибудь существенно влиять на своих соучеников, но и полноценно участвовать в жизни класса. Такой подросток, по сути дела, полностью лишается возможности в рамках школы удовлетворить свою потребность в самоутверждении, успешно индивидуализироваться, а затем и интегрироваться в классе и потому начинает активный поиск других сообществ, членство в которых позволило ему компенсировать свои личностные неудачи в ученической группе. Совершенно закономерно, что в этом случае происходит неуклонное повышение значимости в его глазах новой для него группы членства и падение значимости класса.

Кроме того, как отмечают исследователи, если для подростка класс перестает быть высокореферентной группой, то, как правило, у него резко снижается интерес и к общению с еще недавно значимыми для него взрослыми. При этом данный процесс, в целом естественный для эпохи отрочества, протекает в указанных обстоятельствах заметно быстрее, чем в ситуации, когда подросток занимает благоприятную позицию в системе межличностных отношений класса. Так, например, экспериментально зафиксировано, что «благополучные» школьники-подростки примерно в 3 раза чаще, чем низкостатусные члены класса, используют мнение взрослых (в первую очередь, родителей и учителей) в качестве определенного ориентира при оценке морально-этической стороны своих поступков. Этому легко найти объяснение, если учесть тот факт, что нередко нормы и ценности новой значимой для подростка внешкольной референтной группы не просто не совпадают с общепринятыми нормами и ценностями, а порой напрямую противоречат им, представляя собой более или менее жесткий подростковый «кодекс чести» («кодекс подростничества»), опирающийся на представление о главенстве групповых норм над общечеловеческими, о второстепенности моральных принципов по сравнению с принципами приятельства.

Совершенно очевидно, что возможности успешного нахождения «удобного» поля адекватной персонализации во многом связаны с тем, насколько широк выбор конкретных групп, членом которых является или хотя бы потенциально может стать активно индивидуализирующийся индивид. Что касается подростка, первостепенная личностная (и при этом остро, а иногда и болезненно осознаваемая и переживаемая) задача которого и состоит прежде всего в том, чтобы быть максимально глубоко и широко идеально представленным в сознании и поведении других, то характер его личностного развития, по сути дела, напрямую зависит от богатства такого выбора, от многообразия «группового спектра», предоставляемого ему социумом в качестве своеобразного «канала» социализации. В этом контексте понятно, что обычные школьники оказываются в качественно более выгодном положении, чем те подростки, социальная ситуация развития которых по тем или иным причинам связана с закрытыми сообществами. При этом очевидно, что от степени закрытости, отгороженности основной группы членства такой развивающейся личности от социума в существенной мере зависит и вообще способность последней персонализироваться, и «знак» этой персонализации. Отметим также, что, если, например, ранняя институализация ребенка или помещение более или менее зрелой личности в условия относительно жесткой социальной депривации совершенно закономерно приводят к определенной деформации, искривлению в ее развитии, то процесс личностного становления подростка в рамках закрытого, замкнутого круга общения имеет особенно пагубные последствия, т.к. подобное сужение социального поля активности напрямую противоречит не только «общеличностным», но и «специфически-возрастным» потребностям подростка.

Именно тому, каковы такого рода личностно- и групподеформирующие последствия развития подростков, оказавшихся в тисках социальной депривации, и посвящены последующие, основные в психолого-содержательном плане разделы настоящего учебного пособия.

1.2. Образовательные учреждения закрытого типа как самоценный объект социально-психологического исследования

Тот факт, что характер и интенсивность, насыщенность, богатство взаимосвязей отдельного сообщества с широким социумом самым существенным образом влияют на процессы группообразования и личностного развития, уже давно экспериментально зафиксирован и теоретически обоснован в психологии. Понятно, что в этой связи в поле зрения социальных психологов и персонологов попали и те реальные естественные малые группы, которые по тем или иным причинам функционируют в условиях ограничения контактов с широким социальным окружением. В этом плане понимание специфики закрытых групп («closed groups») оказывается неразрывно связано с проблематикой социальной депривации, т.е. исследованиями относительного (от мягкого, частичного до практически полного - изоляция) нарушения связей индивида или группы индивидов с обществом.

1.2.1. Специфика социальной депривации

Формы социальной депривации различны не только по степени ее жесткости, но и по тому, кто является, если можно так выразиться, ее инициатором; другими словами: кто именно задает депривационный характер отношений группы с широким социумом - она сама или же общество, целенаправленно создавая для решения определенных задач в той или иной мере закрытые от других человеческих сообществ объединения людей.

По этому признаку можно выделить:

1) вынужденную изоляцию, когда группа в целом и каждый ее член в отдельности оказываются оторванными от социального окружения в силу сложившихся обстоятельств, независимо от их собственного желания или воли общества (например, попавшая на необитаемый остров команда потерпевшего крушение корабля или заблудившаяся в тайге или пустыне экспедиция и т.п.);

2) принудительную изоляцию, когда вне зависимости от желания людей, а нередко и вопреки их воле общество сознательно обособляет их, изолируя в рамках закрытых групп (примерами таких сообществ могут быть: а) группы людей, подвергнутых своеобразному временному остракизму - осужденные в условиях различных исправительно- и воспитательно-трудовых учреждений, подследственные, находящиеся в стенах следственных изоляторов, больные, подвергнутые принудительному лечению от наркомании, токсикомании, алкоголизма, кожно-венерологических заболеваний; б) закрытие группы, членство в которых, во всяком случае официально, не предполагает какое бы то ни было ущемление в правах и не подразумевает низкий социальный статус человека - солдаты срочной службы в условиях всеобщей обязательной воинской повинности, воспитанники домов ребенка, детских домов, школ-интернатов для «социальных» и реальных сирот);

3) добровольную изоляцию, когда люди по собственному желанию сами объединяются в рамках закрытых групп, не будучи напрямую стимулированы к подобному «социальному затворничеству» требованиями социума (примером такого добровольного ухода из социума могут служить монахи, отшельники, сектанты, отселяющиеся в глухие труднодоступные места, и т.д., т.е. те, для кого именно отчуждение от общества, разрыв связей с ним воспринимаются как обязательное условие сохранения своей личностности);

4) добровольно-вынужденную, или добровольно-принудительную изоляцию, когда достижение какой-то значимой для людей цели связано с неприятной, а нередко и тягостной необходимостью резко ограничить свои контакты с привычным окружением (примером тому могут служить разнообразные профессиональные закрытые группы*, а также профессионально - специализированные учебные учреждения интернатного типа, но при этом в определенном смысле элитарного характера - интернаты для особо одаренных детей и подростков, спортивные школы-интернаты, нахимовские и суворовские училища и т.п.).

Данная классификация форм изоляции, или типов закрытых групп, конечно, ни в коей мере не претендует на полноту, а главное, на универсальность. Так, при характеристике таких сообществ и их сравнительном анализе, наряду с мерой их изолированности от общества, с формой этой изоляции, с основными групповыми функциями, значительную роль играют, например, возрастные особенности людей, входящих в эти объединения. По этому признаку закрытые сообщества могут быть смешанными (состоящими из людей разного возраста) или относительно однородными (состоящими из людей примерно одного возраста). Понятно, что могут быть выдвинуты и реально выдвигаются в исследовательской практике и другие основания классификации закрытых групп. По сути дела, выбор того или иного основания, как правило, диктуется конкретными исследовательскими задачами.

Так, например, С. А. Алифанов построил типологию этих групп в зависимости от решаемых в них задач:

1) производственной направленности (космонавты, моряки, полярники, воинские подразделения, подводники);

2) исправительно-трудовой направленности (колонии, спецПТУ, спецшколы для трудновоспитуемых);

3) образовательно-воспитательной направленности (школы-интернаты, детские дома и т.д.)1.

Правда, в данном случае такое «функциональное» разведение может осуществляться лишь условно, с целью упростить и схематизировать восприятие множества закрытых групп. При этом в подобного рода классификации заложена некоторая неоднозначность — члены закрытых сообществ первого типа рассматриваются как субъекты деятельности, а закрытые сообщества второго и третьего типа предстают в роли объектов «исправительных» и «воспитательных» усилий внешних по отношению к данным группам сил. Кроме того, в связи с полифункциональностью любого человеческого сообщества практически все закрытые группы могут быть в той или иной степени охарактеризованы как «производственные». Что же касается столь жестко заявленного в классификации противопоставления исправительно-трудовых и учебно-воспитательных учреждений, то подобная позиция не более обоснована, чем, скажем, попытка однозначного разведения понятий «перевоспитание» и «воспитание», «трудовая деятельность» и «учебная деятельность».

Более того, анализ многообразных классификационных схем рассмотрения закрытых групп и продолжительное целенаправленное наблюдение за жизнедеятельностью реально функционирующих учреждений интернатного типа приводят к выводу о том, что более правомерно было бы говорить об определенном классе закрытых подростковых сообществ, которые формируются в различных образовательных учреждениях интернатного типа. К ним могут быть отнесены принципиально отличающиеся друг от друга как по контингенту воспитанников*, так и по характеру решаемых в них воспитательных задач заведения, содержание подростков в которых определяется официальным режимным распорядком, существенно ограничивающим возможности тесного и постоянного контакта воспитанников с широким социумом и предусматривающим их круглосуточное на протяжении длительного времени нахождение в стенах этих учреждений. На сегодняшний день в России существует, по сути дела, несколько видов таких учреждений:

  • детские дома и школы-интернаты для детей, по тем или иным причинам лишенных родительского попечительства;

  • спецшколы и спецПТУ для трудновоспитуемых;

  • воспитательно-трудовые колонии для несовершеннолетних правонарушителей и следственные изоляторы (камерное содержание несовершеннолетних подследственных и несовершеннолетних осужденных с момента вынесения приговора суда до этапирования в воспитательно-трудовую колонию);

  • профессионально специализированные интернаты.

Как легко увидеть из приведенного списка, по сути дела, речь идет о достаточно широком круге именно образовательных учреждений самого различного профиля. Обоснованность объединения их в единую категорию сообществ основывается на их сравнимой близости по признаку «закрытость», а также и на том, что по сути дела во всех указанных случаях речь идет о подростковых группах, что позволяет рассматривать данную выборку как достаточно выровненную в возрастном плане.

Несмотря на специфику каждого вида закрытых образовательных учреждений, своеобразие их целей и задач, особенностей контингента воспитанников (что, несомненно, накладывает существенный отпечаток как на протекание процесса группообразования, так и на личностное становление помещенных в эти заведения подростков), уже сам по себе факт «интернатного» их содержания и режимные требования, многократно ужесточая изоляцию воспитанников от социального окружения, существенно обедняют вариативность социальной ситуации развития подростков, заметно примитивизируют и огрубляют систему референтных для них межличностных связей, возводя тем самым труднопреодолимый барьер на пути адекватной социализации развивающейся личности. В связи с этим есть все основания предполагать, что наряду со специфическими для каждого вида закрытых образовательных учреждений для подростков последствиями подобной социальной депривации может быть выявлен комплекс социально-психологических феноменов, который характеризует межличностные отношения в любом учреждении интернатного типа и степень выраженности которого зависит, в первую очередь, от меры закрытости данного сообщества вне зависимости от характера его институционально заданной деятельности.

1.2.2. Опыт исследования группообразования и личностного развития в закрытых образовательных учреждениях

Правомерность рассмотрения степени закрытости группы в качестве важнейшей переменной как процессов группообразования, так и личностного развития определяется, в частности, наличием богатого и теоретического, и собственно экспериментального материала, накопленного в общей, возрастной и педагогической психологии по проблеме внесемейного, интернатного воспитания, и тех последствий, которые оказывает подобная институционализация» на психическое и личностное развитие человека.

Наиболее глубоко в этом плане проработано раннее детство и особенно младенчество. В результате многочисленных исследований, связанных с именами М. Айнсворз, Дж. Боулби, У. Голдфарба, Й. Лангмейера, Р. Липтон, 3. Матейчика, К. Прингля, С. Прованс, А. Фрейд, С. Ханта, Дж. Хилтона, Р. Шпитца и др., удалось содержательно изучить характер последствий для ребенка его ранней институализации и выяснить, насколько эти негативные «следы» отсутствия контакта с матерью и в целом депривации контактов со взрослыми могут быть преодолены на последующих этапах взросления развивающейся личности. При этом следует заметить, что если понимание собственно психологической сути госпитализма в настоящее время, что называется, достаточно устоялось и стало общепринятым1, то на вопрос о том, насколько фатально предопределяет ранняя институализация ребенка последующие деформации его психического и личностного развития, однозначный ответ так до конца и не выработан: некоторые психологи считают, что ранняя социальная депривация оставляет неизгладимые, не подлежащие в дальнейшем практически никакой сколько-нибудь существенной компенсации негативные последствия, а ряд специалистов придерживается мнения о том, что на подростковом, юношеском и на еще более поздних возрастных этапах вполне достижимо определенное уравновешивание, сглаживание, своеобразное «микширование» того психического и личностного «искривления», а иногда и «слома», которые были вызваны депривацией социальных контактов в раннем детстве.

В отечественной психологии также более или менее углубленно рассматривались особенности развития детей в условиях ранней институализации. Наряду с работами таких исследователей, как Н.М Щелованов, Н.М. Аксарина, М.Д. Ковригина и др., которые в нашей стране, по сути дела, и поставили в научном плане проблему последствий ранней социальной депривации в условиях внесемейного воспитания, необходимо подчеркнуть значение исследований М.И. Лисиной и ее сотрудников, продолжающих и сегодня разработку теории коммуникативной деятельности в детском возрасте, в том числе и применительно к специфической социальной ситуации развития, в которой оказывается ребенок, воспитывающийся в закрытых детских учреждениях (А.Г. Рузская, Л.Н. Галигузова, И.А. Залысина, Т.М. Землянухина, С.Ю. Мещерякова, Е.О. Смирнова, Т.А. Финашина, Э.Л. Фрухт, Л.М. Царегородцева и др.). Осуществляемый этими авторами сравнительный анализ развития «домашних» и «интернатных» детей-дошкольников показал наличие у последних явной задержки в развитии эмоционально-волевой сферы, нарушений общенческой и познавательной активности. При этом экспериментальные данные однозначно указывают на то, что в основе этих задержек и «искривлений», «надломов» психического развития, в первую очередь, лежит нарушение общения именно со взрослыми, так как низкая общенческая активность со сверстниками в данном случае лишь следствие неразвитости, личностной ненасыщенности взаимосвязей со старшими.

Что касается младших школьников и подростков, воспитывающихся в интернатных учреждениях, то блок собственно психологических работ, посвященных изучению особенностей их психического и личностного развития, выглядит значительно скромнее. Хотя и здесь есть целый ряд экспериментальных изысканий, несомненно, представляющих интерес (И.В. Дубровина, Н.М. Неупокоева, А.М. Прихожан, Н.К. Радина, Л.И. Рюмшина, Н.Н. Толстых, Т.Н. Юферева и др.). Практически все эти исследования были направлены на изучение тех психических и личностных деформаций, которые, проявляясь в младшем школьном и подростковом возрасте, по сути своей не являются «приобретениями» данного этапа жизни ребенка, а представляют собой «отзвук» его дошкольного детства. При этом, если при исследовании дошкольников-воспитанников закрытых учреждений было выявлено их однозначное отставание от своих «домашних» сверстников по множеству параметров развития, то касательно младшего школьного и особенно подросткового возраста, скорее, можно говорить о качественных различиях протекания процесса психического и личностного становления «домашних» и «интернатных» детей и подростков. И дело не только, а может быть, и не столько в том, что, отставая по целому ряду показателей от своих живущих в семье ровесников, воспитанники закрытых учреждений одновременно явно опережают их по другим параметрам. Здесь, скорее, было бы более правомерно говорить о своеобразном, нетипичном пути развития «интернатных» детей и складывании особой личностной направленности, которая, будучи последовательно до конца реализована, может на последующих возрастных этапах привести к формированию специфичной «закрытой» личности. Кстати, определенное подтверждение, если не справедливости, то, во всяком случае, правомерности подобных по сути своей гипотетических рассуждений, можно найти, например, у А.М. Прихожан и Н.Н. Толстых, которые на основе полученных ими экспериментальных данных пришли к выводу о том, что «как в развитии интеллектуальной и аффективно-потребностной сфер, так и в особенностях поведения детей, воспитывающихся вне семьи, обнаруживается определенная специфика», которую следует рассматривать «не как простое отставание в психическом развитии, а как качественно иной его характер»2.

Интерес к проблематике закрытых образовательных учреждений не исчерпывается рассмотрением особенностей воспитанников лишь детских домов и школ-интернатов. Параллельно с этими исследованиями традиционно и при этом достаточно активно велись и ведутся работы по изучению закономерностей психического и личностного развития подростков, воспитывающихся в других специальных детских заведениях - профессионально специализированных интернатах, спецшколах и спецПТУ для трудновоспитуемых, воспитательно-трудовых колониях. (М.А. Алемаскин, Л.И. Божович, Г.Г. Бочкарева, Т.В. Валицкас, И.М. Гусейнов, П.Л. Львович, А.Р. Ратинов, А.И. Ушатиков, Д.И. Фельдштейн, Л.П. Хохлова и др.). При этом следует отметить, что схемы построения практически всех этих работ, так же, как и указанных выше исследований психологических особенностей воспитанников детских домов и школ-интернатов, достаточно схожи между собой и по своей содержательной сути однотипны - в качестве контрольных групп используются подростковые сообщества, которые могли бы быть противопоставлены собственно экспериментальным группам по признаку «открытость-закрытость».

По сути дела, та же картина вырисовывается и при анализе исследовательских попыток прояснить собственно социально-психологическую специфику закрытых учреждений (И.А. Алемаскин, С.А.Алифанов, М.П. Аралова, И.П. Башкатов, Е.В. Виноградова, А.И. Папкин, В.Ф. Пирожков, Н.В. Репина, В.Л. Тихомирова, Н.Б. Шкопоров, В.П. Шуменко и др.). Не останавливаясь на подробной характеристике каждого из указанных исследований, заметим лишь, что подавляющее большинство из них по самому своему замыслу не претендовало на какую-либо концептуальную завершенность и содержательно было направлено на более или менее углубленный анализ одного из аспектов межличностных отношений в конкретном виде закрытых заведений.

Так, например, работы М.П. Араловой и Н.Б. Шкопорова касались анализа ряда параметров «общенческой активности» воспитанников школ-интернатов, исследование И.П. Башкатова в основном было направлено на классификацию различных группировок несовершеннолетних правонарушителей в зависимости от криминальной зараженности и устойчивости преступной направленности, экспериментальные поиски Н.В. Репиной и Е.В. Виноградовой были посвящены выявлению закономерностей, раскрывающих социально-психологическую специфику позиций разностатусных младших школьников и подростков (воспитанников детских домов и школ-интернатов) в неформальной структуре групп их членства, испытуемыми Л.И. Божович, В.Л., Тихомировой, С.А. Алифанова были воспитанники профессионально специализированных интернатов (суворовские училища, спортивные интернаты, интернаты для математически одаренных подростков), А.И. Папкин изучал особенности проявления действенной групповой эмоциональной идентификации в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в условиях воспитательно-трудовой колонии и т.д.

Несколько в стороне от этих, в конечном счете, собственно экспериментальных исследований стоит целый цикл теоретико-экспериментальных работ В.Ф. Пирожкова, посвященный скрупулезному анализу криминальной молодежной субкультуры1. В данном случае речь может идти о вполне завершенной концептуальной схеме понимания социально-психологической и психолого-педагогической природы криминального сообщества несовершеннолетних — подростков и юношей. Эвристичность предложенной В.Ф. Пирожковым модели не ограничена рамками лишь закрытых криминальных группировок, хотя основной материал наработан автором именно в режимных специальных профессионально-технических училищах.

Характеризуя степень проработанности социально-психологических аспектов проблематики закрытых образовательных учреждений, нельзя не остановиться и еще на одном моменте. Нередко именно социально-психологические особенности жизнедеятельности закрытых подростковых групп становятся предметом изучения не психологов, а педагогов. Подобная ситуация, по-видимому, вполне объяснима и, более того, закономерна — решать любые организационно-педагогические и воспитательно-педагогические задачи без учета социально-психологических условий, в которых они и должны быть реализованы, попросту невозможно. В то же время такая откровенная «педагогическая экспансия» порой приводит к тому, что собственно психологический анализ уступает место в значительной мере декларативным заявлениям, претендующим при этом на статус обоснованного социально-психологического вывода. В этом случае происходит, возможно, и не осознаваемая самими авторами подмена психологического исследования того, что «есть на самом деле», педагогической характеристикой ситуации с точки зрения того, «как должно быть».

Так, например, Ю.В. Гербеев, Б.С. Кобзарь, М.М. Плоткин, В.Г.Цыпурский, А.Л. Шнирман и некоторые другие авторы утверждают, что в связи с широкими возможностями воспитательной и образовательной работы, открывающимися, по их мнению, в условиях школ-интернатов, в этих закрытых учреждениях межличностные отношения воспитанников складываются, по сравнению со взаимоотношениями учащихся обычной массовой школы, значительно быстрее и, главное, более благоприятно, а процесс коллективообразования протекает интенсивнее, чем в классах школьников. Другими словами, в этих работах речь идет о том, что ограничение социальных контактов с широким социумом благоприятствует складыванию подростковых коллективов. Утверждение, по меньшей мере, странное, хотя бы потому, что, как известно, коллектив в социальной психологии — это группа, межличностные отношения в которой опосредствованы задачами, целями и содержанием личностно значимой и общественно ценной совместной деятельности*.

Конечно, не вызывает серьезных сомнений тот факт (тем более, что он неоднократно получал экспериментальное подтверждение), что в закрытых сообществах напряженность, насыщенность межличностных отношений, как правило, значительно выше, чем в открытых для внешних контактов группах, эмоциональная окрашенность межиндивидуальных связей более интенсивна, функционально-ролевые ожидания значительно жестче и определеннее, статусная поляризация более заметна и очевидна, т.е. закрытые группы в большинстве своем в психологическом плане более развиты по сравнению со своими «открытыми» аналогами. Заметим, именно в психологическом, а не в социально-психологическом плане, так как «социальный знак» этой, если так можно выразиться, «развитости» может быть прямо противоположен: именно этот «знак», эта социальная направленность групповой активности позволяет в конечном счете отличить корпоративную группировку от подлинного коллектива1.

В целом анализ социально-психологических исследований. объектом которых являлись закрытые учреждения, позволяет прийти к однозначному выводу о том, что экспериментально зафиксированные в таких работах психологические особенности и характер жизнедеятельности детей и подростков, воспитывающихся в ситуации относительно полной или частичной изоляции, традиционно рассматриваются как следствия специфики воспитательных условий, присущих конкретному, исследуемому виду заведений. В связи с этим до сегодняшнего дня говорить о сколько-нибудь сложившейся как самостоятельная в исследовательской практике социально-психологической проблематике закрытых образовательных учреждений было бы явно преждевременно. По сути дела, имеющая место в педагогической реальности их совокупность до сих пор в собственно психолого-системном плане не рассматривалась еще в качестве обобщенного объекта психологического исследования. В то же время, наряду с задачей изучения социально-психологических особенностей жизнедеятельности подростковых сообществ в различных видах закрытых заведений, выявления тех закономерностей и зависимостей, которые характеризуют специфику протекания процессов группообразования в каждом из них, не менее важно вычленить то общее, что в социально-психологическом плане объединяет, роднит эти учреждения, позволяет оценить складывающиеся и реально функционирующие в их рамках группы воспитанников в качестве особого объекта социально-психологического исследования.

В связи с этим, рассматривая «степень закрытости» групп воспитанников учреждений интернатного типа в качестве основной переменной и именно с этих позиций анализируя характер межличностных отношений в них, исследователь оказывается перед необходимостью параллельного решения как минимум двух главных, несомненно, взаимосвязанных и взаимообусловленных исследовательских задач, каждая из которых при этом имеет свою самоценность:

во-первых, выявить совокупность социально-психологических феноменов межличностных отношений в закрытых образовательных учреждениях для подростков как своего рода инварианту процессов взаимодействия и общения в любых подобных учреждениях интернатного типа;

во-вторых, зафиксировать и углубленно проанализировать психологическую специфику систем межличностных отношений закрытых образовательных учреждений разного типа как следствие особенностей формы и содержания основной для данного вида интернатного учреждения деятельности и своеобразия реализуемого в его условиях режимного распорядка.

1.3. Субъективная представленность «другого»: факторы личностной и ролевой значимости

1.3.1. Критерии субъективной значимости «другого»

Вопрос о неопределенности, размытости границ значимого круга общения напрямую связан с проблемой научного определения критериев значимости другого, т.е. оснований, позволяющих четко и обоснованно дифференцировать тех партнеров по взаимодействию и общению, которые и являются собственно значимыми для человека, и тех, кто не может претендовать на это звание. Поиск и исследование таких предполагаемых оснований личностной значимости на сегодня имеют столь богатый опыт, наработки этих факторов, что соответствующий список, если бы мы задались целью создать таковой, не мог бы не вызвать у нас естественной ассоциации с многочисленными перечнями качеств лидера, скомплектованными в рамках «теории черт» (Е. Богардус и др.). И все же, несмотря на несовпадения, а порой и бросающуюся в глаза противоречивость ответов на вопрос, что же в личности другого, его поведении, его статусно-ролевой позиции в решающей степени определяет его значимость для партнера по взаимодействию и общению, можно выделить три основных направления такой значимости, направления, сложившиеся в исследовательской практике достаточно стихийно.

Это, во-первых, широкий спектр конкретных в своем подавляющем большинстве экспериментальных исследований отношений значимости как межиндивидуальных связей, базирующихся на чувствах «симпатии-антипатии». По сути дела, речь в данном случае идет об одной из областей исследования аттракции, причем не столько в плане «формирования привлекательности какого-то человека для воспринимающего», сколько с точки зрения некоторого качества отношения одного человека к другому1. Интенсивность разработки этого направления изучения отношений значимости была предопределена развитием социометрического метода и напрямую связана в нашей стране с именами Я.Л. Коломинского, И.П. Волкова и их последователей. В конечном счете, в рассматриваемом случае в центре анализа оказываются, в первую очередь, взаимоотношения людей, значимость одного из которых для другого или их взаимная значимость могут быть охарактеризованы как непосредственные, не связанные с целями и задачами их взаимодействия.

Второе направление анализа отношений значимости в целом и определения круга значимых лиц, в частности, обусловлено представлением о наличии такого пласта межличностных отношений, характер которых непосредственно не зависит от привлекательности партнера или неприязни к нему. Эта страта интрагрупповой активности представляет собой межличностные отношения, которые в существенной мере опосредствованы содержанием совместной деятельности. В контексте проблематики значимого другого в первую очередь в данном случае привлекают внимание феномены личностной референтности и авторитетности1. Развитие этого направления исследования отношений значимости прежде всего было предопределено становлением психологической теории деятельностного опосредствования межличностных отношений в группах2, а затем и появлением принципиально новых подходов к пониманию личности (концепция персонализации)3 и ее исследованию (метод отраженной субъектности)4.

Третье направление изучения отношений значимости в реально функционирующем сообществе представлено работами, посвященными рассмотрению как социально-психологических, так и психолого-управленческих проблем руководства. Условно эти исследования можно обозначить как попытку анализа феномена «формальной власти». Здесь в первую очередь имеется в виду рассмотрение значимости другого как функции той институализированной роли, которая в конечном счете и является собственно значимой для подчиненного и при этом порой не только не обеспечивает действительно личностной значимости руководителя, но и нередко мешает трансляции его личностности, превращая персонально богатый образ в лишенный своей индивидуальности, схематизированный «портрет исполнителя роли».

1.3.2. Проблемное поле приложения трехфакторной модели «значимого другого» по А.В.Петровскому

До недавнего времени в силу целого ряда обстоятельств и, в первую очередь, в связи с различными исследовательскими задачами достаточно легко выделяемые три стихийно сложившихся основных направления изучения значимого другого почти не пересекались и существовали как бы независимо друг от друга. В то же время появление и разработка уже упоминавшихся вскользь концепции, персонализации и метода отраженной субъектности позволили на современном этапе развития социально-психологической науки построить трехфакторную модель значимого другого1, т.е. рассмотреть все три указанных критерия значимости, что называется «в связке», как генерализованные и в целом независимые основания возможной значимости одного человека для другого. В логике концепции персонализации речь идет о «трех формах метаиндивидной репрезентации личности значимого другого»; другими словами, в данном случае фиксируются не какие-то «узкоиндивидуальные характеристики этого «значимого другого»..., а его идеальная представленность в тех, с кем он имеет дело, его отраженная субъектность..., т.е. собственно личностные проявления»2.

Рассмотрим несколько подробнее собственно социально-психологическое содержание каждого из трех факторов значимости, оценивая при этом и емкость того условного трехмерного пространства, которое складывается при построении заявленных координат (рис. 3).

Первый из рассматриваемых А.В. Петровским критериев значимости другого — его оценка по шкале «референтность — авторитетность» (в схеме на рис.3 этот двунаправленный вектор обозначен как ОР+ и ОР-) для партнера, т.е. степень его идеальной представленности в сознании последнего в качестве лица, чье мнение значимо для него либо как информация к размышлению, либо как существенный ориентир для принятия решения, либо как прямое руководство, безоговорочное указание к действию в жизненно важной ситуации.

Напомним, что речь идет не об анализе на интраиндивидном уровне каких-то индивидуально-психологических характеристик, якобы обеспечивающих субъективную значимость одного человека для другого, а о метаиндивидной репрезентации личности значимого другого. В связи с этим в рамках теории деятельностного опосредствования и концепции персонализации была разработана следующая модель отношений авторитетности3, которые применительно к рассматриваемой трехфакторной модели значимого другого являются высшей точкой позитивно направленного вектора референтности (ОР+): индивидуальные особенности авторитетного лица - процесс отработки, формирования отношений авторитетности в условиях совместной деятельности и общения - идеальная представленность авторитетного лица в сознании другого или других - реализация отношений авторитетности в совместной деятельности и общении (т.е. учитываются четыре аспекта отношений: интраиндивидный, интериндивидный и через призму метаиндивидного интериндивидный)*.

Понятно, что наличие наиболее выраженной, яркой формы метаиндивидной репрезентации личности значимого другого (его авторитетности), откладываемой на векторе ОР+, предполагает возможность, а следовательно, и необходимость нахождения на этом векторе и других узловых точек, отражающих качественные этапы процесса становления отношений авторитетности. Такие точки были выявлены и соотнесены в ходе многолетней экспериментальной работы.

Взаимоотношения, характеризующие исходную стадию формирования отношений авторитетности, в первую очередь, основаны на значимости одного индивида как источника важной для другого информации. В глазах этого другого данный индивид вполне может оказаться даже в некоторой степени лишенным своей индивидуальности, его личностные качества и свойства могут вообще не фиксироваться или восприниматься сугубо негативно. В то же время это ни в коей мере не умаляет его ценности как обладателя необходимых сведений. Ориентированного на него в этом плане индивида далеко не всегда интересует его мнение, оценка ситуации, его интерпретация сообщаемых фактов. Обращающемуся к нему лицу необходима не личностная позиция «индивида как источника информации», а тот объем знаний, которым он располагает. Подобные отношения, как правило, нестабильны, они складываются и реализуются лишь в условиях дефицита информации и теряют всякий смысл, если эта информация становится доступной заинтересованному лицу.

На принципиально иной основе строятся референтные отношения. В этом случае в центре внимания индивида оказывается не только и не столько информация, за которой он в конечном счете и обращался к другому в описанной выше ситуации, сколько ее оценка данным конкретным и таким образом оказывающимся референтным для него лицом.

Именно мнение референтного лица признается важным и выступает как необходимое основание для осуществления действия в условиях значимой для обращающегося к нему индивида ситуации. Здесь уже можно говорить о «личностном видении», «личностном различении» субъекта, к которому обращаются за сведениями, как о необходимом условии отношений с «референтным лицом», чего не скажешь об отношениях с «индивидом - источником информации». Подчеркнем также, что высокая референтность индивида для другого ни в коей мере не исключает возможности ярко выраженного негативного отношения этого другого к нему как к личности. Несмотря на то, что отношение референтного лица к интерпретируемым фактам и обстоятельствам играет роль своего рода ориентира в жизнедеятельности индивида, последний далеко не всегда прислушивается к этой оценке, нередко не согласен с ней, не принимает ее как неоспоримо верную. Более того, он порой может использовать информацию о мнении референтного лица как материал для обоснования своей позиции, что называется, «от противного». Факт подобных отношений значимости (назовем из условно «антиреферентностью») может быть зафиксирован на векторе ОР-.

Качественно более высоким уровнем значимости одного индивида для другого характеризуются отношения авторитетности. В отличие от «референтной стадии развития отношений межличностной значимости» на этой, высшей по рассматриваемому критерию оценки стадии развития взаимоотношений авторитетному лицу авансируется доверие, его мнение признается изначально верным, воспринимается как прямое руководство к действию. Более того, ему предоставляется право единолично принимать ответственные решения в условиях значимой деятельности.

В то же время на векторе ОР- может быть найдена точка, отражающая высшую степень антиреферентности (обозначим ее условно «антиавторитет») и характеризующая прямо противоположную отношениям авторитетности ситуацию, когда субъект, по тем или иным обстоятельствам лишенный возможности сам принять ответственное решение, не признает за другим этого права, даже если бездействие несет ему прямую угрозу. Таким образом, позиции «индивид - источник информации», «индивид - референтное лицо», «индивид - авторитетное лицо» (вектор ОР+ ), «индивид - антиреферентное лицо», «индивид - антиавторитетное лицо» (вектор ОР- ) представляют собой узловые точки процесса количественного увеличения значимости одного индивида для другого и, вместе с тем, являются рубежами, обозначающими качественно различные уровни значимости межличностных отношений.

Вторая форма метаиндивидной репрезентации личности значимого другого, которая рассматривается в рамках трехфакторной модели, - это аттракция, т.е., по сути дела, эмоциональный аспект идеальной представленности человека в сознании окружающих, его привлекательность или то отчуждение, отторжение, а может быть, даже и неприязнь, враждебность, которые он вызывает в других. Попросту говоря, векторы ОА+ и ОА- соответствуют отношенческому континууму, полюсами которого являются «дружественность» и «враждебность».

Как уже упоминалось выше, исследования этого параметра отношений значимости достаточно широко представлены как в зарубежной, так и в отечественной психологической литературе и рассматриваются в качестве более или менее самостоятельного направления не только теми, кто сам работает в этом русле1. В исследовательской практике для анализа межличностных предпочтений и отвержений по типу «симпатия-антипатия» наиболее широко применяется, если дело касается реальных естественных малых групп, социометрическая процедура как в традиционной ее форме, так и в различных модифицированных вариантах. При этом следует отметить необходимость дополнения вектора ОА+ вектором ОА- , когда речь идет об эмоциональном аспекте отношений значимости.

Иногда, а в некоторых, например, закрытых группах достаточно часто (многочисленные экспериментальные данные, подтверждающие этот факт, будут изложены в последующих разделах) именно эмоциональное неприятие и даже прямая враждебность характеризуют отношение одного человека к другому, причем волей определенных обстоятельств куда более значимому, чем те партнеры по взаимодействию и общению, к которым субъект испытывает откровенную симпатию или даже дружбу и любовь. Кроме того, на оси «Аттракция» особого внимания заслуживает точка «О». И не только для понимания особенностей именно отношений значимости, но и в связи с тем, что ее нахождение на оси лишний раз напоминает об одной практически не изученной категории членов реальных естественных малых групп — в контексте социометрической процедуры — это неизбираемые члены группы, не избираемые, даже если количество выборов не было ограничено экспериментатором (непараметрическая форма социометрического опроса). Некоторые экспериментальные данные, характеризующие эту категорию подростков и раскрывающие специфику их положения в системе межличностных отношений в условиях различных закрытых образовательных учреждений, будут также представлены в соответствующих разделах данного учебного пособия.

И наконец, третья форма метаиндивидной репрезентации личности значимого другого, тщательный учет которой предусмотрен работой с трехфакторной моделью, — институциализированная роль (ось 0В+ — 0В- ). В отличие от авторитета, отражающего собственно личностное, как бы «внеролевое» влияние значимого другого («власть авторитета»), в данном случае имеется в виду «авторитет власти», или авторитет роли1, именно наличие которой и обусловливает значимость одного человека для другого. Подобная сторона субъективной значимости ни в коей мере не предполагает как обязательное свое основание авторитет личности носителя роли или его эмоциональную привлекательность для окружающих, хотя в то же время, конечно, и не предопределяет ни его низкий эмоциональный статус, ни отсутствие его личностной значимости. В этом плане нельзя не согласиться с А.В. Петровским, который указывает, что «разрушение той или иной организации автоматически отключает механизмы действия институализированных ролей, точно так же выход носителя институализированной роли, к примеру из служебной иерархии, лишает его статуса «значимого другого» для его сослуживцев. Это происходит … , если его служебный статус не сочетался с более глубинными личностными характеристиками — референтностью и аттракцией»2.

Казалось бы, что в контексте ролевой принадлежности говорить о значимом другом имеет смысл лишь в том случае, когда исполняемая роль лежит где-то на векторе 0В+ и воспринимается окружающими как таковая, так как, на первый взгляд, ролевой статус со знаком «минус» безоговорочно исключает его обладателя из числа, если так можно выразиться, значимых для других ролевых исполнителей. Однако, при ближайшем рассмотрении, ситуация оказывается не столь однозначной. Можно без особого труда привести достаточно большое число примеров, когда значимость другого во многом определяется именно «приниженностью» его роли и появляющейся в связи с этим у вышестоящего возможностью притеснять его и эксплуатировать, удовлетворяя тем самым свои потребности и решая посредством этого значимые, а порой и жизненно важные для себя проблемы.

Еще на одном моменте в связи с этим фактором трехмерной модели хотелось бы заострить внимание. Дело в том, что настойчивое подчеркивание автором именно институализированного характера роли как бы жестко ограничивает эвристический потенциал данного теоретического построения рассмотрением отношений значимости лишь в формальных сообществах и при этом применительно только к взаимоотношениям в рамках официальной, а проще говоря, должностной структуры, где существующая «табель о рангах» позволяет безошибочно определить фиксированный ролевой статус каждого партнера по взаимодействию и общению. Таким образом, возникает иллюзия того, что трехфакторная модель значимого другого в качестве теоретического алгоритма не может быть использована ни для анализа значимых неформальных отношений в рамках официальных групп, ни тем более для определения характера межличностной значимости в группах неофициальных. В действительности дело обстоит иначе.

Так, легко заметить, что возникающие в рамках официальных групп неформальные сообщества не являются полностью независимыми от официальной структуры: в одних случаях их неформальная структура вообще является слепком формальной, в других — строится как бы «от противного». Но при любом варианте «неформальный расклад» испытывает на себе то или иное влияние официальной иерархии в группе, усиливающееся еще и тем, что каждый член неформального сообщества, возникающего в рамках официальной группы, играя определенную роль в неформальной структуре, является одновременно и носителем институализированной роли. Что же касается неформальных объединений людей, стихийно складывающихся вне официальных структур, то здесь возникает неоднозначная ситуация. Если речь идет о дружеской компании, например, подростков, то на неофициальную статусно-ролевую позицию каждого из них существенное, а порой и решающее влияние оказывают характеристики его, если так можно выразиться, официального положения в обществе (род занятий, отношения с правоохранительными органами, наличие или отсутствие родителей, их статус и т.д.). Криминальные же активно функционирующие сообщества вообще могут быть отнесены к классу неформальных групп лишь условно. В данном случае мы сталкиваемся именно с организацией, характеризующейся своеобразной «служебной иерархией» и отлаженным механизмом действия институализированных ролей. Иное дело, что эти организации — институты, как принято говорить в пенитенциарных науках, «другой жизни», другого, преступного, но общества.

Таким образом, совершенно очевидно, что трехмерная модель значимого другого, предложенная А.В. Петровским, вполне может быть использована для анализа статусных различий и процессов группообразования практически в любых реальных естественных малых группах, в том числе и в группах подростков - воспитанников закрытых образовательных учреждений.

Рекомендуемая литература

Андреева Г.М. Психология социальная познания. М., 2000.

Андреева Г.М. Социальная психология. М., 2002.

Аронсон Э. Общественное животное/пер. с англ. 1998.

Асмолов А.Г. Личность как предмет психологического изучения. М., 1984.

Белинская Е.П., Тихомандрицкая О.А. Социальная психология личности. М., 2001.

Бодалев А.А. Восприятие и понимание человека человеком. М., 1982.

Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М., 1968.

Головаха Е.И., Кроник А.А. Психологическое время личности Киев. 1984.

Зимбардо Ляйппе М.Социальное влияние/пер. с англ. СПб., 2000.

Коломинский Я.Л. Психология взаимоотношений в малых группах. Минск, 1976.

Кон И.С. Психология юношеского возраста. М., 1979.

Кон И.С. Психология ранней юности. М., 1989.111

Кондратьев М.Ю. Слагаемые авторитета М., 1988.

Кричевский Р.В., Дубовская Е.М. Психология малой группы. М., 2001.

Кроник А.А., Кроник Е.А. В главных ролях: Вы, Мы, Он, Ты, Я. Психология значимых отношений. М., 1989.111

Лабунская В.А. Невербальное поведение. Ростов-на-Дону, 1986.

Лангмейер И. Матейчик З. Психическая депривация в детском возрасте. Прага, 1984.111

Магун В.С. Потребности и психология социальной деятельности личности. Л., 1983.

Майерс Д. Социальная психология/ пер. с англ. СПб., 1987.

Моргун В.Ф., Ткачева Н.Ю. Проблемы периодизации развития личности в психологии. М., 1981.

Парыгин Б.Д. Основы социально-психологической теории. М., 1971.

Психологическая теория коллектива/под ред. А.В.Петровского М., 1979.

Психология развивающейся личности/под ред. А.В.Петровского М., 1977.111

Реан А.А., Коломинский Я.Л. Социальная педагогическая психология. СПб., 1999.

Современая зарубежная социальная психология: Тексты/ под ред. Г.М.Андреевой, Н.М.Богомоловой, Л.А.Петровской, М., 1984.

Социальная психология: Хрестоматия/сост. Е.П.Белинская, О.А.Тихомандрицкая. М., 1999.

Шибутани Т. Социальная психология/ пер. с англ. Ростов-на-Дону, 1999.

Шихирев П.Н. Современная социальная психология. М., 1999.

ЧАСТЬ 2

Система межличностных отношений подростков в закрытых образовательных учреждениях разного типа

Вряд ли требует специальных доказательств тот факт, что проблема групповой дифференциации, а конкретнее — группового структурирования, традиционно выступает как одна из центральных в социальной психологии. В то же время, несмотря на разнообразие данных (часто вступающих в противоречие друг с другом) и использованных для их получения методических средств, большинство работ, специально посвященных или в связи с целями исследования затрагивающих вопрос группового структурирования, объединены традиционной теоретической конструкцией, в силу которой внутригрупповая структура рассматривается с точки зрения ее «формальности» или «неформальности».

При этом психологические понятия «формальная» и «неформальная» групповая структура практически не пересекаются с общепринятыми в социологии понятиями «формальная» и «неформальная» группы. Последние, по сути дела, являются синонимами традиционно употребляемых в психологической литературе терминов «лабораторная» и «реальная» группа1, в то время как обозначение «формальная» по отношению к групповой структуре определяет ее официально фиксированный, заданный характер, подчеркивает закрепление определенной иерархии извне, санкционирование подобного соподчинения со стороны социального окружения группы. Неформальная же структура выступает как результат реальных взаимоотношений членов группы, складывающихся в реальной же жизнедеятельности последней. Чаще всего под соотношением этих структур понимается соотношение функциональной структуры групповой деятельности и эмоциональной структуры группы, структуры межличностных отношений2.

Несмотря на то, что некоторые авторы пытаются осмыслить понятия «формальная» - «официальная», «неформальная» - «неофициальная» структуры группы как неидентичные3, их аргументация не позволяет все же рассматривать такое противопоставление как правомерное. Кроме того, в психологической литературе эти термины традиционно употребляются как синонимичные.

В отечественной социальной психологии и социологии термин «малая группа» трактуется как специфический элемент более широкого социального целого, при этом «причины возникновения малой группы лежат вне ее и вне индивидов, ее образующих, в более широкой социальной системе»4. Факт объективного существования социальных предпосылок формирования и функционирования реальных малых групп в определенном смысле предопределил появление еще одного взгляда на групповую структуру. Представление о группе как о структурно оформленном, функционирующем как социальное целое объекте привело к постановке вопроса о необходимости различения внешней и внутренней структуры1. Предлагаемый подход акцентирует внимание исследователей не на проблеме интрагрупповых структур, а скорее — на анализе тех связей социальной группы, которые характеризуют ее включенность в общество в целом и в известной степени детерминируют процесс становления и развития. Таким образом, собственно проблема интрагруппового структурирования оказывается только обозначенной и затронутой лишь постольку, поскольку речь идет о внутренней структуре. Под термином «внешняя структура», по существу, понимается не структура группы, а комплекс социально заданных причин ее формирования. Такой способ анализа, несомненно, продуктивный для понимания социальной природы групповых структур, не претендует на рассмотрение их реально существующего многообразия и соотнесенности.

Итак, легко заметить, что в основе всех указанных способов описания групповых структур лежит ярко выраженная дихотомия: неформальная-формальная, неофициальная-официальная, внутренняя-внешняя и т.п.

В свое время заметным шагом вперед в прояснении рассматриваемой проблемы стала изложенная Г. Гибшем и М. Форвергом схема понимания групповой структуры2. Обозначив место последней в ряду важнейших социально-психологических аспектов координации, авторы определили интрагрупповую структуру как «следствие координации» (в отличие от функции руководства — «инстанция координации» и коммуникации — «средство координации») и описали три возможные формы, в которых проявляется это «следствие» — структура для решения задачи, ранговая структура и структура ролей.

Первая из них объективно задана той деятельностью, которую реализует конкретная группа. Именно внешняя, объективная заданность определяет деперсонифицированный характер групповой структуры для решения задачи. В этом плане она достаточно близка к одному из пониманий «формальной» структуры, предложенных Н. Луманом, — запланированной координации действий3.

Ранговая структура понимается как организация группы, «которая образуется в соответствии с распределением оценок с точки зрения решения задач»4. Подобная структура по самому своему определению отражает неравнозначность и возможность сравнительного («больше-меньше», «выше-ниже») соотнесения позиций членов группы по тому критерию, который является основанием данного варианта ранжирования. Одной из определяющих характеристик ранговой структуры, в отличие от структуры для решения задачи, является то, что это вид персонифицированной структуры. Обращаясь к проблеме интрагруппового структурирования, социальная психология акцентирует особое внимание именно на различных ранговых структурах. Достаточно сказать, что все многочисленные исследования межперсональных внутригрупповых предпочтений, выявляемых, например, традиционной социометрией или референтометрией, направлены, в конечном счете, на изучение именно ранговых структур. Статус в конкретных ранговых структурах, выступая в качестве «подвида» социального статуса, получает как бы уточняющее определение: если социальный статус интерпретируется в терминах определенного положения в некоторой социальной системе, то статус в рамках ранговой структуры может быть определен как позиция, соотносимая по «вертикали» со всеми другими позициями в этой же (и только в этой) структуре.

Что касается структуры ролей, то она расценивается как наиболее сложная, представляющая собой некоторую «интеграцию» двух указанных выше групповых структур, но не сводимая к их простой сумме. Необходимо отметить, что ролевая структура деперсонифицирована.

Рассуждения о ролевой структуре как об определенной «интеграции» двух остальных форм представленности «следствий координации», кроме характеристики собственно этого вида групповой структуры, безусловно, затрагивают и вопрос о соотнесенности различных видов интрагрупповых структур в реальной группе. Заметим, что попытки в рамках упомянутого выше «дихотомического» подхода решить вопрос об оптимальном соотношении интрагрупповых структур сталкиваются с определенными сложностями, а выводы отличаются достаточной противоречивостью. Так, например, А. С. Морозов1, на основе специального анализа значительного объема литературы пришел к выводу о наличии прямых противоречий в ответах различных авторов на вопрос: «необходимо ли совпадение позиций лидера и руководителя в одном лице для эффективного решения групповых задач?»*.

Что касается вопроса о соотнесенности групповой структуры для решения задачи, структуры ролей и ранговой структуры, то его рассмотрение может оказаться значительно более продуктивным, если будет осуществлено в ходе сопоставления подходов к проблеме групповой дифференциации Г. Гибша и Ф. Форверга, с одной стороны, и Г.М. Андреевой, с другой. Здесь следует специально оговорить, что такой выбор продиктован, в частности, и принципиальной сравнимостью теоретических позиций этих авторов.

Совершенно очевидно, что структура для решения задачи по своим содержательным характеристикам близка функциональной структуре групповой деятельности, а структура межличностных отношений, или эмоциональная структура (Г.М. Андреева), полностью «покрывает» ранговую структуру. Что касается структуры ролей (третий вид внутригруппового структурирования по Г. Гибшу и М. Форвергу), то, на первый взгляд, она не только не находит соответствующего аналога в схеме, выдвинутой Г.М. Андреевой, но и психологическая реальность, за ней стоящая, как бы выпадает из области анализа. Но при более внимательном и детальном рассмотрении подобный вывод оказывается принципиально неверным.

Определяя понятие «социальная роль» и уделяя особое внимание такой его сущностной характеристике, как бивалентность, Г. Гибш и М. Форверг отмечают, что эта двойная ориентация (относительно задачи и свойств статуса) проявляется и на уровне структуры «в форме структуры для решения задачи и структуры рангов»1. Следует подчеркнуть, что, хотя структура для решения задачи и структура рангов близки соответственно функциональной структуре групповой деятельности и структуре межличностных отношений, интерпретировать эту близость как тождественность не представляется возможным. Обусловлено это, в первую очередь тем, что собственно психологическая реальность, определяемая Г.М. Андреевой в терминах функциональной и эмоциональной групповой структуры, казывается значительно шире, чем явления, описываемые Г. Гибшем и М. Форвергом как групповая структура для решения задачи и структура рангов.

Очевидно, что двухвидовая схема групповой дифференциации Г.М. Андреевой соответствует в целом трехвидовой схеме Г. Гибша и М. Форверга. Практически структура ролей хоть и не выделяется как отдельная, но подвергается анализу в рамках «функционально-эмоционального» подхода к пониманию группового структурирования.

Структура межличностных отношений может быть условно названа структурой статусов, но видение статуса в этом случае будет значительно шире понятия «статус» в ранговой структуре. Лишь постольку, поскольку под статусом понимается элемент структуры межличностных отношений, выявляемой референтометрической или социометрической методикой, речь идет о структуре рангов. В то же время групповая структура межличностных отношений включает и принципиально иной тип структур, а именно, представляющих собой дискретный набор определенных позиций. Так как статус и позиция, как правило, трактуются в качестве синонимов2, такая структура так же, как и ранговая, может быть названа структурой статусов. Но в отличие от ранговой структуры, которая представляет собой упорядочение группы по определенному основанию (что и позволяет выявить количественную соотнесенность положения каждого с положением других по данному признаку), под групповой структурой как дискретным набором определенных позиций понимается совокупность качественно различных точек. При этом каждая такая точка (позиция) в определенном смысле единственна в группе и потому не может служить основанием для ранжирования (например, в семье — отец, мать, ребенок, бабушка, дедушка).

При этом Г.М. Андреева отмечает, что каждой позиции в такой структуре соответствует определенный набор функций, являющийся характеристикой роли. Таким образом, рассмотрение групповой структуры межличностных отношений означает распространение анализа и на область, описываемую в модели Г. Гибша и М. Форверга в терминах структуры ролей.

Аналогичная картина вырисовывается и при сопоставлении групповой структуры для решения задачи и функциональной структуры групповой деятельности. Тот факт, что анализ структуры групповой деятельности как необходимый момент «включает в себя анализ функций каждого члена группы в их совместной деятельности»1, не оставляет сомнений в том, что объектом анализа становится не только групповая структура для решения задачи, но и оставшийся «неохваченным» структурой межличностных отношения аспект структуры ролей.

Понятно, что круг вопросов, рассмотрению которых посвящено, в конечном счете, данное учебное пособие, требует обратить особое внимание на структуру рангов. В то же время все вышеизложенное недвусмысленно показывает, что разведение типов интрагрупповых структур, возможное при построении той или иной теоретической схемы, оказывается, по меньше мере, условным при анализе реального процесса групповой дифференциации. Учет взаимовлияния и взаимосвязи различных видов интрагрупповых структур оказывается возможным при рассмотрении этого вопроса с позиций теории деятельностного опосредствования межличностных отношений в группе.

Подчеркивая, что критерии различения, которые могут быть «заложены» исследователем в анализ, крайне многообразны, а следовательно, и количество групповых структур рангов как результатов такого анализа практически не ограничено, А.С. Морозов2 вводит понятие универсально значимых структур, т.е. структур, имеющих важнейшее значение для любых групп вне зависимости от характера реализуемой ими деятельности. По сути дела, речь идет об итрагрупповом структурировании в сфере универсально значимых отношений между людьми. Примером таких интагрупповых структур могут служить, в первую очередь, структуры, отражающие интрагрупповой «расклад» в сфере аттракции, референтности (авторитетности) и власти.

Здесь следует отметить, что групповая деятельность не влияет лишь на значимость таких структур, а сами структуры и тип их построения (как отражение определенных сфер межличностных отношений) в той или иной мере (в зависимости от степени деятельностного опосредствования межличностных отношений в данной группе), несомненно, детерминированы этой групповой деятельностью. При этом для психологически развитых (или в коллективистическом, или в корпоративном плане) групп значимой статусной структурой может выступить лишь та, которая имеет своим основанием деятельностно значимый признак. В то же время наиболее значимая для данной группы статусная структура не может рассматриваться как полностью автономная. Вклады в нее могут осуществляться и реально осуществляются со стороны любых других ранговых структур.

Одним из важнейших каналов, по которым осуществляется взаимовлияние различных ранговых структур, является механизм переноса. Как известно, группа вырабатывает шаблоны оценок не для всех сфер групповой активности, а лишь для некоторых наиболее важных. Дефицит же «покрывается» за счет перенесения готовых шаблонов на менее значимые, «второстепенные» сферы жизнедеятельности общности. Таким образом, иерархизация различных сфер жизнедеятельности группы порождает определенное дублирование выработанных в области основной активности шаблонов оценок в менее важных сферах. Другими словами, механизм переноса в известном смысле служит унификации различных ранговых структур в группе.

В рамках теории деятельностного опосредствования межличностных отношений предложена модель групповой дифференциации, описанная в терминах «моно - и полиструктурирования».

Согласно данной модели моноструктурированной может быть названа группа, структурирование которой во всех сферах ее жизнедеятельности оказывается единообразным. В противоположность моноструктурированной группе в высокой степени полиструктурированную отличает наличие большого числа различающихся между собой значимых ранговых структур, каждая из которых отражает иерархию статусов в отдельной сфере групповой жизнедеятельности. Если моноструктура рисует картину неизменности статусного иерархизирования во всех сферах групповой активности и отражает закрепление низкого статуса всегда за одними и теми же членами группы, а высокого всегда за другими, то полиструктура наоборот, предполагает, что практически каждый без исключения член групп занимает достаточно высокое место хотя бы в одной из ранговых структур, т.е. играет заметную роль в какой-то из областей многоплановой групповой деятельности.

Итак, опять дихотомия — «моноструктура» или «полиструктура». Возникает вопрос: «Какой же из этих двух типов структурирования можно оценить как оптимальный?», Однозначно ответить на него не представляется возможным, так как «всегда нечто бывает оптимально для чего-то определенного: для успешной реализации группой таких-то и таких-то целей, для соответствия определенным нормам, требованиям, для возможностей приспособления к определенным условиям и т.д.»1.

Если рассматривать преимущества моно - и полиструктурирования в плане решения групповой задачи, то предварительно необходимо оговорить, групповая деятельность какого характера имеется в виду. В случае, когда группа характеризуется высокоструктурированной «монодеятельностью», моноструктура межличностных отношений несет в себе некоторые преимущества, так как, будучи «напрямую» связана со структурой групповой деятельности, позволяет быстро и эффективно решать поставленные задачи. Соответственно для групп, перед которыми поставлены разнообразные и при этом примерно равнозначные задачи, более благоприятно полиструктурирование.

Если же рассматривать преимущества моно- и полиструктурирования в плане оптимизации межличностных отношений и социально-психологического климата в сообществе, то здесь полиструктура оказывается более гибкой позволяя большому числу членов группы занять благоприятное положение и, в конечном счете, состояться как личность. В таких группах «появляется согласие в распределении и разделении функций, бесконфликтность в отношении к роли и месту каждого»1.

В то же время нельзя не согласиться и с тем, что оба типа структурирования несут в себе определенные дезорганизующие тенденции, хотя последние и различны по своему характеру. Моноструктурирование, порождая жесткое разделение на низко- и высокостатусных ведет к поляризации и фактическому «разрыву» группы. Полиструктурирование порождает иную форму внутригруппового разобщения, связанного с выделением относительно автономных «специалистов» в каждой сфере групповой активности. Понятно, что абсолютно моноструктурированных так же, как и полиструктированных, групп в реальности попросту не существует. Если все же попытаться представить себе подобные «сообщества», то придется признать, что такие группы в известном смысле уже не могли бы интерпретироваться как единое целое. В схеме же, предложенной А.С. Морозовым, эти позиции заданы как точки отсчета, как противоположные полюса, ограничивающие тот условный континуум, в котором могут быть размещены реальные группы в зависимости от степени их приближенности к какому-либо из двух «абсолютов».

Итак, особенности интрагруппового структурирования, а конкретнее — тенденция к складыванию внутригрупповой моноструктуры, это и есть прежде всего тот фактор, который характеризует межличностные отношения в сообществах, функционирующих в условиях относительной изоляции. Другими словами, существует прямая зависимость между степенью закрытости группы и жесткостью статусной иерархии, определяющей жизнедеятельность ее членов. Прежде всего на это указывает материал, наработанный в рамках школы «групповой динамики» и направленный на прояснение роли групповых границ в организации жизнедеятельности реально функционирующих сообществ (К. Левин, Р. Зиллер, Р. Кан, Д. Кац и др.). Именно их жесткость, ригидность, непроницаемость рассматриваются в этих исследованиях как один из решающих факторов, существенно влияющих на интенсификацию процесса интрагруппового структурирования и задающих тип внутригрупповой структуры. При этом однозначно подчеркивается, что «чем в большей степени организация отделяется от окружающей среды, тем более вероятно развитие в ней дифференцированной структуры»1.По сути дела, такое углубленное дифференцирование закономерно задается самими условиями существования закрытых сообществ, во-первых, стоящих перед необходимостью решать все возникающие проблемы только своими силами, а во-вторых, лишенных возможности «сбросить» во вне накапливаемый негативный отношенческий «заряд». Наряду с повышенной насыщенностью эмоциональных (особенно негативно окрашенных) контактов в таких группах, их внутренней конфликтностью, как правило, неблагоприятным, напряженным социально-психологическим климатом, исследователи отмечают еще и такую дезинтеграционную тенденцию их развития, как избыточную, разрушительную для единства любого сообщества внутригрупповую статусную поляризацию, бурное формирование обособленных, нередко противоборствующих подгрупп. Аналогичные результаты получены и отечественными авторами, изучавшими особенности взаимодействия и общения членов относительно изолированных групп2.

Все вышеизложенное позволяет считать, что мера выраженности моноструктуры и жесткость статусной иерархии в группах воспитанников закрытых учреждений для подростков может находиться в прямой зависимости от степени закрытости подобных сообществ.

Рассмотрим последовательно специфику отношений значимости (а по сути, особенности социальной ситуации развития личности подростка — воспитанника закрытого образовательного учреждения) в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции, воспитанников детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот, учащихся школ-интернатов профессионально-специализированного профиля, не забывая при этом, что в условном континууме «закрытая группа — открытая группа» данные подростковые общности располагаются именно в названном порядке.

2.1. Подростки-правонарушители в условиях принудительной изоляции: межличностные отношения в системе «сверстники—сверстники»

2.1.1. Неформальная структура власти в группах подростков в условиях режимных спецучреждений

Исследования многих отечественных психологов (З.А. Астемиров, И.П. Башкатов, Г.Г. Бочкарева, В.Г. Деев, Г.М. Миньковский, В.Ф. Пирожков, А.П. Притыко, А.И. Ушатиков, Д.И. Фельдштейн и др.) указывают на наличие целого ряда особенностей протекания важнейших внутригрупповых процессов в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции и существование характеризующих эти группы некоторых социально-психологических феноменов, которые либо вообще отсутствуют, либо оказываются крайне слабо выраженными в группах высокого уровня социально-психологического развития.

Острота ситуации в режимных спецучреждениях закрытого типа объясняется, в первую очередь, тем, что совместное содержание крупного контингента осужденных предполагает безоговорочную альтернативу — или высокоразвитая просоциальная общность, или преступная группировка, где даже случайно «оступившийся человек становится по психологии законченным преступником»1. В связи с этим трудно не согласиться с выводом 3.А. Астемирова о том, что вряд ли было бы целесообразным совместное содержание большого количества осужденных без возможности «создания в исправительно-трудовых учреждениях (а тем более в спецучреждениях для несовершеннолетних. — М.К.) подлинных коллективов»2.

В то же время, к сожалению, приходится констатировать, что, как правило, в условиях спецучреждений складываются группы с отрицательной направленностью, являющиеся, по существу, примером сообществ корпоративного типа*.

Согласно результатам специальных исследований, совпадающим с мнением практических работников спецучреждений для несовершеннолетних правонарушителей, характерной особенностью подобных сообществ является наличие многоуровневой жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархии, которая, определяя неформальное положение, права и обязанности воспитанников, носит практически кастовый характер: неофициальные лидеры, приближенные к ним, промежуточный слой, отверженные. Реальность такой стратификации подтверждается и тем, что она отражена и в жаргоне несовершеннолетних правонарушителей**. Каждый член группы отчетливо осознает в каждый данный момент свою отнесенность к одному из этих слоев. Несмотря на то, что связи между представителями различных уровней внутригрупповой иерархии официально не ограничены, они носят по преимуществу вынужденный характер, что, в конечном счете, ведет к дальнейшему обособлению одной категории воспитанников от другой в отряде и отделении. Более того, такое «общение» имеет целью, может быть, не всегда и не всеми до конца осознаваемой, именно такое обособление.

Три верхних слоя, будучи совершенно различны по положению и характеру внутригрупповых связей, все вместе в качестве «приличного общества» противостоят отверженным. Естественная для групп, в которых господствует отчетливо выраженное неравноправие в системе межличностных отношений, иерархия статусов имеет место и внутри каждого из указанных уровней статусной структуры группы. Но различия в реальном положении представителей различных «прослоек» несравнимо более значимы, чем членов каждой из них. Повышение статуса того или иного воспитанника, уже «осевшего» на каком-либо уровне иерархии межличностных отношений, затруднено сопротивлением каждого слоя, который он «перерастает» или пытается «перерасти». Промежуточный слой, являющийся как бы естественной демаркационной линией между отверженными и остальной частью отряда, в этом смысле — самая консервативная сила. При этом, если переход из второй страты в первую достаточно сложен, а из третьей — во вторую крайне затруднен, то перемещение представителя низшей, четвертой страты «наверх» в принципе невозможно не только в данном спецучреждении, но и в любой другой колонии, если по тем или иным причинам такой воспитанник окажется туда переведен. Ухудшение же положения конкретного подростка в системе межличностных отношений такого сообщества может осуществляться несравнимо быстрее и легче.

Наличие четко очерченных статусных слоев, а, по сути дела, обособленных подгрупп в рамках неформальных сообществ несовершеннолетних в условиях принудительной изоляции, отмечает целый ряд авторов, посвятивших свои исследования изучению реального положения дел в колониях для несовершеннолетних и проанализировавших тот статусный «расклад» в подобных группировках, который «есть на самом деле», не ограничившись описанием официальной табели о рангах, формальной внешней картины иллюзорного благополучия, за которой, как правило, скрывается ярко выраженное статусное неравноправие, отражающее действительные взаимоотношения воспитанников спецучреждений для малолетних преступников. Обычно при этом выделяют четыре основных статусных слоя (соответствующих уже обозначенной выше статусной дифференциации): неофициальные лидеры — «борзые», приближенные к ним — «приборзевшие», промежуточный слой — «чушки», парии, отвергнутые — «опущенные»; или особо устойчиво-привилегированные; устойчиво-привилегированные; неустойчиво-привилегированные; устойчиво-непривилегированные1.

Сходное с только что описанным интрагрупповое строение свойственно сообществам несовершеннолетних правонарушителей, принудительно помещенных и в другие виды закрытых заведений — специальные профессионально-технические училища и спецшколы. По существу речь здесь может идти об идентичности интрагруппового структурирования в колониях и в этих закрытых спецучреждениях, что объясняется и практическим совпадением правовой регламентации режимов, и принципиальным сходством контингентов воспитанников. Именно в связи с этим достаточно легко проследить общие черты, характеризующие психологические особенности подобной стратификации.

На сегодняшний день наиболее глубоко и развернуто из отечественных психологов осветил этот вопрос в своих работах по спецПТУ В.Ф. Пирожков, выделивший такие основные, по его мнению, принципы стратификации, как однозначное деление людей на «своих» и «чужих» при жестко иерархизированной статусной структуре «своей» группы; социальное клеймение, т.е. подкрепление высокого статуса и принадлежности к низшей страте путем присвоения определенных кличек, татуировок, насечек и т.д.; обособленность существования каждой страты, ограничение «межкастовых» контактов, затрудненность продвижения «вверх» по лестнице статусов и легкость потери высокой статусной позиции и т.п.2

В то же время этот автор придерживается мнения о наличии в закрытых криминальных группах не четырех-, а пятиуровневой статусной классификации. В особую касту им выделяются самые высокостатусные воспитанники, т.е. те из неофициальных лидеров («борзых»), кто является как бы «особенно высокопоставленными», занимает по-настоящему элитарное положение (в исследованных В.Ф. Пирожковым спецПТУ и колониях — «барин», «шишка», «рог», «босс», «пахан»), которое соответствует позиции «авторитетов» во взрослом преступном мире. При этом и в ряде других исследований1 также были выявлены представители этой категории воспитанников («рог зоны», «роги отрядов», «вор зоны» и т.д.). И все же выделение их в отдельную самостоятельную касту в условиях спецучреждений для несовершеннолетних правонарушителей, по-видимому, неправомерно. Подобный вывод подсказывают несколько обстоятельств. Во-первых, воспитанников, которых можно было бы однозначно причислить к такой «элите», на всю колонию, как, правило, не более пяти-шести человек. Во-вторых, такой, если так можно выразиться, «сверхстатус» завоевывается его носителем в конкретном спецучреждении и в подавляющем большинстве случаев сохраняется лишь в рамках данных обстоятельств, в то время как статус «авторитета» взрослого преступного мира неизменно высок и в любом исправительно-трудовом учреждении (как, впрочем, и в криминальном сообществе «на воле»), так как базируется как бы на «звании», например, на звании «вора в законе». Но, главное, что не позволяет при собственно психологической характеристике межличностных отношений в колонии, спецПТУ и спецшколе рассматривать как отдельную статусную страту несколько наиболее высокостатусных воспитанников, это то, что их позиция качественно менее отлична от позиции остальных «борзых», чем положение последних от возможностей, прав и обязанностей следующего статусного слоя — «приборзевших».

При этом сами несовершеннолетние правонарушители, достаточно четко осознавая статусные границы таких иерархических страт, как «борзые», «приборзевшие», «чушки» и «опущенные», однозначно воспринимают «борзых» как единый статусный слой, хотя вполне способны вычленить неофициальных лидеров и в их среде, как, впрочем, и в рамках любой другой касты, что ни в коей мере не нарушает видения ими ее целостности как самостоятельного статусного слоя.

Этот вывод легко проиллюстрировать с помощью экспериментальных данных, получаемых, например, в результате использования методики взаимооценки в реальной контактной группе по признаку «степень власти» (см. табл.1).

Таблица 1.

Сводная матрица взаимооценок несовершеннолетних

правонарушителей в отделении воспитательно-трудовой колонии общего режима (Белгородская область, г. Валуйки)

Оцениваемые (принадлежность к конкретной страте)

приписываемые места в статусной иерархии

сумма мест

Усредненный ранговый показатель

позиция в статусной иерархии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

«борзый» («рог отряда»)

1

1

1

1

2

2

1

1

1

2

1

2

1

1

18

1,29

1

«борзый»

2

2

2

2

1

1

2

2

2

1

3

1

2

2

25

1,79

2

«приборзевший»

4

5

3

4

3

5

4

3

4

4

2

3

3

4

51

3,64

3

«приборзевший»

3

3

5

3

5

4

3

5

5

5

6

5

4

3

59

4,21

4

«приборзевший»

5

4

4

6

4

3

6

4

3

3

4

4

5

5

60

4,29

5

«чушок»

10

6

6

5

6

8

8

7

6

9

5

6

7

7

96

6,71

6

«чушок»

7

8

9

8

7

6

7

9

8

6

7

11

9

9

111

7,93

7

«чушок»

6

11

7

9

8

9

6

6

9

8

8

12

8

10

117

8,36

8

«чушок»

11

7

8

11

10

7

5

8

7

7

9

10

10

11

121

8,64

9

«чушок»

8

12

12

7

9

11

12

11

10

11

11

8

12

6

140

10

10

«чушок»

9

10

10

12

12

10

11

12

12

10

12

9

6

8

143

10,21

11

«чушок»

12

9

11

10

11

12

7

10

11

12

10

7

11

12

145

10,37

12

«опущенный»

14

14

13

13

13

13

13

14

14

14

13

13

13

14

188

13,43

13

«опущенный»

13

13

14

14

14

14

14

13

13

13

14

14

14

13

190

13,57

14

Как видно из табл. 1, данная группа-отделение воспитанников может быть, в зависимости от подхода, оценена как сообщество, имеющее либо четырех-, либо пятиуровневую структуру, так как один из членов этой группы («рог отряда»), согласно классификации страт по В.Ф. Пирожкову, однозначно должен быть отнесен к особому, наивысшему статусному слою. В то же время, как нетрудно заметить из приведенного цифрового материала, сами члены (хотя многие из них и подчеркивают его властный приоритет) не столько оттеняют его особое, по сравнению со вторым «борзым», положение в группе, сколько констатируют принципиальную близость их позиций и явное их превосходство по оцениваемому признаку над всеми остальными воспитанниками в отделении.

В цифровом плане это означает, что ранговые показатели первого и второго воспитанников различаются в значимо меньшей степени, чем показатели второго и третьего членов группы. Другими словами, ранговый ряд оказывается как бы расчленен по стратам, а качественные разрывы в этом ряду (применительно к данной конкретной группе — это разрывы между второй и третьей, пятой и шестой, двенадцатой и тринадцатой позициями) могут рассматриваться как достаточно веское доказательство реальности именно четырехуровневой стратификационной интрагрупповой структуры*.

Кроме того, следует обратить внимание на тот факт, что табличные данные позволяют судить об особенно жесткой, практически непроницаемой границе между третьей и четвертой стратами. Так, хоть и крайне редко, но случается, что наиболее преуспевающего «приборзевшего» кто-то из оценивающих его статус относит к «борзым», а «чушка» — к «приборзевшим». Как правило, подобные ошибки происходят в отношении тех, кто находится как бы в процессе статусного роста, на стадии преодоления границы страты своей принадлежности. Что же касается «опущенных», то ни они сами, ни кто-либо из оценивающих ни разу не ошиблись в определении их реальной позиции в группе. Кстати, и в противоположном направлении демаркационная линия между «приличным обществом колонистов» и его «дном» не была нарушена — как бы низко не оценивали кого-либо из «чушков», все же его ранг неизменно оказывался выше, чем у «опущенных».

Значимость именно этой четырехуровневой стратификационной по своему характеру структуры в жизни неформальных сообществ несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции, ее определяющее влияние на направленность и насыщенность межличностных отношений в таких группах подростков подтверждает и эмпирический материал, собранный с помощью техники «репертуарных решеток».

Как оказалось, в группах, отличающихся жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархией, именно статусные характеристики воспитанников (а точнее, факт их принадлежности к той или иной страте) выступают практически единственным основанием для определения «сходства-различия» партнеров по взаимодействию и общению. При этом подобная однонаправленность оценки характерна именно для этих групп, так как статусная характеристика другого в группах, где отсутствует жесткая стратификация, хоть и учитывается, но далеко не всегда оказывается определяющим основанием при его оценке.

К этому выводу приводит сравнительный анализ решений триад типа ААВ (два члена триады обладают качественно одинаковым статусом, третий — принципиально отличается от них по своим статусным характеристикам) воспитанниками колонии и других режимных спецучреждений для несовершеннолетних правонарушителей, с одной стороны, а с другой — учащимися старших классов массовых средних школ, где сколько-нибудь выраженное стратификационное интрагрупповое структурирование отсутствует, хотя, как и в любой реально функционирующей группе, взаимоотношения, конечно же, не могут расцениваться как паритетные.

Напомним, что по инструкции испытуемый должен разделить триаду следующим образом — указать одного из составляющих ее членов, который бы отличался от двух других, имеющих какое-либо сходство. Проиллюстрируем способ решения триад типа ААВ на примере одной из групп-отделений воспитанников колонии (см. табл. 2).

Таблица 2.

Сводная матрица вариантов решения триад типа ААВ несовершеннолетними правонарушителями — членами группы воспитательно-трудовой колонии (Московская область, Икшанская колония)

Список группы

NN триад

1

2

3

4

5

Владимир В.

+

+

+

+

+

Сергей Г.

+

+

+

+

+

Владимир В.

+

+

+

+

+

Андрей 3.

+

+

+

Александр К.

+

+

+

+

Сергей К.

+

+

+

+

Алексей К.

+

+

+

+

+

Михаил Л.

+

+

+

+

+

Василий Л.

+

+

+

+

+

Анатолий М.

+

+

+

+

Сергей П.

+

+

+

+

+

Василий С.

+

+

+

+

+

Владимир С.

+

+

+

+

+

Александр С.

+

+

+

+

+.

Александр С.

+

+

+

+

Сергей С.

+

+

+

+

+

Андрей X.

+

+

+

+

+

Алексей X.

+

+

+

+

+

Анатолий Ш.

+

+

+

+

Матвей Ю.

+

+

+

+

+

В табл. 2 знаком «плюс» указаны случаи, когда триада решалась выделением члена В и объединением двух членов А, т.е. объединением воспитанников одной статусной категории и выделением представителя другой. Знаком «минус» отмечены случаи, когда подчеркивалось сходство двоих воспитанников, имеющих различные статусные характеристики, т.е. решение триады осуществлялось не по типу АА:В, а по типу АВ:А. Отметим, что сам принцип составления триад вида ААВ уже заранее как бы разделяет триаду в требуемом для ее решения соотношения 2:1 (АА:В). Таким образом, в определенном смысле с самого начала, пусть скрыто, косвенно, но предлагается вариант решения задачи «сходство-различие» с точки зрения реальной статусной дифференциации. Испытуемый мог либо принять «подсказку» и решить триаду этим способом, либо выбрать свое направление анализа, выдвинув самостоятельный признак-основание классификации.

Полученные экспериментальные данные раскрывают качественные различия в подходах к решению ААВ-триад у несовершеннолетних правонарушителей, содержащихся в закрытых спецучреждениях и учащихся средних школ. Так, если последние лишь в 51% случаев решают задачу «сходство-различие», ориентируясь по преимуществу на статус членов своего класса, то аналогичный показатель для несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции равен 88% (различия статистически значимы ; р ≤ 0,01).

Таким образом, речь идет об аргументированном доказательстве того, что именно для групп несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции характерен узкий однонаправленный анализ сходства и различия партнеров по взаимодействию и общению, который, по сути дела, сводится лишь к определению позиции власти каждого из них. Различия в сходстве этих позиций, в конечном счете, и оказываются практически единственным основанием, по которому осуществляется требуемое классификационное объединение и разведение. Отметим при этом, что подход к решению экспериментальной задачи с определенными оговорками может рассматриваться в качестве привычного для испытуемого способа анализа ряда жизненных ситуаций, так как триада в данном случае представляет собой упрощенную модель реальной группы, а предпринимаемый испытуемым вариант ее решения выступает как наиболее привычный путь его ориентации в этом сообществе.

Оценивая особенности стратификационной интрагрупповой структуры, характерной для сообществ несовершеннолетних правонарушителей в условиях закрытых спецучреждений, следует подчеркнуть, что здесь речь идет, несомненно, о ранговой структуре, так как каждый воспитанник может быть поставлен на определенное место по признаку его властного влияния в группе. В то же время наличие жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархии кастового характера заметно снижает информативность подобной ранговой структуры по отношению к реальному межличностному взаимодействию внутри группы в целом. Для получения более адекватной картины необходимо условно как бы «наложить» на построенный непрерывный ранговый ряд сетку стратификационной принадлежности. В этом случае количественная соотнесенность позиций власти, выясняемая построением простого рангового ряда, окажется дополненной качественными различиями сгруппированных (по признаку стратификационной принадлежности) мест. В связи с этим, по-видимому, имеет смысл говорить о большей информативности «рангово-диспозиционной» интрагрупповой структуры власти: именно такой характер имеет властная иерархия в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в закрытых режимных учреждениях.

Правомерность подобного вывода подтверждается, помимо уже приведенных аргументов в пользу реальности четырехуровневой интрагрупповой стратификации в условиях колоний, спецПТУ и спецшкол, еще и тем, что принадлежность того или иного воспитанника этих закрытых учреждений к определенному четко очерченному статусному слою, по сути дела, детерминирует характер видения его остальными членами группы — либо позволяет им разглядеть в нем собственно личность во всем богатстве ее проявлений, рассмотреть его индивидуальность, оценить его индивидуально-психологические свойства и качества, либо препятствует его личностному различению, ограничивает его идеальную представленность в сознании других, превращает его в глазах окружающих в лишенного индивидуальности, обезличенного исполнителя жестко фиксированных ролевых предписаний.

Уже упомянутая выше техника «репертуарных решеток», наряду с материалами, раскрывающими типичный способ решения триад вида ААВ в группах несовершеннолетних правонарушителей, позволяет получить обширный список собственно «личностных конструктов», т.е. значительный набор многообразных характеристик, к помощи которых воспитанники-подростки прибегают для описания своих товарищей по группе. При этом появляется возможность анализировать полученные данные не только как совокупность биполярных конструктов, но и как комплекс отдельных характеристик, т.е. рассматривать каждый из полюсов в качестве относительно независимых друг от друга оценочных суждений (полюс сходства — два идентичных признака, полюс различения — один признак). Условно можно разделить все эти характеристики на три вида:

1) личностные (сюда входят черты характера, особенности темперамента, уровень интеллектуального развития, оценки степени коммуникабельности и т.д.);

2) стратификационные (в данном случае имеются в виду, по существу, не качества личности того или иного воспитанника конкретно, а родовые характеристики-названия статусных внутригрупповых категорий-страт, представителями которых являются оцениваемые и через призму принадлежности к которым они воспринимаются перципиентом);

3) физические, или связанные с внешним видом (к примеру, рост, вес, физическая сила, цвет глаз, волос, особенности одежды и т.д.).

Понятно, что в контексте обсуждаемых проблем особое внимание должно быть уделено анализу распределения двух из трех перечисленных условных видов характеристик, а именно — личностным и стратификационным.

Экспериментально подтверждено, что в группах воспитанников закрытых режимных спецучреждений высокостатусные подростки получают значимо больше личностных оценок, чем низкостатусные*, причем особенно ярко эта закономерность проявляется при сопоставлении оценок, полученных членами группы, занимающими полярные статусные позиции — неофициальные лидеры и отверженные (различия статистически значимы на 99% уровне).

Что касается приписывания стратификационных характеристик в группах с жестко фиксированной иерархией статусов, т.е. описания индивида не через личностные качества, а путем лишь ограниченного анализа — установления принадлежности воспитанника к какому-либо из четырех возможных уровней внутригрупповой кастовой структуры, то картина оказывается прямо противоположной той, которая отражает принцип распределения личностных оценок в подобного рода сообществах. Наиболее «популярными» стратификационные характеристики оказываются при описании низкостатусных воспитанников, в первую очередь — отверженных. Так, например, применительно к последним собственно стратификационные обозначения используются более чем в 20 раз чаще, чем применительно к неофициальным лидерам (различия статистически значимы на уровне 99,9%).

Таким образом, не вызывает ни малейших сомнений, что в рассматриваемом типе закрытых сообществ характер приписываемых качеств различен в зависимости от статуса объекта межличностного восприятия. В то же время, позволяя ответить на вопрос о том, каковы эти различия, подобное направление анализа не учитывает не менее важный фактор — статусные характеристики субъекта межперсонального восприятия, т.е. рисует общую картину по группе в целом. Однако наличие жесткой интрагрупповой структуры в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции, ее практически кастовый характер, ригидность границ каждого статусного слоя позволяют лишь условно представлять такие группы в качестве единого субъекта, да и то преимущественно в ситуациях их контактов с внешним миром, в том числе, когда категория «чужие» довлеет над группой в целом вне зависимости от ее реальной и ярко выраженной внутренней разобщенности.

Результаты экспериментальных исследований и теоретическое осмысление эмпирических данных1 позволяют прийти к выводу о том, что способность к «личностному видению» другого в этих группах детерминирована статусными характеристиками как объекта, так и субъекта межличностного восприятия. Так, в случае восприятия «сверху-вниз» (т.е. когда в качестве перципиента выступает воспитанник, принадлежащий к вышестоящему статусному уровню по сравнению с оцениваемым) нижестоящий в корпоративной группировке в значимо меньшей степени рассматривается как носитель каких бы то ни было личностных качеств, чем представитель той же статусной категории, что и перципиент (различия статистически значимы на 95% уровне).

Правда, эта закономерность имеет и одно исключение. Имеется в виду характер оценки неофициальными лидерами воспитанников второй статусной категории («приборзевших»). В данном случае интенсивность использования «борзыми» личностных характеристик существенно не уступает частоте их применения при описании неофициальными лидерами представителей своей собственной страты (количество применяемых личностных характеристик — соответственно 38,97% и 43,16% от общего числа оценочных суждений).

По-видимому, в данном случае на первый план выступает факт отнесенности обеих этих категорий к более широкой внутригрупповой общности — категории высокостатусных воспитанников. Понятно, что подобное объединение не расценивается «борзыми» как нанесение ущерба своему престижу, так как основание этой классификации остается для них благоприятным.

Указанный артефакт имеет еще, как минимум одно объяснение. Взаимоотношения неофициальных лидеров между собой, как правило, в лучшем случае могут быть охарактеризованы как настороженные, несущие в себе скрытый конфликт. Принципиальная близость властных полномочий предопределяет неустойчивость статусной иерархии в их среде, стимулирует накопление агрессии, нередко выплескивающейся в открытых ожесточенных столкновениях. В связи с этим, по сути дела, каждый «борзый» более близок со своим приближением («приборзевшими»), которое выступает в роли своеобразной «группы поддержки», нежели с другими неофициальными лидерами. Кроме того, свои контакты с остальными членами отделения и отряда «борзые» практически никогда не осуществляют непосредственно сами. Проводниками их требований и указаний являются «приборзевшие». Именно поэтому, по сути дела, нет ничего странного в том, что неофициальные лидеры прекрасно осведомлены о личностных особенностях своих приближенных.

Интерес представляют и особенности личностного оценивания противоположной направленности в тех же группах, т.е. те случаи, когда в качестве перципиентов выступают воспитанники, принадлежащие к нижестоящему уровню внутригрупповой статусной иерархии по сравнению с положением оцениваемых. Условно можно обозначить этот вариант как случай восприятия «снизу-вверх». Оказывается, что в группах несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции закономерность, определяющая распределение личностных характеристик в случае восприятия «сверху-вниз» в ситуации оценивания «снизу-вверх» отсутствует. Другими словами, в группах, отличающихся наличием жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархии, нижестоящий, характеризуя вышестоящего, анализирует личностные качества последнего так же глубоко, как и личность представителя своей страты. При этом следует отметить, что при восприятии «снизу-вверх» низкостатусные перципиенты (вне зависимости от того, к какому слою они принадлежат) наиболее личностно полно характеризуют представителей ближайшего статусного уровня: для третьей категории ими являются приближенные к неофициальным лидерам, для четвертой категории представители «промежуточного слоя», т.е. третьей страты.

Такой избирательный подход обусловлен тем, что воспитанники ближайшего вышестоящего статусного слоя в значительно большей степени влияют на низкостатусного перципиента в ходе ежедневного взаимодействия и общения, раскрывая и демонстрируя свои личностные качества. Так, например, неофициальный лидер в группах несовершеннолетних правонарушителей с отрицательной направленностью практически не вступает в непосредственное общение с представителями промежуточного слоя, оказывая на них влияние преимущественно через воспитанников второй статусной категории — «приборзевших». Естественно, что индивидуальные особенности последних, специфика поведения того или иного приближенного к лидеру проявляются наиболее ярко для низкостатусного объекта воздействия, испытывающего непосредственное влияние данного индивида.

Если способность к личностному видению проявляется в случаях восприятия «снизу-вверх» и «по горизонтали», то неспособность к индивидуальному различению, выражающаяся в закрытых сообществах несовершеннолетних со стратификационной интрагрупповой структурой в преимущественной характеристике членов группы через внешние, родовые, стратификационные качества, проявляется при восприятии «сверху-вниз». В группах несовершеннолетних правонарушителей с отрицательной направленностью, отличающихся наличием жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархии, вышестоящие в большей степени склонны описывать с помощью стратификационных характеристик нижестоящих, чем представителей своего статусного уровня (различия статистически значимы на 99% уровне) во всех случаях, кроме того, когда субъектом межперсонального оценивания оказывается неофициальный лидер, а объектом — приближенный к нему (более чем в 80% групп «борзые» вообще не используют стратификационные характеристики при описании «приборзевших»).

Понятно, что в качестве объяснения подобного исключения может быть использована та же аргументация, что и при интерпретации зафиксированного и описанного ранее «нарушения» закономерности при распределении личностных характеристик. Природа этих явлений, несомненно, одна и та же, тем более, что взаимосвязь их не требует специальных доказательств — это как бы две стороны одной медали, следствия одной причины, анализ которых целесообразен и правомерен лишь в случае комплексного рассмотрения.

Отметим при этом, что при восприятии «снизу-вверх» нижестоящие воспитанники, как правило, не используют стратификационные характеристики для описания вышестоящего объекта оценивания, во всяком случае не проявляют большей склонности к подобного рода описанию, чем при восприятии «по горизонтали».

Таким образом, в группах несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции, восприятие воспитанниками друг друга детерминировано их статусными характеристиками. Вышестоящие члены группы оценивают нижестоящих преимущественно с помощью родовых, стратификационных, внешних характеристик*, в то время как низкостатусные воспитанники в большей степени склонны к анализу личностных качеств высокостатусных, не ограничиваясь лишь определением их положения во внутригрупповой структуре власти, хотя именно их статусная позиция во многом и делает возможным подобный личностный подход к вышестоящему.

Так, «нисходящая слепота», т.е., по существу, расценивание низкостатусного как обезличенной части нижестоящего уровня, лишенной индивидуальной ценности, объясняется тем, что модификационные возможности этого воспитанника по отношению к вышестоящему настолько ничтожны (а по сути дела, равны нулю), что никаких сколько-нибудь существенных для последнего изменений в его поведении и сознании представитель промежуточного слоя или отверженный попросту произвести не в состоянии. Личностные вклады (т.е. изменения «смысловых образований» объекта воздействия), отражающие результат осуществления их ролевых функций и не выходит за их пределы, т.е. нижестоящий не проявляет себя как личность, тем самым не давая возможности высокостатусным субъектам восприятия выделить его среди тех, кто занимает аналогичное ему место в групповой табели о рангах.

И наоборот, преобразующая мощь неофициального лидера в группе несовершеннолетних правонарушителей, имеющей стратификационную интрагрупповую структуру, настолько велика, настолько существенно модифицирует он «смысловые образования» нижестоящего и настолько четко оказывается представлен его образ в сознании последнего, что объект воздействия (в анализируемой ситуации являющийся субъектом восприятия) неизбежно «различает» высокостатусного воспитанника и оценивает его как личность.

Другими словами, в рассматриваемых группах несовершеннолетних правонарушителей персонализация некоторых их членов обеспечивается лишь при условии деперсонализации остальных, подавления их индивидуальности, погашения социальной активности. В таких сообществах официально предписанная режимом содержания деятельность (производственная, учебная и т.д.) не выступает в качестве опосредствующей межличностные отношения и не является личностно значимой для большинства членов группы. В этом случае эту роль начинает играть деятельность, направленная на сохранение и упрочение жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархии кастового типа, в силу того, что высокостатусные заинтересованы в сохранении и приумножении своих привилегий, гарантированных лишь при успешности этой деятельности, а остальная часть группы вынуждена принимать участие в ее реализации, так как иная позиция чревата санкциями со стороны внутригрупповой «элиты».

Роль именно этой деятельности настолько велика в такого рода сообществах, что практически полностью подчиняет и подавляет все остальные виды активности членов группы, резко снижает ценность для них официально заданной деятельности. По сути дела, неформальные группы несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции можно вполне обоснованно рассматривать как сообщества, межличностные отношения в которых в существенной степени опосредствованы монодеятельностью, направленной на сохранение и упрочение стратификационной интрагрупповой структуры, развитие которой, в свою очередь, напрямую зависит от успешности подобной общенческой активности воспитанников.

Очевидно, что характер внутригрупповой структуры власти, а именно об этой универсально значимой структуре и шла речь выше, когда рассматривалась стратификация в сообществах несовершеннолетних правонарушителей в закрытых спецучреждениях, является ключевым для понимания специфики межличностных отношений в этих заведениях. В то же время жесткость лишь этой одной, пусть и крайне значимой для группы, структуры еще не является достаточным основанием для того, чтобы отнести такое сообщество к категории моноструктурированных. Для того, чтобы подобный вывод выглядел вполне обоснованно и аргументированно, необходимо оценить меру взаимосвязанности основных определяющих жизнедеятельность группы ее структур, т.е. выявить взаимозависимость структуры власти и структур межличностных предпочтений (прежде всего социометрической и референтометрической структур). Только в этом случае могут быть учтены и проанализированы все три составляющие отношений значимости.

2.1.2. Эмоциональная интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях режимых спецучреждений

Итак, эмоциональный аспект межличностных отношений несовершеннолетних правонарушителей, содержащихся в условиях принудительной изоляции. Понятно, что в этом плане в первую очередь следует обратить внимание на особенности социометрической структуры таких групп.

Накопленный опыт проведения социометрических опросов в закрытых режимных спецучреждениях однозначно свидетельствует о том, что получаемый с помощью традиционной социометрической процедуры эмпирический материал оказывается малоинформативным для анализа подлинных отношений в неформальных группах подростков. По существу, к этому выводу приходит большинство психологов, использовавших эту методику для изучения структуры эмоциональных предпочтений в молодежных группах криминальной направленности.

Так, например, В.Ф. Пирожков приводит целый перечень весомых причин, в связи с которыми применение общепринятых форм социометрического опроса в среде несовершеннолетних преступников не дает желаемых результатов, а получаемые таким способом данные «не отражают объективной картины внутригрупповых отношений»1. Существенные искажения этой картины, по мнению автора, происходят, в частности, из-за того, что:

а) «исследователи затрудняются в выборе действенных критериев, поскольку ... криминальные группы не допускают проникновение «чужих» в законы и правила внутригрупповых отношений»;

б) «лишение свободы и другие правоограничения являются таким мощным психотравмирующим фактором, который выбивает человека из привычной колеи, не давая ему никаких реальных перспектив»;

в) «несовершеннолетним и молодым правонарушителям нередко свойственно бравировать своими криминальными похождениями, той особой ролью, которую они якобы играли в преступной группе»;

г) члены группы нередко стремятся вступить с исследователем в «игру», определяя свои цели в ней, что создает ситуацию, при которой «исследователь измеряет не объективное состояние отношений, а то, что ему навязывают обследуемые»;

д) «в преступной среде существует стойкое взаимное отвержение членами одной группы подростков и юношей из другой группы, если эти группы находятся во враждебных отношениях»2.

Учитывая эти обстоятельства, В.Ф. Пирожков разработал свой вариант методики, назвав его «пространственно-знаковой социометрией»3. Обязательным условием использования этого методического приема являются глубокие знания исследователя в области традиционных для криминальных сообществ молодежи средств социальной стигматизации (кличек, татуировок, насечек, вещественных атрибутов, пространственных знаков различия и т.д.). Расшифровка таких знаков различия позволяет исследователю как бы восстановить картину реального межличностного «расклада» в группе и определить статусную позицию, по сути дела, каждого воспитанника-подростка.

В то же время этот методический прием даже условно не может быть оценен как модификация собственно социометрической методики. В данном случае правомернее было бы говорить о своеобразной разновидности целенаправленного наблюдения. Но, конечно, не процедурные тонкости являются основным и принципиальным отличием предложенного В.Ф. Пирожковым способа сбора информации от социометрической методики. Если с помощью последней выявляется характер взаимоотношений типа «симпатии-антипатии» в контактной группе, то путем анализа средств социальной стигматизации изучается, скорее, картина распределения властных полномочий в сообществе, а на «выходе» оказывается, по сути дела, все та же стратификационная лестница власти. Это, кстати, косвенно доказывают и данные самого В.Ф. Пирожкова, который фиксирует как бы совпадение социометрической структуры и властной стратификации в группах несовершеннолетних правонарушителей.

Что же касается эмоциональной окрашенности этих взаимоотношений, то именно этот аспект как раз и оказывается за рамками анализа. В связи с этим данная техника сбора информации, будучи на редкость продуктивной при решении исследовательских задач, связанных с изучением ролевой и властной расстановки сил в группах несовершеннолетних правонарушителей, не может рассматриваться в качестве варианта социометрической методики, несмотря на то, что именно такое обозначение употребляет сам автор — «пространственно-знаковая социометрия».

Несомненно, все вышеперечисленные причины существенно затрудняют проведение социометрического обследования неформальных сообществ несовершеннолетних правонарушителей не только вне стен спецучреждения, но и в условиях закрытых образовательных заведений. И все же эти сложности не абсолютны и могут быть преодолены исследователем, если он достаточно глубоко и профессионально разбирается в психологических особенностях интересующего его контингента подростков. Скорее, куда более существенным аргументом для «отвода» социометрической методики как адекватного методического средства, позволяющего оценить характер межличностных отношений в группах несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции, является то, что, как показывают накопленные данные1, в подавляющем своем большинстве межличностные выборы локализуются по стратам. Другими словами, воспитанники по преимуществу осуществляют социометрические выборы «по горизонтали» — «опущенные» выбирают «опущенных» (более 97% случаев), «чушки» — «чушков» (более 78%), «приборзевшие» «приборзевших» (около 81%). Единственным исключением из этого правила являются «борзые», лишь в 32% случаев выбирающие представителей своего статусного слоя, а в 68% — «приборзевших»*.

Отметим при этом, что численный состав статусных страт в рамках группы, как правило, различен и потому, понятно, что большим шансом стать «социометрической звездой» в этих сообществах располагают представители самого многочисленного статусного слоя, каковым всегда является промежуточный слой воспитанников — «чушки».

В рамках одного из самых объемных психологических исследований в этом плане (воспитательно-трудовые колонии Икшанская, Валуйковская, Можайская) полностью подтверждена справедливость подобного заключения —в 98 из 104 обследованных групп несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в этих закрытых учреждениях: наиболее предпочитаемыми в социометрическом плане оказались воспитанники, принадлежащие к третьей страте во внутригрупповой статусной иерархии. В остальных шести группах «социометрическими звездами» стали «приборзевшие» (в основном за счет объединенных усилий выбиравших их других «приборзевших» и «борзых»). Что касается «опущенных» и «борзых», то ни те, ни другие не только ни разу не удостоились положения «социометрической звезды», но и не добрались даже до статуса «социометрически предпочитаемый».

Таким образом, если сравнить между собой ранговые ряды, один из которых отражает распределение властных позиций, а другой — социометрическую структуру группы, то станет совершенно очевидным их качественное несовпадение. На первый взгляд может показаться, что этот факт является неоспоримым доказательством полиструктурированности рассматриваемых закрытых групп. На самом же деле, как ни парадоксально, именно расхождение двух интрагрупповых структур (отметим, что обе эти структуры являются универсально значимыми для любой группы вне зависимости от специфики жизнедеятельности) в данном случае отражает моноструктурированность внутригруппового строения сообщества несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции, так как несовпадение структуры власти и социометрической структуры лишь подчеркивает зависимый характер второй из них от первой, указывает на, по сути дела, прямое, детерминирующее влияние, которое оказывает статусная иерархия кастового типа на специфику отношений типа «симпатия-антипатия», складывающихся в криминальных группировках несовершеннолетних.

Тот факт, что в закрытых сообществах несовершеннолетних правонарушителей эмоциональная структура оказывается, по существу, производной от властной интрагрупповой структуры, подтверждается, в частности, еще и тем, что характер эмоциональной окрашенности оценочных суждений, с помощью которых воспитанники закрытых режимных спецучреждений описывают партнеров по взаимодействию и общению, в решающей степени определяется именно властными позициями как объекта, так и субъекта восприятия.

Здесь следует специально оговорить, что наиболее точную и концентрированную информацию в этом плане дают не ситуативно употребляемые, часто лишь поверхностно описывающие индивида качества, а стержневые характеристики, одним из способов выделение которых является специально разработанная процедура.

Эти качества, условно названные качествами «окончательного вывода», являются как бы стержнем оценки другого, наиболее значимыми для перципиента ориентирами в его изучении своего ближайшего окружения. Использование подобных качеств для оценки партнеров по взаимодействию и общению во многом облегчает, ускоряет решение проблемных ситуаций, позволяет добиться целостной картины. В то же время в случае, когда качества «окончательного вывода» становятся как бы универсальными стереотипами, шаблонами, процесс межперсонального восприятия подменяется простым наклеиванием ярлыков, а сами стержневые оценки из ориентиров превращаются в непреодолимые барьеры на пути к адекватному видению мира. В первую очередь это относится к негативным стержневым оценкам, так как, справедливо отмечает А.М. Матюшкин, если позитивная оценка создает благоприятные условия для более глубокого познания личности другого человека, то негативное видение, как правило, разрушает возможность дальнейшего успешного перцептивного анализа1.

Отметим, что к использованию качества «окончательного вывода» для оценки своих партнеров по взаимодействию и общению прибегают члены самых разных подростковых сообществ. Более того, такой способ описания товарищей по группе практически в одинаковой степени «популярен» и в неформальных сообществах несовершеннолетних в условиях принудительной изоляции, и в классах обычных средних школ. В то же время картина остается таковой лишь в том случае, когда в расчет не берется «знак» подобных характеристик*, а имеется в виду лишь «абсолютная» частота их применения. Если же этот (условно назовем его «знаковым») признак превращается в объект анализа, то и различия становятся очевидными, отражающими саму суть подхода к оценке партнера в этих двух типах групп подростков.

При этом различия в применении положительных качеств «окончательного вывода» в школьных классах и группах несовершеннолетних правонарушителей в условиях закрытых учреждений оказываются статистически незначимыми, хотя все же их использование в открытых группах несколько более принято, чем в закрытых сообществах, характеризующихся жестко фиксированной многоуровневой статусной иерархией. В то же время «популярность» отрицательных качеств «окончательного вывода» у воспитанников режимных спецучреждений заметно превышает частоту их использования обычными школьниками (различия статистически значимы на 95% уровне).

Следует также подчеркнуть, что распределение положительных и отрицательных стержневых оценок подчинено различным закономерностям в этих двух типах групп.

Несовершеннолетние правонарушители, находящиеся в изоляции, в большей степени применяют положительные качества «окончательного вывода» при оценке высокостатусных, чем низкостатусных воспитанников (различия статистически значимы на 95% уровне). Так же, как и в этих сообществах, в школьных классах наблюдаются некоторые различия в приписывании положительных качеств «окончательного вывода» высокостатусным и низкостатусным воспитанникам (в этом плане преимущественное положение у высокостатусных). Правда, в этих группах подобное расхождение оказывается незначимым и при сопоставлении оценок высокостатусных с оценками низкостатусных, и при сравнении оценок, полученных полярными статусными категориями учащихся.

Что касается отрицательных качеств «окончательного вывода», то в группах обоих видов групп они чаще используются для характеристики низкостатусных, чем высокостатусных подростков (в колониях различия статистически значимы на 99% уровне, а в школе на 95%).

Таким образом, внешне картина приписывания качеств «окончательного вывода» разностатусным членам стратификационных групп воспитанников спецучреждений и учащимся массовой школы кажется достаточно схожей, а отличия, на первый взгляд, определены лишь степенью выраженности якобы единой для обоих случаев закономерности (см. рис. 4).

Но подобное внешнее совпадение результатов не является еще достаточным основанием для вывода об идентичности механизмов оценивания друг друга в группах разного типа. Более того, причинно-следственные связи в рассматриваемых случаях не только не являются тождественными, но и оказываются прямо противоположными. Так, если в жестко иерархизированных группах подростков преимущественное приписывание отрицательных качеств «окончательного вывода» низкостатусным воспитанникам детерминировано их неблагоприятной позицией в структуре межличностных отношений данного сообщества, то в школьных классах именно негативная оценка значимых для группы в целом качеств учащегося и во многом и обусловливает его низкий статус. Подтверждением тому служит хотя бы то, что отрицательные качества «окончательного вывода» в школе представляют собой в основном личностные, а в условиях режимных спецучреждений стратификационные характеристики.

Аналогичный вывод может быть сделан и в отношении положительных стержневых оценок. Если в сообществах несовершеннолетних правонарушителей преимущественное приписывание неофициальным лидерам и приближенным к ним этих качеств определяется самой позицией последних во внутригрупповой иерархии, то в школьных классах связь оказывается обратной — наличие позитивно оцениваемых группой личностных качеств является необходимым условием признания права на высокий статус того или иного учащегося.

В то же время на выбор «знака» для оценки другого влияет не только статус объекта восприятия, но и позиция во внутригрупповой структуре власти самого перципиента. Для выявления определяющих этот аспект закономерностей может быть применен тот же, что и в случае сопоставления личностных и стратификационных характеристик, подход, в основе которого лежит выделение статусной направленности процесса межличностного восприятия — «снизу-вверх», «сверху-вниз», «по горизонтали».

Результаты такого анализа показывают, что в группах воспитанников закрытых режимных учреждений в случае восприятия «сверху-вниз» вышестоящие приписывают нижестоящим значимо больше отрицательных и значимо меньше положительных качеств «окончательного вывода», чем представителям «своего» уровня внутригрупповой статусной иерархии (различия статистически значимы соответственно на 99% и 95% уровнях). В школьных классах подобное явление не наблюдается. Различия в приписывании вышестоящими как положительных, так и отрицательных качеств «окончательного вывода» нижестоящим и представителям «своей» статусной категории статистически незначимы.

Заметим, однако, что, несмотря на то, что указанные закономерности и проявляются с недвусмысленной очевидностью, исключение все же имеет место. Оно состоит в следующем — неофициальные лидеры в школьных классах приписывают значимо меньше отрицательных стержневых характеристик представителям «своей» статусной прослойки, чем остальным своим одноклассникам (различия статистически значимы на 95% уровне). Подобное, казалось бы, явное «нарушение» закономерности на самом деле полностью вписывается в апробированную выше логику рассуждений и, более того, скорее, лишь подчеркивает их справедливость. При этом следует отметить, что аналогичная неравномерность распределения рассматриваемых характеристик среди разностатусных школьников имеет место и при анализе оценок, получаемых каждой статусной категорией от группы в целом, т.е. когда статус каждого индивидуального перципиента не принимается во внимание. Таким образом, здесь имеет место факт согласованности мнения лидеров с мнением своих одноклассников. Эту позицию условно можно обозначить следующим образом: «как все к нам, так и мы к себе».

Что касается ситуации оценивания «снизу-вверх», то и в школьных классах, и в группах несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции, принципиальных различий в приписывании вышестоящим и представителям «своего» статусного слоя положительных и отрицательных качеств «окончательного вывода» зафиксировано не было. Однако и здесь налицо единственное исключение из общего правила. Это случай, когда в качестве перципиентов выступают представители четвертой страты в группах, отличающихся жестко фиксированной статусной иерархией. Они приписывают остальным значимо больше отрицательных и значимо меньше положительных качеств «окончательного вывода», чем представителям «своего» статусного уровня (различие статистически значимы на уровне 95 %). Если сравнить данное «нарушение» закономерности со случаем исключения, имеющим место при оценивании лидерами школьных классов самих себя и своих более низкостатусных одноклассников, то становятся совершенно очевидными принципиальные различия в психологической природе этих явлений. Негативная оценка вышестоящих воспитанников в целом со стороны «опущенных» является как бы реакцией последних на дискриминационное отношение к ним всего остального «общества колонистов». Позиция, которой, по-видимому, придерживаются представители этой страты в корпоративных, криминальных по своей направленности закрытых группах несовершеннолетних, можно условно обозначить следующим образом: «как все к нам, так и мы ко всем».

Завершая анализ эмоциональной структуры групп несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в закрытых спецучреждениях, и характеризуя каждое из таких сообществ в целом, следует заметить, что отношения симпатии и взаимное эмоциональное приятие друг друга подростками здесь, как правило, складываются, если так можно выразиться, лишь «по статусной горизонтали». Подавляющее большинство дружеских диад и более многочисленных группировок («семей») формируется среди воспитанников, принадлежащих к одному статусному слою во внутригрупповой иерархии.

Взаимоотношения же «по статусной вертикали» в эмоциональном плане по преимуществу складываются как негативные, несущие на себе неизгладимый отпечаток дискриминации большинства и неограниченных привилегий меньшинства, что закреплено в стержневой для этих групп статусной структуре — структуре власти. Именно пренебрежение и презрение высокостатусных к низкостатусным, игнорирование интересов и элементарных прав последних, а также страх перед неофициальными лидерами и приближенными к ним, который испытывают представители промежуточного слоя и отверженные, являются решающим фактором, определяющим ярко выраженное эмоциональное неприятие друг друга, реально испытываемое и нередко проявляемое на поведенческом уровне разностатусными членами неформальных группировок несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции.

2.1.3. Интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях режимных спецучреждений

Стратификационное интрагрупповое деление, многоуровневый жестко фиксированный характер внутригрупповой структуры власти оказывают существенное влияние и на особенности третьего универсально значимого для любых групп вида статусной дифференциации — картины референтных отношений в этих сообществах.

При этом степень референтности одного воспитанника для другого неразрывно связана со статусными характеристиками обоих участников подобных отношений значимости. В то же время эта зависимость качественно отличается от той, которая характеризует факт детерминации взаимоотношений типа «симпатии-антипатии» стратификационным строением этих групп. Так, если социометрические выборы, как правило, осуществляются внутри каждого из статусных слоев, отражая тем самым «постратную» локализацию эмоционально-позитивного поля взаимоотношений подростков-правонарушителей в закрытых учреждениях, то картина референтометрических предпочтений не столь однообразна и одномерна — направление межличностных выборов не ограничивается лишь «статусной горизонталью».

Подобное несовпадение результатов социометрического и референтометрического опросов, а, следовательно, и соответствующих интрагрупповых структур, вполне объяснимо, особенно если речь идет о группах, отличающихся жестко фиксированной внутригрупповой статусной иерархией. Осуществляя социометрический выбор, подросток — член такого сообщества, как правило, рассчитывает на взаимность, на то, что указанный им партнер испытывает к нему те же эмоционально-позитивные чувства. При этом, четко осознавая свое положение во внутригрупповой иерархии и свою отнесенность к определенной страте, воспитанник не может не отдавать себе отчета в том, что такая взаимность в отношениях возможна лишь с тем, кто примерно равен ему в статусном плане. Кстати, справедливость этого тезиса имеет определенное косвенное экспериментальное подтверждение — значительное число (нередко существенно перекрывающее аналогичные показатели в «открытых» группах) взаимных социометрических выборов в группах несовершеннолетних преступников, находящихся в изоляции.

Что касается референтных отношений, то выбор того или иного члена группы в качестве референтного лица, как правило, никоим образом не обусловлен ожиданием взаимности выбора. Решающим здесь является значимость позиции, мнения данного воспитанника для окружающих, определяемые либо его высокой компетентностью, либо способностью самым существенным и действенным образом влиять на их жизнедеятельность. Понятно, что в жестоко иерархизированных группах, по сути дела, неограниченными возможностями в этом плане располагают высокостатусные подростки — «борзые» и «приборзевшие». Это, конечно же, ни в коей мере не означает, что в таких сообществах отсутствуют, если так можно выразиться, референтометрические запросы «по горизонтали», внутри каждого из статусных слоев. Референтные отношения складываются и в этом статусном пространстве, что определяется насыщенностью, нередко эмоциональной напряженностью межличностных контактов в среде одностатусных воспитанников в спецучреждениях, каждодневным их тесным взаимодействием и общением. И все же выборы в качестве референтного лица вышестоящего подростка, члена группы, принадлежащего к более привилегированной статусной страте, происходят значительно чаще (различия статистически значимы на 95% уровне).

При этом в ситуациях, значимых для группы в целом (например, по поводу контактов с администрацией, взаимоотношений с другим отрядом и т.д.), наиболее референтными лицами для воспитанников, как правило, являются «борзые». Именно они в этом случае получают наибольшее число первоочередных референтометрических выборов от представителей всех без исключения статусных слоев внутригрупповой иерархии. В ситуации же личной заинтересованности, необходимости сориентироваться в переплетении конкретных межличностных контактов и столкновений, определить свою собственную ближайшую перспективу в рамках группы, выстроить свою индивидуальную тактику поведения в роли наиболее референтных лиц чаще всего оказываются «приборзевшие».

Подобная спецификация референтного влияния напрямую связана с четким распределением, условно говоря, управленческих функций между представителями двух верхних страт в неформальном сообществе криминальной направленности: неофициальные лидеры задают как бы основной тон, настрой жизнедеятельности группы, определяют ведущую стратегию ее существования, но притом не вникают в каждодневную конкретику взаимоотношений остальной части сообщества, не «опускаются» до непосредственных контактов с представителями промежуточного слоя и тем более отверженных и не осуществляют функций контроля, наказания и поощрения; «приборзевшие» же, занимая явно подчиненную позицию по отношению к «борзым», выполняют роль своеобразного связующего звена между групповой «элитой» и остальными воспитанниками, являются проводниками воли неофициальных лидеров, оказывают непосредственное влияние на основную часть группы, определяя способы и интенсивность взаимодействия ее конкретных членов и направленность их межличностной активности.

Наряду с достаточно распространенной практикой осуществления референтометрических выборов «по горизонтали» и преимущественным способом выбора референтного лица «снизу вверх» в некоторых группах несовершеннолетних правонарушителей в условиях изоляции можно зафиксировать и единичные референтометрические запросы «сверху вниз», и прежде всего отдельные случаи, когда для кого-то из «борзых» или «приборзевших» референтным лицом оказывается «опущенный». Однако углубленный анализ этих ситуаций показывает, что подобное заинтересованное отношение высокостатусных к позиции представителя низшего уровня внутригрупповой иерархии носит временный, как правило, сиюминутный характер, будучи связано с актуальным опасением доноса со стороны этого воспитанника, ставшего жертвой каких-либо особенно жестоких дискриминационных, чаще всего уголовно-наказуемых действий.

Несомненно, представляет определенный интерес и тот факт, что нередко (во всяком случае заметно чаще, чем обычные школьники) члены рассматриваемых групп отказываются от возможности осуществить референтометрический выбор, т.е. демонстрируют как бы отсутствие в группе своего членства лиц, чье мнение их интересует и является значимым ориентиром для коррекции своего поведения. При этом, как привило, это представители двух полярных статусных страт — «борзые» и «опущенные». По-видимому, такое индифферентное отношение к мнению о них окружения оказывается следствием, с одной стороны, их избыточной информированности об этом мнении, а с другой — как бы «тупиковой» статусной позиции этих воспитанников: отсутствие перспектив у «борзых» еще более возвыситься и невозможность для «опущенных» еще более «опуститься».

2.1.4. Значимость сверстника-подростка в условиях принудительной изоляции

Завершая краткий анализ характера интрагруппового структурирования в сообществах несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции, попытаемся графически отобразить особенности взаимоотношений значимости воспитанников данного типа закрытых учреждений, используя при этом принципы, лежащие в основе трехфакторной модели «значимого другого». Последовательно рассмотрим две ключевые в этом плане ситуации:

а) значимость нижестоящего во внутригрупповой иерархии власти для вышестоящего (рис. 5);

б) значимость вышестоящего во внутригрупповой иерархии власти для нижестоящего (рис. 6).

Итак, на рис. 5 отмечены условные точки, характеризующие основные три позиции, которые могут занимать и реально занимают нижестоящие подростки — воспитанники колонии, спецПТУ, спецшколы в системе их взаимоотношений с вышестоящими во внутригрупповой статусной иерархии.

Точка «X» в данном случае символизирует «видение» представителя третьей интрагрупповой страты («чушок») высокостатусными членами сообщества — «борзыми» и «приборзевшими». Изложенные выше данные со всей очевидностью показывают, что такой подросток не только не обладает сколько-нибудь значимой для лидеров и приближенных к ним ролевой позицией и связанными с нею властными полномочиями, но и воспринимается высокостатусными воспитанниками исключительно как деперсонализированный объект ролевого давления и властного притеснений (Вˉ). Понятно, что в этих условиях его мнение, взгляды, точка зрения не принимаются во внимание вышестоящими и не рассматриваются как значимые. Иначе говоря, представитель третьей страты нисколько не референтен для неофициальных лидеров и приближенных к ним (Р=0). Что касается эмоционального отношения к нему высокостатусных, то оно может быть оценено только как сугубо негативное (Аˉ). На первый взгляд, условные координаты точки «X» (Вˉ; Р=0; Аˉ) вполне могут быть использованы для описания позиции не только «чушков», но и «опущенных». В определенном смысле так оно и есть, если вести речь только о власти и об аттракции. Но наряду с этим сходством налицо и одно качественное различие — представители четвертой интрагрупповой страты, будучи противопоставлены всему «приличному обществу колонистов», выступают в роли высокоантиреферентных и даже антиавторитетных лиц, для всех без исключения остальных подростков, принадлежащих к первому, второму и третьему статусному слою (Рˉ). Именно поэтому точка «Y», символизирующая специфику образа «опущенного» в глазах других членов группы несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в принудительной изоляции, имеет координаты Вˉ; Рˉ; Аˉ.

Что касается точки «Z» на рис. 5, то она отражает особенности «видения» представителей второй внутригрупповой страты («приборзевшие») неофициальными лидерами криминальных подростковых сообществ. Своеобразие позиции приближенного к неофициальному лидеру в решающей степени обусловливает и своеобразие его образа в сознании «борзого». Понятно, что по отношению к последнему «приборзевший» оказывается в явно подчиненном, зависимом положении (Вˉ). В то же время, в первую очередь, в связи с тем, что представители второй внутригрупповой страты, обладая достаточно высоким статусом, являются приближенными-последователями лидера, последний, если и не испытывает к ним ярко выраженной симпатии, то уж во всяком случае благосклонно расположен, что позволяет говорить о в целом эмоционально позитивном отношении «борзых» к «приборзевшим» (А+). В отличие от представителей третьей и четвертой страт, которые для вышестоящих являются соответственно неразличимыми в референтном плане и антиреферентными, подростки, принадлежащие ко второму внутригрупповому статусному слою, оказываются в определенной степени значимыми для неофициальных лидеров. Правда, в данном случае чаще всего речь может идти не столько о собственно референтности, сколько о значимости «приборзевших» для «борзых» как источника важной информации, в первую очередь, касающейся положения дел в сообществе (Р>0). Таким образом, точка «Z» имеет координаты Вˉ; Р>0; А+.

Обращаясь к рис. 6, на котором зафиксированы точки, символизирующие «видение» вышестоящего воспитанника ВТК, спецПТУ, спецшколы нижестоящим во внутригрупповой иерархии членом группы, в первую очередь, следует отметить, что таких точек всего две — «X» и «V». При этом точка «Х» (В+; Р+; Аˉ) отражает основной, превалирующий в подростковых криминальных сообществах вариант отношений «снизу вверх». Явное ролевое превосходство (В+), высокая степень референтности (Р+) и при этом не менее отчетливо выраженная неприязнь, эмоциональное неприятие (Аˉ) - решающее содержательное наполнение образа вышестоящего в сознании нижестоящего члена корпоративной подростковой группировки. Чаще всего именно подобным образом представлены в сознании «опущенных» все остальные подростки, такими же видятся представителям третьего статусного слоя неофициальные лидеры и приближенные к ним.

И все же подобное единообразие подхода к оценке вышестоящего в криминальном подростковом сообществе не является абсолютным. Представители второй внутригрупповой страты, безоговорочно признавая ролевое превосходство над собой неофициальных лидеров (В+) и рассматривая их точку зрения, взгляды как крайне важные ориентиры (Р+), и в эмоциональном плане относятся к «борзым», как правило, достаточно позитивно (А+), видя в их самом факте присутствия в группе и в их власти над ней твердую гарантию и своего собственного благоприятного положения в системе межличностных отношений. Именно этот специфический вариант значимости другого и нашел свое отражение на рис. 6 в виде точки «Y», (В+; Р+; А+).

Итак, выше были рассмотрены степень и характер значимости друг для друга различных категорий воспитанников закрытых режимных спецучреждений, при этом совершенно сознательно здесь не ставилась задача обозначить то общее в структуре и направленности отношений значимости, что характеризует этот «пласт» межличностных взаимосвязей подростков в любых закрытых образовательных учреждениях, и определить то специфическое, особенное, что отличает модель значимого сверстника именно в режимных спецучреждениях для малолетних преступников. Подобный сравнительный, в определенном смысле итоговый анализ осуществлен в форме блока выводов, представленных в специальном разделе.

2.2. Подростки-воспитанники детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот: межлинчостные отношения в системе «сверстники—сверстники»

2.2.1. Социальная ситуация развития подростков-воспитанников детских домов и школ-интернатов: принципиальная идентичность условий

Обращаясь к анализу особенностей протекания процессов группообразования и, в частности, интрагруппового структурирования в условиях школ-интернатов и детских домов, следует прежде всего подчеркнуть, что именно эти заведения, в которых содержатся дети и подростки, по тем или иным причинам оставшиеся без родительского попечительства (реальные и «социальные» сироты), являются на сегодняшний день наиболее распространенным типом закрытых образовательных учреждений. При этом, несмотря на очевидную практическую значимость научного рассмотрения особенностей социальной ситуации развития ребенка в столь специфических условиях, психологические вопросы, касающиеся интернатных учреждений, оказались, если не на периферии исследовательской практики, то во всяком случае и не в центре внимания ученых-психологов. Это, конечно, ни в коей мере не означает, что психологические процессы, характеризующие положение дел в школах-интернатах и детских домах, вообще выпали из их поля зрения. Речь идет лишь о том, что степень такого интереса никак не соответствует мере значимости этого вопроса и социальной остроте связанных с ним проблем. Кроме того, основные исследования, которые могут быть в этой связи названы, направлены преимущественно на изучение познавательных процессов и личностных свойств воспитанников. Что же касается собственно социально-психологической специфики жизнедеятельности этих закрытых учреждений, то эта проблематика либо затрагивается лишь как бы вскользь, «фоново», либо вообще остается за рамками проводимого анализа.

Здесь необходимо особо обозначить те основания, по которым правомерно и вполне целесообразно при анализе процессов интрагруппового структурирования не дифференцировать школы-интернаты и детские дома. На первый взгляд, каждый из этих двух типов закрытых учреждений имеет свою специфику, и, в первую очередь, в плане режима содержания воспитанников. Казалось бы, с этой в определенной степени формальной точки зрения детские дома не могут быть безоговорочно отнесены к категории закрытых заведений: содержащиеся в них дети и подростки обучаются, какправило, в обычных массовых школах и потому имеют каждодневные непосредственные контакты с достаточно широким кругом как своих сверстников, так и взрослых вне стен детского дома.

В то же время это различие по своей сути носит, скорее, внешний, поверхностный, формально-организационный характер и в собственно психологическом плане в решающей степени не определяет содержательную специфику социальной ситуации развития воспитанников детского дома, тем более, что их социальное положение идентично позиции воспитанников школы-интерната.

Что касается того, что в отличие от последних, «детдомовские» дети одновременно состоят в двух параллельных группах членства — группе детского дома и школьном классе, то нельзя упускать из вида и тот факт, что значимость этих сообществ для них принципиально различна. По существу, в действительности реальной группой их членства является лишь группа детского дома, система межличностных отношений в которой самым определяющим образом влияет на их личностное становление, в то время как «в школе, куда они ходят учиться, одноклассники из семей, выступают в их сознании как «они», что развивает сложные конкурентные, негативные отношения детдомовских и домашних детей»1. Как правило, школьный класс не выступает в их жизни как подлинно референтное сообщество, а взаимоотношения с домашними соучениками играют роль второстепенных по сравнению с внутридетдомовскими контактами и в связи с преимущественно негативным характером лишь еще больше углубляют обособление воспитанников от широкого социума, закрепляя и обостряя осознаваемое ими противостояние «мы-они», «свои-чужие».

Таким образом, некоторое формальное смягчение режима в детских домах по сравнению со школами-интернатами, относительное ослабление внешней закрытости этого типа учреждений с избытком «компенсируется» возникающей на базе негативного контакта с социумом дополнительной внутренней закрытостью, что, в свою очередь, порождает добавочное напряжение во взаимоотношениях воспитанников, стимулирует их интенсификацию и превращает общенческую (иногда она обозначается как «досуговая») активность подростков в стенах детских домов в наиболее значимую сферу групповой жизнедеятельности. По сути дела, и здесь так же, как и в школе-интернате, можно говорить о том, что в группах воспитанников господствует именно эта монодеятельность.

Понятно, что подобная ситуация не может не влиять на в целом общую для этих двух типов закрытых воспитательных учреждений специфику интрагруппового структурирования, порождая ряд социально-психологических феноменов межличностных отношений, характерных для относительно моноструктурированных сообществ.

Проиллюстрируем этот вывод, используя трехфакторную модель «значимого другого», и последовательно проанализируем три основные интрагрупповые структуры — структуру власти, социометрическую и референтометрическую структуры.

2.2.2. Неформальная структура власти в группах подростков-воспитанников детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот

В отличие от групп несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции в группах воспитанников школы-интерната и детского дома анализ средств социальной стигматизации, опрос экспертов, собственно экспериментальные данные различных исследований позволили выявить не четырехуровневую, а трехуровневую структуру власти (см. табл. 3). При этом наличие такой реальной статусной иерархии в подавляющем большинстве групп никак не закреплено в «сленге» воспитанников, хотя и находит свое отражение в кличках, вещественных атрибутах и даже пространственном размещении воспитанников (например: за столом, в спальне и т.д.).

Таблица 3.

Сводная матрица взаимооценок воспитанников в группе детского дома (г. Москва, детский дом №50)

оцениваемые

(статусная категория)

Приписываемые места в статусной иерархии

Сумма мест

усредненный ранговый

показатель

позиция в статусной иерархии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

в/стат.

1

2

1

4

1

3

1

2

1

2

1

2

4

2

3

1

31

1,94

1

в/стат.

3

1

4

1

2

4

3

1

2

3

3

4

3

1

2

3

40

2,44

2

в/стат.

2

4

2

2

3

1

4

4

3

1

4

3

2

4

1

2

42

2,63

3

в/стат.

5

3

3

3

5

2

2

2

6

5

2

1

1

3

4

4

51

3,19

4

ср/стат.

6

6

5

5

4

6

6

5

7

9

7

5

8

6

9

6

100

6,25

5

ср/стат.

8

5

8

7

9

8

7

6

4

8

6

6

6

8

5

7

108

6,75

6

ср/стат.

4

10

9

6

6

5

5

8

8

7

5

9

15

9

6

5

117

7,31

7

ср/стат.

7

9

11

9

7

9

10

3

9

4

10

7

7

5

8

8

123

7,69

8

ср/стат.

13

8

10

10

10

7

9

7

5

11

9

11

9

12

7

10

148

9,25

9

ср/стат.

9

12

12

8

11

12

11

10

12

6

11

10

5

11

12

11

163

10,19

10

ср/стат.

12

7

6

13

8

11

13

9

10

10

8

12

13

13

11

9

165

10,31

11

ср/стат.

10

11

7

12

13

14

12

12

11

13

12

8

10

14

14

13

186

11,63

12

ср/стат.

11

14

13

11

12

10

8

11

14

12

15

13

11

7

13

14

189

11,81

13

н/стат.

16

13

16

14

15

13

15

14

13

15

13

14

16

10

16

16

229

14,31

14

н/стат.

15

16

14

15

14

16

16

15

15

16

14

15

12

16

10

15

234

14,63

15

н/стат.

14

15

15

16

16

15

14

16

16

14

16

16

14

15

15

12

239

14,94

16

Как видно из приведенных в таблице цифровых данных, в рассматриваемом типе закрытых подростковых сообществ достаточно четко выражены три основные категории воспитанников, качественно различающихся по своей позиции во внутригрупповой структуре власти. В связи с отсутствием в «сленге» воспитанников интернатных учреждений общепринятых в их среде названий интрагрупповых страт, обозначим представителей различных статусных категорий просто как высокостатусных, среднестатусных и низкостатусных членов подросткового сообщества.

Отметим при этом, что сам по себе факт подобной групповой дифференциации, конечно, не может рассматриваться как показатель какой бы то ни было своеобразности группового строения в условиях закрытых образовательных учреждений: в любой реально функционирующей группе достаточно легко вычленить именно эти три статусных слоя.

В то же время, если взаимооценки по признаку степени властного влияния в открытых группах (например, в школьных классах), как правило, позволяют построить непрерывный ранговый ряд, то структура власти в группах воспитанников детских домов и школ-интернатов носит диспозиционно-ранговый характер. Другими словами, для характеристики властной позиции того или иного воспитанника в этом случае недостаточно знать лишь его ранг, необходимо также учитывать и его принадлежность к определенному статусному уровню — внутригрупповой страте. Реальность наличия таковых в этих подростковых сообществах может быть проиллюстрирована, в частности и тем цифровым материалом, который помещен в табл. 3. Так, его анализ позволяет на фоне количественных расхождений рангов членов группы без труда выявить точки качественных различий, границы внутригрупповых статусных страт (в рассматриваемой группе это перепады между четвертым и пятым, а также между тринадцатым и четырнадцатым местами).

Несмотря на достаточно выраженную очерченность статусных слоев, стратификационные границы в этом типе закрытых групп явно уступают по своей жесткости, по сути дела, непроницаемым статусным барьерам, которые характеризуют взаимоотношения неофициальных лидеров, приближенных к ним, представителей промежуточного слоя и отверженных в группах несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции.

Статусное противостояние высокостатусных и низкостатусных подростков в условиях детского дома и школы-интерната, хоть и носит нередко острый характер, все же как бы смягчается самим фактом наличия среднего статусного слоя, выглядящего на фоне сложившихся полярных статусных категорий несколько размытым и слабо структурированным. Так, если неформальные права и обязанности высокостатусных и низкостатусных воспитанников достаточно четко закреплены в неписанном своде норм и правил внутригрупповой жизни, то реальные властные полномочия, которыми обладает среднестатусный член сообщества, оказываются вариативными и порой существенно меняются от ситуации к ситуации.

Такая промежуточная, в некоторой степени неопределенная позиция среднестатусных подростков находит свое отражение в относительной нестабильности, неустойчивости их внутригруппового статуса. В отличие от высокостатусных и низкостатусных членов группы, соответствующее положение которых ясно осознается большинством их товарищей и, как правило, ими самими, представители второй статусной категории, во-первых, сами далеко не всегда адекватно оценивают свое место в системе межличностных отношений (более 40 % таких воспитанников приписывают себе высокий статус, причисляя себя к первой страте), а во-вторых, неоднозначно воспринимаются разными членами группы их принадлежности: одному и тому же среднестатусному воспитаннику могут быть приписаны качественно различные позиции во внутригрупповой структуре власти.

Так, например, возвращаясь к вышеприведенной таблице (см. табл. 3), легко заметить данные, раскрывающие особенно яркий случай такого разброса оценок: воспитанник, занимающий в группе общее седьмое место (вторая страта), был поставлен одним из членов группы на четвертую (первая страта), а другим — на пятнадцатую (третья страта) позицию в интрагрупповой структуре власти.

И все же, несмотря на некоторую размытость и неструктурированность этого статусного слоя, объединение составляющих его воспитанников в самостоятельную статусную страту вполне правомерно и обоснованно, так как, с одной стороны, подчеркивает реально имеющую место обособленность первого и третьего статусного уровня, а с другой — отражает наличие определенной схожести и даже единства взглядов среднестатусной категории подростков на жизнедеятельность группы, ее внутригрупповую структуру, правила и нормы, определяющие характер межличностных отношений в сообществе. Справедливость этого тезиса подтверждается, в частности, и анализом эмпирических результатов, полученных с помощью техники «репертуарных решеток».

В условиях детского дома и школы-интерната воспитанники-подростки при оценке друг друга и в определении сходства и различия своих товарищей по группе ориентируются в первую очередь и по преимуществу на статус партнеров по общению и взаимодействию. Интересно, что в смешанных классах, где совместно обучаются «домашние» подростки и воспитанники детского дома, и те, и другие совершенно однотипно решают триады вида ААВ (если они составлены из двоих «детдомовских» и одного «домашнего» учеников или из двоих «домашних» и одного «детдомовского» школьника) по принципу АА:В. Настоящая закономерность применительно к воспитанникам интернатного учреждения, по сути дела, означает, что чувство «Мы», испытываемое ими, и противопоставление этого «Мы» тому «Они», которое объединяет всех, не имеющих отношения к закрытому учреждению, настолько сильно и так отчетливо переживается, что «забивает» статусные различия в их сообществе, которые при иных обстоятельствах самым определяющим образом влияют на взаимоотношения внутри этого «Мы». При этом степень подобной ориентированности в определяющей мере зависит от статусных характеристик как объекта, так и субъекта восприятия. Что касается общегрупповых показателей, то «стратификационный ключ» при решении задачи «сходство-различие» применяется интернатскими детьми заметно чаще, чем школьниками из обычной массовой школы при сравнении одноклассников между собой (различия статистически значимы на 95% уровне).

Отметим, что своеобразное, неоднозначное по своей психологической сути положение среднестатусных подростков во внутригрупповой структуре власти находит свое отражение и в том, как они сами оценивают распределение сил в группе своего членства, и в том, как их воспринимают представители двух других, полярных категорий воспитанников. На это же указывает и тот экспериментально зафиксированный факт, что содержательно близкие, на первый взгляд, триады типа ААВ решаются принципиально по-разному в зависимости от того, включены ли в их состав среднестатусные воспитанники.

Так, неофициальные лидеры склонны, в первую очередь, отмечать статусные различия в триадах, если наряду с представителями их собственного статусного уровня в них включены либо низкостатусные, либо среднестатусные подростки: в обоих этих случаях высокостатусные подчеркивают свое отличие от остальной части группы, практически неизменно решая триады по принципу АА:В (различия статистически значимы на 95% уровне). Если же триада составлена из представителей второй и третьей страт, высокостатусный перципиент, как правило, не придает решающего значения статусным различиям между ними, нередко решая триаду по принципу А:АВ. Более того, в триадах, членами которых оказываются представители всех трех статусных слоев (триады АВС), неофициальный лидер, если он является перципиентом, легко идет на объединение низкостатусного и среднестатусного подростков с тем, чтобы подчеркнуть, по его мнению, качественное отличие их от высокостатусного воспитанника.

Таким образом, представители верхней внутригрупповой страты в экспериментальной ситуации межличностного оценивания, а значит, и в условиях реального межиндивидуального контакта в группе воспитанников детского дома и школы-интерната руководствуются в первую очередь исключительностью своей собственной позиции, своим качественным преимуществом перед всеми остальными членами группы, статусные различия которых между собой, хоть и не остаются за рамками различения, но оцениваются как второстепенные, принципиально не значимые для построения высокостатусными стратегии и тактики своего поведения.

Низкостатусные подростки — воспитанники интернатных учреждений в значительно меньшей, чем их высокостатусные товарищи по группе, степени склонны ориентироваться на интрагрупповую статусную дифференциацию при оценке как самих себя, так и других членов сообщества. При этом подобное, демонстрируемое ими желание отказаться от использования стратификационной сетки при анализе межличностных отношений в группе ни в коей мере не исключает их способности видеть и достаточно ясно осознавать реальный внутригрупповой статусный «расклад». Более того, именно понимание неблагополучности своей собственной позиции в интрагрупповой структуре власти, в конечном счете, как раз и подталкивает их к отказу от возможности решить предлагаемые им триады с помощью «стратификационного ключа».

Такая, в определенном смысле, защитная реакция на реальную дискриминацию, которой они подвергаются в группе, позволяет им, пусть искусственно, произвольно укрыться, спрятаться от действительности и хотя бы на словах, в экспериментальных условиях, хотя бы перед лицом постороннего — экспериментатора, — не только «не увидеть» своих статусных отличий от среднестатусных воспитанников, но и «не разглядеть» качественной разницы в позициях последних и неофициальных лидеров (триады ААВ, составленные: а) из высокостатусных и среднестатусных и б) низкостатусных и среднестатусных, нередко решаются аутсайдерами по принципу А:АВ).

И все же низкостатусные воспитанники, будучи членами реальной стратифицированной группы и испытывая на самих себе ярко выраженную непаритетность межличностных отношений, проявляющуюся особенно остро именно во внутригрупповом распределении властных полномочий, не могут, как бы им того ни хотелось, полностью абстрагироваться от статусного неравноправия и вообще отказаться от «стратификационного ключа» при определении «сходства-различия» членов своего сообщества: триады типа ААВ, составленные из высокостатусных и низкостатусных воспитанников, последние решают преимущественно по принципу АА:В (более 70% случаев).

Достаточно выраженную ориентированность на статус партнеров по взаимодействию и общению демонстрируют и представители второй внутригрупповой страты в группах воспитанников детских домов и школ-интернатов. Как уже упоминалось, специфика их позиции в этом плане в решающей степени определяется их «срединным», промежуточным положением во внутригрупповой структуре власти и связанной с этим неустойчивостью статуса. При этом интенсивно протекающий процесс внутригрупповой статусной поляризации, характерный в целом для всех закрытых сообществ, в условиях моноструктурированных групп отличается еще и тем, что на фоне затрудненного продвижения вверх по внутригрупповой статусной лестнице превалирует облегченная мобильность вниз во внутригрупповой иерархии. Понятно, что в таких обстоятельствах основные усилия среднестатусных воспитанников сконцентрированы на том, чтобы, по меньшей мере, удерживаться «на плаву», не потерять свой статусный уровень, не скатиться в аутсайдеры, а по возможности и продвинуться вверх, войти и закрепиться среди неформальных лидеров сообщества.

Ведущий, остро личностный характер именно этих задач, стоящих перед среднестатусными подростками — воспитанниками интернатных учреждений находит свое отражение и в особенностях видения ими стратификационного внутригруппового «расклада». По сути дела, они признают наличие в группах своего членства лишь двух реальных категорий воспитанников — низкостатусных (триады типа ААВ, составленные: а) из высокостатусных и низкостатусных воспитанников и б) из среднестатусных и низкостатусных воспитанников, — решаются ими преимущественно по принципу АА:В; различия статистически значимы на 95% уровне) и высокостатусных, при этом причисляя и себя к этой последней интрагрупповой страте (триады типа ААВ, составленные из высокостатусных и среднестатусных воспитанников, решаются последними нередко по принципу А:АВ). Совершенно очевидно, что подобный подход не столько отражает реальное положение дел в рассматриваемых сообществах, сколько раскрывает статусные претензии воспитанников, принадлежащих ко второй внутригрупповой страте, их стремление приобщиться к «власти», готовность всеми доступными им средствами упрочить свои позиции в системе межличностных отношений.

Итак, достаточно очевидно, что в группах воспитанников детских домов и школ-интернатов формируется относительно жесткая структура власти, имеющая диспозиционно-ранговый, многоуровневый, а следовательно, стратификационный по своей сути характер. При этом наиболее сложившимися и ярко выраженными оказываются полярные внутригрупповые страты — высокостатусные и низкостатусные воспитанники. Что касается промежуточного по отношению к ним среднего статусного уровня, то он представляет собой явно менее жестко оформленное образование, менее структурированную прослойку воспитанников с относительно неустойчивым статусом, права и обязанности которых нестабильны и реальное положение которых в группе, что называется, окончательно не устоялось.

При этом нельзя не заметить, что практически во всех группах воспитанников интернатных учреждений именно эта категория подростков наиболее многочисленна. Более того, в ряде случаев направленность активности как раз среднестатусных, а, как ни парадоксально, не неофициальных лидеров оказывает решающее влияние не только на характер внутригрупповых межличностных отношений, но и на особенности взаимосвязи сообщества в целом с широким социумом. Отметим также и то, что, если в группах несовершеннолетних правонарушителей в колониях, специальных профессионально-технических училищах и специальных школах затрудненность продвижения вверх по неформальной статусной лестнице (а для четвертой, нижней страты абсолютная невозможность такого повышения статусных характеристик) обеспечивалась жесткостью границ каждого из статусных слоев, то в сообществах воспитанников детских домов и школ-интернатов роль основного такого барьера на пути, если так можно выразиться, «статусной карьеры» выполняют не только, а, скорее, даже и не столько сами по себе стратификационные границы, сколько особенно остро испытывающая на себе поляризационные внутригрупповые тенденции среднестатусная прослойка: принадлежащие именно к ней воспитанники в силу своих притязаний на повышение властной позиции и стремления как можно надежнее обособиться от низкостатусных во многом и обеспечивают относительную устойчивость внутренней дифференциации в группах своего членства.

И все же ни очевидная значимость внутригрупповой структуры власти в жизнедеятельности сообщества воспитанников интернатных учреждений, ни ее многоуровневый характер, ни ярко выраженное противостояние полярных статусных страт еще не являются решающим аргументом в пользу того, что в данном случае правомерно говорить именно о моноструктурированном сообществе. Без анализа соотношения важнейших интрагрупповых структур, в том числе и эмоциональной внутригрупповой структуры и структуры власти, по сути дела, оказывается невозможно дать исчерпывающую оценку особенностей группового строения любого реально функционирующего контактного сообщества, а тем более столь развитого в психологическом плане, как закрытая подростковая группа в условиях детского дома или школы-интерната.

2.2.3. Эмоциональная интрагрупповая структура в сообществах подростков в условиях детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот

«Закрытость», относительная отгороженность от окружающего мира внутриинтернатного «общества» не может качественно не сказаться на повышении эмоциональной насыщенности межличностных отношений воспитанников. В связи с этим неудивительно, что практически все педагоги и психологи, так или иначе связанные в рамках своей профессиональной деятельности с образовательными учреждениями интернатного типа, отмечая особую роль, которую играет в жизни воспитанника внутриинтернатная группа его членства, неизменно подчеркивают яркую эмоциональную окрашенность (правда, нередко как бы ситуативно-поверхностного плана) межиндивидуальных связей входящих в ее состав детей и подростков. Что же касается эмоционального «знака» этих взаимоотношений, то здесь разные авторы далеко не так единодушны.

Так, наряду с представлением о том, что в условиях школы-интерната «отношения между сверстниками складываются не как приятельские, дружеские, а по типу родственных, как между братьями и сестрами»1, в специальной литературе неоднократно встречаются, по существу, прямо противоположные высказывания — «внутри своей группы дети, живущие в интернате, чаще всего обособлены; они могут жестоко обращаться со своим сверстником или ребенком младшего возраста»1. Понятно, что, например, выводы Н.М. Трофимовой, утверждающей, что в условиях интернатного учреждения, по сути дела, практически все воспитанники ощущают свою психологическую защищенность2, и результаты исследования Л.Б. Ермолаевой-Томиной и Г.Ф. Бенедиктовой, согласно которым у воспитанников школы-интерната «в структуре эмоциональности преобладают... агрессия и страх»3, вряд ли можно расценить как взаимодополняющие.

Подобное несовпадение мнений и выводов вполне объяснимо и отражает реальные напряженность и противоречивость господствующих в любой закрытой группе взаимоотношений ее членов. Не являются исключением из этого правила и сообщества воспитанников интернатных учреждений, в условиях которых в связи с каждодневным тесным и в определенном смысле вынужденным контактом «всех со всеми» до минимума сведена возможность формирования спокойных, ровных, устойчивых отношений между партнерами по взаимодействию и общению. В этом и заключается основная причина того, что межиндивидуальные и эмоционально-позитивные, и эмоционально-негативные контакты здесь складываются по преимуществу как избыточно насыщенные.

Понятно, что и глубокие дружеские связи подростков и откровенная их враждебность друг к другу, нередко приобретающие в условиях закрытых образовательных учреждений, если так можно выразиться, некоторый истеричный оттенок, в первую очередь, привлекают внимание исследователей и порой воспринимаются в качестве главенствующего типа взаимоотношений подростков. По-видимому, поэтому в ряде случаев отдельные авторы склонны абсолютизировать значимость одного из этих отношенческих пластов, что и приводит к представлению о нем как об единственно доминирующем в системе межличностных отношений воспитанников. Отсюда и прямо противоположные оценки царящего в этих группах способа общения — от чуть ли не семейной близости до агрессивного неприятия, откровенного страха и острой вражды. В действительности обе эти, казалось бы, взаимоисключающие отношенческие «платформы», как правило, в достаточном объеме представлены в рамках одной и той же группы.

При этом отметим, что собственно эмоциональный «расклад» в группах воспитанников детских домов и школ-интернатов должен рассматриваться с точки зрения его связи с остальными внутригрупповыми структурами и, в первую очередь, с неформальной структурой власти, которая в решающей степени определяет характер всех сторон взаимоотношений членов сообщества. Другими словами, в каких бы ярких конкретных проявлениях не выражались во внутриинтернатной жизни отношения типа «симпатии-антипатии», по сути своей они все же остаются лишь производными тех более глубоких деятельностно опосредствованных связей воспитанников, которые находят свое отражение в их статусных различиях, во внутригрупповой структуре власти. «Знак» эмоционального отношения к другому в подобных группах во многом зависит от того, как соотносятся позиции участников взаимодействия в интрагрупповой иерархии.

Так, например, именно статусные характеристики объекта и субъекта межличностного восприятия в группах воспитанников детского дома и школы-интерната, в конечном счете, детерминируют эмоциональную окрашенность и насыщенность образа оцениваемого, определяют особенности его видения, полноту и глубину его личностной представленности в сознании перципиента. При этом высокостатусные воспитанники при оценке представителей своего статусного уровня заметно чаще используют позитивные характеристики, приписывая таким же, как и они сами, неофициальным лидерам разнообразные личностные свойства, качественно отличающие их от низкостатусных членов группы, которые описываются преимущественно с помощью отрицательных оценочных суждений (различия статистически значимы на 95% уровне).

Кроме того, наряду с собственно личностными качествами, высокостатусные воспитанники при описании представителей третьей, нижней внутригрупповой страты широко используют и характеристики, раскрывающие то или иное физическое несовершенство оцениваемого. Такое пристальное внимание высокостатусных перципиентов к этому классу особенностей низкостатусных, с одной стороны, отражает факт несомненной значимости физических особенностей подростка в глазах окружающих его сверстников, а с другой — свидетельствует о несколько ограниченном, усеченном «личностном различении» аутсайдеров в группах воспитанников. Таким образом, с определенными оговорками можно констатировать, хоть и в ослабленной, смягченной форме, но все же проявление эффекта «нисходящей слепоты» в условиях интернатных учреждений.

Интересным является и то, что нередко одно и то же качество интерпретируется неофициальными лидерами по-разному, в зависимости от того, кому оно приписывается. Так, например, характеристика «тихий» оценивается, как правило, в качестве положительного свойства, если используется для оценки высокостатусного члена группы, и в качестве отрицательного, если с его помощью описывается низкостатусный; аналогичным образом в большинстве случаев меняется «знак» и таких характеристик, как «исполнительный», «послушный», «быстрый» и некоторых других.

Оценивая среднестатусных воспитанников, высокостатусные перципиенты, достаточно часто употребляя нейтральные характеристики, практически в равной мере используют и негативные, и позитивные суждения. При этом позиции отдельных неофициальных лидеров порой явно не совпадают между собой при оценке одного и того же среднестатусного члена сообщества — четко позитивная его оценка одним из высокостатусных нередко «дополняется» не менее ярко выраженным негативным отношением со стороны другого неофициального лидера.

Низкостатусные воспитанники, оценивая представителей верхней внутригрупповой страты, рассматривают их преимущественно через призму отрицательных личностных проявлений неофициальных лидеров, подчеркивая, в первую очередь, их агрессивность, избыточную активность, направленную на подавление, подчинение нижестоящих и завоевание доминирующей позиции во внутригрупповой структуре власти. Негативные оценочные суждения в адрес высокостатусных членов группы высказываются низкостатусными заметно чаще, чем при описании как представителей своей собственной страты, так и среднестатусных воспитанников (различия статистически значимы на 95% уровне). Подростки, принадлежащие ко второму и третьему статусному уровню во внутригрупповой иерархии, как правило, оцениваются низкостатусными перципиентами в эмоциональном плане примерно одинаково. При этом в обоих случаях сколько-нибудь существенное преобладание позитивных черт в их портретах над негативными или, наоборот, негативных над позитивными, попросту не прослеживается.

Что касается среднестатусных воспитанников, то их отношение к высокостатусным и низкостатусным членам группы определяется их собственным промежуточным, неоднозначным положением во внутригрупповой статусной иерархии. Низкостатусные воспитанники оцениваются среднестатусными перципиентами в целом негативно, позитивные характеристики для их описания используются явно реже, чем сугубо отрицательные качества личности (различия статистически значимы на 95% уровне). При этом в целом ряде случаев представители второй страты вообще склонны отказаться от собственно личностного подхода к анализу индивидуальных особенностей аутсайдеров, ограничившись указанием лишь их физических недостатков. Такой упрощенный и в определенном смысле поверхностный вариант оценки, как уже подчеркивалось выше, вполне может рассматриваться как своеобразное проявление несколько смягченного, например, по сравнению с криминальными группировками несовершеннолетних, эффекта «нисходящей слепоты». Оценки, приписываемые среднестатусными воспитанниками представителям своего собственного стратификационного слоя и неофициальным лидерам, принципиально не отличаются друг от друга и носят ярко выраженный избирательный характер: одним и тем же высокостатусным и среднестатусным членам группы разные перципиенты приписывают прямо противоположные по «знаку» свойства и качества.

Итак, совершенно очевидно, что эмоциональный внутригрупповой «расклад» в сообществах воспитанников детского дома и школы-интерната неразрывно связан с характером интрагрупповой структуры власти. В то же время общая картина эмоциональной жизни этих групп не может быть в необходимой мере содержательно проанализирована, если за рамками этого анализа окажется система межличностных предпочтений, традиционно выявляемая в ходе социометрического эксперимента и описываемая в терминах социометрической структуры.

В связи с этим необходимо отметить, что в подростковых группах воспитанников интернатных учреждений, как правило, складывается полная, неусеченная социометрическая структура, представленная всеми социометрическими статусными категориями членов — социометрическими «звездами», предпочитаемыми, терпимыми, изолированными, отвергаемыми.

Интересно, что прямое сопоставление этого рангового ряда и диспозиционно-рангового ряда, соответствующего внутригрупповой структуре власти, в подавляющем большинстве случаев в реальном сообществе отражает ситуацию явного несовпадения властной позиции и эмоционального статуса конкретных подростков: далеко не всегда неофициальные лидеры являются одновременно и социометрическими «звездами», а низкостатусные воспитанники — изолированными и отвергаемыми. Наличие подобной статусной «вилки» неоднократно фиксировалось исследователями, изучавшими специфику межличностных отношений в детских домах и школах-интернатах. Более того, этот факт порой рассматривался как наиболее весомый контраргумент, опровергающий предположение о моноструктурированности групп воспитанников, и как доказательство того, что в условиях школы-интерната и детского дома речь следует вести речь именно о полиструктурированных сообществах1. Конечно, фиксированность статусных характеристик членов группы, закрепление за каждым из них одного и того же, неизменно высокого или низкого статуса во всех важнейших сферах групповой жизнедеятельности позволяют однозначно отнести подобное сообщество к категории моноструктурированных. В то же время моноструктурированность группы может проявляться и не только в собственно совпадении различных интрагрупповых структур, но и в определенном варианте их соотнесенности, когда статусная иерархизация межличностных отношений в одной сфере, хоть и не повторяет расстановку сил в другой, но напрямую определяется, по сути дела, детерминируется этой другой сферой внутригрупповой активности.

Напомним, что и уже рассмотренные группы несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции, как правило, характеризует именно эта форма моноструктурированности — и социометрическая, и референтометрическая структуры, не совпадая с интрагрупповой структурой власти, являются, по сути дела, производными последней. В определенном смысле аналогичным образом обстоят дела и в детских домах, и в школах-интернатах.

Интенсивность и направленность социометрических выборов в этих сообществах самым существенным образом определяются стратификационной принадлежностью обоих участников отношений типа «симпатии-антипатии». Так же, как и в колонии, спецПТУ и спецшколе, основной массив социометрических выборов имеет ярко выраженную статусную направленность, что называется, «по горизонтали».

Высокостатусные наиболее охотно проявляют свое эмоционально-позитивное отношение к представителям своего статусного уровня. Среднестатусные чаще всего выбирают среднестатусных, а низкостатусные воспитанники, как правило, демонстрируют свое хорошее отношение к таким же, как они, аутсайдерам*.

Наряду с этой основной, «внутристратной» направленностью межличностных предпочтений, достаточно часто встречаются случаи осуществления социометрических выборов «по вертикали», когда низкостатусный член группы отдает предпочтение среднестатусному, а представитель второй страты — неофициальному лидеру**. Правда, в связи с тем, что в группах воспитанников детского дома и школы-интерната позитивное отношение к нижестоящему во внутригрупповой статусной иерархии, скорее исключение из правила, чем норма групповой жизни, подобные выборы в большинстве своем не порождают взаимности и остаются безответными. В этом контексте следует специально отметить, что в рассматриваемом типе закрытых подростковых групп заметная часть низкостатусных и среднестатусных членов оказывается в социометрическом плане изолированными, как бы эмоционально невостребованным и, по сути дела, эмоционально неразличимыми для своих товарищей.

Понятно, что преимущественная локализация межличностных предпочтений внутри каждой из статусных страт закономерно приводит к тому, что в условиях интернатных учреждений социометрическими «звездами» и предпочитаемыми оказываются, как правило, представители самого многочисленного статусного слоя — среднестатусные воспитанники, занимающие такое положение в социометрической структуре благодаря, в первую очередь, выборам, полученным от таких же, как и они, принадлежащих ко второму статусному уровню подростков. Отметим, что и неофициальные лидеры нередко имеют достаточно высокий социометрический статус (чаще всего они являются предпочитаемыми) за счет взаимных выборов друг друга и определенного процента выборов, полученных ими от тех среднестатусных, которым они оказывают поддержку в борьбе за повышение позиции во внутригрупповой структуре власти.

2.2.4. Интрагрупповая структура референтных отношений подростков в условиях детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот

Что касается референтометрической структуры групп воспитанников детских домов и школ-интернатов, то она, несмотря на свою значимость в жизнедеятельности сообщества, так же, как и социометрическая структура, оказывается все же второстепенной, по сравнению с интрагрупповой структурой власти, и напрямую зависит от последней. Более того, референтные отношения в этих группах (что характерно вообще всем сообществам, отличающимся жестко фиксированной статусной иерархией, особенно если последняя имеет стратификационную форму) отражают не столько собственно личностную авторитетность того или иного воспитанника, сколько авторитет той роли, носителем которой он является. Другими словами, в условиях интернатных учреждений нередко складывается ситуация, когда в основе референтности одного подростка для другого лежит не власть его авторитета, не признание его личных достижений и личностного превосходства, а авторитет власти, значимость его властной позиции в интрагрупповой структуре.

Особенно явно подобный, если так можно выразиться, ролевой «перекос» во взаимоотношениях значимости подростков в условиях детского дома и школы-интерната ощущается в том случае, когда главенствующая позиция какого-то воспитанника в неформальной внутригрупповой структуре получает подкрепление со стороны администрации учреждения, например, назначившей его на какой-то заметный официальный пост. Как правило, такая концентрация и формальных, и неформальных властных полномочий в одних руках приводит к нежелательным последствиям — существенно укрепляет стратификационное интрагрупповое строение, способствует еще более жестокой дискриминации низкостатусных членов группы, порождает чувство своей особенности и исключительности у неофициальных лидеров. С другой стороны, в этом случае может сложиться и реализоваться в самых острых формах противостояние такого «организатора детского коллектива» и остальной части группы. Как отмечала Л.И. Божович, подводя итоги проведенного под ее руководством углубленного анализа системы межличностных отношений в конкретной школе-интернате, подобное сращивание формальной и неформальной интрагрупповых структур привело в этом учреждении к тому, что «наиболее развитые дети оказались еще более выделенными из коллектива, а часто даже противопоставленными ему»1.

В рамках статусно стратифицированной подростковой группы воспитанников интернатных учреждений наиболее значимое в референтном плане положение занимают высокостатусные члены — именно их мнение вызывает особый интерес сверстников, их позиция рассматривается как существенный ориентир, определяющий тактику поведения остальных членов группы, вынужденных, хотят они того или не хотят, считаться с волей неофициальных лидеров. Таким образом, референтометрические выборы, в этих сообществах имеют ярко выраженную статусную направленность «по вертикали» — «снизу-вверх» (более 80% от общего числа выборов).

При этом не просто вышестоящий, а именно высокостатусный, представитель первой статусной страты, как правило, является тем, чья значимость как референтного лица получает первоочередное подтверждение. Заметим, что подобная преимущественная ориентация именно на эту категорию подростков отличает данный тип закрытых групп, например, от уже рассмотренных криминальных сообществ несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции, в которых для подавляющего числа заключенных наиболее значимыми в референтном плане членами группы являются не «борзые», а приближенные к лидерам воспитанники — «приборзевшие». В группах же воспитанников детских домов и школ-интернатов в связи с тем, что неофициальные лидеры сами непосредственно контактируют со всеми членами сообщества, именно они оказываются, как правило, и референтометрическими лидерами.

Итак, высокий референтометрический статус неофициальных лидеров главным образом обусловлен их ведущей ролью в интрагрупповой структуре власти, и потому потеря по тем или иным причинам властной позиции, как правило, совершенно закономерно приводит и к падению референтности для окружающих недавнего крайне значимого для них подростка.

Более того, выявлена еще и такая закономерность: к окончанию пребывания воспитанников в интернатном учреждении и группа в целом, и высокостатусные ее члены заметно утрачивают свою значимость для большинства членов сообщества, так как их референтность, базирующаяся, в первую очередь, на вынужденной насыщенности межличностных контактов, по сути дела, в единственной и при этом достаточно закрытой группе сверстников, разрушается как только для большинства становится осознаваемо близкой перспектива покинуть данное конкретное учреждение.

Так, например, Е.В. Виноградова, использовавшая референтометрическую процедуру в ходе исследования межличностных отношений в детских домах и школах-интернатах, зафиксировала падение интереса к опросу у девятиклассников — воспитанников школы-интерната — по сравнению с шестиклассниками — воспитанниками интернатных учреждений, выражающееся в демонстрации многими подростками своего совершенно равнодушного отношения к мнению кого бы то ни было в группе по, казалось бы, несомненно значимому для испытуемых комплексу проблем1. Проведенная дополнительная экспериментальная проверка этой закономерности полностью подтвердила факт ее реального существования. Как оказалось, более 35% выпускников школ-интернатов и детских домов до конца не используют предоставленную им в ходе эксперимента возможность ознакомиться с позицией других членов группы по значимым вопросам: эти воспитанники вместо разрешенных трех референтометрических выборов либо вообще отказывались от таковых, либо ограничивались одной или двумя фамилиями. Заметим, что в выпускных школьных классах аналогичный показатель, как правило, не превышает 10-12%.

2.2.5. Значимость сверстника-подростка в условиях детских домов и школ-интернатов для реальных и «социальных» сирот

Итак, вышеизложенные данные, раскрывающие характер взаимоотношений подростков — воспитанников детских домов и школ-интернатов, позволяют не только в описательной, но и в условно-графической форме рассмотреть специфику отношений значимости подростков между собой, оценить своеобразие оснований субъективной значимости высокостатусных членов группы для низкостатусных, а также степень личностной представленности аутсайдеров в сознании неофициальных лидеров.

Рассмотрим последовательно эти два основных отношенческих «пласта», две ключевые ситуации межличностного оценивания, учет взаимосвязи и взаимообусловленности которых позволяет оценить в целом характер отношений значимости в группах подростков — воспитанников детских домов и школ-интернатов (рис. 7 и 8).

Легко видеть, что на рис. 7 в условно-графической форме отражена специфика «видения» высокостатусным. подростком воспитанником своего низкостатусного товарища по группе.

Все вышеизложенные материалы позволяют однозначно определить относительно осей В+В, Р+Р и А+А координаты точки «X» (В, Р=0, А—-). Однозначность подобного «видения» неофициальными лидерами рассматриваемых закрытых подростковых сообществ своих сверстников-аутсайдеров определяется усугубленной стратификационными границами слабостью ролевой позиции последних в интрагрупповой неформальной структуре власти (В), связанной с этим обстоятельством их неспособностью хоть сколько-нибудь существенно влиять на жизнедеятельность сообщества в целом и на социальную ситуацию развития высокостатусных подростков (Р=0), а также фактом явного эмоционального неприятия низкостатусных воспитанников остальными членами группы (А).

Не менее отчетливо выраженным, но содержательно принципиально иным является отношение к высокостатусным подросткам низкостатусных членов групп воспитанников детского дома и школы-интерната. Если степень значимости аутсайдера для неофициальных лидеров в этих закрытых образовательных учреждениях может обсуждаться лишь условно, то образ вышестоящего при восприятии «снизу-вверх» в этих сообществах носит, несомненно, личностный характер и отличается многоплановой значимостью для низкостатусного партнера по взаимодействию и общению (см. рис. 8). Высокая референтность высокостаусного подростка для аутсайдера (Р+), признание его безусловного ролевого превосходства (В+) и при этом, как правило, негативная оценка его личностных качеств (А) составляют фундамент отношения к неофициальному лидеру со стороны представителей третьей внутригрупповой страты в сообществах воспитанников интернатных учреждений. Именно этот комплекс параметров субъективной значимости вышестоящего и определяет координаты точки «X» на рис. 8 (В+, Р+, А).

Итак, выше в достаточно развернутой форме описаны особенности внутригруппового «устройства» сообществ подростков-воспитанников детских домов и школ-интернатов, определены ведущие основания значимости друг для друга разностатусных членов подобных групп, а также в наглядно-графической форме сконструированы наиболее типичные модели «значимого другого» подростка-сверстника для воспитанников интернатных учреждений рассматриваемого типа. Понятно, что особенно информативным этот материал оказывается при сравнении его с иными возможными схемами развития взаимоотношений значимости между подростками в условиях других закрытых образовательных заведений, в том числе и в профессионально-специализированных интернатах.

2.3. Подростки-воспитанники профессионально-специализированных интернатов: межличностные отношения в системе «сверстники—сверстники»

2.3.1. Психологические последствия ранней профессионализации в условиях специализированных интернатов и профильных спецшкол

На собственно научном уровне в нашей стране осознание необходимости организации специальных учебных учреждений для одаренных детей произошло относительно недавно (в начале нынешнего столетия) и было неразрывно связано с развитием психологии как самостоятельной отрасли знания. Как отмечал в начале века В.И. Экземплярский, «идея создания школ для одаренных очень недавнего происхождения: она моложе принципиально родственной ей мысли о специальных школах для отсталых в умственном отношении детей и уклоняющихся от нормы в отношении эмоциональноволевом»1. По сути дела, уже в эти годы наметились основные формы и направления организационно-педагогической работы с одаренными детьми и подростками: «можно считать, что эти подходы различаются тремя точками зрения: или одаренным должна быть предоставлена лишь возможность более быстрой проработки обычного, так сказать, стандартизованного курса, или они должны в процессе обучения получить совсем иное содержание работы, чем средние дети, или, наконец, к ним должны быть применены иные методы работы»2.

В конечном счете, и сегодня каждая из этих трех позиций в той или иной степени представлена в реальной педагогической практике. Так, например, идея об ускоренном овладении одаренными детьми стандартным школьным курсом находит свое воплощение и в современном институте экстерната, и в свернутом во времени этапе освоения учащимися базового предметного курса в первых классах профилированных спецшкол. Факультативные занятия в массовых школах, содержательно обогащенный курс по отдельным предметам в спецшколах и специализированных школах заочного обучения при ведущих научных и культурных центрах, а также качественно новые формы организации учебной деятельности (групповая форма, проблемное обучение, метод погружения и т. д.) позволяют существенно углубить и активизировать познавательную деятельность одаренных детей и подростков.

Последовательная реализация идей о необходимости ранней профессионализации в работе с одаренными детьми совершенно закономерно привела к организации специализированных образовательных учреждений интернатного типа, в условиях которых можно было бы, сконцентрировав и лучшие преподавательские силы, и отобранных на жесткой конкурсной основе особо одаренных в какой-либо конкретной сфере (в области спорта, физико-математических, лингвистических наук, художественной сфере и т.д.) учащихся, добиться принципиальной интенсификации учебного процесса, превратив его, по сути дела, в процесс ранней, но от этого не менее качественной профессионализации развивающейся личности.

Как показывает опыт работы таких закрытых учреждений, в дидактическом плане на сегодняшний день они, как правило, не только не уступают, но и заметно опережают практически все «открытые» аналоги профилированных образовательных заведений. В то же время вопросы, касающиеся собственно личностного развития воспитанников такого интерната и характера складывающихся между ними отношений, пока еще явно недостаточно изучены и требуют дополнительной углубленной проработки.

По существу, это в определенном смысле относится и к социально-психологическим проблемам функционирования специальных узкопрофилированых школ «открытого» типа, среди которых наибольшее распространение в нашей стране получили физико-математические спецшколы*. Набор в эти школы, как известно, осуществляется в старшие классы. При этом, по понятным причинам, конкурсный отбор, как правило, проходят, в первую очередь, хорошо успевающие в других школах подростки, имеющие, таким образом, достаточно высокую самооценку, убежденные в своих незаурядных способностях, привыкшие к успеху и нередко претендующие на лидирующую позицию в группе сверстников. В изменившихся условиях (качественно более высокие требования к интеллектуальному развитию, обостренная конкурентность отношений, повышенная напряженность общения в условиях складывающейся новой группы членства и т.д.) в целом ряде случаев столь высокие притязания могут оказаться неудовлетворенными, что не может не сказаться и на личностном развитии отдельных школьников, и на общей психологической атмосфере в классе.

Так, например, автор одного из немногих социально-психологических исследований проблем спецшкол, Т.В. Снегирева, в частности, отмечает, что нередко процесс адаптации здесь приобретает поистине драматические формы, проявляющиеся порой «в возникновении у... подростков «чувства различия», т.е. сознания, что они хуже других». Ситуация при этом усугубляется еще и тем, что эти, испытывающие неуспех и в учении, и в общении школьники «перестают расценивать как свои характеристики не только те позитивные качества, которые обусловливают или символизируют успех в учении и общении, но и целый ряд важнейших нравственно-этических черт»1.

Понятно, что опасность проявления нежелательных личностных деформаций и специфических, далеко не всегда позитивных особенностей внутригрупповой жизни в интернатах для одаренных детей особенно вероятны, с одной стороны, в связи с еще более жестким отбором учащихся и ярко выраженной, по сравнению со спецшколами, предметной специализацией, а с другой — по причине закрытости данного типа учреждений, обусловливающей насыщенность, а главное — неизбежность тесных контактов «всех со всеми».

Конечно, по сравнению с детским домом или школой-интернатом, а тем более колонией для несовершеннолетних правонарушителей обособленность «общества» учащихся интерната для одаренных от широкого социума достаточно условна. Относительно тесные связи с обществом (в том числе и перспективные) подростков, обучающихся в этом типе интернатных учреждений, предопределены, в первую очередь, тем, что факт их временного содержания в стенах закрытого образовательного учреждения связан с их стремлением (как правило, разделяемым и их родителями) к ранней углубленной профессионализации, что однозначно приветствуется социальным окружением. При этом, в отличие от закрытых образовательных учреждений, помещение в которые воспитанников, если и не связано с прямым принуждением, то уж во всяком случае не предполагает их согласия на подобную изоляцию, в интернаты для одаренных можно попасть, только недвусмысленно изъявив свое желание учиться именно здесь и в результате строгого отбора из числа многочисленных соискателей.

И все же явно закрытый, хотя в определенном смысле и элитарный характер этих учреждений, существенно влияет на особенности межиндивидуальных связей воспитанников. По сути дела, с определенными оговорками речь может идти о том, что межличностные отношения в таких несхожих по контингенту, и по воспитательным целям учреждениях, как, например, интернат для математически одаренных подростков и колония для несовершеннолетних правонарушителей, характеризуются некоторыми по своей содержательной сути родственными особенностями.

Одной из них является свойственная этим группам излишне жесткая внутригрупповая структура. При этом в качестве основной причины подобного положения дел в обоих случаях выступает господство в этих сообществах монодеятельности. Отметим также, что, несмотря на ее принципиально различные и направленность, и сущностную сторону (в колонии так же, как и в детском доме или школе-интернате для реальных и «социальных» сирот, это — общенческая активность воспитанников, имеющая целью поддержание и укрепление жестко фиксированной статусной иерархии, а в профессионально-специализированном интернате — изучение профилирующей дисциплины, например, математики), результаты такой преимущественно «одноканальной» активности оказываются чуть ли не идентичными в социально-психологическом плане — формируются относительно моноструктурированные группы.

Главенствующая роль в группах воспитанников интернатов учебной, а точнее, учебно-профессиональной, деятельности проявляется, в частности, в том, что распределение властных полномочий в этих сообществах в существенной мере определяется успешностью того или иного подростка именно в этой сфере. По сути дела, и высокий, и низкий статус воспитанника в неформальной структуре этого закрытого учреждения в решающей степени зависит от того, насколько он «продвинут» в профилирующей дисциплине и насколько быстро он прогрессирует в этой области, т.е. от темпов его «продвижения».

Как показывают, например, экспериментальные данные С.А. Алифанова, в интернате для математически одаренных детей неформальными лидерами среди сверстников оказываются, в первую очередь, те воспитанники, которые, наряду с, если так можно выразиться, чисто «общенческими» чертами, обладают комплексом индивидуально-психологических особенностей, облегчающих им глубокое и быстрое освоение учебного материала1.

Столь жесткая и преимущественная ориентация именно на этот набор свойств и качеств, характеризующая взаимоотношения воспитанников профессионально-специализированных интернатов, казалось бы, должна определять и межличностный «расклад» в классах спецшкол. Помимо чисто умозрительных рассуждений, связанных с заложенной уже в самом названии этого типа образовательных заведений специализацией учебной деятельности, правомерность подобного предположения подтверждается еще и собственно экспериментальными данными, полученными, в частности, Т.В. Снегиревой.

Так, например, она подчеркивает, что «специфика типа учебной деятельности в ФМШ (физико-математических школах — М.К.), продиктованная ее специализацией, обусловила адаптивное изменение системы ценностей учащихся: круг доминирующих ценностей сузился, ограничившись главным образом функционально полезными качествами развития, способностей, воли... именно учебная деятельность становится для учащихся той сферой действительности, с которой прежде всего связывается реализация «Я» и преимущественно через которую происходит осознание себя». И далее — «ценность общения как сложного комплекса взаимоотношений между людьми и отношений личности к окружающим снижается»2. В то же время, наряду с этим, однозначно высказанным мнением о падении значимости для подростков внутриклассного общения в условиях спецшколы, существует и другая, на первый взгляд, диаметрально противоположная позиция, как ни странно, также подкрепленная конкретным экспериментальным материалом. Так, в одном из основных выводов своей диссертационной работы С.А. Алифанов утверждает, что «в классах... физико-математической спецшколы ведущими и определяющими в наборе «обязательных» для лидера этих сообществ черт оказываются характеристики, связанные с «общенческой» активностью подростка»1.

Казалось бы, параллельно существует две, по сути дела, взаимоисключающие точки зрения на то, что, если не обеспечивает, то во всяком случае значительно облегчает статусное продвижение подростка в классах спецшколы, т.е., в конечном счете, на то, какая деятельность в этих сообществах в решающей степени опосредствует межличностные отношения учащихся, является основным связующим, цементирующим класс началом, и определяющим психологическое своеобразие этой подростковой группы.

При детальном же анализе исследований Т.В. Снегиревой и С.А. Алифанова выясняется, что полученные ими данные не только не должны расцениваться как противоречащие друг другу, но и могут рассматриваться как в определенном смысле взаимодополняющие. Дело в том, что внешняя видимость явного несовпадения сформулированных авторами выводов главным образом обусловлена тем, что в этих конкретных работах, которые в содержательном плане представляют собой варианты сопоставительного анализа, были выбраны качественно различные точки отсчета — специфика межличностных отношений в физико-математических спецшколах в одном случае определялась при сравнении их с массовыми общеобразовательными школами (работа Т.В. Снегиревой), а в другом — со специализированным физико-математическим интернатом (работа С.А. Алифанова). Это и предопределило расхождение в выводах. Подчеркивая падение значимости общения в спецшколах, Т.В. Снегирева, по сути дела, фиксировала реальный факт нарастания значимости учебной деятельности в условиях подобных образовательных учреждений по сравнению с обычной школой, а С.А. Алифанов, указывая на существенный удельный вес именно «общенческой» активности подростков в жизнедеятельности классов спецшколы, по существу, имел в виду достаточно выраженную ее значимость в этих сообществах по сравнению со специализированным физико-математическим интернатом.

Таким образом, есть все основания, опираясь на результаты даже этих двух исследований, говорить о существовании некоего вектора нарастания значимости учебной деятельности или, наоборот, падения значимости общения, и о правомерности построения условного континуума, полюсами которого являлись бы, с одной стороны, массовая общеобразовательная школа, а с другой — профессионально специализированный, например, физико-математический интернат. Понятно, что в границах этого континуума спецшкола занимает промежуточное, «срединное» положение. В основе такого построения, по существу, представляющего собой, несомненно, упрощенный вариант классификации указанных видов образовательных учреждений, лежит связанная со специализацией учебной деятельности степень ее значимости для учащихся, или, другими словами, мера опосредствованности их взаимоотношений содержанием и целями именно этой деятельностной сферы их внутригрупповой жизни. В то же время вряд ли требует специальных доказательств тот факт, что если попытаться разместить классы массовой школы, спецшколы и специализированного интерната в континууме «открытая группа — закрытая группа», то они расположатся в том же самом порядке, что и соответствующие им точки на векторе нарастания значимости для учащихся учебной деятельности*.

2.3.2. Неформальная структура власти в группах подростков-воспитанников профессионально-специализированных интернатов

Понятно, что в данной логике, учитывая достаточно жесткую причинно-следственную связку «монодеятельность — моноструктура», характерную для различных типов закрытых образовательных учреждений, легко предположить, что, несмотря на специфический характер основной деятельности в профессионально-специализированных интернатах, здесь складывается фиксированная иерархия статусов, носящая стратификационный характер.

Действительно, подобное, казалось бы, лишь гипотетическое суждение в целом вполне справедливо. Попытаемся, опираясь на принятый в рамках данного учебного пособия теоретический алгоритм анализа особенностей интрагруппового структурирования в контактном сообществе, рассмотреть специфику соотношения внутригрупповых структур в группах воспитанников школы-интерната для математически одаренных подростков.

Так же, как в детских домах и школах-интернатах для детей и подростков, по тем или иным причинами оставшихся без родительского попечительства, в учебно-воспитательных подразделениях любого профессионально-специализированного интерната могут быть легко выделены три статусные категории воспитанников — высокостатусные, среднестатусные и низкостатусные подростки. В отличие от «открытых» подростковых групп (в данном случае к таковым могут быть отнесены и классы физико-математической спецшколы), где можно выделить, по сути дела, эти же статусные слои, в группах воспитанников профессионально-специализированного интерната просматривается достаточно жесткая многоуровневая статусная дифференциация, отражающая качественное различие в положении представителей различных и, по сути дела, стратификационных «прослоек» (табл. 4).

Таблица 4.

Сводная матрица взаимооценок воспитанников физико-математического интерната (г.Киев)

Оцениваемые (статусная категория)

Приписываемые места в статусной иерархии

Сумма мест

Усредненный ранговый показатель

Позиция в статусной иерархии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

В/стат.

1

2

2

1

1

1

2

3

1

1

1

2

1

19

1,46

1

В/стат.

2

1

1

2

3

2

1

1

2

3

3

1

2

24

1,85

2

Ср/стат.

12

3

6

6

2

5

4

5

9

13

2

5

4

76

5,85

3

Ср/стат.

6

4

3

3

8

12

7

10

4

6

4

6

5

78

6,0

4

Ср/стат.

9

10

4

5

4

4

3

13

3

2

5

11

7

80

6,15

5

Ср/стат.

11

6

5

4

10

6

5

7

5

9

7

3

3

81

6,23

6

Ср/стат.

8

7

8

7

6

3

6

13

6

11

9

8

8

100

7,69

7

Ср/стат.

4

8

10

11

9

9

10

9

8

7

10

7

6

108

8,31

8

Ср/стат.

7

11

13

9

7

8

11

2

10

5

12

9

12

116

8,92

9

Ср/стат.

3

5

9

8

8

10

9

6

11

12

8

10

9

118

9,08

10

Ср/стат.

10

12

7

13

13

7

12

8

7

8

6

4

13

120

9,23

11

Ср/стат.

5

9

12

10

5

11

8

4

12

4

11

13

10

122

9,38

12

Н/стат.

13

13

11

12

11

13

13

12

13

10

13

12

11

157

12,08

13

Отметим, что эмпирические данные, составляющие содержательную сущность приведенной таблицы, наглядно демонстрирует наличие резких статусных перепадов в ранговом ряду (качественные скачки показателей от второго к третьему и от двенадцатого к тринадцатому местам), которые, по сути дела, разрушают иллюзию его непрерывности, подчеркивая именно диспозиционно-ранговый характер внутригрупповой структуры власти в группах воспитанников профессионально-специализированного интерната.

При этом следует отметить, что к полярным статусным категориям воспитанников принадлежат лишь три члена группы из тринадцати, позиция остальных подростков в интрагрупповой властной структуре со всем основанием может быть охарактеризована как средняя, промежуточная, оттеняющая явно высокий статус двух лидеров и низкий статус одного не менее явно оттесненного аутсайдера. Среднестатусный слой в условиях профессионально специализированного интерната в отличие от первого и третьего уровней внутригрупповой иерархии лишь условно может рассматриваться как самостоятельная страта, как некое достаточно однородное и структурированное внутригрупповое образование. Скорее, здесь можно говорить не об определенности позиции представителей этой статусной категории подростков, а об их объединении, что называется, «от противного» — они постольку среднестатусные, поскольку ни к высокостатусным, ни к низкостатусным отнесены быть не могут. Другими словами, выделение среднестатусных воспитанников в этом типе закрытых образовательных учреждений оказывается затруднено отсутствием какого-либо достаточно ярко выраженного объединяющего их и при этом содержательного в психологическом плане признака и возможно, в сущности, лишь благодаря тому, что подобные признаки хорошо прослеживаются, когда дело касается, с одной стороны, высокостатусных членов группы, а с другой — аутсайдеров.

Таким образом, если применительно к детским домам и школам-интернатам для реальных и «социальных» сирот вполне обоснованно можно говорить о среднестатусном уровне во внутригрупповой иерархии власти как о сложившейся самостоятельной страте, то в отношении этой категории воспитанников профессионально-специализированных интернатов такое утверждение было бы определенной смысловой «натяжкой».

В то же время полярные внутригрупповые слои (в том числе и в связи со статусной неоднородностью разделяющей их промежуточной прослойки) в этом типе закрытых образовательных учреждений заметно более дистанцированы, чем соответствующие категории подростков в детских домах и школах-интернатах. По сути дела, отличия в их реальном положении в системе межличностных отношений столь же разительны, как и неравенство в позициях «борзых» и «чушков» в колониях для несовершеннолетних правонарушителей.

Это, конечно же, не означает, что дискриминационные меры, которые применяются к низкостатусным подросткам группой их сверстников в профессионально-специализированном интернате, по своей криминальной направленности совпадают с теми способами физического и собственно личностного унижения, которые приняты в преступной среде. Речь в данном случае идет о сравнимости тех ограничений в сфере неформальных прав, которые испытывают низкостатусные в такого рода интернате и в колонии, о реальности группового давления на них с целью еще более понизить их статусную позицию.

В условиях колонии следствием такой групповой тактики, если она будет до конца реализована, может стать переход низкостатусного (представители третьей страты — «чушки») в четвертую страту («опущенные»), представители которой оказываются как бы за пределами «приличного общества» колонистов. В собственно психологическом плане переход из третьей страты в четвертую должен рассматриваться в условиях колонии как изгнание из группы, исключение из условного «мы», объединяющего основную часть воспитанников.

Что касается профессионально-специализированного интерната, то последовательно дискриминирующая низкостатусных подростков активность группы их членства, в конечном счете, нередко приводит к их фактическому изгнанию из сообщества. В психологическом плане подобная межличностная неудача, в подавляющем большинстве случаев усугубленная еще и неуспехом в учебно-профессиональной сфере, может иметь глобальные, деструктурирующие личность последствия, так как, во-первых, учащиеся профессионально-специализированного интерната к моменту поступления в него, как правило, обладают стабильно высокой самооценкой, а во-вторых — отчисление из интерната или вынужденный самостоятельный уход из него заставляют «неудачника» внести принципиальные коррективы в уже прочно устоявшиеся жизненные планы, пересмотреть свои, в первую очередь, профессиональные перспективы.

Наличие явно выраженных полярных статусных категорий воспитанников в профессионально-специализированном интернате, острота и глубина неравенства властных позиций принадлежащих к этим двум противостоящим стратам подростков являются отражением определенной стадии формирования моноструктурированного сообщества. Этот этап характеризуется, с одной стороны, сложившимися, по сути дела, «зонами» роста многоуровневой иерахии (ими являются полярные статусные страты), а с другой — относительно слабой статусной структурированностью основной части группы*.

Как уже отмечалось, решающим фактором, влияющим в этих группах на статусное положение того или иного воспитанника, оказывается его успешность в наиболее значимой для учащихся данного вида интернатных учреждений сфере активности — учебно-профессиональной деятельности. Таким образом, «общенческая» активность в таких сообществах как бы отступает на второй план и в определенном смысле имеет подчиненный, зависимый характер. В то же время было бы, несомненно, ошибочным вообще сбрасывать со счетов эту сферу жизнедеятельности группы, тем более, что речь идет о подростковых сообществах. Более того, как показывают и сама педагогическая практика, и результаты психологических исследований, проблема собственно межличностных отношений в группе и вопросы оптимизации своего общения волнуют, в первую очередь, представителей именно тех внутригрупповых статусных слоев, которые как бы «устоялись», окончательно вписались в интрагрупповую структуру власти — это высокостатусные и низкостатусные воспитанники.

Как раз эти категории подростков, обучающихся в профессионально-специализированном интернате, наиболее явно демонстрируют свою ориентированность при оценке партнеров по взаимодействию и общению на статус последних. Так, например, решая триады типа ААВ, в состав которых входят представители полярных статусных слоев, и высокостатусные, и низкостатусные воспитанники интерната склонны определять сходство и различие своих товарищей по группе, исходя из того, какое место каждый из них занимает во внутригрупповой иерархии власти. Заметим, что в физико-математической спецшколе подобная четко выраженная ориентация на статусную позицию оцениваемого характерна лишь для высокостатусных. Низкостатусные же школьники, в отличие от аутсайдеров в группах воспитанников специнтерната, как правило, отказываются от статусного «ключа» при решении задач типа «сходство-различие»*.

Что касается среднестатусных подростков, то они (и учащиеся спецшколы, и воспитанники специнтерната) не проявляют столь острый интерес именно к статусным характеристикам своих одноклассников. В данном случае следует согласиться с мнением С.А. Алифанова, утверждающего на основании конкретных экспериментальных результатов, что эти подростки «в целом не проявляют сколько-нибудь ярко выраженной ориентации на статус своих одноклассников, т.е. не только не сводят оценку партнеров по взаимодействию и общению лишь к анализу их статусной принадлежности, но и далеко не всегда вообще рассматривают их индивидуальность через призму интрагрупповой ранговой структуры власти»1.

Более того, среднестатусные подростки, воспитывающиеся и обучающиеся в условиях профессионально-специализированного интерната, находясь в постоянном и достаточно тесном, хотя и вынужденном, контакте с большинством составляющих группу их членства сверстников, нередко далеки от того, чтобы расценивать эти межиндивидуальные связи как нечто, имеющее в их жизни первостепенную ценность. На первый взгляд, казалось бы, что в условиях этих относительно закрытых групп дефицит общения с широким социумом закономерно повышает значимость внутриинтернатных отношений, интенсифицирует и эмоционально насыщает общение, укрепляет взаимозависимость членов этих сообществ.

Все это оказывается, несомненно, верным, если речь идет о представителях полярных статусных категорий — высоко- и низкостатусных воспитанниках. Взаимоотношения, складывающиеся между этими двумя статусными «слоями» и модели взаимодействия и общения, реализуемые их представителями как бы «по горизонтали», внутри каждой из страт, полностью подтверждают справедливость тезиса о прямой зависимости насыщенности и напряженности межличностных отношений в группе от степени ее внешней закрытости. В то же время относительная независимость среднестатусных подростков от группы их членства, их некоторая отстраненность от общегрупповых проблем, нередко успешно реализуемое стремление избежать тесного взаимодействия и общения со сверстниками и не включаться, если так можно выразиться, в «статусные игры» как бы не укладываются в содержательные рамки выявленной зависимости. При ближайшем рассмотрении этот своеобразный артефакт получает достаточно простое объяснение, если учесть специфику основной, группообразующей и личностноразвивающей учебно-профессиональной деятельности, определяющей функционирование подростков в условиях профессионально-специализированного интерната.

Как показывают и сама педагогическая практика, и психологические исследования, значительную часть именно среднестатусных воспитанников профессионально-специализированных интернатов составляют подростки, полностью сконцентрировавшиеся на изучении предметов профильного цикла, практически отрешившиеся от каких бы то ни было «посторонних» проблем, по сути дела, «фанаты» учебы. Кстати, и в обычных массовых школах иногда можно выделить эту, в подобных условиях, как правило, крайне малочисленную группу*, представители которой в подавляющем большинстве случаев занимают низкостатусную позицию в неформальной структуре власти школьного класса. В профессионально-специализированном интернате, в силу высокой значимости учебно-профессиональной деятельности для всех без исключения воспитанников, подростки, добивающиеся в этой сфере заметных успехов или хотя бы не терпящие явных неудач, даже в случае их необщительности вправе рассчитывать на вполне достойный, как минимум, средний статус в группе. Определенную роль в этом плане играют и, как правило, достаточно благоприятные взаимоотношения таких воспитанников с педагогами, которые в условиях рассматриваемого типа закрытых учреждений самым существенным образом влияют на статусный «расклад» в подростковом сообществе**. В то же время, по сути дела, индифферентное отношение таких подростков к собственно межличностным проблемам чаще всего не позволяет им занять лидирующую позицию в группе, тем более, что подобная цель ими перед собой и не ставится.

Что касается тех среднестатусных воспитанников, которые полностью (в отличие от «ботанов») включены во внутригрупповую жизнь, активно участвуют в достаточно напряженной в условиях закрытого образовательного учреждения статусной борьбе, то их позиция относительно неустойчива, положение во внутригрупповой иерархии власти нередко меняется от ситуации к ситуации и в целом нестабильно, время от времени смещаясь то к верхней, то к нижней оформившейся страте. При этом, как правило, подобные колебания зависят как от отдельных успехов или неудач в учебно-профессиональной деятельности, так и от всплесков их собственно межличностной активности.

Итак, анализ неформальной властной интрагрупповой структуры в сообществах подростков — воспитанников профессионально-специализированного интерната указывает на наличие стратификационной иерархии статусов, степень сформированности которой хоть и уступает аналогичному показателю многоуровневых внутригрупповых структур детского дома и школы-интерната для реальных и «социальных» сирот, не говоря уже о режимных спецучреждениях, но все же явно превосходит по своей жесткости властную структуру «открытых» подростковых сообществ, в частности, иерархию статусов в классах обычных массовых школ.

Не забывая об определенной специфике интрагруппового структурирования, во многом отражающей особенности группообразующей и личностноразвивающей деятельности в условиях профессионально-специализированных интернатов и определяющей отличия групп их воспитанников от сообществ несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции и подростков в детских домах и школах-интернатах, нельзя не заметить и содержательное собственно социально-психологическое сходство всех этих закрытых подростковых образований. В данном случае, в первую очередь, имеется в виду тот факт, что все они представляют собой в той или иной мере моноструктурированные группы. При этом легко заметить, что жесткость статусной структуры и степень внутригрупповой качественной дифференциации, одним из референтов чего является количество структурно оформленных разноуровневых страт (в режимном спецучреждении — четыре, в детском доме или школе-интернате — три, в профессионально специализированном интернате — две), находятся в очевидной зависимости от того, насколько закрыто, обособлено от широкого социума подростковое сообщество.

Высокая значимость неформальной интрагрупповой структуры власти и ее стратификационный характер в группах воспитанников профессионально-специализированного интерната в решающей степени влияют на вывод о моноструктурированности этих подростковых образований. В то же время, несмотря на весомость подобного аргумента, его одного все же недостаточно для того, чтобы справедливость этого вывода не могла быть подвергнута никаким сомнениям. В связи с этим представляется необходимым, наряду с анализом особенностей внутригрупповой структуры власти, рассмотреть и другие универсально значимые групповые структуры, акцентируя внимание не только на той специфике, которая присуща каждой из них в группах воспитанников интерната, но и на характере их соотнесенности друг с другом и с интрагрупповой иерархией власти*.

Следуя логике теоретического алгоритма исследования отношений значимости (трехфакторная модель «значимого другого»), рассмотрим хотя бы две из наиболее значимых в жизнедеятельности любого реально функционирующего сообщества структур — социометрическую и референтометрическую и их соотнесенность как между собой, так и с неформальной структурой власти.

2.3.3. Эмоциональная интрагрупповая структура в сообществах подростков в условиях профессионально-специализированных интернатов

Как показывают экспериментальные данные, характеризуя «социометрический расклад» в группах воспитанников профессионально-специализированных интернатов, следует отметить, что здесь, как правило, складывается полная, неусеченная социометрическая структура. Другими словами, речь идет о том, что межличностные отношения подростков, воспитывающихся и обучающихся в закрытых учреждениях этого типа, в эмоциональном плане достаточно развиты. При этом нельзя не заметить, что «знак» этой, нередко избыточной эмоциональной окрашенности межиндивидуальных связей в решающей степени зависит от статусных характеристик всех участников взаимодействия и общения.

Так, высокостатусные воспитанники однозначно негативно оценивают своих низкостатусных соучеников, приписывая им по преимуществу отрицательные характеристики. При этом среди последних явно преобладают свойства и качества, имеющие непосредственное отношение к учебно-профессиональной деятельности и раскрывающие причины, по мнению высокостатусных перцепиентов, не позволившие аутсайдерам добиться успеха в этой сфере. Оценка высокостатусными среднестатусных воспитанников, хоть и не столь однозначна, но все же в целом носит также негативный характер. При этом определенный интерес представляют данные, отражающие специфику особого положения в системе межличностных отношений той части среднестатусных подростков, для условного обозначения которых можно воспользоваться «сленговым» термином «ботаны». При описании этих воспитанников неофициальные лидеры заметно чаще, чем при оценке других членов группы, пользуются характеристиками «общенческого» содержания. Выбор именно этого класса качеств и свойств позволяет им дать «ботанам» в целом отрицательную оценку, подчеркнуть непопулярность последних в сообществе, несмотря на достаточную успешность представителей этой категории среднестатусных подростков в учебно-профессиональной деятельности. Давая характеристику воспитанникам такого же, как и они сами, статусного уровня, неофициальные лидеры значимо чаще, чем при оценке среднестатусных*, а тем более низкостатусных подростков, обращаются к положительным личностным свойствам и качествам (различия в обоих случаях статистически значимы на 95% уровне).

Низкостатусные воспитанники профессионально-специализированного интерната при описании своих соучеников вне зависимости от их статуса значительно реже, чем неофициальные лидеры, прибегают к помощи оценочных суждений, тем или иным образом связанных с учебно-профессиональной деятельностью (различия статистически значимы на 95% уровне). По-видимому, подобный, может быть, и не всегда до конца осознаваемый, отказ низкостатусных членов группы от анализа этой важнейшей сферы внутригрупповой активности во многом связан с их собственными неудачами в данной области и нежеланием самим проводить сравнение себя с другими, более успешными подростками по явно «невыгодному» критерию. Активно используя при оценке своих одногруппников «общенческие» характеристики, аутсайдеры, как правило, склонны подчеркивать негативные личностные свойства высокостатусных воспитанников, приписывая им значимо меньше позитивных качеств, чем среднестатусным членам группы и представителям нижней страты (различия в обоих случаях статистически значимы на 95% уровне).

Таким образом, совершенно очевидно, что эмоциональная сторона складывающихся в группах подростков-воспитанников рассматриваемого вида закрытых учреждений межличностных отношений неразрывно связана со спецификой неформальной интрагрупповой структуры власти. В частности, эта зависимость находит свое отражение и в социометрической структуре этих подростковых сообществ.

Межличностные предпочтения и отвержения типа «симпатии-антипатии» в рассматриваемых группах, как и в других закрытых подростковых сообществах, носят достаточно выраженную статусную направленность. В то же время здесь прослеживается и определенная специфика социометрического структурирования, отражающая особенности жизнедеятельности именно этого вида групп.

Как правило, позицию социометрической «звезды» в таких сообществах занимает кто-то из высокостатусных воспитанников. При этом столь благоприятное положение в социометрической структуре он чаще всего получает за счет многочисленных его выборов среднестатусными подростками. Следует заметить, что и «ботаны» в большинстве случаев отдают предпочтение именно неофициальным лидерам, хотя нередко ориентируются не столько на их высокий статус во внутригрупповой иерархии власти, сколько на их успешность в учебно-профессиональной деятельности. В то же время низкостатусные подростки крайне редко называют неофициальных лидеров в числе социометрически предпочитаемых членов группы, в ряде случаев явно демонстрируя свою заинтересованность в их уходе из сообщества и, по сути дела, напрямую связывая свои неудачи именно с их присутствием и влиянием в интернате. Сами высокостатусные воспитанники лишь в отдельных случаях в ходе социометрического опроса выбирают равных себе по статусу, таких же, как они, неофициальных лидеров. Причиной подобного положения дел, скорее всего, является достаточно жесткая конкуренция между ними в условиях закрытой группы.

Своеобразное положение в социометрической структуре занимают «ботаны». Так, если остальные среднестатусные члены сообщества, как правило, обладают вполне благоприятным социометрическим статусом (в некоторых группах представители этой категории, в первую очередь, за счет взаимных выборов внутри среднего «слоя» выдвигаются даже в социометрические «звезды»), то «ботаны» нередко оказываются изолированными, как бы «невостребованными» в эмоциональном плане, в определенном смысле оттесненными на самую обочину внутригрупповой жизни. Те немногие выборы, которые все же получают некоторые «ботаны», в своем большинстве исходят от низкостатусных членов группы, которых чаще всего устраивает то, что «фанаты» учебы не принимают активного участия во внутригрупповых конфликтах, не нагнетают обстановку в сообществе, а главное, не претендуют на какое-то привилегированное положение в интрагрупповой иерархии власти и, следовательно, не «давят» на аутсайдеров.

Что касается самих представителей нижней страты интрагрупповой иерархии власти, то они и в социометрической структуре практически всегда занимают неблагоприятное положение, получая выборы лишь от таких же, как и они сами, низкостатусных подростков. При этом даже «ботаны» нередко склонны считать, что им следует покинуть интернат в связи с неуспехом в учебно-профессиональной деятельности.

2.3.4. Инграгрупповая структура референтных отношений подростков в условиях профессионально-специализированных интернатов

Референтометрическая структура групп подростков-воспитанников профессионально-специализированных интернатов так же, как и эмоциональная сторона межличностных отношений, в решающей степени определяется особенностями интрагрупповой иерархии власти.

Референтометрическими лидерами в этих сообществах, как правило, оказываются высокостатусные подростки. При этом их референтность для остальных воспитанников базируется как бы на двух, несомненно, взаимосвязанных, но все же имеющих в глазах подростков относительно самостоятельную ценность основаниях — на успешности в учебно-профессиональной деятельности и на значительных властных полномочиях в группе. При этом низкостатусные воспитанники и те среднестатусные подростки, которые полностью включены во внутригрупповую статусную борьбу, в первую очередь, ориентированы на ролевой статус неофициальных лидеров, что, в конечном счете, и заставляет их особенно тщательно отслеживать мнение высоко-статусных, а потому и запрашивать его в ходе референтометрического опроса. Что же касается «ботанов», которые также в личностно значимых ситуациях чаще всего (если вообще не отказываются от возможности осуществить референтометрический выбор) запрашивают мнение неофициальных лидеров, то они в большей степени руководствуются явной успешностью высокостатусных в учебно-профессиональной деятельности, чем их «силовой» позицией в неформальной интрагрупповой структуре.

Определенный интерес представляет факт достаточно высокого процента взаимных референтометрических выборов высокостатусных и «ботанов». По-видимому, внимание, с которым неофициальные лидеры относятся к позиции, которую занимает по тому или иному вопросу эта категория среднестатусных подростков, обусловлено по меньшей мере двумя основными причинами. Во-первых, «ботаны», будучи в подавляющем своем большинстве явно успешны в учебно-профессиональной деятельности, как правило, близки к педагогам, которые в условиях данного типа закрытых учреждений чаще всего являются лицами, высокореферентными для учащихся. Во-вторых, позиция этой категории соучеников небезразлична неофициальным лидерам еще и потому, что «ботаны» — в определенном смысле самая независимая и самая непредсказуемая часть группы, хотя бы в силу их слабой ориентации на межличностные отношения в сообществе и плохой ориентированности в них.

2.3.5. Значимость сверстника-подростка в условиях профессионально-специализированных интернатов

Итак, завершая обсуждение наиболее общих зафиксированных закономерностей и зависимостей, характеризующих специфику отношений значимости в этих закрытых подростковых сообществах, попытаемся в наглядной, графической форме построить основные, типичные для данных групп модели «значимого другого» в системе межличностных отношений «воспитанник-воспитанник» и рассмотреть основания субъективной значимости друг для друга разностатусных подростков в профессионально-специализированном интернате (рис. 9 и 10).

Как видно из рис. 9, могут быть отмечены две фиксированные точки «X» и «Y», символизирующие характер и степень возможной значимости нижестоящего во внутригрупповой иерархии воспитанника для его высокостатусного товарища по группе. При этом точка «X» (В, Р=0, А ) условно отражает «видение» представителя третьего, нижнего внутригруппового статусного слоя высокостатусным подростком. Содержательный план его образа в глазах неофициального лидера в решающей степени определяется тремя ведущими характеристиками — ролевой несостоятельностью (В), неразличимостью в референтном отношении (Р=0) и негативно воспринимаемым вышестоящим комплексом индивидуально-психологических свойств и качеств (А).

Совершенно очевидно, что в рассматриваемом локальном трехмерном пространстве координаты точки «Y» (В=0, Р+, А=0) указывают на наличие в профессионально специализированных интернатах и иной модели отношения вышестоящего в интрагрупповой статусной иерархии подростка к нижестоящему. В данном случае речь идет о характере идеальной представленности такой категории среднестатусных учащихся, как «ботаны», в сознании неофициальных лидеров группы. Как уже указывалось выше, «ботаны» по сравнению с остальными учащимися интерната за редким исключением достаточно обособлены от проблем собственно межличностных отношений в сообществе, насколько это вообще возможно, не включены во все перипетии статусной борьбы и внутригрупповые конфликты, увлечены лишь учебно-профессиональной деятельностью и являются своего рода ее «фанатами».

Подобная, условно говоря, отстраненность от внутригрупповых проблем вполне закономерно приводит к тому, что соученики «ботанов» не ощущают необходимости рассматривать их с точки зрения их властной позиции в неформальной интрагрупповой структуре (В=0) и скрупулезно анализировать их индивидуально-психологические характеристики, которые могли бы повлиять на возможность установления эмоционально тесного контакта с ними (А=0). В то же время успешность «ботанов» в учебно-профессиональной деятельности, несомненно значимой для всех подростков-воспитанников специнтерната, заставляет считаться с их мнением, особенно по вопросам, имеющим непосредственное отношение к этой сфере групповой активности; иными словами, обеспечивает им достаточно высокий референтометрический статус (Р+).

Что касается степени и характера значимости высокостатусного подростка для низкостатусного, то возможные варианты образа такого «значимого другого» отражены на рис. 10. Как нетрудно заметить, здесь так же, как и на предыдущем рисунке, зафиксированы два основных типа субъективной значимости в системе межличностных отношений «воспитанник-воспитанник», но в ситуации восприятия «снизу-вверх».

Анализ координат точки «X» (В+, Р+, А ) раскрывает решающие основания, на которых базируется значимость высокостатусного учащегося профессионально-специализированного интерната для аутсайдеров. Это сильная ролевая позиция (В+) и обусловленная этим обстоятельством и успешностью в учебно-профессиональной деятельности высокая референтность (Р+). Еще одной в психологическом плане сущностной, полноценной стороной этой значимости является яркая, как правило, негативная эмоциональная окрашенность образа неофициального лидера в глазах низкостатусного члена группы (А).

В то же время низкостатусные учащиеся, за редким исключением именно так воспринимая большинство вышестоящих во внутригрупповой статутной иерархии своих соучеников, качественно по-иному относятся к «ботанам», которые объективно также оказываются для них вышестоящими, т.к. принадлежат ко второму, «срединному» статусному слою. И здесь так же, как и в уже описанном случае восприятия неофициальными лидерами «ботанов», решающим оказываются, с одной стороны, некоторая отстраненность этой категории подростков от проблем внутригрупповой жизни (В=0), а с другой — их успешность в учебно-профессиональной деятельности, обеспечивающая им определенную степень внутригрупповой референтности (Р+) Тот факт, что «ботаны», в отличие от остальных членов группы, не будучи вовлечены в статусную борьбу и внутригрупповые конфликты, практически никак не притесняют аутсайдеров, приводит к тому, что, как правило, их образ в сознании низкостатусных подростков достаточно позитивно окрашен (А+). Именно своеобразная позиция «ботанов» в системе межличностных отношений рассматриваемого типа закрытых подростковых сообществ, в конечном счете, и предопределяет на рис. 10 координаты точки «Y» (В=0, Р+, А+ ).

2.4. Результаты сравнительного анализа межличностных отношений подростков в системе «сверстники—сверстники» в закрытых образовательных учреждениях разного типа

Итак, анализ особенностей неформальной структуры и специфики отношений значимости в группах подростков-воспитанников трех различных и по институционально заданной направленности, и по степени закрытости интернатных учреждений позволил дать достаточно развернутую характеристику своеобразия социальной ситуации развития подростка в группе сверстников каждого из этих трех видов заведений. В то же время в предшествующих разделах учебного пособия там, где это представлялось хоть сколько-нибудь возможным, не осуществлялся сравнительный анализ специфики интрагруппового структурирования и отношений значимости в различных интернатных учреждениях — каждый из разделов был посвящен ведущемуся в констатационном ключе обсуждению социально-психологической реальности, характеризующей систему межличностных отношений в том или ином типе закрытых образовательных заведений. В связи с этим здесь представляется особенно важным акцентировать внимание именно на задачах сопоставительного характера, решение которых позволило бы определить то общее, что роднит, делает с социально-психологической точки зрения близкими процессы группообразования и личностного развития во всех рассматриваемых закрытых общностях, и то специфическое, что присуще интрагрупповому структурированию и системе отношений значимости подростков в каждой из них.

Попытаемся прежде всего описать в форме блока последовательных констатационных выводов комплекс социально-психологических закономерностей, раскрывающих общую схему, по которой строятся межличностные отношения подростков со сверстниками в любых закрытых образовательных учреждениях, и позволяющих рассматривать всю совокупность подобных сообществ как самостоятельный и своеобычный объект социально-психологических исследований.

1. Внешняя институционально заданная закрытость учреждений интернатного типа неизбежно порождает внутреннюю, собственно психологическую закрытость групп воспитывающихся в них подростков, как бы «запуская» механизм жестко стереотипизированного восприятия развивающейся личностью окружающего мира с позиций конфронтационной дихотомии «мы-они», «свои-чужие».

2. В закрытых подростковых сообществах одна из сфер внутригрупповой активности играет господствующую роль: успех именно в ней имеет первостепенную личностную ценность для всех без исключения членов группы, именно ее целями и задачами в решающей степени опосредствованы межличностные отношения подростков, именно ее нормы и ценности задают характер неформальной интрагрупповой структуры, именно ее содержание и форма определяют второстепенность остальных сфер жизнедеятельности. Без специально организованного педагогического воздействия, направленного на создание полидеятельностного фундамента межличностных отношений в закрытых сообществах они стихийно оформляются и развиваются как корпоративные группировки с ярко выраженной монодеятельностью.

3. Господство монодеятельности в подростковых группах закрытых учреждений обусловливает специфическое протекание в целом процессов группообразования и, в частности, интрагруппового структурирования, неизбежно превращая эти сообщества в моноструктурированные группировки. При этом во всех этих подростковых сообществах складывается единый вариант моноструктуры, отличительной чертой которого является не прямое совпадение всех универсально значимых интрагрупповых структур, а их жесткая соотнесенность — производная от господствующей в данном сообществе деятельности неформальная структура власти детерминирует практически все характеристики остальных универсально значимых структур, в том числе и таких, как референтометрическая структура и структура эмоциональных отношений.

4. Моноструктура групп воспитанников закрытых учреждений носит своеобразный стратификационный, в известной степени «кастовый», характер. Реальная статусная позиция конкретного подростка в таком сообществе, по сути дела, исчерпывающе определяются фактором его принадлежности к определенному статусному слою в интрагрупповой неформальной структуре власти. Различия в правах и обязанностях подростков, входящих в одну и ту же внутригрупповую страту, не носят качественного характера, позиции же в группе представителей любых двух разных страт принципиально не совпадают. Восхождение по стратификационной лестнице для каждого воспитанника затруднено сопротивлением вышестоящего статусного слоя и ригидностью межстратных границ; мобильность «вниз» облегчена жесткой конкурентной борьбой за власть внутри каждой из интрагрупповых страт и заинтересованностью представителей нижестоящего статусного слоя в появлении «вакантных» мест в вышестоящей страте.

5. Наличие в рассматриваемых типах подростковых сообществ относительно обособленных друг от друга внутригрупповых страт отражает тот факт, что внутренняя, собственно психологическая закрытость этих групп от социума, во многом порожденная внешней, институционально заданной их закрытостью, на определенном этапе приобретает ярко выраженный интрагрупповой характер, в известной мере нарушая целостность самих этих общностей. Другими словами, как правило, отчетливо осознаваемое и нередко болезненно переживаемое воспитанниками противопоставление «мы-они», «свои-чужие», которое как бы самой уникальностью социальной ситуации развития этих подростков определено границами их закрытой общности, имеет тенденцию к углублению и закономерно приобретает интрагрупповой смысл. Дальнейшее развитие этого процесса приводит к тому, что все более углубляющееся противопоставление «мы-они» за счет последовательного сужения полюса «мы» перерастает в жесткое противостояние, выстроенное по формуле воинствующего индивидуализма «я-они», т.е., по сути дела, служит формированию закрытой личности.

6. Внутригрупповая стратификация в закрытых подростковых сообществах, получающая свое отражение в рангово-диспозиционном характере интрагрупповой неформальной структуры власти, определяющим образом влияет в целом на специфику отношений значимости между воспитанниками и, в частности, на особенности модели «значимого другого», наиболее типичные для данных групп. В подростковых сообществах закрытых образовательных учреждений решающим основанием субъективной значимости воспитанника для сверстника является превосходство его ролевой, властной позиции в неформальной структуре сообщества. В подобных стратифицированных группах это проявляется, в частности, в том, что:

а) для воспитанника-подростка представитель вышестоящего статусного слоя всегда выступает в роли «значимого другого», преимущество ролевой позиции которого безоговорочно признается, мнение которого учитывается, но сам образ которого в подавляющем большинстве случаев негативно окрашен (В++ );

б) для высокостатусного воспитанника его низкостатусный товарищ по группе нередко вообще не воспринимается как личность, наделенная индивидуальными особенностями и способная на самостоятельный поступок, а рассматривается лишь в качестве представителя нижестоящей внутригрупповой страты (эффект «нисходящей слепоты»); ролевая позиция такого подростка признается высокостатусным воспитанником как откровенно слабая и уязвимая, его мнение не принимается во внимание, а образ негативно окрашен (В, Р=0, А) не столько из-за каких-то личностных недостатков, сколько в связи с самим фактом принадлежности к категории низкостатусных. Таким образом, в подростковых группах закрытых учреждений наличие жесткой неформальной моноструктуры стратификационного характера создает ситуацию, при которой осуществляется перенос ролевой значимости высокостатусных в сферу референтных отношений («иррадиация власти»), а ролевая ущемленность низкостатусных становится причиной их деперсонализации («иррадиация безвластья»).

7. Разностатусные воспитанники закрытых учреждений принципиально по-разному оценивают психологическую атмосферу, царящую в группах — высокостатусные члены сообщества, как правило, в целом удовлетворены сложившимся психологическим климатом в группе, а низкостатусные подростки квалифицируют психологическую атмосферу в общности как явно неблагоприятную. В то же время аутсайдеры нередко испытывают еще более острое, чем официальные лидеры подобных закрытых группировок нежелание сменить группу своего членства. Напомним, что в рамках теории деятельностного опосредствования неоднократно была зафиксирована обратная зависимость между внутригрупповым статусом подростка и его оценкой психологической атмосферы в открытых группах высокого уровня развития. При этом определенная неудовлетворенность неофициальных лидеров сложившимся положением дел в этих сообществах, по сути дела, обеспечивала зону ближайшего развития группы.

Таким образом, такие важнейшие внутригрупповые процессы, как формирование неформальной интрагрупповой структуры подростковых сообществ и развитие отношений значимости их членов, осуществляются по качественно схожим сценариям в различных закрытых учреждениях.

В то же время отмеченная социально-психологическая близость, по сути дела, родственность групп воспитанников всех видов заведений интернатного типа ни в коей мере не означает того, что между ними нет содержательных отличий. Более того, есть все основания считать, что подростковые сообщества в каждом из рассматриваемых трех видов закрытых образовательных заведений имеют свою собственную, присущую только этому классу групп социально-психологическую специфику.

Итак, попытаемся провести краткий сравнительный анализ особенностей интрагруппового структурирования и отношений значимости в группах воспитанников разных закрытых воспитательных учреждений.

1. Своеобразие интрагрупповой структуры закрытых подростковых сообществ и специфика соотнесенности определяющих оснований субъективной значимости друг для друга воспитанников каждого из трех видов учреждений интернатного типа в решающей мере обусловлены степенью закрытости данного типа заведений и особенностями содержания той деятельности, которая и играет здесь группо- и личностнообразующую роль, выступая в качестве основного начала, опосредствующего межличностные отношения подростков. В условном континууме «открытая группа — закрытая группа» подростковые сообщества рассматриваемых типов закрытых образовательных учреждений могут быть расположены в порядке нарастания как внешней, «режимной», так и внутренней, собственно психологической закрытости в такой последовательности: «группа воспитанников профессионально-специализированного интерната» — «группа воспитанников детского дома или школы-интерната» — «группа несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции». Во всех перечисленных выше закрытых сообществах «общенческая» активность подростков самым существенным образом влияет на характер их межличностных отношений. В то же время в условиях колонии, спецПТУ, спецшколы для трудновоспитуемых общение по своей содержательной сути и смысловой нагрузке превращается в собственно предметную деятельность, направленную на поддерживание жесткой внутригрупповой кастовости, а в профессионально-специализированных интернатах уступает ведущую позицию учебно-профессиональной деятельности учащихся, успех в которой является не только необходимым условием внутригрупповой «статусной карьеры» подростка, но и предпосылкой его последующей социальной успешности, нередко напрямую зависящей от темпов его профессионализации в подростковом возрасте.

2. Существует прямая зависимость между степенью закрытости учреждения и мерой жесткости интрагрупповой моноструктуры сообществ воспитанников-подростков. Эмпирическими показателями развитости моноструктуры группы могут служить сам факт наличия внутригрупповых страт, их количество (как косвенный показатель глубины внутригрупповой статусной дифференциации), степень ригидности межстратных границ, мера оформленности, структурированности интрагрупповых статусных слоев, имеющих кастовый характер, и т.п. Несмотря на то, что, как это уже было показано выше, практически все категории закрытых подростковых группировок построены по стратификационному принципу, характер и степень выраженности этой внутригрупповой кастовости в различных закрытых образовательных учреждениях также различны.

а) В отличие от наиболее институционально закрытых учреждений, стратификационная структура групп которых имеет четырехуровневый характер, в условиях детского дома, школы-интерната и профессионально-специализированного интернатного заведения неформальная структура власти в группах подростков-воспитанников формируется как трехуровневое образование.

б) Внутригрупповые страты в наиболее институционально закрытых учреждениях заметно более обособлены друг от друга, чем внутригрупповые статусные слои в сообществах подростков — воспитанников других учреждений интернатного типа. При этом в режимных спецзаведениях для несовершеннолетних правонарушителей неформальные права и обязанности представителей каждой из внутригрупповых страт четко определены в неписанном своде правил и норм «другой жизни», в то же время как в детских домах, школах-интернатах и профессионально-специализированных интернатных учреждениях достаточно отчетливо выраженное противостояние полярных страт практически не снижает интенсивности общения их представителей друг с другом, так как в закрытых подростковых сообществах этого типа каждодневный тесный, хотя нередко и конфронтационный по своему характеру контакт каждого с каждым является нормой внутригрупповой жизни.

в) В сообществах несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции, каждая из четырех интрагрупповых страт, в свою очередь, имеет собственную завершенную внутреннюю структуру и представляет собой достаточно развитое в психологическом плане, вполне оформленное образование. В группах подростков — воспитанников детских домов и школ-интернатов наиболее сложившимся и ярко выраженным оказываются две полярные внутригрупповые страты, представленные высокостатусными и низкостатусными воспитанниками; в то же время среднестатусный внутригрупповой слой, несмотря на то, что он является менее жестко оформленным образованием и представляет собой менее структурированную прослойку воспитанников, все же с полным основанием может рассматриваться как самостоятельная интрагрупповая страта, так как подобная его квалификация, с одной стороны, подчеркивает реально имеющее место противостояние первого и третьего статусного уровня, а с другой — отражает наличие качественной схожести и даже единства взглядов среднестатусной категории подростков на жизнедеятельность группы, ее внутригрупповую структуру, правила и нормы, определяющие характер межличностных отношений в сообществе. В подростковых группах профессионально-специализированных интернатов так же, как и в детских домах и школах-интернатах, именно высокостатусные и низкостатусные учащиеся образуют наиболее внутренне структурированные, в психологическом плане оформившиеся интрагрупповые статусные слои. Что касается среднестатусных воспитанников, то рассматривать их в качестве представителей самостоятельной страты возможно лишь с определенными оговорками. Эта категория подростков в условиях профессионально-специализированного интерната неоднородна, внутригрупповой статус таких воспитанников в целом нестабилен, позиция каждого из них во внутригрупповой структуре власти, что называется, окончательно не устоялась. Кроме того, представителями именно этого внутригруппового статусного слоя являются, в частности, и учащиеся-«ботаны», вообще минимально, насколько это возможно в условиях любого, а тем более закрытого, подросткового сообщества, включенные во внутригрупповую статусную борьбу и межличностные конфликты и нацеленные исключительно на успех в учебно-профессиональной деятельности.

3. Как уже отмечалось выше, во всех типах рассматриваемых закрытых подростковых групп их внутренняя стратификационная моноструктура самым существенным образом влияет на соотношение ведущих оснований межличностной значимости, которое, в конечном счете, и предопределяет в целом единый для всех закрытых учреждений набор моделей «значимого другого» сверстника для воспитанников. В то же время различная степень интрагрупповой стратификационной дифференциации в различных закрытых подростковых сообществах и содержательные особенности наиболее личностно значимой для их членов деятельности обусловливают качественную специфику значимости друг для друга воспитанников каждой из категорий учреждений интернатного типа.

а) Несмотря на то, что для воспитанников всех без исключения видов закрытых образовательных учреждений значимость подростка-сверстника в решающей степени определяется его статусной позицией в неформальной интрагрупповой структуре власти, наиболее распространенная модель «значимого другого» вышестоящего сверстника (В+, Р+, А ) не является единственно возможной. При этом особенно отчетливо эти «отступления от правила» просматриваются в наиболее закрытых подростковых сообществах (группы несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции) и в группах воспитанников профессионально-специализированных интернатов, представляющих собой наиболее «открытые» из рассматриваемых подростковых сообществ. Так, в условиях колонии, спецПТУ, спецшколы приближенные к неофициальным лидерам (представители второй интрагрупповой страты), признавая, как и все остальные члены группы, превосходство властной позиции «борзых» и рассматривая их мнение как приоритетный ориентир при выборе тактики своего собственного поведения, как правило, в целом позитивно оценивают личность представителей внутригрупповой элиты (В+, Р+, А+), считая именно их надежным гарантом стабильности такого положения дел в общности, при котором все высокостатусные подростки — и неофициальные лидеры, и приближенные к ним — сохранят свою привилегированную позицию. Что касается профессионально-специализированных интернатов, то в этих условиях, наряду с типичной схемой отношения аутсайдеров к большинству вышестоящих в иерархии власти соучеников (В+, Р+, А ), складывается и своеобразная модель «значимого другого» — «ботана» (представитель среднестатусного интрагруппового слоя), базирующаяся на достаточно выраженной обособленности последнего от проблем внутригрупповой статусной борьбы, на его высоком референтометрическом статусе, связанном прежде всего с успешностью в учебно-профессиональной деятельности, и на определенной симпатии, которую испытывают к «ботану» не притесняемые им низкостатусные подростки (В=0, Р+, А+).

Между степенью субъективной значимости высокостатусного члена группы для низкостатусного и мерой закрытости подросткового сообщества существует прямая зависимость.

б) В условиях наиболее закрытых подростковых сообществ (группы несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции) и в группах воспитанников профессионально-специализированного интерната (наиболее «открытые» из рассматриваемых закрытых подростковых групп), наряду с типичными для подростков из любых закрытых учреждений подходов к оценке нижестоящего в интрагрупповой иерархии власти сверстника (В, Р=0, А ), складываются и иные модели «видения» высокостатусным своего низкостатусного товарища по группе. Так, в колонии, спецПТУ, спецшколе неофициальные лидеры, как правило, демонстрируют способность к личностному «различению» представителей второй интрагрупповой страты (приближенные к неофициальным лидерам воспитанники), используя их в качестве источника ценной для себя информации о реальном положении дела в группе и нередко позитивно оценивая их индивидуально-психологические особенности (В, Р>0, А+ ). Кроме того, представители всех трех верхних страт в качестве «приличного общества» напрямую противостоят воспитанникам, составляющим четвертый внутригрупповой слой («опущенные») и являющимся для всех остальных членов группы высокоантриреферентными лицами (В; Р ; А ).

Что касается профессионально-специализированного интерната, то воспитывающиеся и обучающиеся здесь высокостатусные подростки, в подавляющем большинстве случаев реализуя наиболее распространенный во всех закрытых учреждениях подход к рассмотрению нижестоящих сверстников (В, Р=0, А), принципиально по-иному оценивают часть среднестатусных воспитанников-«ботанов». Относительная отстраненность последних от внутригрупповых проблем и их высокая успешность в личностно значимой для каждого учащегося профессионально специализированного интерната учебно-профессиональной деятельности предопределяют своеобразие идеальной представленности «ботанов» в сознании неофициальных лидеров подросткового сообщества (В=0, Р +, А=0).

Между степенью деперсонализированности низкостатусного подростка в глазах высокостатусного и мерой закрытости подросткового сообщества существует прямая зависимость.

4. На первый взгляд, парадоксальное стремление низкостатусных членов закрытых подростковых сообществ во что бы то ни стало остаться в группе своего членства обусловлено разными собственно психологическими причинами. Так, аутсайдеры в режимных спецучреждениях для несовершеннолетних правонарушителей и низкостатусные подростки — воспитанники детских домов и школ-интернатов, несмотря на свое более чем неблагоприятное положение в группах своего членства, проявляют готовность остаться в них прежде всего из-за боязни попасть под еще более жесткий «пресс» группового давления в новом, но не менее жестко структурированном сообществе и оказаться вновь в стрессовой ситуации необходимости еще раз пройти личностноразрушающий путь «вниз» по внутригрупповой лестнице статусов. Низкостатусные воспитанники профессионально специализированного-интерната, в отличие от подростков, содержащихся в колоний, спецПТУ, спецшколе, детском доме, школе-интернате, имеющие возможность по собственной воле покинуть закрытое учреждение, вернуться в семью и пойти учиться в обычную массовую школу, «держатся» за группу своего членства чаще всего из-за нежелания покинуть элитарное учебное заведение, успешное окончание которого во многом обеспечивает подростку перспективное профессиональное будущее.

Несмотря на известные особенности неформальной интрагрупповой структуры закрытых подростковых сообществ в каждом из видов учреждений интернатного типа, их социально-психологическая близость, качественно общие черты внутригруппового «устройства» позволяют говорить о принципиальном сходстве подобных групп друг с другом. Жесткая концентрация неформальной власти в руках явного меньшинства, дискриминационные по своему содержанию и откровенно антигуманные по форме способы воздействия этого меньшинства на внутригрупповое большинство, кастовая по своему характеру интрагрупповая статусная дифференциация, высокая степень персонализированности элиты в сознании, по сути дела, деперсонализированной основной массы подростков — реальность этих и многих других показателей жизнедеятельности различных закрытых подростковых групп диктует необходимость рассмотрения всей совокупности таких сообществ в качестве, если не впрямую криминальных, то во всяком случае криминогенных объединений подростков, т.е. групп повышенного криминального риска, способных при соответствующих обстоятельствах превратиться в корпоративные группировки с ярко выраженной не только асоциальной, но и антисоциальной направленностью.

Рекомендуемая литература

Андреева Г.М. Социальная психология. М., 2002.

Арзуманян С.Д. Микросреда и отклонения социального поведения детей и подростков. Ереван, 1980.

Белинская Е.П., Тихомандрицкая О.А. Социальная психология личности. М., 2001.

Гибш Г., Форверг М. Введение в марксистскую социальную психологию. М., 1972.

Долгова А.И. Социально-психологические аспекты преступности несовершеннолетних. М., 1981.

Зимбардо Ляйппе М.Социальное влияние/пер. с англ. СПб., 2000.

Кон И.С. Психология ранней юности. М., 1989.

Кондратьев М.Ю. Психология межличностных отношений подростка в закрытых учебно-воспитательных учреждениях: дисс. в виде научного доклада… д-ра психол. наук М., 1994.

Кондратьев М.Ю. Подросток в системе межличностных отношений закрытого воспитательного учреждения. М., 1994.

Лейтес Н.С. Умственные способности и возраст. М., 1971

Межличностные восприятия в группе/под ред. Г.М.Андреевой и А.И.Донцова М., 1981.

Пирожков В.Ф. Психологические основы перевоспитания учащихся специальных профтехучилищ. М., 1988.

Пирожков В.Ф. Законы преступного мира молодежи. Криминальная субкультура. М., 1992.

Прихожан А.М.,Толстых Н.Н. Дети без семьи (детский дом: заботы и тревоги общества). М., 1990.

Психологические рекомендации по воспитанию детей в детских домах и школах- интернатах. М., 1986.

Психологические рекомендации по воспитанию детей в домах ребенка, детских домах и школах – интернатах. М., 1986.

Социальная психология/под ред. А.В.Петровского М., 1987.

Фельдштейн Д.И. Трудный подросток. Душанбе, 1972.

Экземплярский В.М. Проблема школ для одаренных. М.-Л., 1927.

Якушин И. Дети в тюрьме//Правители преступного мира. М., 1992.

ЧАСТЬ 3

СИСТЕМА МЕЖЛИЧНОСТНЫХ ОТНОШЕНИЙ ПОДРОСТКОВ И ПЕДАГОГОВ В ЗАКРЫТЫХ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЯХ РАЗНОГО ТИПА

В предшествующих разделах в достаточно сжатой форме были рассмотрены особенности межличностных отношений подростков со сверстниками в условиях различных закрытых образовательных учреждений. При этом одновременно решались как бы два класса задач; с одной стороны, это — описание того общего, сходного, что характеризует внутригрупповое устройство и жизнедеятельность любого подросткового сообщества, находящегося в относительной изоляции от широкого социума; а с другой, это — характеристика того особенного во внутригрупповой жизни развивающейся личности, что обусловлено спецификой основной деятельности в конкретном типе интернатного учреждения и степенью его внешней (режимной) закрытости.

В то же время, несмотря на высокую значимость для воспитанников детского дома, школы-интерната, колонии, спецПТУ, спецшколы для трудновоспитуемых, профессионально-специализированного интерната взаимоотношений со сверстниками, социальная ситуация развития этих подростков не может быть в необходимой степени содержательно проанализирована и адекватно понята без учета специфики их взаимодействия со взрослыми (и в первую очередь, с педагогами), влияние которых на развивающуюся личность оказывается особенно ощутимым в условиях дефицита ее общения с внешним по отношению к закрытому учреждению окружением. При этом понятно, что эти два первостепенных по значимости для воспитанников «пласта» межличностных отношений — взаимоотношения между самими подростками и их взаимоотношения с учителями и воспитателями — взаимообусловлены и имеют взаимопроникающий характер. И все же рассмотрение каждой из этих систем межиндивидуальных связей имеет свою самоценность.

Не требует специальных доказательств тот факт, что в любом закрытом учебно-воспитательном сообществе характер межличностных отношений в рамках условных систем «педагог-воспитанники» и «воспитанники-педагог» имеет ряд черт, обусловленных влиянием собственно фактора «закрытости» вне зависимости от своеобразия данного типа учреждения, и определенный набор особенностей являющихся следствием специфики именно этого вида закрытого заведения и конкретики «местных» условий его жизнедеятельности. Исходя из этого «посыла», попытаемся выделить то общее, что определяет позицию педагога в любом закрытом учреждении, и то особенное, что характеризует своеобразие его положения в каждом конкретном типе таких заведений.

Рассматривая взаимоотношения педагога и воспитанников как несомненно значимые прежде всего для последних, будем придерживаться логики реализуемого в рамках настоящего учебного пособия теоретического алгоритма подобного анализа, предусматривающего обязательный учет трех основных факторов влияния «значимого другого» на свое окружение, или, другими словами, трех определяющих каналов трансляции им своей личностности — «власть», «аттракция», «референтность».

Что касается властных полномочий, то в условиях закрытых образовательных учреждений педагог располагает в этом плане несравнимо большими возможностями, чем, например, учитель обычной массовой школы. В «открытых» учебно-воспитательных сообществах учитель или воспитатель — далеко не единственный носитель норм и ценностей социума, нередко эту роль в глазах подростка в большей мере выполняют другие люди — старшие члены его семьи, взрослые знакомые и т.д. Принципиально в иной ситуации оказываются, по сравнению с «домашними» детьми, воспитанники интернатных учреждений: педагог для них, как правило, является, по сути дела, единственным постоянно контактирующим с ними в ходе реального взаимодействия и общения взрослым, т.е. полноправным представителем общества, наделенным широким кругом возможностей самым существенным образом, по-настоящему действенно влиять на их сегодняшнюю жизнь и на их как ближайшее, так и достаточно отдаленное будущее. При этом здесь следует отметить, что во многом именно степень закрытости, мера обособленности учреждения от социального окружения, жесткости внутреннего распорядка и строгости режимного ограничения внешних контактов и определяют объем властного потенциала педагога.

3.1. Система взаимоотношений подростков и педагогов в режимных спецучреждениях

3.1.1. Ролевая власть воспитателя в глазах воспитанника как основа их личностного противостояния

Понятно, что в этой связи в совершенно особом положении оказываются воспитатели в условиях спецшкол, спецПТУ и колоний для несовершеннолетних правонарушителей. Взаимоотношения педагога и воспитанников в ситуации принудительной изоляции последних от общества строятся по преимуществу на основе жесткой, официально утвержденной, имеющей статус закона регламентации прав и обязанностей всех участников взаимодействия и общения. В подобных обстоятельствах властное давление воспитателя на своих подопечных, по сути дела, изначально предусматривается в качестве одного из важнейших способов педагогического воздействия, а возможность его осуществления обеспечивается достаточно четко прописанным сводом режимных требований и богатым выбором жестких санкций за их невыполнение. При этом, как показывает практика перевоспитания подростков-правонарушителей, чаще всего воспитателям приходится работать в условиях реально сложившегося противостояния с основной массой воспитанников, в той или иной мере ориентированных на нормы и ценности своеобразной молодежной криминальной субкультуры. В связи с этим коррекционная по своему характеру как индивидуально направленная, так и групповая деятельность педагогов предполагает решение целого комплекса задач (в том числе — разобщение и разрушение сформировавшихся криминальных группировок), предусматривающих прямое властное воздействие на воспитанников, в конечном счете, принуждающее последних действовать именно так, как требуется, и никак иначе.

Ни в коей мере не умаляя значения таких жестких принудительных мер педагогического воздействия в столь экстремальной воспитательной ситуации, которая характеризует содержание подростка под стражей, нельзя не заметить, что «перекос» в сторону репрессивных форм общения с воспитанниками в ущерб попыткам наладить реальное педагогическое взаимодействие неизбежно приводит не просто к подчеркнутому дистанцированию воспитателей и подростков (в рассматриваемых обстоятельствах это не только вполне закономерно, а более чем желательно), а к возникновению непреодолимых барьеров на пути взаимопонимания и взаимопринятия педагогов и их подопечных*. По сути дела, в этом случае складывается ситуация, характеризующаяся нарушением «личностного видения» как воспитанников воспитателем, так и воспитателя воспитанниками.

И воспитатели, и воспитанники при описании друг друга руководствуются, в первую очередь, собственно ролевыми характеристиками и, в частности, решают триады типа ААВ (а) два воспитателя - один воспитанник; б) два воспитанника — один воспитатель] исключительно по имплицитно заложеннной в триаде «подсказке» - АА:В. При этом подростки, сравнивая педагогов в рамках триад ААА (все три члена триады — воспитатели), как правило, испытывают серьезные затруднения при определении их сходства и различия, а если все же решают задачу, то чаще всего используют функциональные характеристики (более 70% от общего числа), отмечая бросающиеся в глаза, лежащие на поверхности особенности ролевого поведения конкретных воспитателей. В свою очередь, работники колоний, спецшкол, спецПТУ далеко не всегда в состоянии оценить собственно личностные особенности своих воспитанников и более склонны рассматривать их через призму чисто внешних признаков, либо исходя из демонстрируемого ими на поведенческом уровне отношения к режимным требованиям.

Итак, совершенно очевидно, что и объективно, и в глазах несовершеннолетних правонарушителей, находящихся в условиях принудительной изоляции, воспитатели обладают, по существу, неограниченными властными полномочиями, оттененными еще и по понятным причинам определенной ущемленностью прав подростков. Казалось бы, столь широкие возможности, которые предоставляются в описываемой ситуации педагогу в плане его влияния на все сферы жизнедеятельности и отдельных воспитанников, и целых их групп, априори гарантируют ему высокий референтометрический статус, а по мнению некоторых авторов и большинства практических работников, изначально обеспечивают стабильную авторитетность в глазах подопечных.

В определенном смысле так оно и есть, если понятие «авторитет» рассматривать как синоним «власти», а авторитетным считать каждого воспитателя, который легко добивается подчинения воспитанников и любое мнение которого воспринимается ими как подлежащее немедленному и беспрекословному исполнению. Но, как показывает реальная педагогическая практика, сам по себе факт послушания еще ни о чем не говорит. Оно может быть лишь внешним, показным*.

Воспитанник, действия которого как будто бы полностью отвечают предъявляемым требованиям, в ситуации ослабленного контроля может в корне менять свое поведение. В связи с этим крайне важно выяснить: почему мнение педагога оказалось определяющим. Причины здесь могут быть совершенно различными. В основе послушания может лежать доверие к воспитателю, убежденность в его правоте, внутренняя готовность разделить с педагогом ответственность за принимаемые им решения.

Понятно, что такую ситуацию можно оценить как оптимальную. Но, говоря об авторитете воспитателя, не следует забывать специфику того контингента, с которым приходится иметь дело сотрудникам колонии, необходимо учитывать и то, что размышления об авторитете роли воспитателя в глазах вновь прибывшего в спецучреждение подростка могут вестись в большинстве случаев, к сожалению, лишь в теоретическом ключе. Авторитет этой роли, как правило, если и не разрушен до основания еще до того, как было совершено правонарушение, то уж во всяком случае заметно пошатнулся.

В конечном счете, как раз здесь, по-видимому, и следует искать основные причины отклонений в поведении. По сути дела, во многом именно ошибки педагогов-предшественников и приводят к тому, что воспитатель режимного закрытого учреждения, как правило, оказывается в ситуации, когда его роль наставника не только не помогает ему, но и в прямом смысле слова препятствует установлению контакта с воспитанниками, мешает найти с ними общий язык, добиться доверия, завоевать в их глазах право помогать.

В этих условиях референтность воспитателя определяется, как правило, не какими-то его личностными достоинствами, а лишь тем, что он в силу самой своей роли обладает явными властными полномочиями, которые, по существу, каждодневно реализует в конкретном взаимодействии и общении с правонарушителями. Понятно, что в связи с этим позиция педагога, его мнение, его намерения и планы оказываются значимыми для подростков ориентирами, с которыми он сверяет свои поступки и корректирует тактику поведения. При этом следует особо отметить тот факт, что референтность воспитателя для несовершеннолетних правонарушителей, содержащихся под стражей, образно говоря, «безусловна». Другими словами, в местах лишения свободы, уже по самим условиям содержания, практически нет ни одного подростка, который бы имел возможность относиться к воспитателю индифферентно.

Правда, это совершенно не означает, то для всех воспитанников «знак» этой референтности воспитателя одинаков. Значительная часть воспитанников, по существу, в любом закрытом учреждении — будь то колония, спецшкола, спецПТУ, спецприемник-распределитель или следственный изолятор, — принимая во внимание позицию воспитателей, учитывая их мнение, используя его в качестве значимого ориентира в своей жизнедеятельности, в своем реальном поведении, действуют как бы «от противного». При этом подобной тактики, отражающей факт, по сути дела, «антиреферентности» педагогов для этих подростков, чаще всего наиболее последовательно придерживаются высокостатусные воспитанники и, особенно, та их часть, которая в «сленге» правонарушителей получила название «отрицаловка»*.

Что касается эмоционального «знака» взаимоотношений воспитателя и воспитанников закрытых исправительных учреждений, то он в решающей степени определяется экстремальностью условий, в которых строятся их взаимодействие и общение. Острота ситуации, явное неравноправие сторон, противостояние ролевых позиций, жесткая регламентация общения, официальная предписанность его формы и содержания, невозможность избежать постоянного непосредственного контакта, качественные возрастные различия, принадлежность к принципиально не совпадающим социальным слоям — вся