Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Наша компания работает на калужском рынке нержавеющего металлопроката более пяти лет. На нашем складе в Калуге всегда в наличии более двухсот наименов...полностью>>
'Документ'
Москвы «ДЕВОЧКИ» Нагрудный № Фамилия, Имя полных лет 100 м....полностью>>
'Документ'
РАЗНОВИДНОСТИ МЫШЕЧНОЙ ТКАНИ Название ткани Особенности строения Структуры, образованные тканью Гладкая мышечная ткань Поперечнополосатая(скелетная)мы...полностью>>
'Документ'
Также появилась возможность включить попытку записи в группу из 255 секторов, если в этой группе есть хотя бы один bad-сектор или сектор, читающийся с...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Уполномоченный по правам человека в Российской Федерации

Государственный архив Российской Федерации

фонд «президентский центр б. н. ельцина»

Издательство

«Российская политическая энциклопедия»

Международное историко-просветительское, благотворительное и правозащитное общество «Мемориал»

Институт научной информации по общественным наукам РАН

VLADISLAV M. ZUBOK

A Failed Empire

The Soviet Union in the Cold War from Stalin to Gorbachev

University df North Carolina Press 2007

ВЛАДИСЛАВ ЗУБОК

Неудавшаяся ИМПЕРИЯ

Советский Союз в холодной войне

от Сталина
до Горбачева

Москва 2011

УДК 94(47+57) ББК 63.3(2)63 3-91

Редакционный совет серии: Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola), А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов, Э. Каррер д'Анкосс (Helene Carrere d'Encansse), В.П.Лукин, С.В.Мироненко, Ю.С. Пивоваров, А. Б. Рогинский, Р. Сервис (Robert Service), Л. Самуэльсон (Lennart Samuelsori), А. К. Сорокин, Ш. Фицпатрик (Sheila Fitzpatrick), О. В. Хлевнюк

Зубок В. М.

3-91 Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева / В. М. Зубок; [авторизованный пер. с англ. М. Мусиной]. — М.: Российская политическая энцикло­педия (РОССПЭН) ; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ель­цина», 2011. — 671 с.: ил. — (История сталинизма).

ISBN 978-5-8243-1543-1

Книга профессора истории Университета Темпл (США) Владис­лава Зубока посвящена изучению мотивов и интересов Советского Союза в холодной войне. На ее написание повлияли новые источники и методологические находки: автор использовал большой массив ра­нее не доступных архивных документов — от записей, сделанных на заседаниях Политбюро, шифротелеграмм, которыми обменивались руководители компартий, до мемуаров бывших коммунистических лидеров и интервью с их помощниками, дипломатами, разведчиками и военными.

Книга предназначена историкам, политологам, преподавателям и студентам, всем интересующимся историей международных отноше­ний СССР.

УДК 94(47+57) ББК 63.3(2)63

ISBN 978-5-8243-1543-1 ©University of North Carolina Press, 2007

©Мусина M. Ill, перевод на русский язык, 2011

©Издание на русском языке, оформление. Издательство «Российская политическая энциклопедия», 2011

Моим родителям — Людмиле Михайловне Зубок и Мартину Львовичу Зубоку

Эта книга была написана по-английски и выпущена университет­ским издательством в Соединенных Штатах в серии «Новая история холодной войны» в 2007 г. Книга вызвала интерес и была переведена на ряд языков, включая испанский, польский и даже эстонский. Но появление ее русского издания является для автора особо радостным событием. По сути, речь идет о втором рождении его труда. Перево­дить с чужого языка на родной оказалось нелегким занятием. Ита­льянцы называют это traduttore — traditore: «предательская» бук­вальность перевода съедает многие заложенные в тексте смыслы. Авторизованный перевод, подготовленный совместно с М. Ш. Муси­ной, был еще одной проверкой книги на ясность аргументов и точ­ность фактов. Читателю судить, насколько удачным оказалось это предприятие.

Работа над русским изданием была важной и потому, что историк всегда выступает в качестве медиума — посредника между прошлым и своими современниками. Книга была написана для американских специалистов, но также и для более широкого англоязычного читате­ля, как правило, незнакомого с проблематикой и фактами советской истории. Работая над русским текстом, автор также ориентировался не только на суд профессионалов, но на всех, кто интересуется отече­ственной историей. Автор родился в России, прожил в ней половину своей сознательной жизни и поэтому (может быть, самонадеянно) считает, что российский читатель поймет его книгу лучше, чем жи­тель США. Вместе с тем он адресует свой труд и молодежи России, для которой холодная война и советская империя уже стали такими же смутными абстракциями, каким они являются для молодых аме­риканцев и англичан.

Термин «империя» в заголовке и тексте книги не вызвал коммен­тариев на Западе, но может вызвать отторжение у некоторых россий­ских читателей. Автор не придает этому понятию негативного смыс­ла и тем более не опускается до банальных метафор («империя зла» и т. п.). Этот термин обозначает Советский Союз и страны Варшавско-

го договора, т. е. многонациональное государство, построенное при Ленине и Сталине, вместе со странами советской зоны влияния, где режимы были выстроены по советскому образцу, с помощью москов­ских советников, и где находились советские войска. Одной из целей книги было показать, как характер советского государства и режима отразились на особенностях советской империи, почему эта импе­рия так рано столкнулась с глубокими структурными проблемами и массовыми антиимперскими настроениями и в конце концов разва­лилась, проиграв в соперничестве с западными капиталистическими демократиями.

Великий русский поэт, гражданин двух империй, писал: «Если выпало в империи родиться — лучше жить в провинции, у моря». При всей ностальгии по советскому прошлому, которая до сих пор ярко проявляется в российском общественном мнении, поражает скромное количество качественных исследований, посвященных Со­ветскому Союзу как субъекту международных отношений, тому, как делалась советская дипломатия и как складывались и разрывались имперские связи. Если не считать мемуаров дипломатов и сборников документов, исторических исследований внешней политики СССР в годы холодной войны за последние двадцать лет появилось совсем немного. Автор рассчитывает, что выход его труда на русском языке стимулирует дискуссию по этой теме, привлечет больше молодых ис­следователей к работе в дипломатических архивах и, может быть, по­может лучше понять, откуда пришла и куда идет новая Россия.

Владислав Зубок, Филадельфия, 31 января 2011 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга посвящена изучению мотивов и интересов Советского Союза в холодной войне — глобальном противостоянии с Соединен­ными Штатами и их союзниками. В России и других странах быв­шего «социалистического содружества» рассекречен большой массив ранее недоступных архивных документов. Возникла возможность из­учать те моменты советского прошлого, которые долгое время были окутаны тайной. Количество и разнообразие источников, проли­вающих свет на политическую, общественную и культурную жизнь в СССР, поражает воображение. Сегодня можно, даже не выходя из дома, по Интернету, изучать записи заседаний Политбюро, читать шифротелеграммы, которыми обменивались руководители компар­тий; анализировать процесс преобразования импульсов из Кремля в политику на местах и даже читать личные дневники сотрудников аппарата ЦК. Книжные полки заполнены мемуарами бывших ком­мунистических лидеров и их помощников, дипломатов, разведчиков и военных. Создан большой задел «устной истории» — записей де­тальных интервью с участниками событий и конференций, где они отвечают — с большей или меньшей откровенностью — на перекрест­ный допрос историков. Эти записи, наряду с дневниками, доносят до сегодняшнего дня эмоции, нравственный контекст, человеческий ак­цент давно ушедших лет.

Мне повезло: в 1990-е гг. я оказался вовлечен в ряд проектов «уст­ной истории» и работал во многих архивах, что позволило скоррек­тировать и дополнить сухой язык документов разговорами с ветера­нами, видными дипломатами, военными, политиками. В результате возникла идея и возможность написать не просто о фактической сто­роне конфронтации двух великих держав и гонке смертельно опас­ных вооружений. За любым историческим событием стоят люди — их амбиции, надежды, порывы и преступления, заблуждения и ошибки. За большинство решений и действий советского государства кто-то из этих людей нес непосредственную ответственность, кто-то являл­ся исполнителем. К тому же СССР вел холодную войну на многих направлениях и во многих измерениях. Линия фронта могла быть зримой и незримой; она проходила и через КПП «Чарли» между Вос­

точным Берлином и американской зоной Западного Берлина, и через московскую кухню, где собирались диссиденты и стукачи и велись разговоры о «социализме с человеческим лицом». Водоразделы про­являлись всюду: от заседаний Политбюро в Кремле до посиделок в студенческих общежитиях. Холодная война была войной нервов и материальных ресурсов, но также это была борьба идей и ценностей, смыслов и образов (1).

Глобальность этой борьбы предполагает ее международное, меж­дисциплинарное исследование. Такое изучение вопроса стало воз­можным лишь после окончания конфронтации. Исследования по­следних десятилетий дают возможность взглянуть на политику и поведение СССР в годы противостояния более широко — гораздо шире, чем позволяет формат дипломатических переговоров или двухсторонних отношений — в контексте истории социалистической империи. Историки убедились, что вне этого контекста нельзя объ­яснить многие действия руководителей Кремля: советская полити­ка, поставив целью строительство, а затем и удержание имперского пространства, нередко оказывалась заложницей поведения союзни­ков и сателлитов СССР — заложницей их собственных мотивов, их ошибок, их слабости. Наиболее поразительные находки в новой исто­риографии о холодной войне говорят о сложнейшем взаимодействии Советского Союза и Китайской Народной Республики, Северной Ко­реи, Восточной Германии, Афганистана и других стран, попавших в советскую орбиту (2).

Открывшиеся горизонты, новые источники и методологические находки повлияли на написание этой книги. Хочу упомянуть и о дру­гих обстоятельствах. Я родился и получил образование в Советском Союзе, там я начал формироваться как профессиональный историк. Но затем жизнь превратила меня в «космополита»: с начала 1990-х я живу и работаю в США. Последние пятнадцать лет моей жизни я сновал между Москвой и Вашингтоном, Санкт-Петербургом и Фила­дельфией интенсивно работал в российских, американских, британ­ских и восточноевропейских архивах, участвовал в многочисленных международных научных конференциях, обменивался информацией с коллегами, приобрел многих друзей, единомышленников и крити­ков. Работая одним из основных консультантов в 24-серийном теле­визионном проекте компании CNN, посвященном истории холодной войны, я задумался о громадной роли СМИ в формировании наших зрительных образов, коллективных представлений и коллективной памяти о том, как прошедшее транслируется в «историю». Наконец, преподавательская деятельность в ряде университетов, и прежде все­го в Университете Темпл (Филадельфия), месте моей постоянной работы, убедила меня в том, что уроки прошлого и знания о нем не

переходят к последующим поколениям автоматически, а требуют непрерывных усилий ученых и преподавателей. Каждое поколение усваивает и осмысливает историю как бы заново. Еще я понял, что если постоянно не изучать, не обсуждать и не переосмысливать со­бытия еще недавнего прошлого, то оно превращается в параграфы учебника — далеко не всегда качественные — или в сухую статисти­ку. Прошло всего лишь два десятилетия после окончания холодной войны, а она уже основательно подзабыта. Былое поросло травой, а сорняки — искажения, мифы, упрощенные трактовки — растут и мно­жатся с пугающей быстротой. Между тем без понимания того, что происходило в то время, с 1945 по 1991 г., невозможно понять, как и почему возник тот мир, в котором мы живем сегодня, и почему в этом мире нет Советского Союза.

Настоящая книга является продолжением исследования, кото­рое я начинал совместно с Константином Плешаковым еще в нача­ле 1990-х гг. (3). Основная концепция, предложенная уже тогда для объяснения мотивов и поведения советского руководства, остается прежней — речь идет о революционно-имперской парадигме. Сталин и его преемники главными целями государственной политики счи­тали укрепление безопасности и усиление могущества СССР. Со­перничая с целым миром, советские вожди всеми доступными сред­ствами отстаивали интересы советского государства. Вместе с тем мотивацию внешнеполитической деятельности Сталина и его пре­емников невозможно отделить от их образа мыслей и от понимания того, что это были за люди. Руководители СССР, как, собственно, и вся советская элита, а также миллионы советских граждан, явля­лись наследниками великой и страшной революции, опрокинувшей царскую Россию и поднявшей на щит мессианскую идеологию о бес­классовом обществе. Для того чтобы объяснить мотивы и действия СССР в холодной войне, необходимо, по меньшей мере, попытаться понять, как советские вожди, партийно-государственная номенкла­тура и народ воспринимали окружающий мир и самих себя в этом мире. Один из способов приблизиться к истине — обратить взгляд на господствовавшую идеологию. Другой способ понять эти мотивы — принять во внимание невероятную трагедию народа, особенно ис­пытания, пережитые им во время войны, которая стала для десятков миллионов советских граждан Великой Отечественной. Есть и тре­тий способ — изучить жизнь и мышление советских руководителей и представителей высшей номенклатуры, социокультурные факторы, способствовавшие их формированию.

Книга состоит из десяти глав, каждая из которых посвящена наи­более важным внешнеполитическим событиям и действиям совет­ского руководства на том или ином этапе холодной войны. Первая

глава посвящена огромному наследию, оставленному Второй миро­вой войной, влиянию войны на советскую партийную номенклатуру и общество в целом. Глава объясняет, как из опыта войны выраста­ло желание обеспечить гарантии безопасности государству, режиму личной власти И. В. Сталина, но также достичь геополитического господства и создать мировую империю. Вторая глава разъясняет, почему сталинская внешняя политика, с таким успехом распростра­нившая геополитическое влияние СССР в Европе и Азии, помогла подорвать хрупкое послевоенное сотрудничество между великими державами и способствовала началу холодной войны. В третьей гла­ве, на примере политики СССР в послевоенной оккупированной Гер­мании, показано, как расчеты Кремля сталкивались с реальностью и динамикой «советизации» послевоенной Центральной и Восточной Европы. В четвертой главе анализируется поворот в советской внеш­ней политике после смерти Сталина, который был вызван не только сменой идеологических и геополитических акцентов, но и внутри­партийной борьбой за власть и идеологической риторикой. В главе пятой исследуется влияние термоядерной революции и создания межконтинентальных баллистических ракет на представления руко­водства СССР о безопасности. Особое внимание в этой главе уделе­но уникальному «вкладу» Хрущева в возникновение самого опасного кризиса за всю историю холодной войны и последовавшую за этим гонку вооружений.

Глава шестая чрезвычайно важна, так как поднимает тему социально-культурных изменений в советских элитах и обществе, тему десталинизации структур и сознания — актуальную для России по сей день. В ней дается оценка романтического, оптимистического периода «оттепели»; анализируются первые серьезные трещины на фасаде послесталинского «единодушия», появление разномыслия и инакомыслия среди молодых людей, которые зачастую причисляли себя к «шестидесятникам». Все эти явления мощным эхом отзовутся четверть века спустя — при М. С. Горбачеве. Седьмая глава знакомит читателей с политикой разрядки, проводимой СССР, особое внима­ние в ней уделено личности Леонида Ильича Брежнева как главного инициатора и творца этой политики. В восьмой главе описываются причины, которые привели политику разрядки к закату, а советские войска — в страны Африки, а потом в Афганистан. Девятая глава по­вествует о том, как происходил переход верховной власти от крем­левской «старой гвардии» к Михаилу Сергеевичу Горбачеву и его единомышленникам из поколения «шестидесятников». В десятой главе главное внимание сосредоточено на различных интерпрета­циях событий, связанных с окончанием холодной войны и распадом СССР. В ней я предлагаю и собственную их оценку, основанную пре­

жде всего на исключительной роли личности Горбачева, его мессиан­ской, оптимистической идеологии «нового мышления», пришедшей на смену революционно-имперской парадигме.

Разумеется, невозможно в рамках одной книги исчерпывающе осветить все события холодной войны, которыми был так насыщен этот исторический период. Хочу заранее извиниться за возможные упущения и адресовать читателя к обширному списку авторитетных книг и научных статей, в которых, благодаря скрупулезному труду историков из различных стран, можно найти ответы на многие слож­ные вопросы по истории холодной войны. Отсутствие многих де­талей и вынужденная краткость в изложении ряда тем в этой книге перекрываются, на мой взгляд, ее панорамным характером и хроно­логическим охватом. Мне хотелось остановиться на том, что я считаю самым важным и существенным, не превышая при этом разумных ра­мок книжного формата. Все же я с огорчением вынужден признать, что главной проблемой для меня стала нехватка источников и ли­тературы с глубоким анализом финансово-экономической истории СССР. Из заключительных глав книги становится очевидным, что недуги, преследовавшие советскую экономику в эпоху брежневского застоя и последующий период (1970-1980-е гг.), породили серьезные финансовые перекосы, постоянные дефициты и скрытую инфляцию. Неумение и нежелание партийного руководства справиться с этими недугами, отсутствие в Кремле ясных стратегических приоритетов, грубое нарушение баланса между целями и средствами, привело к тому, что СССР начал жить не по средствам, перенапрягся в попыт­ках сохранить и расширить свое влияние в мире и в конце концов надорвался. В экономике и финансах кроется важнейшая причина крушения советской империи. Кроме того, более глубокое изучение вопросов, связанных с военным строительством и оборонной про­мышленностью СССР, несомненно, помогло бы мне подкрепить некоторые из моих гипотез и прийти к более обоснованным заклю­чениям в отношении тех или иных внешнеполитических шагов со­ветского государства. Видимо, лучшая книга — это всегда та, которую еще предстоит написать.

Эта работа не смогла бы появиться на свет, если бы не много­летняя поддержка со стороны друзей и коллег. Мне необычайно по­везло: вот уже в течение нескольких лет я вхожу в международную сеть исследователей, занимающихся историей холодной войны. Эта сеть образовалась в значительной мере благодаря усилиям Проекта по международной истории холодной войны при Международном научном центре Вудро Вильсона. Любимая мной «ветеранская» футболка с малопонятной для посторонних аббревиатурой CWIHP (Cold War International Research Project) напоминает мне о годах

«штурма и натиска», о многочисленных встречах с коллегами, из которых я извлек необычайно много и благодаря которым многому научился. Руководители проекта Джеймс Хершберг, Дэвид Вульф и Кристиан Остерман никогда не скупились на время, советы и за­мечания, помогали редактировать мои первые англоязычные ста­тьи и с необычайной щедростью знакомили меня с только что рас­секреченными архивными данными. Я также выражаю сердечную признательность Мелвину Леффлеру, Джеффри Бруксу, Вильяму Волфорту, Джеймсу Блайту, Филиппу Бреннеру, Джеку Мэтлоку, Роберту Инглишу, Рэймонду Гартхоффу, Лео Глуховски, Марку Крамеру, Жаку Левеку, Одду Арне Вестаду, Норману Наймарку, Виктору Заславскому и Эрику Шираеву за то, что они делились со мной своими мыслями, фактами и критическими комментариями. Выдающийся американский историк Мелвин Леффлер ознакомил меня с результатами своей работы по истории холодной войны. Мы обменялись с ним неопубликованными главами не только в духе «мирного сосуществования», но и взаимной солидарности исследо­вателей. Американо-китайский историк Чэнь Цзянь, с которым мы родились в один день (правда, с разницей в десять лет), помог мне разобраться в тонкостях отношений КНР к своему «старшему бра­ту» Советскому Союзу в годы «великой дружбы».

Я начал писать эту книгу в то время, когда работал в Архиве на­циональной безопасности в Вашингтоне. Этот неправительственный исследовательский центр, существующий полностью на деньги част­ных фондов, уникальнен своим духом равенства, интеллектуальной свободы и преданности общему делу — ознакомлению широкой пу­блики с информацией о государственной политике США. Уже мно­го лет архив открыт для всех исследователей и публики в главной библиотеке Университета Джорджа Вашингтона. Директор Томас Блэнтон и его заместитель по исследованиям Малкольм Бирн, ис­следователи Вильям Бурр, Уилл Ферроджиаро, Питер Корнблу, Сью Бехтель и Светлана Савранская добились многого в поиске и выявле­нии неизвестных документов периода холодной войны в различных архивах, разбросанных по свету. «Братство» архива помогало и про­должает помогать мне в моей исследовательской работе, во всех моих начинаниях.

Начиная с осени 2001 г. исторический факультет Университета Темпл стал для меня вторым домом и началом моей преподаватель­ской карьеры. Университет для меня — прежде всего лаборатория, где историки сталкиваются каждодневно с проблемами передачи своих знаний, представлений, уроков молодым людям, никогда не жившим в годы холодной войны. Именно в университете понима­

ешь, что чтение — лишь один из методов передачи знаний, хотя и важнейший. Постоянный диалог, новые вопросы, споры в обсужде­нии прошлого не менее важны. Мой коллега, историк дипломатии и разведки Ричард Иммерман, убедил меня в том, что некоторые параллели, которые я обнаружил в подходах и действиях США и СССР при принятии ими решений — особенно когда дело касалось стран третьего мира, — вовсе не являются плодами моего вообра­жения. Другие коллеги, особенно Джеймс Хилти, Говард Сподек, Джей Локенауэр, Дэвид Фарбер, Петра Геддэ и Уиллям Хичкок, оказывали мне всестороннюю поддержку — профессиональную и человеческую. Мой друг Ральф Янг своими рассказами «за рюмкой чая» помог мне лучше понять, как американцы в 1950-1960-х гг. воспринимали советскую угрозу.

Невозможно представить, как бы я написал эту книгу, если бы не помощь и рекомендации многих замечательных российских истори­ков и архивистов. В их числе Владимир Печатнов, Сергей Мироненко, Олег Наумов, Наталья Егорова, Наталья Томилина, Татьяна Горяева, Зоя Водопьянова, Олег Скворцов, Юрий Смирнов, Леонид Гибиан-ский, Елена Зубкова и Рудольф Пихоя. Сергей Кудряшов, главный редактор журнала «Источник», постоянно помогал мне в моей на­учной работе и делился архивными новостями. Бывший Президент Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе любезно нашел время, чтобы дать мне интервью, и разрешил поработать в Президентском архиве в Грузии. Мне хочется выразить глубокую признательность сотрудникам Фонда Горбачева, Российского государственного ар­хива социальной и политической истории, Архива внешней поли­тики Российской Федерации, Российского государственного архива новейшей истории, Центрального архива общественных движений Москвы, Президентского архива Грузии и государственных архивов Армении за то, что они терпеливо относились к моим бесконечным просьбам и предоставляли мне все новые папки с документами и ру­лоны микрофильмов.

Я многое почерпнул для себя и из рассказов ветеранов холодной войны — политиков, дипломатов, военных, разведчиков. Только с их помощью я в очередной раз убедился, насколько важна роль лично­стей в истории холодной войны, а также сумел увидеть, какова доля правды, искажений и умолчаний в документах из официальных ар­хивов. Особую благодарность я испытываю к Анатолию Сергеевичу Черняеву, Анатолию Федоровичу Добрынину, Георгию Хосроевичу Шахназарову, Карену Нарсесовичу Брутенцу, Георгию Аркадьевичу Арбатову, Георгию Марковичу Корниенко, Николаю Николаевичу Детинову, Виктору Павловичу Стародубову, Виктору Михайловичу

Суходреву, Ростиславу Александровичу Сергееву, Егору Кузьмичу Лигачеву, Серго Анастасовичу Микояну, Дэви Стуруа, Олегу Алек­сандровичу Трояновскому и Александру Николаевичу Яковлеву. Многих из них, увы, уже нет в живых. Без общения с ними я бы мно­гого не смог понять и написать об этом в книге. Также я выражаю благодарность Олегу Скворцову, который предоставил мне записи своих интервью с рядом членов администрации Горбачева, взятых им в рамках проекта «Конец холодной войны». Этот проект прово­дился под эгидой Архива национальной безопасности и Института всеобщей истории РАН.

Финансирование моих научных изысканий в России, Грузии и Армении осуществлялось благодаря грантам, полученным от Корпо­рации Карнеги в Нью-Йорке. Возможность продолжать исследова­ния на различных стадиях работы и просто писать, не думая о хлебе насущном, я смог благодаря ряду людей и институтов в США, Герма­нии, Норвегии, Венгрии и Италии. Хотел бы выразить за это особую благодарность Йохену Лауферу, Михаэлю Лемке, Михаэлю Туману, Геиру Лундестаду, Олафу Ньолстаду, Чабе Бекешу, Альфреду Ри-беру, Иштвану Реву, Леопольдо Нути, Виктору Заславскому, Елене Ага-Росси и Сильвио Понсу. Сотрудники научных институтов Кол­легиума Будапешт, Центра по изучению истории в Потсдаме, Центра высшего образования в Лукке, Центра фонда Рокфеллера в Беллад-жио и Свободного университета Гвидо Карли в Риме создавали мне прекрасные условия для того, чтобы я смог завершить рукопись кни­ги и подготовить ее к печати.

Я особо благодарен тем, кто внимательно прочел мою рукопись — всю или частично. Крупные американские историки Джон Лью­ис Гэддис и Уильям Таубман читали ранние варианты рукописи и каждый раз подсказывали мне, как сделать текст более сжатым и до­ходчивым, а аргументы — более четкими и актуальными. Ральф Янг, Боб Уинтермут и Ута Крессе-Райна стали первыми читателями ан­глоязычного текста книги. Свое мнение о тех или иных сюжетах и главах высказали историки Джефри Брукс, Вильям Уолфорт, Дэвид Фарбер, Ричард Иммерман, Петра Геддэ, Виктор Заславский, Говард Сподек и Дэвид Зирлер. Всем им я глубоко за это признателен. Из­дательство Северной Каролины согласилось напечатать эту книгу на английском языке, и сотрудники издательства Чак Гренч и Паула Уолд оказали мне неоценимую помощь в доводке рукописи и устра­нении множества погрешностей. Все оставшиеся ошибки и недочеты в книге — на моей совести.

Написание книг и научная работа требуют тишины и покоя, что невозможно без уважения, веры и неустанной заботы родных и близ-

ких. Моя жена Елена была со мной в самые творческие и самые тяже­лые минуты, связанные с написанием этой книги. Разговоры с моим сыном Мишей дали мне надежду, что и молодым россиянам будет интересно узнать, почему СССР проиграл холодную войну и распал­ся. Наконец, мне было крайне важно, чтобы мои родители, Людмила Михайловна и Мартин Львович Зубок, увидели эту книгу именно в 2007 г., пусть даже не на русском языке. Они прожили долгую и труд­ную жизнь, и холодная война была для них не историей, а повседнев­ностью. Им я и посвятил мой труд.

Глава 1

СОВЕТСКИЙ НАРОД И СТАЛИН -МЕЖДУ ВОЙНОЙ И МИРОМ, 1945

Рузвельт думал, [что русские] придут поклониться. Бедная страна, промышленности нет, хлеба нет — при­дут и будут кланяться. Некуда им деться. А мы совсем иначе смотрели на это. Потому что в этом отношении весь народ был подготовлен и к жертвам, и к борьбе.

Молотов, июнь 1976

Нами руководит не чувство, а рассудок, анализ, расчет.

Сталин, 9 января 1945

24 июня 1945 г. в Москве на Красной площади лил сильный дождь. Но десятки тысяч военнослужащих из элитных частей советской ар­мии этого почти не замечали. Войска стояли по стойке «смирно», го­товые пройти торжественным маршем по главной площади страны в ознаменование триумфальной победы над Третьим рейхом. На три­буну Мавзолея Ленина вышли руководители Советского Союза: пер­вым, в отдалении от всех, на Мавзолей поднялся И. В. Сталин. Ровно в десять часов под бой курантов из ворот Спасской башни Кремля верхом на белом коне выехал маршал Георгий Жуков. По его сигна­лу Парад Победы начался. Кульминация торжества наступила, когда воины, украшенные орденами и медалями, стали бросать к подножию Мавзолея знамена и штандарты разгромленных немецких дивизий. Пышность и размах парада впечатляли, но и вводили в заблуждение. Советский Союз праздновал победу, однако силы этого великана были подорваны. «Сталинская империя победила за счет запасов народ­ной крови», — делает вывод британский историк Ричард Овери (1). До сих пор военные историки и демографы не могут сойтись на том, сколько именно крови было пролито ради победы. На Западе многие считали, что людские ресурсы Советского Союза безграничны, но это было не так. В конце Второй мировой войны Советская армия нужда­лась в резервах не меньше германской. Неудивительно, что советское руководство и специалисты, которые подсчитывали размер ущерба,

нанесенного советской экономике за время фашистской оккупации, побоялись обнародовать данные о человеческих потерях. В феврале 1946 г. Сталин сказал, что СССР потерял убитыми 7 млн человек. Никита Хрущев в 1961 г. уже говорил о 20 млн. С 1990 г., когда со­стоялось дополнительное официальное расследование, считается, что потери в войне составили 26,6 млн, включая 8 668 400 личного состава вооруженных сил. Впрочем, судя по заявлениям некоторых российских ученых, и это число еще не является окончательным (2). С высоты прошедших десятилетий становится ясно, что победа Со­ветского Союза над фашистской Германией оказалась пирровой.

Огромные потери на полях сражений и среди гражданского насе­ления явились результатом нашествия Германии и злодеяний наци­стов, но также результатом вопиющих ошибок, безответственности и неумелости советского политического и военного руководства. Со­ветский подход к ведению войны с начала и до конца отличался ужа­сающим безразличием к человеческой жизни. Для сравнения: общие потери США в живой силе в армии и на флоте на двух театрах во­енных действий, в Европе и на Тихом океане, не превысили 293 тыс. человек за почти четыре года войны.

Факты, ставшие доступными после распада Советского Сою­за, подтверждают данные, полученные американской разведкой в 1945 г.: советская экономика была катастрофически ослаблена (3). Согласно официальным советским данным, общий размер экономи­ческого ущерба оценивался в 679 млрд рублей. Эта сумма, заключали советские эксперты, «превосходит национальное богатство Англии или Германии и составляет треть всего национального богатства Соединенных Штатов». Более поздние советские расчеты, которые включали в цену войны «продуктивную стоимость» потерянных че­ловеческих жизней, дали астрономический результат — 2,6 трлн руб­лей (4).

Новейшие исследования показывают, что подавляющее большин­ство в советских верхах и простой народ не желали конфликта с За­падом и хотели вернуться к мирной жизни. Вместе с тем поведение советского государства в мировой политике, особенно в Восточной Европе, было жестким и бескомпромиссным. На Ближнем и Дальнем Востоке Советский Союз действовал силовыми методами, добива­ясь сфер влияния, военных баз и доступа к нефти. Все это, наряду с идеологической риторикой, породило столкновение между СССР, с одной стороны, и ее западными союзниками, Соединенными Штата­ми и Великобританией, с другой. Противоречие между устремления­ми советских людей и внешним поведением советского государства очевидно. Не ясно только, каким образом удалось поднять измучен­

ную и разрушенную страну на противостояние с могущественным Западом, что двигало Советским Союзом на международной арене и каковы были долгосрочные цели и замыслы Сталина.

Триумф и похмелье

Война против фашистской Германии, несмотря на ее ужасы, рас­крепостила советский народ (5). Во время повального государствен­ного террора в довоенные годы границы между добром и злом не­прерывно размывались: любой человек, мужчина или женщина, еще сегодня считавшийся «советским гражданином», назавтра мог стать «врагом народа». Паралич, охвативший общество в результате Боль­шого террора 30-х гг., сошел на нет в суровых испытаниях войны, и многие люди снова обрели способность самостоятельно мыслить и действовать. В траншеях и окопах ковались узы воинского братства, и сослуживцы вновь могли доверять друг другу. Так же как в странах Европы во время Первой мировой войны, в СССР за годы Великой Отечественной сформировалось целое поколение фронтовиков или, как их называли, «поколение победителей». Те, кто принадлежал к этому сообществу, именно на фронте утоляли свою потребность в дружбе, сплоченности и взаимовыручке — в тех человеческих от­ношениях, которых им часто недоставало дома в мирное время. Для некоторых фронтовиков это переживание стало самым главным вос­поминанием на всю оставшуюся жизнь (6).

Война глубоко повлияла и на многое другое. Бездарность и грубые ошибки высших и местных властей, безответственность и беспардон­ная ложь, проявившиеся в полной мере в ходе катастрофического отступления советских войск в 1941-1942 гг., подорвали авторитет государственных и партийных органов, многих советских руково­дителей. А «освободительный поход» Красной армии в Восточную и Центральную Европу в 1944-1945 гг. позволил миллионам людей вырваться за пределы окружающей советской действительности и впервые увидеть собственными глазами, как живут люди в странах, где нет советской власти. Военное лихолетье придало жертвенную силу романтическому идеализму, с которым шли на фронт лучшие представители молодой советской интеллигенции. Вдохновленные идеей справедливой антифашистской войны, с опытом всего того, что они увидели в заграничном походе, идеалисты в шинелях мечта­ли о смягчении политической и культурной обстановки в собствен­ной стране. Они мечтали о том, что союз с западными демократиями даст шанс на появление в Советском Союзе гражданских свобод и со­блюдение советским режимом конституционных прав (7). Эти мечты

разделяли даже люди с большим жизненным опытом, казалось бы, не питавшие особых иллюзий на этот счет. В разговоре с Ильей Эрен-бургом писатель Алексей Толстой размышлял: «А что будет после войны? Люди теперь не те...» Анастас Микоян, входивший в ближай­шее окружение Сталина, позже вспоминал, что миллионы советских людей, вернувшиеся из Европы домой, «стали другими людьми — с более широким кругозором, с другими требованиями. Это создава­ло благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и было препятствием для произвола». Повсюду царило неведомое раньше ощущение того, что народ заслужил лучшую жизнь, и власть должна это учитывать (8).

В 1945 г. некоторые наиболее образованные и нравственно разви­тые офицеры советской армии испытывали те же чувства, что неког­да ощущали декабристы, вернувшиеся в Россию после победы над Наполеоном. Один из таких ветеранов вспоминал: «Мне казалось, что за Отечественной войной непременно последует бурный обще­ственный и литературный подъем — как после войны 1812 года, и я торопился принять во всем этом участие». Молодые интеллигенты-фронтовики ждали от государства награды за их жертвы и страда­ния. Они хотели большего доверия и права на активную обществен­ную роль, а не только «бесплатных билетов на проезд». Среди этих фронтовиков были будущие вольнодумцы, участники общественно-культурной «оттепели» после смерти Сталина, сторонники реформ Михаила Горбачева (9).

Война перекроила национальное самосознание советских людей так, как ни одно другое событие со времен революции 1917 г. Главным образом этот касалось русских, чье национальное самоощущение пре­жде подавлялось советским режимом и проявлялось не столь сильно, по сравнению с другими этническими группами, проживавшими на территории СССР (10). Еще со второй половины 1930-х гг. основная масса партийных работников и государственных чиновников была этнически русской, а в основу новой доктрины официального патри­отизма легла история русского государства. В фильмах, учебниках истории, художественной литературе Советский Союз изображался наследником Российской империи. В советском пантеоне героев и образцов для подражания вместо деятелей «международного про­летариата» появились князья и цари — «собиратели земли русской». Вторжение Германии не только довершило эту трансформацию исто­рической памяти, но и сделало ее необратимой. Русские люди вновь обрели чувство национального единства (11). Николай Иноземцев, будущий директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, служивший в годы войны сержантом в артил­лерийской разведке, написал в своем дневнике в июле 1944 г.: «Рус­

ские — самый талантливый, самый одаренный, необъятный своими чувствами, своими внутренними возможностями народ в мире. Рос­сия — лучшее в мире государство, несмотря на все наши недостатки, перегибы в разные стороны. Русь — основа нашего государства, и не надо стыдиться об этом говорить. Родина, наша замечательная рус­ская родина — выше всего». Он же записал в день Победы: «Сердца всех наполнены гордостью и радостью: "Мы, русские, — все можем!" Теперь об этом знает весь мир. И это лучшая гарантия нашей буду­щей безопасности» (12).

Вместе с тем война также проявила и уродливые, отталкивающие черты советского общества, отразившиеся прежде всего на поведении советской армии в Европе. В советской системе люди легко превра­щались из жертв в палачей. Сталинизм унижал и оскорблял чело­веческое достоинство, поощрял подлость и проповедовал насилие. Многие из призванных в советскую армию бойцов выросли среди уличной шпаны, ничего не знали, кроме жизни в трущобах и фабрич­ных бараках. Их нравственные представления, и без того шаткие, рухнули, как только они обрели власть победителей над побежден­ными (13). Тысячи советских солдат и офицеров, пересекшие грани­цы Польши, Румынии, Болгарии и Югославии, с бешеным упоением стали предаваться мародерству и пьянству, уничтожать имущество граждан этих стран, убивать мирных жителей, зверски насиловать женщин. Безжалостное насилие над мирным населением, беспощад­ный погром домов и имущества опустошили Пруссию и волна за вол­ной обрушились на занятые советской армией территории Третьего рейха (14). В конце войны советский военный корреспондент Григо­рий Померанц был потрясен тем, «сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость. Если бы русский народ так захотел граж­данских прав!» (15).

Новоявленный патриотизм порождал в победителях чувство пре­восходства и оправдывал жестокость в отношении к побежденным. Кровавая битва за Берлин стала венцом нового русского культа жертвенной войны и народного величия (16). Пропаганда Победы вытесняла из памяти миллионов подробности этого завершающего войну побоища (излишнего с военной точки зрения, т. к. Третий рейх был обречен), как и жестокого обращения победителей с немецки­ми женщинами. Культ Сталина принял массовый характер, широко распространившись как среди русских, так и среди людей других на­циональностей, населявших СССР. Ветеран войны, писатель Виктор Некрасов, вспоминал: «Увы! Мы простили Сталину все! Коллек­тивизацию, тридцать седьмой год, расправу с соратниками, первые дни поражения» (17). Многие годы спустя фронтовики, ветераны

Великой Отечественной войны, продолжали отмечать День Победы как общенародный праздник, и многие из них пили за Сталина как за своего верховного главнокомандующего.

В наступившей мирной жизни положительные и отрицательные последствия войны смешались, утратив свои очертания. Трофеи в виде всевозможных безделушек, нарядных платьев, наручных часов, фотоаппаратов, которые солдаты привозили домой из Европы, про­изводили такое же сильное впечатление, что и американское продо­вольствие, поставляемое по ленд-лизу. Советские люди, военные и трудящиеся, а также члены их семей, постепенно стали догадываться, что они живут не в самом лучшем обществе в мире, как это им вну­шалось государственной пропагандой (18). Немало солдат в оккупа­ционных зонах уходило в самоволку. Другие, пользуясь военными пропусками, колесили по всей оккупированной «срединной Европе», сходились с местными женщинами и, переодевшись в гражданское платье, растворялись среди населения. Возвращаться на Родину, ни­щую и разоренную, им явно не хотелось. Те же самые ветераны войны, которые изводили грабежами гражданское население Европы, стали с пренебрежением относиться к сотрудникам НКВД и Смерша, этих всесильных органов террора. Фронтовики вступали в споры с офици­альными пропагандистами и не думали отмалчиваться на партийных собраниях. Согласно многочисленным рапортам, красноармейцы и офицеры конфликтовали с местным начальством и даже распростра­няли листовки с призывами «свергнуть власть несправедливости». Особисты из Смерша доносили о высказываниях некоторых коман­диров, считавших, что «надо взорвать этот социалистический бардак ко всем чертям». Особенно широко подобные разговоры ходили сре­ди военнослужащих в частях советской армии, расквартированных в Австрии, Западной Германии и Чехословакии (19).

Мятежные настроения так и не переросли в мятеж. После неверо­ятного напряжения в прошедшей войне большинство ее участников погрузились в состояние общественного оцепенения, с трудом приспо­сабливаясь к повседневной жизни. Померанц вспоминает, что «мно­гие демобилизованные солдаты и офицеры потеряли тогда упругость воли, нажитую на войне, и стали, как тряпка, как ветошка, которыми можно вытирать пол. Рухнуло целое царство отношений, сложившее­ся под огнем, и все мы, со своими орденами, медалями и нашивками за ранения, стали ничем». В сельской местности, в провинциальных городках и поселках бывшие фронтовики спивались, тунеядствовали и воровали. В Москве, Ленинграде и других крупных городах моло­дые люди, прошедшие войну и способные к руководящей работе, об­наружили, что желаемых целей в общественно-политической жизни страны можно достичь, лишь двигаясь по партийной лестнице. Кто­

то из них пошел по этому пути. Много было тех, кто с головой ушел в учебу, желая получить образование, но, конечно, многие просто жили, встречались с девушками и догуливали оборванную войной молодость (20).

Подобная пассивность в значительной мере была вызвана тем со­стоянием эмоционального потрясения и огромной физической уста­лости, которое испытывали многие участники войны по возвращении домой. Как-то раз, вскоре после демобилизации из армии, Александр Яковлев, в будущем крупный партийный работник и соратник Горба­чева, стоял на железнодорожной платформе своего родного городка, наблюдая за шедшими мимо эшелонами, в которых перевозили со­ветских военнопленных из немецких концлагерей в Сибирь, в лагеря уже советские, и внезапно он осознал, что происходит вокруг. «Дерев­ню продолжали грабить до последнего зернышка. В городах сажали в тюрьму за прогулы и опоздания на работу. Не хотелось верить, но все очевиднее становилось, что лгали все — и те, которые речи держали, и те, которые смиренно внимали этим речам» (21). Еще один вете­ран войны, философ Александр Зиновьев, вспоминал: «Положение в стране оказалось много хуже того, как мы его представляли по слу­хам, живя за границей в сказочном благополучии [в частях советской армии за границей]. Война все-таки вымотала страну до предела» (22). Особенно тяжкий урон понесли деревни и села России, Украи­ны и Белоруссии: в некоторых регионах колхозы потеряли больше половины трудоспособного населения, в основном мужчин (23).

В отличие от американских солдат, которые возвращались в бла­гополучную страну, получали от государства бесплатное образование в университетах и находили хорошую работу, большинство совет­ских ветеранов сталкивалось на родине с неустройством и разрухой. Их ждали бесчисленные трагедии, страдания искалеченных людей, разбитые жизни миллионов вдов и осиротевших детей. Около двух миллионов человек, имевшие физические увечья или психические расстройства, официально считались инвалидами. Даже здоровых с виду ветеранов войны подкашивали необъяснимые болезни, и госпи­тали были забиты молодыми пациентами (24).

Советские люди истосковались по мирной жизни, им хотелось по­коя, стабильности. Чувство душевной усталости от войны и всего, что с ней связано, пронизывало общество — это ощущалось повсеместно как в городе, так и на селе. Исчезли настроения шапкозакидательства и наивный, романтический патриотизм, так вдохновлявшие учащую­ся молодежь в конце 1930-х (25). В то же время советскому народу не хватило энергии и общественной солидарности, чтобы закрепить результаты той «стихийной десталинизации», которая началась было в годы Великой Отечественной войны. Удивительный подъем народ­

ного духа в военное время так и не стал, в особенности среди рус­ских людей, той почвой, на которой могло вырасти самоуважение от­дельной личности, способной отстаивать свои интересы в обществе. Многие боготворили Сталина более, чем когда-либо раньше, почитая его как великого вождя (26). Для многих слоев советского общества победа во Второй мировой войне стала навсегда ассоциироваться с понятиями великодержавной мощи, безличной «народной славы» и ритуальной скорби по погибшим (27). Культивируемая сталинской системой ненависть ко всему иностранному, страх враждебного окру­жения продолжали бытовать в сознании широких масс. Многие про­стые граждане, несмотря на новый социальный опыт, все еще были склонны верить официальной пропаганде, которая всю вину за от­сутствие незамедлительного улучшения жизни и неудовлетвори­тельные итоги войны перекладывала с советской власти на западных союзников. С началом холодной войны подобное состояние умов в народе весьма пригодились Сталину. Он учитывал его, когда намечал послевоенную внешнюю политику и стал искоренять недовольство и инакомыслие внутри страны.

Соблазны «социалистического империализма»

В советских высших кругах понимали, что победа в войне стала возможной в результате героических усилий всего народа, а не толь­ко благодаря руководству Сталина. На роскошном приеме в Кремле 24 мая 1945 г., устроенном в честь военачальников Красной армии, подобные умонастроения буквально витали в воздухе, и Сталин, ка­залось, с ними считался. Как вспоминал Павел Судоплатов, сотруд­ник НКВД и организатор партизанского движения в годы войны, «мы чувствовали себя его детьми и наследниками. Подчеркнутое внимание Сталина к молодым генералам и адмиралам показывало, что будущее страны он связывал с нашим поколением». Казалось, что Сталин согласится управлять страной совместно с этим новым классом советской номенклатуры. Именно на них он опирался в годы войны (28).

В то же время победа над фашистской Германией, а также три­умф советской мощи в Европе укрепили доверие советской пар­тийной и военной элиты к Сталину. Микоян вспоминал, как он ра­довался новой атмосфере товарищества, которая возникла вокруг Сталина в годы войны. «Я вновь почувствовал доверие и дружеское отношение к Сталину...» Микоян был убежден, что жестокие чистки 30-х гг. никогда не вернутся и «начнется процесс демократизации в стране и партии» (29). Большинство гражданских и военных чинов­

ников, этнические русские и обрусевшие, боготворило Сталина не только как военного полководца, но и как вождя русского народа. С официальных трибун в период войны вновь зазвучало слово «дер­жава». На свет появлялись кинофильмы и романы, в которых вос­хвалялись русские князья и цари, строившие сильное Российское государство — на страх врагам внешним и внутренним. На том же приеме, который описывал Судоплатов, Сталин произнес тост: «За русский народ!» Вождь сказал: «Я поднимаю тост за здоровье рус­ского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение». По словам вождя, русский народ в годы самых тяжелых поражений продолжал доверять своему руководству, и это доверие «оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу». Вождь, не жалевший русских крестьян ни во время коллективиза­ции, ни на полях сражений, теперь цинично величал русский народ «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза» (30).

На новых советских пограничных территориях, особенно в При­балтике и на Украине, а также на Северном Кавказе, осуществлялась политика русификации местного населения. Это означало не только подавление нерусских культур на местах, но и депортацию сотен ты­сяч латышей, литовцев, эстонцев и западных украинцев в Сибирь и Казахстан. На место депортированных прибыли десятки тысяч пере­селенцев из России, Белоруссии и русскоязычной Восточной Украи­ны. Органы НКВД, действуя совместно с Московской патриархией Русской православной церкви, восстановленной Сталиным, начали борьбу с влиянием Ватикана на католические приходы, а также на приходы униатской Украинской церкви, расположенные на запад­ных территориях Советского Союза (31).

На наиболее важные и ответственные должности в государствен­ных структурах назначались этнические русские. В то же время в госаппарате начались, первоначально без шума и огласки, чистки, направленные против «инородцев», прежде всего евреев. Во время войны Сталин и его аппарат сделали, по мнению историка Юрия Слезкина, неожиданное открытие: «советские евреи оказались не только национальностью, но и этнической диаспорой», с множеством родственников по всему свету. Также Сталин пришел к выводу, что советская интеллигенция, значительная часть которой состояла из евреев, тоже «была не вполне русской — а значит не полностью со­ветской». Советские войска обнаружили нацистские лагеря смерти в Польше, но в средствах массовой информации редко появлялись материалы о массовом истреблении еврейского населения фашиста­ми. Упорно замалчивались и факты героизма евреев, сражавшихся на

фронте. Александр Щербаков, секретарь ЦК ВКП(б), в годы войны — начальник Главного политического управления РККА и Совинформ-бюро, по личному указанию Сталина развернул негласную кампанию по «очистке» органов пропаганды от евреев. Антисемитизм вырос и в низах: многие советские граждане смотрели на евреев как на тех, кто предпочитает отсиживаться в тылу, избегая передовой. Массовый антисемитизм разрастался, подобно лесному пожару, при явном по­пустительстве и завуалированной поддержке официальных властей. В послевоенное время практика плановой «чистки» государствен­ного аппарата от евреев быстро распространилась на все советские учреждения и организации (32).

Использование традиционной русской символики и потворство антисемитизму, с одной стороны, помогали манипулировать масса­ми, но с другой стороны, порождали неизбежное противодействие и в долгосрочном плане заключали в себе серьезную угрозу для режима. В то время как русские люди восхваляли великого вождя, предста­вители других национальностей, к примеру украинцы, чувствовали себя уязвленными и даже оскорбленными. Противоречие между иде­ологией «пролетарского интернационализма» и откровенно нацио­налистической пропагандой порождало сомнения. Проявления госу­дарственного антисемитизма пошатнули веру многих руководителей и общественных деятелей, евреев и неевреев, в мудрость власти. Чем больше Сталин манипулировал национальными чувствами людей, тем больше появлялось скрытых очагов напряжения в советской бю­рократии и обществе. Разрушительные последствия этого для ком­мунистической власти проявились значительно позже (33).

Еще один фактор скреплял узы, связывающие кремлевского во­ждя с советскими руководителями: это был разделяемый элитами великодержавный шовинизм и поддержка ими внешней экспансии. После победы под Сталинградом Советский Союз стал играть веду­щую роль в коалиции великих держав, и эта роль вскружила голо­вы многим представителям советской номенклатуры. Даже старые большевики, видные дипломаты Иван Майский и Максим Литви­нов, заговорили на языке имперской экспансии. В своих служебных записках они строили планы расширения сфер влияния СССР и за­воевания стратегически важных позиций на суше и море. В своей записке наркому иностранных дел Молотову по вопросам будущего мира и послевоенного устройства в январе 1944 г. Майский писал, что Советскому Союзу необходимо «стать столь могущественным, что ему уже больше не могла бы быть страшна никакая агрессия в Европе или в Азии. Более того, чтобы ни одной державе или комби­нации держав в Европе или в Азии даже и в голову не могло прийти такое намерение». Майский писал о том, что после разгрома союзни­

ками Японии СССР следует присоединить к себе Южный Сахалин и цепь Курильских островов. Кроме того, он предлагал заключить с Финляндией и Румынией долгосрочные пакты взаимопомощи с тем, чтобы СССР смог разместить в этих странах «необходимое количе­ство баз — военных, воздушных, и морских». Также Майский считал, что «СССР должно быть гарантировано свободное и удобное исполь­зование транзитных путей через Иран к Персидскому заливу» (34). В ноябре 1944 г. Литвинов направил Сталину и Молотову доклад­ную записку, в которой указывалось, что в сферу советского влияния в послевоенной Европе (без уточнения характера этого «влияния») нужно включить Финляндию, Швецию, Польшу, Венгрию, Чехос­ловакию, Румынию, «славянские страны Балканского полуострова, а равно и Турцию». В июне и июле 1945 г. Литвинов настаивал на том, что СССР следует добиваться своего присутствия на террито­риях, традиционно входящих в зону интересов Британии, как, на­пример, территории в районе Суэцкого канала, Сирии, Ливии и Палестине (35).

Георгий Димитров, занимавший должность генерального се­кретаря Коминтерна до его роспуска в 1943 г., а затем назначенный завотделом международной информации ЦК ВКП(б), полагал, что Красная армия является более важным инструментом истории, чем революционные движения. В конце июля 1945 г., когда проходила Потсдамская конференция глав правительств СССР, США и Вели­кобритании, Димитров и его заместитель Александр Панюшкин пи­сали Сталину и Молотову: «Положение в странах Ближнего Востока, приобретающих все большее значение в современных международ­ных условиях, настоятельно требует нашего пристального внима­ния, активного изучения обстановки в этих странах и организации соответствующих мероприятий в интересах нашего государства». Димитров и Панюшкин предлагали «увеличить штаты миссий в этих странах и полностью укомплектовать их подготовленным составом арабистов» (36). Дух «социалистического империализма», витавший среди советских руководителей высшего и среднего звена, совпадал с намерениями и честолюбивыми замыслами самого Сталина. По­добные настроения оказались на руку кремлевскому вождю, и он в послевоенное время продолжил преобразование Советского Союза в военную сверхдержаву.

Сталин пустил в оборот тезис о том, что все славянские народы должны создать союз, дабы в будущем вместе противостоять немец­кой угрозе. Эти слова находили громадный отклик среди русской части советской элиты. Нарком танковой промышленности Вя­чеслав Малышев слышал на приеме в Кремле в марте 1945 г., как Сталин назвал себя новым «славянофилом-ленинцем», и записал в своем дневнике: «Целая программа на многие годы». Новая трак­

товка идеи панславизма, заимствованной из дореволюционных ис­точников, находила большую поддержку среди русских должност­ных лиц. Генерал-лейтенант Александр Гундоров, возглавлявший Всеславянский комитет, организацию, созданную в годы войны для связи с антифашистскими движениями в оккупированных Герма­нией славянских странах Европы, планировал созвать Первый Все­славянский конгресс в начале 1946 г. Он заверял Политбюро в том, что многочисленное «новое движение славянских народов» уже су­ществует. Леонид Баранов, курировавший работу Всеславянского комитета в ЦК партии, называл русский народ «старшим братом» польского. Молотов до конца своих дней полагал, что русские — единственный народ с «каким-то внутренним чутьем», способный на то, чтобы строить социализм с «размахом, в мировом масштабе». В мышлении значительной части русских чиновников и военных стремление расширить границы советского государства и его влия­ние в мире все больше отдавало традиционным для царской России великодержавным шовинизмом (37).

Для большого числа советских военачальников и других высо­копоставленных чиновных лиц, оказавшихся на занятых советской армией территориях Европы, империализм обретал вполне зримое корыстное воплощение. Отбросив в сторону большевистский кодекс, предписывавший личную скромность и отвращение к частной соб­ственности, они вели себя словно испанские конкистадоры в погоне за военными трофеями. Дача маршала Георгия Жукова под Москвой стали походить на музей редких мехов и фарфора, живописи, изде­лий из золота, бархата и шелка. Маршал авиации Александр Голова­нов забрал себе все, что находилось на загородной вилле Геббельса, и самолетом отправил в Советский Союз. Уполномоченный НКВД в Германии Иван Серов, по некоторым данным, присвоил запрятанный нацистами клад, в котором находилась корона короля Бельгии (38). Остальные советские маршалы, генералы и начальники спецслужб от­правляли домой самолеты и поезда, доверху забитые дамским бельем, столовым серебром и мебелью, а также золотыми изделиями, антиква­риатом и живописью. В течение первых месяцев, пока царила нераз­бериха, советские командиры и гражданские чиновники вывезли из Германии 100 тыс. железнодорожных вагонов с различными «строи­тельными материалами» и «домашней утварью». Среди этой утвари было 60 тыс. роялей, 459 тыс. радиоприемников, 188 тыс. ковров, поч­ти 1 млн «предметов мебели», 264 тыс. настенных и напольных часов, 6 тыс. вагонов с бумагой, 588 вагонов с фарфором и другой столовой посудой. Сюда же входило 3,3 млн пар обуви, 1,2 млн единиц верх­ней одежды, 1 млн головных уборов, а также 7,1 млн курток, платьев, рубашек и предметов нижнего белья. Для советских людей Германия

превратилась в гигантскую барахолку, где они брали бесплатно все, что хотели (39).

Даже те советские руководители, кто не отличался личной алчно­стью, считали, что огромные страдания и жертвы Советского Союза в войну должны быть в достаточной мере компенсированы Герма­нией и ее союзниками. Иван Майский, возглавлявший специальную комиссию по военным репарациям, записал в своем дневнике, пока ехал в феврале 1945 г. по территории России и Украины в Ялту, где проходила конференция лидеров стран коалиции: «Следы войны и вдоль всего пути: справа и слева разрушенные здания, исковеркан­ные пути, сожженные деревни, поломанные водокачки, кучи кирпича, взорванные мосты». Во время переговоров с западными союзниками Майский ссылался на страдания советского народа как на один из аргументов в пользу того, чтобы брать с Германии более высокие ре­парации и вывезти немецкое промышленное оборудование в Совет­ский Союз (40). Некоторые советские граждане даже полагали, что СССР кровью миллионов купил себе право иметь сферы влияния и захватывать чужие территории. Так, например, секретные сотрудни­ки органов безопасности в Ленинграде в своем донесении передают слова, сказанные одним профессором философии: «Я не шовинист, но вопрос о территории Польши и вопрос о наших отношениях с со­седями очень меня беспокоит после всех потерь, которые мы понесли в войне». Позднее этот тезис станет весьма широко использоваться в качестве оправдания советского господства в Восточной Европе и территориальных претензий к соседним странам (41).

Историк Юрий Слезкин сравнил сталинский Советский Союз с «коммуналкой», где все главные («титульные») нации имеют в своем распоряжении отдельные «комнаты», но также и «заведения общего пользования» — армию, органы безопасности и внешнюю политику (42). И в самом деле, руководители национальных республик вели себя точно так же, как обитатели настоящих советских коммуналь­ных квартир, пряча за демонстрацией приверженности духу коллек­тивизма свои частные интересы. По сути, победа во Второй мировой войне стала для руководства этих республик удобным моментом для расширения своих владений за счет соседей. Партийным лидерам Украины, Белоруссии, Грузии, Армении и Азербайджана тоже не тер­пелось поживиться чужими территориями — их, так же как и русское начальство, вдохновляли националистические устремления. Среди партийной номенклатуры самую значительную по численности и влиятельности группу, после русских, составляли украинцы. Они ли­ковали, когда в 1939 г., после подписания пакта с нацистской Герма­нией, Западная Украина вошла в состав СССР. В 1945 г. Сталин, ан­нексировав Карпатскую Украину у Венгрии и Северную Буковину у

Румынии, так же присоединил их к Советской Украине. Несмотря на множество ужасных преступлений, совершенных сталинским режи­мом против украинского народа, украинское партийное руководство боготворило Сталина, считая его собирателем украинских земель. Кремлевский вождь сознательно поддерживал эти настроения. Од­нажды, разглядывая послевоенную карту СССР в присутствии ру­ководителей разных республик, Сталин с удовлетворением отметил, что он «вернул» Украине и Белоруссии «их исторические земли», ко­торые находились под иностранным владычеством (43).

Руководители Армении, Азербайджана и Грузии не имели воз­можности открыто лоббировать свои националистические интересы. Однако ничто не мешало им продвигать эти интересы в рамках зада­чи построения великой советской державы. После того как советские войска достигли западных границ СССР и осуществили «воссоеди­нение» Украины и Белоруссии, власти Грузии, Армении и Азербайд­жана начали вслух высказывать мысль о необходимости восполь­зоваться благоприятной возможностью и вернуть «земли предков», находящиеся во владении Турции и Ирана, чтобы объединиться со своими кровными братьями, живущими на этих территориях. Уже в 1970-е гг. Молотов вспоминал, что в 1945 г. руководители Советско­го Азербайджана хотели «увеличить их республику почти в два раза за счет Ирана. У нас была попытка, кроме этого, потребовать район, примыкающий к Батуми, потому что в этом турецком районе было когда-то грузинское население. Азербайджанцы хотели азербайджан­скую часть захватить, а грузины — свою. И армянам хотели Арарат отдать» (44). Архивные материалы ясно свидетельствуют о том, что долгосрочные замыслы Сталина успешно сочетались с национальны­ми устремлениями партийных лидеров советских республик Закав­казья (см. главу 2).

Экспансионистские и великодержавные настроения советских элит, как русских, так и нерусских, их планы расширения сфер влия­ния и захвата территорий порождали ту энергию, которая работала на сталинский проект послевоенного утверждения СССР в качестве мировой державы. Эта энергия при ином состоянии умов могла быть направлена на внутреннюю работу, на улучшение жизни людей. Чем больше партийные и государственные верхи поддерживали внеш­нюю экспансию и участвовали в разграблении Германии, тем легче было Сталину ими повелевать.

Советский Союз и Соединенные Штаты

Вторжение Гитлера в СССР 22 июня 1941 г. и нападение Японии на США 7 декабря 1941 г. впервые в истории свели вместе две стра­

ны, до этого далекие друг от друга. Советский Союз приобрел мо­гучего и богатого союзника. Стратегическими партнерами Сталина в союзе против держав «Оси» стали Франклин Делано Рузвельт и его команда прогрессивных реформаторов, осуществивших «Новый курс». Никогда еще у советской власти не было таких щедрых пар­тнеров. В самый тяжелый для СССР момент войны, когда немецкие войска неумолимо продвигались к берегам Волги, Рузвельт пригла­сил Советский Союз совместно с Америкой участвовать в решении проблем послевоенной безопасности. Во время переговоров Молото-ва и Рузвельта в конце мая 1942 г. американский президент сказал Молотову о том, что «для того, чтобы воспрепятствовать возникно­вению войны в течение ближайших 25-30 лет, необходимо создать международную полицейскую силу из 3-4 держав». После войны, продолжал Рузвельт, «победители — США, Англия, СССР — должны сохранить свое вооружение. Страны-агрессоры и соучастники агрес­соров — Германия, Япония, Франция, Италия, Румыния, и даже боль­ше этого, Польша и Чехословакия — должны быть, во-первых, разо­ружены, а во-вторых, в дальнейшем необходимо, чтобы нейтральные инспекторы наблюдали за разоруженными странами и не давали бы им возможности секретно вооружаться, как это делала Германия в те­чение 10 лет». «Если этого окажется недостаточным, тогда четыре по­лицейских будут бомбить эти страны». Конечно, заключил Рузвельт, «мы не можем объявить об этом открыто до окончания войны, но мы должны договориться по этому вопросу заранее». Это необычное предложение застигло Молотова врасплох, однако спустя двое суток Сталин дал своему наркому указание незамедлительно заявить Руз­вельту о том, что советская сторона целиком поддерживает его идею о мировых полицейских. Подводя итоги советско-американских пе­реговоров 1942 г., Сталин выделил «договоренность с Рузвельтом о создании после войны международной вооруженной силы для пред­упреждения агрессии» (45).

Для того чтобы избежать огласки и критики со стороны антисо­ветски настроенных республиканцев и антикоммунистов в собствен­ной демократической партии, президент Рузвельт, его доверенное лицо Гарри Гопкинс и другие члены администрации поддерживали не только официальные, но и неофициальные каналы связи с Крем­лем. Позднее эти доверительные отношения станут объектом острой критики; враги Рузвельта будут утверждать, что в окружении прези­дента гнездились советские агенты влияния (подозрения пали и на Гопкинса) (46). Несомненно, однако, что стремление членов окруже­ния президента выстроить доверительные отношения с Советским Союзом, дружелюбие Рузвельта и его благосклонность к Сталину во время Тегеранской (28 ноября — 1 декабря 1943 г.) и особенно Ялтин­ской конференции (4-12 февраля 1945 г.) исходили из долгосрочных

расчетов на то, что советско-американское партнерство сохранится и после войны.

У советских руководителей, представлявших различные органы государства, складывалось довольно сложное отношение к американ­скому союзнику. США уже давно заслужили уважение и даже вос­хищение у тех представителей советского аппарата, кто занимался вопросами техники и промышленности. Еще в 1920-е гг. большевики обещали модернизировать Россию, превратить ее в «новую Амери­ку». Среди советских управленцев и инженеров были популярны та­кие термины, как «тейлоризм» и «фордизм» (связанные с именами Фредерика Тейлора и Генри Форда, заложивших основы новейшей технологии организации труда и управления производством в Аме­рике) (47). Сталин сам в это время призывал советских трудящих­ся соединить «русский революционный размах» с «американской деловитостью». В период индустриализации, с 1928 по 1936 г., сот­ни «красных директоров» и инженеров, включая члена Политбюро Анастаса Микояна, ездили в США, чтобы учиться организации мас­сового производства и управлению современными предприятиями в различных областях, включая машиностроение, металлургию, мя­сомолочную промышленность и так далее. В Советский Союз оптом ввозились американские технические новшества, в том числе обору­дование для производства мороженого, булочек «хот-дог», безалко­гольных напитков, а также строились крупные универмаги по типу американского Macy's (48).

Контакты с американцами в годы войны и особенно американские поставки по ленд-лизу подтверждали обыденные представления о Соединенных Штатах как о стране, обладающей исключительной экономической и технической мощью. Даже Сталин в узком кругу своих соратников признавался, что, если бы американцы и англича­не «не помогли нам с ленд-лизом, мы бы не справились с Германией. Слишком много мы потеряли в первые месяцы войны» (50). Основ­ная часть одежды и других потребительских товаров, поступавшая в страну по ленд-лизу, предназначавшаяся гражданскому населению, присваивалась чиновниками всех рангов. Но и то немногое, что доста­валось остальным, вызывало восхищение. Вместе с пропагандистской кинохроникой военного времени, наряду с ленд-лизом, в советское общество стало проникать американское культурное влияние. Выс­шее руководство страны и члены их семей имели доступ к просмотру голливудских фильмов, включая знаменитую «Касабланку» с Хэм­фри Богартом и Ингрид Бергман. Служащие некоторых советских учреждений, в том числе Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС), устраивали неформальные просмотры амери­канского кино. Даже Джордж Кеннан, советник посольства США в

Москве в 1945-1946 гг., скептически оценивавший способность За­пада влиять на Россию, признавал, что «невозможно переоценить» то благосклонное расположение к Америке, которое порождали голли­вудские киношедевры (51). В период с 1941 по 1945 г. тысячи совет­ских руководителей из числа военных, торговых представителей и со­трудников спецслужб побывали в Соединенных Штатах. Динамизм, с которым развивалась эта страна, размах американского образа жиз­ни вызывали у советских визитеров разноречивые чувства: идеологи­ческую враждебность, восхищение, замешательство, зависть. Спустя много лет эти люди вспоминали свое посещение Америки и делились своими впечатлениями с родственниками и детьми (52).

Восприятие советскими элитами Америки и американцев зависе­ло от их культурного и идейного кругозора. Очень мало кто из со­ветских руководителей, даже самого высокого ранга, понимал, как устроены американское общество и государственная власть. Первый посол СССР в США, Александр Трояновский, который до этого слу­жил послом в Токио, недоумевал: «Если Японию можно было срав­нить с роялем, то Соединенные Штаты представляли собой целый симфонический оркестр» (53). Диалогу между советскими людьми и американцами мешало и то, что они разговаривали во всех смыслах на разных языках. Советский новояз был, впрочем, непереводим ни на один язык мира. Сказывались и нравы общества, где было при­нято демонстрировать «советскую гордость» по отношению ко всему иностранному (54). Подавляющее большинство сталинских назна­ченцев испытывало раздражение от общения с американцами, кото­рые казались им самонадеянными, развязными, уверенными в своем богатстве и превосходстве. Маршал Филипп Голиков, начальник со­ветской военной разведки (ГРУ), возглавлявший советскую военную миссию в Соединенные Штаты, был взбешен манерой обращения с ним Гарри Гопкинса, помощника Рузвельта и в целом наиболее дру­жественного к СССР члена близкого окружения президента США. В своем дневнике Голиков написал, что Гопкинс «показал всем своим нутром распоясавшегося фарисея, предельно зазнавшегося и зарвав­шегося прихвостня большого человека». Он возомнил, что «мы, люди Советского государства, должны перед ним держаться и чувствовать себя просителями: молча, терпеливо ждать и быть довольными кро­хами с барского стола». Гораздо позднее Молотов выразил схожие чувства в отношении уже самого президента США: «Рузвельт думал, [что русские] придут поклониться. Бедная страна, промышленности нет, хлеба нет — придут и будут кланяться. Некуда им деться. А мы совсем иначе смотрели на это. Потому что в этом отношении весь на­род был подготовлен и к жертвам, и к борьбе» (55).

Несмотря на помощь, доставляемую американскими конвоями через Северную Атлантику и Иран в СССР, многие советские чи­новники и военачальники пребывали в уверенности, что США пред­намеренно откладывают наступательную операцию в Европе с тем, чтобы русские и немцы истощили друг друга как можно больше (56). Советские власти воспринимали американскую помощь как закон­ную плату за огромный вклад СССР в борьбу с гитлеровской Гер­манией, как нечто само собой разумеющееся, не затрудняясь выра­жениями благодарности и любезности. Американцев это возмущало. В январе 1945 г. Молотов представил Министерству финансов США официальный запрос о предоставлении Советскому Союзу ссуды, со­ставленный скорее в духе требования, чем просьбы о помощи. Это был очередной случай, когда Молотов отказался «клянчить крохи с барского стола». Кроме того, в советских высших кругах сложилось убеждение, что давать русским ссуду выгодно самим американцам — ведь на эти деньги потом будет закупаться американское оборудова­ние, а в Москве были уверены, что после войны в США неизбежно наступит спад промышленного производства. Советские сотрудники, приезжавшие в США для обеспечения поставок по ленд-лизу, свя­занные, как правило, с разведкой, охотились за американскими про­мышленными и техническими секретами, в чем им помогало и нема­лое число тех американцев, которые симпатизировали «героической России». Советские представители вели себя бесцеремонно, подобно гостям, которые после радушного приема и щедрого угощения безза­стенчиво прихватывают с собой ювелирные украшения хозяев (57).

Линия поведения Рузвельта заключалась в том, чтобы относиться к СССР как к равному партнеру и великой державе, и постепенно со­ветские высшие круги привыкли принимать это как должное. В кон­це 1944 г. Сталин попросил у Рузвельта согласия на восстановление «прежних прав России, нарушенных в результате вероломного напа­дения Японии в 1904 году», включая владение Южным Сахалином и Курилами, а также базой в Порт-Артуре и Китайско-Восточной же­лезной дорогой (58). Рузвельт поддержал советские требования, не особенно вникая в детали. По свидетельству А. А. Громыко, тогдаш­него советского посла в США, Сталин с удовлетворением заметил: «Америка заняла правильную позицию. Это важно с точки зрения наших будущих отношений с Соединенными Штатами» (59). В Мо­скве многие ожидали, что руководство США с таким же пониманием отнесется к советским планам в Восточной Европе. В конце 1944 г. руководство советской разведки, вспоминал Павел Судоплатов, при­шло к заключению, что «ни у американцев, ни у англичан нет четкой политики в отношении послевоенного будущего стран Восточной Европы. У союзников не существовало ни согласованности в этом

вопросе, ни специальной программы. Все, чего они хотели, — это вер­нуть к власти в Польше и Чехословакии правительства, находившие­ся в изгнании в Лондоне» (60).

Большинство советских руководителей верили в то, что американо-советское сотрудничество продолжится и после войны. Громыко в июле 1944 г. пришел к выводу, что, «несмотря на все воз­можные трудности, которые, вероятно, будут время от времени появ­ляться в наших отношениях с Соединенными Штатами, существуют безусловные предпосылки для продолжения сотрудничества между нашими странами в послевоенный период» (61). Литвинов видел главную задачу послевоенной внешней политики в том, чтобы пре­дотвратить возникновение блока между Великобританией и США против Советского Союза. Он писал в секретных записках, что после­военные отношения с Великобританией после войны могут строить­ся «на базе полюбовного разграничения сфер безопасности в Европе по принципу ближайшего соседства», в то время как Соединенные Штаты уйдут из Европы, вернувшись к своей обычной политике изо­ляционизма. Даже сам Молотов, на склоне лет мысленно возвраща­ясь в 1945 г., утверждал: «Нам было выгодно, чтоб у нас сохранялся союз с Америкой. Это важно было» (62).

В отсутствие общественных опросов невозможно сказать, на­сколько эту мысль разделяли тысячи советских руководителей сред­него и низшего звена, не говоря уж о миллионах советских граждан. Многое, однако, говорит о больших симпатиях к Америке и амери­канцам, распространившихся в народе. В 1945 г. в советские газеты и центральные органы власти поступило немало писем с одним и тем же вопросом: «Будут ли Соединенные Штаты помогать нам также и после войны?» (63).

Ялтинская конференция, на которой Рузвельт продолжал поддер­живать многие советские предложения, стала еще одной дипломати­ческой победой Сталина. В советских бюрократических структурах царил оптимизм. Казалось, для советской послевоенной дипломатии открывались поистине безграничные горизонты. Комиссариат ино­странных дел (НКИД) распространил среди советских дипломатов за рубежом циркуляр с информацией об итогах Ялтинской конфе­ренции со следующим мажорным заключением: «Общая атмосфера на конференции носила дружественный характер, и чувствовалось стремление прийти к соглашению по спорным вопросам. Мы оцени­ваем конференцию как весьма положительный факт, в особенности по польскому и югославскому вопросу, также по вопросу о репара­циях». Американцы, вопреки опасениям Ставки, не воспользовались открывшейся им дорогой на Берлин, уступив славу (и потери) от взя­тия столицы рейха советским войскам. Сталин был очень доволен и

в своем ближнем окружении хвалил генерала Дуайта Эйзенхауэра, главнокомандующего союзными силами в Европе, за его «благород­ство». Позже, в августе 1945 г., Сталин даже оказал Эйзенхауэру и послу США А. Гарриману невиданную честь, пригласив их стоять рядом с ним на трибуне Мавзолея Ленина во время парада советских физкультурников (64).

Историки спорят, изменил ли Рузвельт незадолго до смерти свое благожелательное отношение к идее послевоенного сотрудничества с СССР или все-таки нет. Известно, что американский президент был встревожен доходившими до него известиями о поведении советских войск в Польше и других странах Восточной Европы, а также воз­мущен подозрениями, возникшими у Сталина в ходе «Бернского ин­цидента». Именно по этому поводу он направил Сталину необычно жесткую телеграмму (65). Внезапная кончина президента Рузвельта 12 апреля 1945 г. стала для Кремля полной неожиданностью. Остав­ляя свою запись в книге соболезнований в резиденции американского посла в Москве на Спасопесковской площади, Молотов «казался глу­боко взволнованным и опечаленным». И даже Сталин, как отмечает один из его биографов, был, видимо, потрясен внезапным уходом из жизни Рузвельта (66). Сталин потерял партнера по Большой трой­ке, великого государственного деятеля, с которым можно было до­говариваться по-крупному о послевоенном мировом порядке. Новый президент, Гарри С. Трумэн, был величиной неясной, политиком из провинциального Миссури, и его высказывания в адрес Советского Союза не обещали Москве ничего хорошего. Понятно, почему совет­ская сторона боялась испортить советско-американские отношения в то время, когда послевоенный торг только начинался. Опасения такого рода сказались на поведении Молотова во время его первой официальной встречи с Трумэном 23 апреля 1945 г. Новый хозяин Белого дома обвинил Советский Союз в нарушении Ялтинского со­глашения по Польше и прервал встречу с советским министром, не дожидаясь его возражений. Громыко, который участвовал в этой встрече, позже рассказал дипломату О. А. Трояновскому, что Моло­тов был явно встревожен. «Он опасался, как бы Сталин не возложил на него ответственность за этот эпизод». Вернувшись в советское по­сольство, Молотов долго не мог найти нужных слов, чтобы написать отчет Сталину о встрече с Трумэном. «Наконец, он позвал Громыко, и они вдвоем принялись смягчать острые углы». В результате в этом отчете, ныне хранящемся в архиве МИД РФ, нет и следа нападок американского президента и растерянности Молотова (67).

Вскоре после смерти Рузвельта офицеры советской разведки, ра­ботавшие в Соединенных Штатах, стали сообщать центру об опасных тенденциях, указывающих на скрытую смену позиций в Вашингтоне

в отношениях к Советскому Союзу. Для них не было новостью суще­ствование многочисленных антикоммунистически настроенных сил среди католиков и в профсоюзном движении, не говоря уже о ши­роком спектре реакционных движений и организаций, боровшихся против «Нового курса» Рузвельта. Все эти силы выступали против союза с Москвой и обвиняли администрацию в «умиротворении» сталинского режима. Ряд высших американских военных (среди них генерал-майор ВВС США Кертис Лемэй, генерал армии Джордж Паттон и другие) открыто говорили о том, что после победы над «фрицами» и «япошками» надо «покончить с красными» (68).

Первый тревожный звонок отчетливо прозвучал в Москве в конце апреля 1945 г., когда администрация Трумэна без уведомления пре­кратила поставки СССР по ленд-лизу. Советской экономике грози­ло сокращение поставок оборудования, деталей и сырья на сумму 381 млн американских долларов — это могло нанести ощутимый удар по промышленному производству на исходе войны. Государственный комитет обороны (ГКО), государственный орган, фактически заме­нивший во время войны Политбюро ЦК КПСС, принял решение вы­делить 113 млн долларов из золотовалютного запаса страны, чтобы закупить недопоставленные по ленд-лизу детали и материалы (69). После протестов, последовавших из Москвы, США возобновили по­ставки, сославшись на бюрократическую неразбериху. Но это объ­яснение не рассеяло подозрений советского руководства. Предста­вители СССР в Соединенных Штатах, многие высокопоставленные чиновники в Москве, контактировавшие с американцами, выражали, правда, в сдержанной форме, свое возмущение. Они единодушно рас­ценили этот эпизод как попытку администрации Трумэна исполь­зовать экономические рычаги для политического давления на Со­ветский Союз. Однако высшее руководство реагировало несколько иначе. Молотов в своих инструкциях советскому послу в США при­казывал: «Не клянчить перед американскими властями насчет поста­вок. Не высовываться вперед со своими жалкими протестами. Если США хотят прекратить поставки, тем хуже для них». Сдерживая эмоции, сталинское руководство ориентировало государственный аппарат на то, чтобы рассчитывать только на собственные силы (70).

В конце мая глава нью-йоркской резидентуры Народного комис­сариата государственной безопасности (НКГБ, преемника НКВД) те­леграфировал в Москву, что «экономические круги», которые прежде не имели никакого влияния на международную политику Рузвельта, в настоящее время предпринимают «организованные попытки изме­нить политику [Соединенных Штатов] в отношении СССР». От аме­риканских «друзей» — коммунистов и сочувствующих им — НКГБ

узнал, что Трумэн водит дружбу с «ярыми реакционерами» в сенате конгресса США, такими как сенаторы Роберт Тафт, Бертон К. Уилер, Альбен Баркли и другие. В телеграмме сообщалось, что «реакционе­ры возлагают особые надежды на то, чтобы прибрать руководство внешней политикой [Соединенных Штатов] полностью в свои руки, отчасти потому, что [Трумэн] явно неопытен и плохо информирован в этой области». В заключение телеграмма сообщала: «В результате прихода [Трумэна] к власти следует ожидать значительной перемены во внешней политике [Соединенных Штатов], прежде всего в отно­шении СССР» (71).

Советские разведчики и дипломаты, работавшие в Великобрита­нии, сигнализировали в Москву о недружественных настроениях, ко­торые появились у Черчилля в ответ на действия Советского Союза в Восточной Европе, особенно, в Польше. Посол СССР в Лондоне Федор Гусев докладывал Сталину: «Во время своей речи Черчилль говорил о Триесте и Польше с большим раздражением и нескрывае­мой злобой. По его поведению видно было, что он с трудом сдержива­ет себя. В его речи много шантажа и угрозы, но это не только шантаж. Мы имеем дело с авантюристом, для которого война является его родной стихией... в условиях войны он чувствует себя значительно лучше, чем в условиях мирного времени». В это же время ГРУ пере­хватило указание, переданное Черчиллем фельдмаршалу Бернарду Монтгомери, о необходимости собрать и сберечь немецкое оружие для возможного перевооружения германских военнослужащих, сдав­шихся в плен западным союзникам. По словам высокопоставленного сотрудника ГРУ М. А. Милынтейна, это донесение отравило созна­ние кремлевских руководителей новыми подозрениями (72).

В июле 1945 г. казалось, что зловещие прогнозы в отношении ад­министрации Трумэна не сбываются. Самому Трумэну хотелось до­биться от Сталина участия советской армии в войне против Японии, и он старался убедить американскую общественность в том, что про­должает политику Рузвельта в отношении СССР. Гарри Гопкинс, уже смертельно больной, совершил свою последнюю поездку в Москву в качестве специального посланника Трумэна и, проведя долгие часы в переговорах со Сталиным, привез в Вашингтон договоренности, которые, казалось, могли дать компромиссное решение польского вопроса и других острых проблем, которые разъедали единство со­юзников. В Кремле, в дипломатических и разведывательных кругах тревожные настроения пошли на спад. Первые дни Потсдамской кон­ференции (проходившей с 17 июля по 2 августа 1945 г.) давали по­вод для оптимизма и уверенности в будущем советско-американских отношений. Оказалось, однако, что это были последние дни «золо­той поры» в существовании Большой тройки. Американо-советское

сотрудничество близилось к концу — напряженность в отношениях союзников после войны стала стремительно нарастать.

Фактор Сталина

Советский дипломат Анатолий Добрынин в разговорах с Генри Киссинджером рассказывал, как в 1943 г. Сталин, сидя в своем купе в поезде, ехавшем из Москвы в Баку (откуда он должен был лететь в Тегеран для участия в совещании Большой тройки), приказал оста­вить его одного. «В течение трех дней он не читал никаких донесений, никаких документов, а лишь смотрел в окно, собираясь с мыслями» (73). Рассказ Добрынина вряд ли правдив (по дороге на Тегеранскую конференцию Сталин регулярно получал телефонограммы и шиф­ровки), но прекрасно отражает ту ауру мистической тайны и вели­чия, которая окружала Сталина и которая запомнилась начинающе­му дипломату. И в самом деле: о чем думал тогда Сталин, глядя на разрушенную страну, проплывавшую за окнами поезда? Вряд ли мы когда-либо об этом узнаем. Сталин предпочитал обсуждать вопросы устно, в узком кругу. На бумаге свои мысли он излагал лишь в тех случаях, если не было другого выхода — например, когда находился на отдыхе на побережье Черного моря и почти ежедневно посылал своим соратникам по Политбюро указания о том, как вести дипло­матические переговоры и другие дела. Сталинские соратники — и в этом тоже был умысел вождя — должны были сами догадываться о его планах и намерениях. Сталин умел производить на людей впе­чатление, но умел также и сбивать с толку, вводя в заблуждение даже наиболее опытных экспертов и аналитиков.

Вождь СССР был человеком многих образов и личин, с некото­рыми из которых он настолько сросся, что они органически входили в его «я». Он родился и вырос на Кавказе, в этническом «котле», где традиции кровной мести соседствовали со скорыми революционны­ми расправами. Жизненный опыт рано научил Сталина лицедейству (74). Кем только не пришлось быть Сталину за свою жизнь! Он был и учеником семинарии, и грузинским «кинто» (великодушным раз­бойником в духе Робин Гуда), и скромным, преданным учеником Ле­нина, и «стальным» большевиком, и великим полководцем, и даже «корифеем всех наук». Сталин даже сменил свое национальное лицо, превратившись из грузина в русского. На международной арене он играл роль политика-реалиста, с которым можно иметь дело, и ему удалось убедить в своем «реализме» своих заграничных партнеров. Аверелл Гарриман, посол США в Москве в 1943-1945 гг., вспоми­нал, что в то время он считал Сталина «более информированным, чем Рузвельт, и более прагматичным, чем Черчилль, — в некотором смыс­

ле самым эффективным политиком из всех руководителей воюющих держав». Генри Киссинджер в своем курсе международной полити­ки, который он читал в Гарвардском университете, говорил и писал, что сталинский подход к внешней политике «строго соответствовал принципам "реальной политики", которые были приняты в старой Европе» и царской России на протяжении столетий (75).

Был ли Сталин на самом деле «реалистом»? В телеграмме, ко­торую он в сентябре 1935 г. отправил в Москву, находясь на отдыхе у Черного моря, можно обнаружить одно из замечательных прояв­лений сталинских суждений о международных отношениях. В Гер­мании Гитлер уже находился у власти два года, а фашистская Ита­лия, бросив вызов Лиге Наций, готовилась к военному вторжению в Эфиопию. Нарком иностранных дел СССР Максим Литвинов был уверен, что для противостояния растущей угрозе со стороны скла­дывавшегося тандема фашистской Италии и нацистской Германии Советскому Союзу следует обеспечить собственную безопасность во взаимодействии со странами западной демократии — Великобри­танией и Францией. Литвинов (Макс Баллах), еврей из Белостока, большевик-интернационалист старой закалки, понимал, что Герма­ния и Италия представляют главную опасность для СССР и для мира в Европе. В годы самых страшных сталинских чисток Литвинов при­влек на сторону СССР немало друзей, выступая в Лиге Наций против агрессии фашистов и нацистов — в защиту коллективной безопасно­сти в Европе (76). Сталин, как уже давно предполагали некоторые историки (77), считал деятельность Литвинова полезной, однако резко возражал против его трактовки развития международных со­бытий. В своей телеграмме, посланной с черноморской дачи Моло-тову и Лазарю Кагановичу, Сталин писал, что Литвинов не понимает международной обстановки: «Старой Антанты нет уже больше. Вме­сто нее складываются две Антанты: Антанта Италии и Франции, с одной стороны, и Антанта Англии и Германии, с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой» (78).

Сталин рассчитывал на затяжной конфликт между двумя импери­алистическими блоками — нечто вроде повторения Первой мировой войны, где Советский Союз оказался бы в стороне и выигрыше. Мюн­хенское соглашение между Великобританией и Германией в 1938 г. убедило Сталина в том, что он правильно оценивал международную ситуацию (79). Заключение пакта с нацистами в 1939 г. было попыт­кой еще раз спровоцировать «драку» в Европе между двумя империа­

диетическими блоками. Хотя состав этих блоков оказался совсем не тот, который представлялся ему в 1935 г., кремлевский стратег так никогда и не признал, что катастрофически просчитался относитель­но намерений Гитлера, а линия Литвинова оказалась верной.

Революционно-большевистская идеология с самого начала фор­мировала представления Сталина о том, как следует вести себя в международных делах. В отличие от европейских и дореволюцион­ных российских государственных деятелей, приверженцев «реаль­ной политики», большевики оценивали баланс сил и использование силовых методов сквозь призму идеологического радикализма. Они пользовались дипломатическими уловками, чтобы сохранить за Со­ветским Союзом роль оплота мировой революции (80). Большевики верили в неминуемый крах системы либерального капитализма. Они также верили, что, вооружившись знанием научной теории Маркса, получили огромное преимущество перед государственными деяте­лями и дипломатами буржуазных стран. Большевики высмеивали попытки Вудро Вильсона построить мир на принципах либерально­го сотрудничества, обуздать традиционную практику силовых игр и борьбы за сферы влияния. Для Ленина и его соратников «вильсо-низм» был либо лицемерием, либо глупым идеализмом. Политбюро и Наркомат иностранных дел были не прочь заниматься, по выражению Л. Б. Красина, «втиранием очков всему свету», особенно буржуазным политикам и общественным деятелям западных демократий (81).

Нельзя сказать, однако, что взгляды Сталина на устройство мира лишь копировали большевистское мировоззрение. Его собственное видение международных отношений складывалось постепенно, пи­таясь из различных источников. Одним из таких источников стал внутриполитический опыт вождя. В 1925-1927 гг. Сталин выраба­тывал свою собственную внешнеполитическую платформу в ожесто­ченной борьбе за власть против оппозиции, в полемике с Троцким, Зиновьевым и другими большевистскими вождями. К примеру, он возражал троцкистам, которые считали, что Коммунистическая пар­тия Китая должна выйти из союза с Гоминьданом (Народной парти­ей). После переворота Чан Кайши, едва не окончившегося полной гибелью китайской компартии, Сталин не признал своей ошибки — это значило бы усилить оппозиционеров. С 1927 по 1933 г. Сталин вместе со своими соратниками навязал мировому коммунистическо­му движению тезис о «третьем» периоде революционного развития мира. Этот тезис пророчил приближение нового тура революций и войн, который «должен потрясти мир гораздо глубже и шире, чем подъем 1918-1919 годов, и по размаху будет продолжением Октября 1917-го, приведя к победе пролетариата в ряде капиталистических стран» (82). Эта доктрина прекрасно сочеталась со сталинской «ре­

волюцией сверху» внутри СССР. Вместе с тем эта доктрина расколо­ла единый антифашистский фронт в Германии и облегчила приход к власти Гитлера.

Годы борьбы за власть в Кремле, успешного устранения всех со­перников и драматичных поворотов в строительстве большевистского государства приучили Сталина к терпению и выдержке. Он научился не упускать возможностей, реагировать на резкие перемены ситуа­ций и уходить от ответственности за ошибки и провалы. По верному замечанию американского политолога Джеймса Голдгайера, Сталин «старался сохранить свободу рук и не обнаруживать своих намере­ний до тех пор, пока не появится уверенность в решительной побе­де». Сталин прекрасно чувствовал властную конъюнктуру и добился абсолютной власти, объединяясь с одними коллегами, чтобы разбить других, что позволило ему в итоге уничтожить всякую оппозицию его единовластию. Логично заключить, что и во внешнеполитических де­лах Сталин был склонен действовать по тому же сценарию (83).

Сталин обладал неординарным, но крайне жестоким умом, силь­ным, но мрачным, мстительным и подозрительным — на грани пара­ноидальное™ — характером. Это наложило мощный отпечаток на его восприятие мира. В отличие от многих большевиков, свободных от национальных предрассудков и уверенных в светлом коммуни­стическом будущем для всего человечества, он был одержим идеей власти, ненавидел все иностранное и утопил большевистские иллю­зии в мрачном цинизме (84). Для Сталина внешний мир, как и жизнь партии и страны, были источником опасностей до тех пор, пока он не мог их контролировать. Молотов рассказывал позднее, что они со Сталиным «ни на кого не надеялись — только на собственные силы» (85). В воображаемом Сталиным мире никому нельзя было доверять, любое сотрудничество рано или поздно оказывалось игрой с нулевым результатом. Опора на собственную силу и применение этой силы были для него гораздо более надежными факторами в международ­ных делах, чем дипломатия и государственные соглашения. В октя­бре 1947 г. Сталин изложил эти взгляды с предельной, обнаженной ясностью на встрече с группой просоветски настроенных британских парламентариев, членов Лейбористской партии, которых он пригла­сил на свою дачу на Черноморском побережье. «В международных от­ношениях, — вещал Сталин своим гостям, — господствует не чувство жалости, а чувство собственной выгоды. Если какая-нибудь страна увидит, что она может захватить и покорить другую страну, то она это сделает. Если Америка или какая-нибудь другая страна увидит, что Англия находится в полной от нее зависимости, что у нее нет других возможностей, то она ее съест. Слабых не жалеют и не уважают. Счи­таются только с сильными» (86).

В 1930-е гг. геополитическое наследие царской России, истори­ческой предшественницы СССР, стало еще одним очень важным ис­точником, питавшим взгляды Сталина на международную политику (87). Много и внимательно читая историческую литературу, Сталин уверовал, что он является продолжателем геополитического про­екта, начатого русскими царями. Особенно ему нравилось читать о российской дипломатии и международных делах в канун и во время Первой мировой войны. Он тщательно изучал труды Евгения Тар-ле, Аркадия Ерусалимского и других советских историков, которые писали о европейской «реальной политике», о коалициях великих держав, а также о территориальных и колониальных завоеваниях. Когда партийный теоретический журнал «Большевик» собрался на­печатать статью Фридриха Энгельса, в которой классик марксизма оценивал внешнюю политику царской России как угрозу всей Евро­пе, Сталин написал Политбюро пространную записку, где встал на сторону царской России и критиковал Энгельса за его антирусскую позицию (88). Во время празднования годовщины большевистской революции в 1937 г. Сталин сказал, что русские цари «сделали одно хорошее дело — создали огромное государство до Камчатки. Мы по­лучили в наследство это государство». Мысль о том, что Советский Союз является наследником великой Российской империи, дополни­ла список тех идей, на которые опирались сталинская внешняя поли­тика и пропаганда внутри страны. Сталин даже нашел время для того, чтобы критиковать и редактировать конспекты школьных учебников по истории России, выстраивая их в соответствии с его изменивши­мися убеждениями. Хрущев вспоминал, как в 1945 г. «Сталин счи­тал, что он, как царь Александр после победы над Наполеоном, может диктовать свою волю всей Европе» (89).

С первых же месяцев прихода к власти в России Ленину и чле­нам большевистской партии приходилось балансировать между ре­волюционными амбициями и государственными интересами. Отсю­да берет начало советская «революционно-имперская парадигма», в которой марксистская идеология оправдывала территориальную экспансию.

Сталин предложил новую, более стабильную и эффективную интерпретацию этой парадигмы. В 1920-е гг. большевики видели в Советском Союзе оплот мировой революции. Теперь Сталин видел в нем «социалистическую империю». Все свое внимание он сосре­доточил на вопросах безопасности СССР и его расширении. Однако для решения этих задач требовалось, чтобы в странах, граничащих с Советским Союзом, в конечном счете произошла смена власти и общественно-экономической системы.

Сталин был убежден, что международные отношения определя­ются конкуренцией капиталистических стран и нарастанием кризиса капиталистической системы, что переход к социализму в мировом масштабе неизбежен. Из этой главной установки проистекали еще два убеждения. Во-первых, западные державы, по мнению Сталина, в краткосрочной перспективе могли сговориться между собой про­тив Советского Союза. Во-вторых, Сталин верил, что в долгосрочной переспективе, если проявлять осторожность и выдержку, то СССР под его руководством переиграет лидеров капиталистических стран и любую из их комбинаций. В самые тяжелые времена нацистского нашествия Сталину удавалось быть на высоте и задавать тон в дипло­матической игре между членами Большой тройки. Он сразу поставил вопрос о признании союзными демократиями территориальных при­обретений СССР, включая часть Финляндии, Прибалтику, Запад­ную Белоруссию, Западную Украину и Молдавию, которых добился в годы союза с Гитлером. В то же время Сталин не спешил излагать свои планы на бумаге и уточнять послевоенные границы советских амбиций и сфер безопасности, справедливо полагая, что чем дальше и чем больше будет у СССР сил и международного признания, тем больше с ним будут считаться его партнеры. В то же время в октя­бре 1944 г., когда Черчилль в ходе своих переговоров в Москве сам предложил Сталину наметить «в процентах» сферы преобладающе­го влияния СССР и Великобритании на Балканах, советский вождь легко пошел на это. Советско-британское «процентное соглашение» было моментом, когда революционно-имперская парадигма Сталина столкнулась с «реальной политикой» Черчилля. Британский пре­мьер, предвидя советское военное вторжение на Балканы, стремился поставить предел советскому влиянию дипломатическим соглашени­ем о разделе сфер влияния в этом регионе. Сталин, хотя и визировал «процентное соглашение», в дальнейшем не останавливался перед тем, чтобы полностью вытеснить Великобританию из Восточной Ев­ропы, включая и Северные Балканы. Там, где была Красная армия, там устанавливались просоветские коммунистические режимы.

Во время бесед с югославскими, болгарскими коммунистами и коммунистами других стран Сталин с удовольствием облачался в мантию «реалиста», чтобы преподать урок-другой своим неопытным младшим партнерам. В январе 1945 г. кремлевский вождь поучал югославских коммунистов: «В свое время Ленин не мечтал о таком соотношении сил, которого мы добились в этой войне. Ленин считал­ся с тем, что все будут наступать на нас, и хорошо будет, если какая-либо отдаленная страна, например Америка, будет нейтральной. А теперь получилось, что одна группа буржуазии пошла против нас, а Другая — с нами» (92). Несколькими днями позже Сталин повторил ту же мысль в присутствии тех же югославов и бывшего главы Ком­

интерна Георгия Димитрова. В записи Димитрова он дополнил эту мысль пророчеством: «Сегодня мы сражаемся в союзе с этой группой буржуазии против другой, а в будущем мы будем сражаться и против этой группы» (93).

Выдавая себя перед своими приверженцами за осторожного «реа­листа», Сталин обозначал и пределы того, что советская армия смо­жет сделать для коммунистов в Центральной Европе и на Балканах. Когда Василь Коларов, болгарский коммунист, работавший вместе с Георгием Димитровым над созданием просоветской Болгарии, пред­ложил присоединить прибрежную часть Греции к Болгарии, Сталин ответил на это отказом. Молотов вспоминал позже: «Невозможно было. ...Я посоветовался в ЦК [т. е. со Сталиным], мне сказали, что не надо, не подходящее время. Пришлось помолчать. А Коларов очень напирал на это» (94). Примерно так же Сталин отреагировал на на­дежды греческих коммунистов на то, что Красная армия поможет им прийти к власти в Греции: «Они ошибались, считая, что Красная армия может дойти до Эгейского моря. Мы не можем этого сделать. Мы не можем послать наши войска в Грецию. Греки совершили глу­пость». В другом документе Сталин добавил: «Если бы Красная ар­мия туда пошла, конечно, там картина была бы иная, но в Греции без флота ничего не сделаешь. Англичане удивились, когда увидели, что Красная армия в Грецию не пошла» (95). Сталин предпочел в этом пункте соблюдать «процентное соглашение» с Черчиллем, согласно которому Греция оставалась целиком в сфере влияния Великобри­тании. Кремлевский вождь решил, что будет «глупой ошибкой» вы­ступить против Великобритании в Греции, пока Советский Союз не закрепил за собой другие завоеванные им позиции. Существовали приоритетные задачи, для решения которых требовалась поддержка британского правительства или, по крайней мере, его нейтралитет. Сталину нежелательно было раньше времени ссориться с одной из держав, входивших в союзную ему «группу буржуазии». Подобная тактика «услуги за услугу» прекрасно себя оправдала: в течение ме­сяцев, вплоть до своей отставки в августе 1945 г., Черчилль воздер­живался от публичной критики Советского Союза за его нарушения ялтинских принципов в Румынии, Венгрии и Болгарии.

Весной 1945 г. превосходство Сталина над его западными партне­рами в ведении международных дел казалось несомненным. Совет­ская армия, действуя совместно с югославскими, болгарскими и ал­банскими коммунистами, вихрем прошлась по Балканам. Много лет спустя Молотов с удовольствием вспоминал: «Тут-то они просчита­лись. Вот тут-то они не были марксистами, а мы ими были. Когда от них пол-Европы отошло, они очнулись. Вот тут Черчилль оказался, конечно, в очень глупом положении». (96). В этот момент самомне­

ние и амбиции Сталина достигли апогея. Советский народ и руковод­ство страны еще праздновали окончание войны, а Сталин уже вовсю занимался строительством «социалистической империи».

Строительство империи

Нет сомнений, что Сталин любой ценой намеревался удержать Восточную Европу в советских тисках. Кремлевский вождь рас­сматривал территорию Восточной Европы и Балкан сквозь призму своих стратегических замыслов — как возможную буферную зону перед западными границами СССР. В XX в. силы Европы вторглись в Россию с Запада дважды — в ходе двух мировых войн. Учитывая это, сама география Европы предписывала кремлевскому руковод­ству контроль над двумя стратегическими коридорами: один — через Польшу в Германию, в самое сердце Европы, другой — через Румы­нию, Венгрию и Болгарию на Балканы и в Австрию (97). Вместе с тем речь шла не просто о геополитических планах. Беседы Сталина с зарубежными коммунистами раскрывают идеологическую состав­ляющую того, как он понимал безопасность. Сталин исходил из того, что страны Восточной Европы можно удержать в сфере влияния Мо­сквы только в том случае, если в них со временем будет создан новый общественно-политический порядок по образу и подобию Советско­го Союза (98).

Для Сталина два аспекта советской политики в Восточной Евро­пе — построение системы безопасности и установление там нового строя — являлись сторонами одной медали. Вопрос заключался в том, как добиться выполнения обеих задач в оптимальном режиме. Некоторые советские руководители, среди них Никита Хрущев, на­деялись, что после войны вся Европа может стать коммунистической (99). Сталину этого тоже хотелось, но он знал, что баланс сил для этого не достаточно выгоден. Он был убежден: пока американские и британские войска находятся в Западной Европе, у французских или итальянских коммунистов нет ни малейшей надежды на приход к власти. Кремлевский «реалист» был намерен как можно дольше со­хранять сотрудничество в рамках Большой тройки и выжать из сво­их временных капиталистических союзников максимум возможных уступок. Оптимальным сценарием для Сталина было бы, если бы конфликт между СССР и западными союзниками из-за Восточной Европы не разразился слишком рано и не разрушил преждевременно сотрудничество великих держав.

Именно поэтому, как вспоминал Молотов, в феврале 1945 г. на Ялтинской конференции Сталин придавал огромное значение «Де­кларации об освобожденной Европе». Рузвельт при разработке этого

документа стремился учесть опасения американцев польского проис­хождения и других выходцев из Восточной Европы, критиковавших президента за сотрудничество со Сталиным. В Ялте Рузвельт про­должал считать, что США сможет добиться большего от Сталина, обращаясь с ним как с партнером, несмотря на репрессии советских властей в Восточной Европе. Кроме того, президент надеялся, что подпись Сталина на декларации будет удерживать советские власти от явного насилия, особенно в Польше (100). Сталин, со своей сто­роны, расценил подписание декларации как косвенное признание Рузвельтом права Советского Союза на зону влияния в Восточной Европе. Американский президент уже признал советские стратегиче­ские интересы на Дальнем Востоке. Молотов был обеспокоен тем, что американский проект декларации содержал формулировки, которые предполагали присутствие союзных представителей на территории стран, оккупированных Красной армией, а также демократическое самоопределение этих стран. Сталин ответил: «Ничего, ничего, пора­ботайте. Мы можем выполнять потом по-своему. Дело в соотношении сил» (101). Советский вождь рассчитывал, что сохранение сотрудни­чества с США не помешает, а скорее поможет ему в осуществлении его целей.

Советский Союз и его коммунистические соратники в Восточной Европе действовали по двум направлениям. Первое, широко афиши­руемое, направление — общественно-политические реформы, уничто­жение традиционных имущих классов (многие представители этих классов уже бежали из стран, занятых советскими войсками, опаса­ясь репрессий и обвинений в сотрудничестве с нацистской Германи­ей), раздача земель крестьянам, национализация промышленности, а также создание многопартийной парламентской системы. Все это в советском лексиконе получило название «народной демократии». Второе, негласное, направление — аресты и репрессии, подавление вооруженного подполья, деятельность советских органов безопас­ности и армейских структур по строительству институтов власти, которые позднее могли бы вытеснить многопартийную «народную демократию» и подготовить установление коммунистических ре­жимов советского образца. В рамках второго направления советские агенты внедрялись в руководство служб безопасности, полиции и вооруженных сил, просоветские лица и коллаборационисты стави­лись на ключевые позиции в политических партиях. Одновременно политические активисты и журналисты, которые придерживались некоммунистических и антикоммунистических взглядов, всячески дискредитировались и устранялись из политической жизни, а позд­нее и ликвидировались физически.

Сталин намечал общие контуры этой политики и ее детали во время личных встреч и в шифрованной переписке с коммунистами Восточной Европы, а также через своих помощников. Ежедневный контроль над осуществлением политических предписаний был воз­ложен на людей из сталинского окружения: Андрей Жданов дей­ствовал в Финляндии, Клемент Ворошилов — в Венгрии и Андрей Вышинский — в Румынии. В партийном аппарате на них смотрели как на «проконсулов» в новых имперских владениях (103). В Вос­точной Европе «проконсулам» и другим советским должностным лицам помогали советские военные власти, органы безопасности, а также коммунисты-экспатрианты, многие из них еврейского проис­хождения, прибывшие в свои родные страны из Москвы в арьергарде Красной армии (104).

Всеобщая неразбериха, послевоенная разруха и разгул национа­лизма, а также коллапс «старого порядка» в Восточной Европе по­могли Сталину и советским властям достигать поставленных целей. С приходом советских войск в Венгрию, Румынию и Болгарию, не­вольных сателлитов нацистской Германии, в этих странах вырвались наружу давно зревшие там идейная борьба и социальные конфлик­ты. В каждой из этих стран имелись острейшие этнонациональные проблемы, давние, иногда многовековые обиды на соседей. Многие в Польше и Чехословакии горели желанием избавиться от потенци­ально неблагонадежных национальных меньшинств, прежде всего от немцев (105). Сталин умело использовал эти настроения в своих интересах. В своих беседах с политиками из Польши, Чехословакии, Болгарии и Югославии, часто ссылался на угрозу, исходящую от Гер­мании — «смертельного врага славянского мира». Он убеждал югос­лавов, румын, болгар и поляков в том, что Советский Союз сочувству­ет их территориальным устремлениям и готов выступить арбитром в территориальных спорах. Он поддерживал политику этнических чи­сток в Восточной Европе, в результате которой со своих мест прожи­вания было согнано 12 млн немцев и несколько миллионов венгров, поляков, и украинцев. Вплоть до декабря 1945 г. Сталин подумывал о том, чтобы воспользоваться идеями панславизма и преобразовать Восточную Европу и Балканы в многонациональные конфедерации. Позднее советский вождь отказался от этого проекта. Причины этого отказа до сих пор до конца не ясны. Возможно, Сталин посчитал, что ему будет легче иметь дело с малыми национальными государствами, чем с конфедерациями. Также, вероятно, сказалось растущее раздра­жение на Тито и югославских коммунистов, имевших свои амбиции на Балканах (106).

Решающим фактором для становления режимов советского типа в Восточной Европе было присутствие там советских вооруженных

сил и деятельность советских секретных служб. Польская Армия крайова (АК) упорно сопротивлялась сталинским планам строитель­ства просоветской Польши (107). Во время Ялтинской конференции (и после нее), когда зашел спор по поводу будущего Польши, между СССР и западными союзниками вспыхнули первые искры раздора. В кулуарах конференции Черчилль заявлял, что учрежденное в Лю­блине просоветское правительство Польши «держится на советских штыках». И он был совершенно прав. Сразу же по окончании Ялтин­ской конференции генерал НКВД Иван Серов докладывал из Поль­ши Сталину и Молотову о том, что польские коммунисты желают из­бавиться от главы польского правительства в изгнании Станислава Миколайчика. Сталин санкционировал арест шестнадцати руководи­телей Армии крайовой, но Миколайчика приказал не трогать. Несмо­тря эту предосторожность, западная реакция на аресты была очень резкой. Черчилль и Антони Идеи выразили протест против «возму­тительных» действий советских властей. Особенное неудовольствие Сталина вызвало то обстоятельство, что к британскому протесту при­соединился Трумэн. Сталин, отвечая публично на эти обвинения, со­слался на необходимость арестов, «чтобы обеспечить тылы Красной армии». Аресты продолжились. К концу 1945 г. 20 тыс. человек из польского подполья, значительная часть довоенных польских элит и государственных служащих, оказались в советских тюрьмах и конц­лагерях (108).

Румыния также доставила немало проблем Москве. Политиче­ские элиты этой страны не скрывали своих антисоветских и антирус­ских настроений и открыто обращались за поддержкой к британцам и американцам. Премьер-министр Николае Радеску и руководители «исторических» партий — Национал-царанистской (крестьянской) и Национал-либеральной — не скрывали своего страха перед Совет­ским Союзом. Румынские коммунисты, вернувшиеся в Бухарест из Москвы, где они находились в эмиграции, создали Национальный де­мократический фронт, куда вошли социал-демократы. При негласной поддержке советских властей они спровоцировали государственный переворот против Радеску, что в конце 1945 г. поставило страну на грань гражданской войны. Сталин отправил в Бухарест Вышинского, который в ультимативной форме потребовал от румынского короля Михая отставки Радеску и назначения премьер-министром просовет­ского деятеля Петру Гроза. Для убедительности ультиматума Сталин приказал двум дивизиям выдвинуться на позиции в окрестностях Бухареста. Союзные западные державы не стали вмешиваться. Одна­ко представители США в Румынии, и среди них — посланец Государ­ственного департамента США Бертон Берри и глава американской военной миссии Кортландт ван Ренслер Скайлер, пришли в ужас от

советских действий. С этого момента они стали с гораздо большим сочувствием относиться к румынским страхам перед советской угро­зой. Учитывая растущее недовольство Запада, Сталин решил пока оставить в покое короля Михая, так же как и руководителей обеих «исторических» партий (109).

К югу от Румынии, на Балканах, партнером Сталина и главным его союзником было коммунистическое руководство Югославии. В 1944-1945 гг. Сталин полагал, что идея создания конфедера­ции славянских народов, в которой ведущую роль возьмут на себя югославские коммунисты, станет хорошим тактическим ходом в по­строении просоветской Центральной Европы, к тому же отвлечет внимание западных держав от советских планов по преобразованию политических и социально-экономических режимов этих стран. Од­нако у победоносного командира югославских партизан, коммуниста Иосипа Броз Тито, имелись собственные далеко идущие планы. Он и другие югославские коммунисты требовали, чтобы Сталин поддер­жал их территориальные притязания к Италии, Австрии, Венгрии и Румынии. Они также рассчитывали на помощь Москвы в строитель­стве «великой Югославии», которая бы включала в себя Албанию и Болгарию. Какое-то время Сталин подавлял в себе раздражение, которое вызывали у него югославские амбиции. В январе 1945 г. он предложил югославским коммунистам создать с Болгарией «двуеди­ное государство по типу Австро-Венгрии» (110).

В мае 1945 г. судьба итальянского города Триест и прилегающих к нему территорий Гориции-Градиски стала дополнительной боль­ной темой в отношениях Советского Союза с Югославией. Италия и Югославия оспаривали эти земли еще с 1919 г. Югославские войска захватили Триест, но западные державы потребовали вернуть город Италии. Сталин не желал ссориться с союзниками и принудил югосла­вов отвести войска, чтобы уладить этот вопрос с англо-американцами. Нехотя югославское руководство подчинилось Москве, однако Тито не смог сдержать чувства разочарования. В одной из публичных речей он сказал, что югославы не желают «служить разменной монетой» в «политике сфер влияния». Для Сталина это было наглой выходкой. Должно быть, именно с этой минуты он стал относиться к Тито с по­дозрением (111). И все же в течение всего 1946 г., пока шли тяжбы с западными державами по разработке мирных договоров с бывши­ми союзниками Германии, кремлевское руководство поддерживало территориальные претензии Югославии в Триесте (112). Вероятно, в этот период идея панславизма еще не выветрилась из умов советских руководителей. К тому же Италия, с точки зрения Сталина, отошла к западной сфере влияния, а Югославия занимала ключевое место на южном фланге советского периметра безопасности.

В Восточной Европе и на Балканах Сталин действовал, мало счи­таясь с западными союзниками и совершенно беспощадно. Тем не менее он взвешивал и рассчитывал свои шаги, наступая и отступая, когда это требовалось, чтобы избежать преждевременного столкно­вения с западными державами и не поставить тем самым под угрозу достижение других важных внешнеполитических целей. Особенно важной среди этих целей была задача создания советского плацдарма в Германии (см. главу 3). Другой важнейшей целью была предстоя­щая война с Японией и утверждение советских позиций на Дальнем Востоке.

В течение нескольких месяцев после Ялтинской конференции у Сталина была великолепная возможность получить большие терри­ториальные и геополитические барыши за вступление СССР в войну на Дальнем Востоке. В 1945 г. Сталин и советские дипломаты счита­ли, что Китай целиком зависит от США. В этой связи они намерева­лись расширить как можно больше сферу советского присутствия в этой стране и на Тихом океане в целом, с тем чтобы не допустить в этом регионе американской гегемонии вместо гегемонии повержен­ной Японской империи. В частности, Сталин добивался включения китайской Маньчжурии в советский пояс безопасности на Дальнем Востоке (113). 24 мая, на торжественном приеме в Кремле в честь Победы, Сталин сказал присутствующим: «Не забывайте, что хоро­шая внешняя политика иногда весит больше, чем две-три армии на фронте». Что означают эти слова на деле, Сталин продемонстрировал во время переговоров с правительством гоминьдановского Китая в Москве в июле — августе 1945 г. (114). Ялтинские соглашения с Руз­вельтом и его негласная поддержка советских притязаний на Даль­нем Востоке были подтверждены Трумэном, и это дало Сталину гро­мадную фору в дипломатической игре с Гоминьданом. День за днем Сталин наращивал давление на китайское правительство, добиваясь от него согласия рассматривать СССР в роли гаранта китайской без­опасности против вероятной японской угрозы после войны. Сталин сообщил министру иностранных дел Китая Сун Цзывэню, главе ки­тайской делегации, что требования вернуть СССР базу Порт-Артур и КВЖД, а также требование признания Китаем независимости Мон­голии «объясняются необходимостью усиления наших стратегиче­ских позиций против Японии» (115).

У Сталина имелись кое-какие рычаги и в самом Китае, которые, как он прекрасно сознавал, были важны в переговорах с Гоминьданом. Кремль был единственным возможным посредником в китайской гражданской войне между Национальным правительством и Комму­нистической партией Китая (КПК), которая контролировала север­ные китайские территории, прилегавшие к Монголии. У Советского

Союза был еще один ресурс: уйгурское сепаратистское движение в Синьцзяне было создано на советские деньги и вооружено советским оружием. Во время переговоров в Москве Сталин предложил Китаю гарантию территориальной целостности в обмен на требуемые уступ­ки. «Что касается коммунистов в Китае, — сказал Сталин Сун Цзы-вэню, — то мы их не поддерживаем и не собираемся поддерживать. Мы считаем, что в Китае есть только одно правительство. Мы хотим честных отношений с Китаем и объединенными нациями» (116).

Руководство Гоминьдана упорно противилось давлению Крем­ля, особенно в вопросе о признании независимости Монголии, ко­торая с 1921 г. находилась под советским протекторатом. Однако выбора у Чан Кайши и его министра иностранных дел не было. Им было известно, что через три месяца после окончания военных дей­ствий в Европе, по договоренности между СССР и США, плани­руется вторжение Красной армии в Маньчжурию. Они опасались, что в этом случае Советский Союз передаст власть в Маньчжурии в руки КПК. 14 августа 1945 г. руководство Китая подписало Дого­вор о дружбе и союзе с СССР. Поначалу казалось, что Сталин дер­жит свои обещания: КПК была вынуждена вступить в переговоры с Гоминьданом об условиях перемирия в многолетней гражданской войне. Впоследствии китайские коммунисты утверждали, что Ста­лин их предал и сорвал их революционные планы. Однако в тот мо­мент Мао Цзэдун вынужден был признать, что в действиях Сталина присутствовала определенная логика: США поддерживали Гоминь­дан, и вмешательство СССР на стороне КПК означало бы разрыв американо-советского партнерства (117).

Весомое участие Советского Союза в Ялтинской и Потсдамской конференциях, во время которых члены Большой тройки совместно вырабатывали решения о послевоенном устройстве Европы и Даль­него Востока, не только сделало необратимым предстоящее вторже­ние СССР на территорию Маньчжурии, но и дало Москве основание заявлять о своих особых правах в этом регионе. Трумэн не имел воз­можности открыто возражать против советского влияния в Монголии и Маньчжурии и лишь призывал к соблюдению там американских принципов «открытых дверей» для торговли и бизнеса. Гарриман неофициально уговаривал Сун Цзывэя не поддаваться давлению Сталина, но даже ему пришлось признать, что китайцам «никогда не удастся достичь соглашения на более благоприятных условиях со Сталиным». В итоге Сталин вырвал у Гоминьдана уступки, которые даже выходили за рамки того, что было обговорено с Рузвельтом в Ялте и до нее (118).

Далеко идущие планы вынашивались Сталиным и в отношении Японии. В ночь с 26 на 27 июня 1945 г. Сталин собрал членов Полит­

бюро и высших военачальников, чтобы обсудить с ними военные дей­ствия против Японии. Маршал Кирилл Мерецков и Никита Хрущев защищали план высадки советских войск на севере Хоккайдо, самого северного из основных японских островов. Против этого предложе­ния выступил Молотов, доказывая, что подобная операция будет в глазах США грубым нарушением достигнутых в Ялте соглашений. Маршал Георгий Жуков назвал предложение о высадке десанта на Хоккайдо авантюрой. На вопрос Сталина, сколько потребуется войск, Жуков доложил: четыре полнокровные войсковые армии. Ста­лин закрыл совещание на неопределенной ноте, но будущее показало, что он склонялся к осуществлению этого замысла. Он считал, что за­нятие Красной армией северной части Японии может позволить Со­ветскому Союзу играть роль оккупационной державы в этой стране и, следовательно, повлиять на ее будущее. В глобальных планах Стали­на контроль над Японией и недопущение ее ремилитаризации были такой же ключевой задачей, как и контроль над Германией (119).

27 июня 1945 г. в газете «Правда» появилось сообщение о том, что Сталину присвоено высшее воинское звание — Генералиссимус Советского Союза. Вождь советских народов достиг пика величия и мирового признания. Спустя три недели открылась Потсдамская конференция, которая подтвердила основные положения Ялтинских соглашений о сотрудничестве, достигнутых между тремя великими державами. Формат Большой тройки был очень благоприятен для сталинской дипломатии и осуществления его замыслов. С первых дней работы конференции в Потсдаме делегация Великобритании, которой вначале руководил Черчилль (затем, после его поражения на выборах, эту работу продолжили новый премьер-министр, лидер партии лейбористов Клемент Эттли и министр иностранных дел Эрнст Бевин), последовательно выступала против советской делега­ции по всем основным пунктам обсуждения. В частности, британские руководители подвергли острой критике действия советских властей в Польше, а также отвергли претензии СССР на долю репараций в виде промышленного оборудования из Рурской области. Совет­ники Трумэна, в числе которых был американский посол в Москве Аверелл Гарриман, склоняли президента и его нового госсекретаря Джеймса Бирнса, поддержать жесткую линию Великобритании. Од­нако Трумэн все еще нуждался в СССР в качестве союзника в войне против Японии, и он не спешил идти на поводу у англичан. Более того, Трумэн и Бирнс с пониманием отнеслись к требованию Сталина участвовать в распределении репараций с западных зон оккупации Германии и согласились с советским предложением создать единую союзную комиссию по управлению Германией. Реагируя на тревож­ные новости о произволе советских властей и их союзников в Восточ­

ной Европе и на Балканах, Трумэн внес было предложение назначить союзную комиссию для наблюдения за ходом выборов в Румынии, Болгарии, Венгрии, Греции и других странах. Сталин на это возразил, что американцы исключили Советский Союз из союзно-контрольной комиссии по Италии, после чего Трумэн быстро свернул обсуждение этой темы. После окончания Потсдамской конференции Молотов сообщил Димитрову, что «основные решения конференции были в нашу пользу». Западные державы, добавил он, подтвердили, что Бал­каны останутся в зоне влияния СССР (120).

Удар молнии

6 августа 1945 г. американская атомная бомба уничтожила Хи­росиму; через три дня другая бомба испепелила Нагасаки. Ведущий советский физик-ядерщик Юлий Харитон вспоминал, что в Москве эти шаги расценили как «атомный шантаж против СССР, угрозу но­вой, еще более ужасной и разрушительной войны» (121). От после­военной эйфории в советских верхах не осталось и следа. На ее место вновь пришла гнетущая неопределенность. Английский журналист Александр Верт вспоминал, как многие советские руководители го­ворили ему, что победа над Германией, давшаяся СССР с таким тру­дом, теперь, можно считать, «пошла прахом» (122).

20 августа 1945 г. для руководства атомным проектом кремлев­ский генералиссимус создал Специальный комитет с чрезвычайны­ми полномочиями, заявив, что создание собственного атомного ору­жия — это дело, которое должна поднять вся партия. Это означало, что данный проект становится первоочередным для Советского Союза, и отвечать за его осуществление будет вся партийно-государственная номенклатура, как отвечала она в 1930-е гг. за коллективизацию и ин­дустриализацию. Атомный проект стал первым проектом тотальной послевоенной мобилизации всех ресурсов страны. Советская атомная бомба создавалась в обстановке повышенной секретности, и проект этот оказался невероятно дорогостоящим. Руководителям военной промышленности, таким как Дмитрий Устинов, Вячеслав Малышев, Борис Ванников, Михаил Первухин и еще сотням других, пришлось вернуться к тому образу жизни, который они вели во время войны против Германии — без сна и отдыха. Многие участники проекта позже сравнивали свою работу с боями на фронтах Великой Отече­ственной войны. Как вспоминал один из очевидцев, «работы приня­ли грандиозный, сумасшедший размах». Вскоре были запущены еще Два грандиозных оборонных проекта: по созданию ракетной техники и по строительству системы противовоздушной обороны (123).

Среди американских историков до сих пор ведутся споры о моти­вах, побудивших Трумэна принять решение сбросить атомные бомбы на японские города. Ряд ученых считают, что Трумэн сделал это не столько для того, чтобы выиграть войну и сократить американские потери, сколько для того, чтобы поставить на место Советский Союз (124). Как бы там ни было, атомная бомбардировка произвела неиз­гладимое впечатление на советское руководство. Все тревожные сиг­налы, поступавшие до сих пор в Кремль, обрели теперь отчетливые контуры реальной угрозы. Соединенные Штаты все еще оставались союзником СССР, но кто мог гарантировать, что в ближайшем бу­дущем они не станут опять его противником? Внезапный рассвет ядерной эры, наступивший в самый разгар советского триумфа, усу­губил состояние неопределенности, царившее в умах советских лю­дей. Власть Сталина покоилась на революционных мифах и страхе Большого террора, но также и на мистическом авторитете, который он один умел внушить советским бюрократам, военным и миллионам простых советских людей. Только Сталин мог защитить страну от новой угрозы извне. Хиросима заставила советских руководителей сомкнуть ряды вокруг вождя, пытаясь скрыть за фасадом показной бравады тревогу о будущем (125).

Правящая верхушка также надеялась, что под руководством Сталина Советский Союз не упустит плоды своей великой победы и сможет построить завоеванную жизнями миллионов «социали­стическую империю». Что касается простых советских людей, обес­кровленных многолетней бойней и измученных тяготами послево­енной мирной жизни, то им оставалось лишь верить в безграничную мудрость кремлевского вождя и молитвенно заклинать: «Лишь бы не было войны».

Глава 2

СТАЛИН НА ПУТИ К ХОЛОДНОЙ ВОЙНЕ, 1945-1948

Я считаю верхом наглости англичан и американцев, считающих себя нашими союзниками, то, что они не за­хотели заслушать нас как следует... Это говорит о том, что у них отсутствует элементарное чувство уважения к своему союзнику.

Сталин — Молотову, сентябрь 1945

Не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох, и будет! Если вообще что-нибудь уцелеет. Наш престиж падает, жутко просто. За Советским Союзом никто не пойдет.

Из беседы советских генералов В. Гордова и Ф. Рыбальченко, Москва, декабрь 1946

18 июня 1946 г. корреспондент Си-би-эс Ричард Хоттлет брал интервью у Максима Литвинова на его московской квартире. Аме­риканец был поражен откровениями старого большевика, бывшего наркома иностранных дел СССР. Хоттлет тщательно записал все, что он услышал, и вскоре эти записи через посольство США были доставлены в Вашингтон, где с ними ознакомился Трумэн и высшие чиновники Госдепартамента. Кремлевское руководство, по словам Литвинова, приняло на вооружение отжившую концепцию безопас­ности — за счет расширения контролируемой территории. Бывший нарком опасался, что эта концепция приведет СССР к столкновению с западными державами, к вооруженному противостоянию на грани войны (1).

Решения Ялтинской и Потсдамской конференций Большой трой­ки не только узаконили границы советской сферы влияния в Вос­точной Европе и советское военное присутствие в Германии, но и придали законную силу советской экспансии на Дальнем Востоке, в Маньчжурии. Несмотря на растущее напряжение между западны­ми державами и Советским Союзом, формат переговоров Большой

тройки осенью 1945 г. еще оставлял руководству Кремля некоторые надежды, к примеру, на возможность получения репараций из запад­ных зон Германии, на американские займы и расширение торговых отношений. Однако одновременно с продолжением переговоров с союзниками Сталин пошел на ряд шагов по расширению советской империи, которые были не только не согласованы с союзниками, но и испытывали на прочность терпение западных держав. Пессимизм Литвинова, понимавшего смысл этих шагов, был оправдан: поведе­ние Кремля производило горючее для будущей холодной войны. Но почему Сталин остановил свой выбор на «отжившей концепции без­опасности»? Какими расчетами и мотивами он руководствовался? В какой мере выбор Сталина был предопределен характером и со­стоянием советского режима?

Против «атомной дипломатии» США

Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки нарушила расчеты Стали­на. Стало ясно, что США могут достичь победы над Японией без пол­номасштабного вторжения на ее территорию. Опасаясь, что Япония может капитулировать до того, как СССР вступит в войну, Сталин отдал приказ советской армии вторгнуться в Маньчжурию на не­сколько дней раньше назначенного срока. Но именно это вторжение привело к тому, что война на Тихом океане закончилась еще скорее, чем хотелось бы кремлевскому вождю. Император Японии, опасаясь советского вторжения, поспешил принять американские условия ка­питуляции (2). В большой спешке советские войска заняли всю Ку­рильскую гряду, включая «спорные» и по сей день Кунашир и Итуруп. 19 августа, уже после объявления о японской капитуляции, Сталин еще планировал высадку советских войск на Хоккайдо. В письме к Трумэну он требовал согласия США на советскую оккупацию всей гряды Курильских островов. Более того, Сталин просил «включить в район сдачи японских вооруженных сил советским войскам северную половину острова Хоккайдо». Ссылаясь на историю японской окку­пации Дальнего Востока в 1919-1921 гг., он писал Трумэну: «Русское общественное мнение было бы серьезно обижено, если бы русские войска не имели района оккупации в какой-либо части собственно японской территории». Трумэн признал за Советским Союзом пра­во на Курилы, но решительно отказал Сталину в оккупации Япо­нии. 22 августа Кремль отдал приказ отменить высадку на Хоккайдо. Американские войска оккупировали всю Японию, и генерал Дуглас Макартур фактически стал ее единоличным правителем. Принимать в расчет интересы советских союзников он не собирался (3).

На Дальнем Востоке, как и в Европе, обнажились разногласия между СССР и США по поводу устройства послевоенного мира. Вслед за Трумэном и Макартуром американский Госдепартамент начал проявлять большую жесткость в отношении Москвы. Амери­канские представители в Румынии и Болгарии получили указания от госсекретаря США Джеймса Бирнса, предписывающие им совместно с англичанами оказывать поддержку оппозиционным силам и про­тестовать против грубых нарушений «Декларации об освобожденной Европе» со стороны СССР. 20-21 августа американские и британ­ские дипломаты поставили в известность короля Румынии, регента Болгарии и советских членов союзных контрольных комиссий в этих странах о том, что они не намерены признавать новые просоветские правительства в Бухаресте и Софии до тех пор, пока туда не войдут кандидаты от оппозиции. Это был первый случай, когда США и Ве­ликобритания выступили единым фронтом, настаивая на буквальном исполнении положений Декларации о совместных действиях трех со­юзных правительств в оккупированных странах. Получалось, что за­падные державы отнюдь не даровали в Потсдаме Советскому Союзу свободу действий на Балканском полуострове. На территориях, за­нятых советскими войсками, такое развитие событий возродило на­дежды на помощь Запада и усложнило реализацию советских планов в Восточной Европе и на Балканах. От Латвии до Болгарии поползли слухи о том, что неизбежна война между США и СССР, что амери­канцы сбросят на Сталина атомную бомбу и заставят его убраться из оккупированных европейских стран. Министр иностранных дел Бол­гарии, к большому неудовольствию коммунистов, объявил о том, что выборы в этой стране будут отложены до тех пор, пока не будут соз­даны условия для наблюдения за ними Союзной контрольной комис­сии, состоящей из представителей всех трех великих держав. «Возму­тительно! Капитулянтское поведение», — записал в своем дневнике Георгий Димитров. Советские источники в Софии сообщали Мо­скве о сильном и скоординированном давлении со стороны англичан и американцев (4).

Озабоченность советских властей усиливало то обстоятельство, что Бирнс и британский министр иностранных дел Эрнст Бевин те­перь действовали заодно, точно так же, как весной 1945 г. Трумэн и Черчилль выступили по польскому вопросу. Сталин немедленно дал указание генералу Сергею Бирюзову, начальнику советских вооруженных сил в Болгарии: «Никаких уступок [западному дав­лению]. Никаких изменений в составе правительства». Вызванным срочно в Москву Димитрову, Коларову и Трайчо Костову Сталин выговаривал: «Вы перетрусили... перепугались и смутились. Никто не требовал от вас изменения состава правительства. Отсрочили

выборы, ну и поставьте точку на этом». Вождь требовал от болгар поддерживать «нормальные отношения с Англией и Америкой» и стараться организовать карманную оппозицию, чтобы не было при­дирок Запада. Сталин с презрением отзывался о правительстве лей­бористов: «Бевин напоминает мне Носке, такой же мясник, грубый, самоуверенный, малокультурный. А Эттли не имеет никаких осо­бых качеств вождя. Дураки получили власть в большой стране и не знают, что делать с ней. Они эмпирики... своего плана по внешней политике не имеют» (5).

Тем не менее в глазах Сталина события на Балканах, а также в Японии могли, в случае советских уступок, стать началом политиче­ского контрнаступления Запада, особенно учитывая изменение ми­рового соотношения сил после Хиросимы. Многие из тех, кто входил в ближайшее окружение Сталина, а также представители военных и научных кругов думали примерно так же. Это ощущение сходно с теми выводами, к которым много лет спустя пришли американские историки, в том числе Гар Альперовиц: американская дипломатия после Хиросимы приняла характер «атомной дипломатии» — США использовали монополию на атомное оружие как веский аргумент давления на СССР (6).

11 сентября в Лондоне открылась первая конференция министров иностранных дел держав-победительниц. Эта встреча стала, по выра­жению русского историка Владимира Печатнова, «первой серьезной пробой сил» в послевоенной дипломатической игре внутри Большой тройки. Сталин неотступно следил за ходом переговоров, находясь на отдыхе, на правительственной даче на Черном море. Он дал ука­зание Молотову отстаивать Ялтинские соглашения, которые, по его мнению, закрепили принципы взаимного невмешательства великих держав в сферы влияния друг друга. Ожидая, что англо-американцы будут требовать уступок в отношении Румынии и Болгарии, Сталин писал Молотову шифротелеграммой: «Румыны чувствуют себя хо­рошо, будут держаться крепко и по всем данным махинации союз­ников будут разбиты. Необходимо, чтобы ты также держался креп­ко и никаких уступок союзникам насчет Румынии не делал». Вождь указывал Молотову на прецедент с оккупацией Италии, где запад­ные союзники действовали без консультаций с Советским Союзом. Если западные державы будут упорствовать по Балканам, то Москва не подпишет мирный договор с Италией. Сталин рассуждал: «Мо­жет получиться то, что союзники могут заключить мирный договор с Италией и без нас. Ну, что же? Тогда у нас будет прецедент. Мы будем иметь возможность, в свою очередь, заключить мирный дого­вор с нашими сателлитами без союзников. Если такой поворот дела приведет к тому, что данная сессия Совета министров окажется без

совместных решений по главным вопросам, нам не следует опасаться и такого исхода» (7).

В первые же дни конференции Бирнс предложил пригласить Францию и Китай для обсуждения мирных договоров со страна­ми — сателлитами Германии — Финляндией, Венгрией, Румынией и Болгарией. Молотов дал на это свое согласие, не запросив мнения Сталина. Он не придал значения этому предложению, полагая, что американцы просто хотят повысить роль постоянных членов Сове­та Безопасности ООН в мирных переговорах. Однако Сталин рас­сматривал любое начинание западных политиков как часть их круп­ного замысла, направленного на подрыв концепции особых сфер влияния — концепции, которая была легализована, по его мнению, Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями. Промашка Молотова привела его в ярость. Он приказал своему недальновидному наркому отозвать свое согласие на участие Китая и Франции в обсуждении договоров. Молотов признал, что совершил «крупное упущение», и немедленно выполнил сталинский приказ. Тем не менее, начиная с этого эпизода, Сталин утратил прежнее доверие к своему министру. Ему стало казаться, что Молотов расслабился, утратил прежнюю закалку. В результате конференция застряла на обсуждении проце­дурного вопроса (8).

Бирнс, даже если у него и было намерение сыграть в Лондоне в «атомную дипломатию», вовсе не желал стать в глазах общественно­сти виновником срыва совещания. Надежды на послевоенное сотруд­ничество великих держав были тогда велики и в США. 20 сентября американский госсекретарь предпринял попытку спасти конферен­цию, предложив Молотову заключить договор между США и СССР о демилитаризации Германии на срок от двадцати до двадцати пяти лет. В своем послании Сталину Молотов рекомендовал принять предложение Бирнса, «если американцы более или менее пойдут нам навстречу по балканским странам». Однако Сталин не собирался вы­водить советские войска из Германии и не верил в обещания амери­канцев (9). Кремлевский правитель объяснил Молотову, что пред­ложение Бирнса преследует четыре цели: «Первое — отвлечь наше внимание от Дальнего Востока, где Америка ведет себя как завтраш­ний друг Японии, и тем самым создать впечатление, что на Дальнем Востоке все благополучно; второе — получить от СССР формальное согласие на то, чтобы США играли в делах Европы такую же роль, как СССР, с тем чтобы потом в блоке с Англией США взять в свои руки судьбу Европы; третье — обесценить пакты о союзе, которые уже за­ключены СССР с европейскими государствами; четвертое — сделать беспредметными всякие будущие пакты СССР о союзе с Румынией, Финляндией и т. д.» (10).

Сталинские разъяснения прекрасно отражают суть его мышле­ния. Ощущение вечной угрозы и происков врагов соседствует здесь с расчетом на советскую гегемонию в Европе после ухода оттуда аме­риканских войск. В ответ на предложение Бирнса по Германии Ста­лин велел Молотову предложить американцам рассмотреть вопрос о создании Союзной контрольной комиссии по Японии, наподобие той, что была учреждена в Германии. Монопольная оккупация Япо­нии американцами представляла в глазах Сталина не меньшую угро­зу интересам СССР, чем американская атомная монополия. Бирнс, поддержанный Бевиным, отказался даже обсуждать встречное пред­ложение СССР. Сталин был взбешен. В телеграмме Молотову он пи­сал: «Я считаю верхом наглости англичан и американцев, считающих себя нашими союзниками, то, что они не захотели заслушать нас как следует по вопросу о Контрольном совете в Японии. Один из союз­ников — СССР заявляет, что он недоволен положением в Японии, а люди, называющие себя нашими союзниками, отказываются обсу­дить наше заявление. Это говорит о том, что у них отсутствует эле­ментарное чувство уважения к своему союзнику» (11).

Сталин был все еще заинтересован в сотрудничестве с США и старался избегать каких-либо знаков неуважения к Трумэну (12). Эта сдержанность, однако, не распространялась на Бирнса, который и был, по мнению Сталина, творцом «атомной дипломатии». 27 сен­тября Сталин дал указание Молотову демонстрировать «полную не­преклонность» и не думать ни о каких уступках Соединенным Шта­там, пока американцы не согласятся вернуться к формату Большой тройки. Он писал Молотову: «Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю и заставить пойти на уступки». Вождь резюмировал: «Возможно и то, что совещание Совета кончится ни­чем, короче говоря — провалом. Нам и здесь нечего горевать. Провал конференции будет означать провал Бирнса, по поводу чего нам го­ревать не приходится» (13). Молотов все еще сохранял надежду, что после нескольких дней жесткого торга американцы предложат ком­промиссные решения, которые всех устроят (14). Однако Сталин не хотел компромиссов. Его тактика заключалась в том, чтобы блокиро­вать конференцию. В результате международный форум завершился 2 октября, так и не выйдя из тупика.

Первоначально тактика Сталина принесла ему желаемый резуль­тат. Бирнс был действительно огорчен тем, что его международный дебют закончился провалом и ему не удалось достичь соглашения с СССР. Его решимости противостоять советским проискам в Цен­тральной Европе заметно поубавилось. Бирнс поручил американско­му послу в Москве Авереллу Гарриману лично встретиться со Ста­линым и найти выход из создавшегося тупика. Соратники Сталина

в Кремле считали, что Гарриман должен подождать до возвращения вождя с отдыха, но сам Сталин понял, что американцы пошли на по­пятную. 24-25 октября вождь любезно принял Гарримана на своей черноморской даче в Гагре. Во время этой встречи Гарриман заметил, что Сталин «все еще раздражен тем, что мы отказались дать разреше­ние на высадку советских войск на Хоккайдо». Советский руководи­тель пожаловался на то, что генерал Дуглас Макартур самостоятельно принимает решения, не считая нужным оповещать о них Москву. Он заявил, что Советский Союз не согласен играть роль «американско­го сателлита на Тихом океане». Видимо, размышлял вслух Сталин, Советскому Союзу следует устраниться и предоставить возможность американцам делать то, что они хотят. Лично он, Сталин, никогда не одобрял политику изоляционизма, но, «видимо, теперь Советскому Союзу следует следовать этим курсом» (15).

Вернувшись в Москву, Гарриман сообщал в Вашингтон, что Сталин «к любым нашим действиям относится с крайней подозри­тельностью». Вместе с тем американский посол еще не считал Вос­точную Европу потерянной для США. По его мнению, этот регион еще можно было сохранить открытым для американских торгово-экономических интересов и культурного влияния (16). Гарриман не осознавал, что для Сталина этот вопрос был уже решен — англосак­сам не место ни в Восточной Европе, ни на Балканах. 14 ноября, при­нимая польских коммунистов на той же даче в Гагре, Сталин сказал, что они должны «отвергнуть политику открытых дверей», которую навязывают им американцы. Он предупредил своих гостей о том, что англо-американцы стремятся «оторвать от СССР его союзников — Польшу, Румынию, Югославию и Болгарию» (17).

Хоть Сталин и решил закрыть Восточную Европу для западно­го влияния, это вовсе не означало, что он отказался от дипломати­ческой игры с западными державами, в особенности с США. Бирнс вдруг стал для него излюбленным партнером. Решающим фактором в смене сталинского отношения к Бирнсу было то, что госсекретарь уступил требованию Советского Союза исключить Францию и Ки­тай из процесса обсуждения условий мирных договоров в Европе. В своей телеграмме от 9 декабря, отправленной с Черноморского по­бережья в Кремль «квартету» из членов Политбюро, отвечающих за внешнюю политику (Молотов, Берия, Маленков и Микоян), Сталин писал: «Мы выиграли борьбу по вопросам, обсуждавшимся в Лондо­не, благодаря нашей стойкости», заставив Соединенные Штаты и Ве­ликобританию отступить по вопросу об ООН и на Балканах. На этот раз он лишь пожурил Молотова за то, что тот поддался давлению и угрозам со стороны Соединенных Штатов. «Очевидно, что, имея дело с такими партнерами, как США и Англия, мы не можем добиться

чего-либо серьезного, если начнем поддаваться запугиваниям, если проявим колебания. Чтобы добиться чего-либо от таких партнеров, нужно вооружиться политикой стойкости и выдержки» (18). Вождь продемонстрировал своему ближнему окружению, что и после войны оно нуждается в его повседневном контроле и жестком руководстве.

В декабре Бирнс приехал на встречу министров иностранных дел Большой тройки в Москву, и Сталин принял его как почетного гостя. Правда, американцы так и не пошли навстречу советским требова­ниям о создании Союзной контрольной комиссии в Японии, однако Сталин, видимо, надеялся, что в сотрудничестве с Бирнсом советская дипломатия сможет добиться благоприятных результатов в вопросе о германских репарациях, а также в обсуждении мирных договоров с Германией и ее бывшими сателлитами. Бирнс не пытался разыгры­вать атомную карту, не действовал в тандеме с англичанами и даже не поднял скользкую тему о советских действиях по расколу Ирана, которые уже тогда была предметом озабоченности в Лондоне и Ва­шингтоне. В общем, обе стороны вели переговоры в духе взаимных уступок и компромиссов, где Сталин был часто в выигрыше, и еще раз закрепили договоренности о разделении сфер влияния в мире (19).

Кроме того, Бирнс согласился признать правительства Болгарии и Румынии, образованные под сильным советским давлением. Совет­ская сторона лишь должна была внести косметические изменения в составе этих правительств и заверить, что будет уважать политиче­ские свободы и права оппозиции. Сталин тут же вызвал к себе из Со­фии Георгия Димитрова, направленного туда в качестве «руки Мо­сквы», и велел ему подобрать «пару представителей из оппозиции» и дать им «незначительные портфели» в правительстве Болгарии. Болгарские оппозиционеры пришли в отчаяние. Но Бирнс был до­волен, а Гарриман отмечал, что с преодолением балканского кризиса «русских как будто подменили и в дальнейшем не составляло труда работать с ними по многим другим мировым проблемам» (20).

Сталинская политика «увязки» между вопросом о Балканах и остальными договоренностями великих держав сработала вполне успешно. 7 января 1946 г. Сталин поделился своим победным на­строением с руководителями болгарской компартии: «Ваша оппо­зиция может убираться к черту. Она бойкотировала эти выборы. Три великие державы признали эти выборы. Разве это не ясно из решений Московского совещания о Болгарии?» «Наглеца» Николу Петкова, лидера болгарской оппозиции, как считал Сталин, «надо поставить на место так, как поставили румынского короля». И пусть ответственность за это падает на СССР. «Вас могут обвинить в срыве Московских решений, а нас не могут, не посмеют. Главное в том, что­бы разложить оппозицию» (21). Сталинские методы ведения дел на

Балканах не изменились и после того, как 5 марта 1946 г. Черчилль произнес свою знаменитую речь в Фултоне, штат Миссури, в кото­рой он предостерег Соединенные Штаты о том, что вся Восточная Европа теперь оказалась за железным занавесом и под усиливаю­щимся господством Москвы. Призыв Черчилля создать американо-британский союз для сдерживания СССР вселил нерешительность в руководителей компартий восточноевропейских стран, в том числе болгарских коммунистов. Сталин, зная об их сомнениях, продолжал оказывать на них давление. Он упрекнул Димитрова в излишней осторожности и приказал ему немедленно покончить с болгарской оппозицией (22).

С другими европейскими странами в советской зоне влияния Ста­лин вел себя деликатнее. Финляндии, несмотря на опасное соседство и общие границы с СССР, удалось избежать советизации. На встре­че с финской делегацией в октябре 1945 г. Сталин назвал политику СССР по отношению к Финляндии «великодушием по расчету». Он сказал: «Если мы будем обращаться с соседями хорошо, они ответят нам тем же». Расчетливое «великодушие» в отношении финнов, од­нако, имело четкие пределы: сталинский подручный Андрей Жданов, назначенный главой Союзной контрольной комиссии по Финлян­дии, следил, чтобы эта страна заплатила СССР наложенные на нее военные репарации, в основном лесом и другим сырьем, до последней тонны (23). С тем же «расчетом» Сталин делал вид, что Советский Союз учитывает обеспокоенность Великобритании и США ростом давления на оппозиционные группы в Польше. В мае 1946 г. Сталин советовал польским коммунистам и представителям других просо­ветских партий, приехавшим на консультацию в Москву, действо­вать аккуратнее, не нарушая Ялтинских и Потсдамских соглашений. Он велел им не трогать лидера польской Крестьянской партии Ста­нислава Миколайчика, хоть сам и считал, что тот делает «то, что ему прикажет английское правительство, волю которого он выполняет». Но когда поляки упомянули о том, что фултонская речь Черчилля вдохновила оппозицию, которая теперь ждет, что западные державы придут их «освобождать», Сталин заявил, что Соединенные Штаты и Великобритания не готовы к разрыву с СССР. «Они пугают и будут пугать, но если не дать запугать себя, то пошумят, пошумят и успоко­ятся». В заключение он заверил польских лидеров, опасавшихся, что Запад не признает новых границ Польши с Германией: «Англичане и американцы не смогут нарушить решение о западных землях Поль­ши, поскольку с этим не согласится Советский Союз. Должно быть единство трех великих держав» (24).

Сталинское противостояние американской «атомной диплома­тии» не ограничивалось Центральной Европой — оно распространи­

лось и на Дальний Восток. В октябре Кремль повел жесткую линию в отношениях с Гоминьданом и начал посылать обнадеживающие сигналы китайским коммунистам в Янани и Маньчжурии, готовым к борьбе против «буржуазного» национального правительства. Китай­ские историки связывают эту перемену в поведении кремлевского ру­ководства с отказом Соединенных Штатов признать роль Советского Союза в делах Японии во время конференции министров иностран­ных дел в Лондоне (25). Однако не только «атомная дипломатия» Бирнса подвигла Сталина на подобные шаги. В конце сентября Ста­лину доложили о том, что в Маньчжурии для оказания помощи Го­миньдану высаживаются американские морские пехотинцы (26). По всей видимости, вождь увидел в этом угрозу изменения баланса сил в Восточной Азии в пользу американцев, что в дальнейшем грозило советским планам в Маньчжурии. Советские власти усилили помощь КПК в формировании и вооружении Народно-освободительной армии Китая (НОАК) в Маньчжурии. Сталин рассчитывал, что усиление китайских коммунистов в Маньчжурии станет хорошим противовесом американскому влиянию на Гоминьдан. В то же вре­мя советский вождь знал, что согласно международным договорен­ностям советским войскам вскоре придется оставить Маньчжурию. По этой причине советские войска ускоренными темпами демонти­ровали и увозили из этого региона большое количество построенных здесь Японией промышленных предприятий.

В конце ноября Трумэн направил прославленного военачальника, генерала Джорджа Маршалла, с дипломатической миссией в Китай, чтобы разведать обстановку. Прибытие американского генерала в Китай совпало по времени с отказом Сталина от «политики непре­клонности». Советские представители в Маньчжурии возобновили сотрудничество с местным руководством Гоминьдана и запретили китайским коммунистам захватывать крупные города. На Дальнем Востоке, как и в Европе, Сталин давал понять американцам, что он готов, как и прежде, сотрудничать в духе Ялты.

Глава Китайской Республики Чан Кайши отлично понимал, что в руках Сталина остаются большие рычаги в борьбе за Северный Китай, включая Монголию, сепаратистов в Синцзяне и, главное, китайских коммунистов. В декабре 1945 — январе 1946 г. Чан Кай­ши вновь попытался найти взаимопонимание с кремлевским пра­вителем. На этот раз он послал на переговоры в Москву не проаме­рикански настроенного Сун Цзывэня, а своего собственного сына, Цзян Цзинго, который провел юность в Советском Союзе и даже вступил в свое время в ВКП(б) (27). Несмотря на эти биографи­ческие детали, Москва встретила Цзяна с недоверием. Заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский в своей докладной

записке руководству писал, что Чан Кайши «пытается маневриро­вать между США и СССР». Это противоречило советским замыс­лам не допустить американского экономического и политического присутствия в Маньчжурии, вблизи советских границ. Лозовский резюмировал: «Если до войны хозяевами Китая были англичане и частично японцы, то сейчас хозяином в Китае будут Соединенные Штаты Америки. Соединенные Штаты претендуют на проникнове­ние в Северный Китай и в Маньчжурию... Мы избавились от япон­ского соседа на нашей границе, и мы не должны допустить, чтобы Маньчжурия стала ареной экономического и политического влия­ния другой великой державы». Сам Сталин не смог бы выразиться яснее. Лозовский предлагал решительные меры для сохранения со­ветского экономического контроля над Маньчжурией (28).

15 декабря Трумэн, посоветовавшись с Маршаллом, объявил, что Соединенные Штаты воздержатся от вмешательства в ход граждан­ской войны в Китае. Известие об этом было на руку Кремлю, так как ослабило позиции Чан Кайши как раз накануне переговоров в Мо­скве. Цзян Цзинго конфиденциально сообщил Сталину о том, что национальное правительство Китая готово пойти на «очень тесное» сотрудничество с СССР в обмен на помощь Кремля в восстановле­нии власти Гоминьдана на территории Маньчжурии и Синьцзяна. Кроме того, Чан Кайши соглашался на демилитаризацию советско-китайской границы и гарантировал СССР «ведущую роль в экономи­ке Маньчжурии». Однако при этом Чан Кайши настаивал на том, что «политика открытых дверей», т. е. присутствие американцев в Север­ном Китае, должна продолжаться, и дал понять Сталину, что не готов ориентироваться исключительно на Советский Союз (29).

Сталин предложил заключить соглашение об экономическом со­трудничестве на северо-востоке Китая, которое бы исключало аме­риканское присутствие. Но вождь вряд ли верил в то, что Гоминьдан пойдет на это. Целью Сталина был полный контроль над Маньчжури­ей. После неизбежного вывода советских войск легче всего его можно было установить, поддерживая вооруженные силы КПК в качестве противовеса национальному правительству Гоминьдана и американ­цам. По этой причине Сталин решительно отклонил просьбу Чан Кайши воздействовать на Мао Цзэдуна, заявив, что не может давать советов китайским коммунистам. Одновременно он рекомендовал китайским коммунистам до поры до времени вести себя сдержаннее и дислоцировать свои силы лишь в сельской местности и небольших городках Маньчжурии (30).

Сведения о возможном советско-китайском сближении, направ­ленном против интересов США, дошли до Вашингтона, и американцы отреагировали жестко. В феврале 1946 г. правительство США выну­

дило Чан Кайши прервать двусторонние экономические переговоры с Москвой. Кроме того, они предприняли попытку дискредитировать китайско-советский Договор о дружбе и союзе, опубликовав секрет­ные договоренности по Китаю, достигнутые Рузвельтом и Сталиным накануне Ялты. В ответ на это советские представители демонстра­тивно отвергли «политику открытых дверей» на северо-востоке Ки­тая. И хотя Москва объявила о полном выводе советских войск из Маньчжурии, Народно-освободительной армии Китая был дан сиг­нал занять основные города этого региона своими силами (31).

Борьба за Северный Китай после окончания Второй мировой войны, казалось бы, началась для Сталина успешно. Но попытка за­крепить достигнутое обернулась для Москвы непоправимым сбоем в сотрудничестве между великими державами на Дальнем Востоке. Сталин стремился затянуть сроки вывода войск из Маньчжурии, вынудить Гоминьдан к экономическим уступкам СССР, а также препятствовать «политике открытых дверей» в этом регионе. Ча­стично это ему удалось, но ценой передачи инициативы китайским коммунистам (32). Несмотря на все интриги, Сталин так и не смог превратить Маньчжурию исключительно в зону советского влия­ния. В конце концов ему пришлось уступить эту территорию НОАК в обмен на обещания Мао Цзэдуна начать стратегическое партнер­ство с Советским Союзом.

Попытки экспансии на южных рубежах

Три месяца, с мая по начало августа 1945 г., были временем, когда перед Советским Союзом, казалось, открывались глобальные пер­спективы. Ощущение невиданных горизонтов было столь сильно, что даже атомная бомбардировка Хиросимы не заставила советского вождя отказаться от своих далеко идущих планов. Сталин создавал буферную зону безопасности в Центральной Европе и на Дальнем Востоке, а также предпринял попытки экспансии в Турции и Иране.

В течение столетий правители России мечтали получить кон­троль над турецкими проливами (Босфор и Дарданеллы), соеди­няющими Черное и Средиземное моря. В 1915 г., в разгар Первой мировой войны, в которой Турция выступала на стороне Германии и Австро-Венгрии, Великобритания и Франция пообещали поддер­жать стремление России закрепить за собой проливы и прибрежную зону Турции как территории, входящие в сферу российского влия­ния. Однако в ноябре 1917 г. случился большевистский переворот, и это секретное соглашение утратило силу. В ноябре 1940 г., во время советско-германских переговоров в Берлине, Молотов по указанию Сталина настаивал, чтобы Болгария, турецкие проливы и весь регион

Черного моря вошли в советскую сферу влияния. В ходе переговоров уже со своими западными партнерами по антигитлеровской коали­ции Сталин вновь настойчиво выдвигал вопрос о проливах. Он на­стаивал на пересмотре Конвенции 1936 г. о статусе проливов, подпи­санной в Монтрё, согласно которой Турции позволялось возводить оборонные сооружения на проливах и во время войны закрывать их для судов всех воюющих иностранных государств (33). Сталин счи­тал, что советский военно-морской флот должен иметь право выхода в Средиземное море в любое время, независимо от желания турецких властей. На Тегеранской конференции в 1943 г. Черчилль и Рузвельт согласились с необходимостью пересмотра некоторых положений Конвенции Монтрё, а в октябре 1944 г., во время секретных перегово­ров со Сталиным в Москве, Черчилль на словах согласился поддер­жать советские запросы (34).

В 1944-1945 гг. советские дипломаты, а также сотрудничавшие с НКИД ученые — историки и специалисты по международному пра­ву — сошлись в едином мнении: настал уникальный момент, когда можно поднять «вопрос о проливах» и решить его раз и навсегда в пользу СССР. В ноябре 1944 г. Литвинов писал Сталину и Молото­ву о том, что надо уговорить Великобританию включить проливы в зону «ответственности» Советского Союза. Другой специалист из Комиссариата иностранных дел предположил, что лучший способ гарантировать интересы безопасности советского государства — это заключить «двустороннее советско-турецкое соглашение о совмест­ном контроле над проливами» (35). Эти предложения, несомненно, учитывали настроения наверху: в Кремле также полагали, что после впечатляющих побед советской армии Великобритания и США не смогут не признать преобладающее влияние СССР в Турции, хотя бы исходя из принципа «географической близости» (36).

Советская армия легко овладела Болгарией, и позже ходили слу­хи, что кое-кто из военачальников уговаривал Сталина вторгнуться на территорию Турции (37). Однако, наученная горьким опытом Первой мировой войны, Турция хранила строгий нейтралитет и не пропускала германский флот через проливы. Следовательно, пред­лога для оккупации не было, и советские войска не могли силой оружия поддержать дипломатию Москвы. Тем не менее Сталин ре­шил действовать в одностороннем порядке — без предварительных согласований с западными союзниками, в добрую волю которых он не верил. 7 июня 1945 г. Молотов по указанию Сталина встретился с послом Турции в Москве Селимом Сарпером. Он отверг предложе­ние Турции подписать новый договор о дружбе с Советским Союзом. Вместо этого Молотов потребовал от Турции, в нарушение Конвен­ции Монтрё, договориться о режиме совместной защиты проливов в

мирное время. Советский Союз требовал предоставить ему право на строительство соместно с турками военных баз в проливах Босфор и Дарданеллы. Кроме того, Молотов, к удивлению и возмущению ту­рецкой стороны, стал настаивать на возвращении Советскому Союзу «спорных» территорий восточных вилайетов, которые Советская Россия уступила Турции по условиям договора 1921 г. (38).

Недавно открывшиеся документы свидетельствуют: Сталин рас­считывал внезапным натиском сломить турок, лишив их возможно­сти маневрировать между Британской империей и Советским Сою­зом. Получение контроля над черноморскими проливами являлось первоочередной геополитической задачей для СССР, который в этом случае превращался в средиземноморскую державу. Территориаль­ные претензии являлись второй по значению задачей, подчиненной решению первой.

Для того чтобы присоединить к СССР области Восточной Тур­ции в районе Артвина, Карса и озера Ван, Сталин рассчитывал на «армянскую карту». В этих областях во времена Османской империи проживало свыше миллиона армян, которые в 1915 г. подверглись жестокому избиению и насильственной депортации. Согласно Севр­скому мирному договору, составленному в августе 1920 г., эти обла­сти должны были стать территорией суверенного «Армянского госу­дарства». Однако армяне, выступавшие в союзе с греками, не смогли противостоять турецкой армии, во главе которой стоял Мустафа Ке-маль (Ататюрк). Большевистское правительство под руководством Ленина (куда, кстати, входил и Сталин) заключило союз с кемалист-ской Турцией и в советско-турецком договоре 1921 г. отказалось от «армянских» областей. Весной 1945 г. армяне всего мира связывали свои надежды на «восстановление исторической справедливости» согласно Севрскому договору. Организации армянской диаспоры, включая богатейшую из них, проживавшую в США, обращались к Сталину с коллективными прошениями организовать массовое воз­вращение армян в Советскую Армению — в надежде на то, что через некоторое время они смогут с помощью СССР вернуться на истори­ческие земли, отторгнутые Турцией. В мае Сталин поручил руковод­ству Советской Армении изучить возможности для массовой репа­триации армян. По его расчетам, эта репатриация могла поколебать решимость западных держав защищать Турцию — советские требова­ния получали благопристойное историческое и «гуманитарное» при­крытие (39).

Правительство Турции заявило Москве, что оно готово заклю­чить двустороннее соглашение, однако отвергло территориальные претензии Советского Союза, как и требование о «совместной» за­щите черноморских проливов. Тем не менее Сталин, как вспоминал

позднее Молотов, приказал ему продолжать давить на турок (40). Накануне Ялтинской конференции Сталин заявил одному из ру­ководителей болгарских коммунистов, Василю Коларову, что «для Турции нет места на Балканах» (41). Вероятно, кремлевский ру­ководитель ожидал, что американцы, все еще заинтересованные в участии СССР в военных действиях на Тихом океане, будут сохра­нять нейтралитет по турецкому вопросу. В Потсдаме представите­ли Великобритании и Соединенных Штатов подтвердили свое без­условное согласие внести изменения в Конвенцию о контроле над проливами. Но Трумэн неожиданно выступил с контрпредложени­ем открыть свободное и неограниченное судоходство по междуна­родным и внутренним водным путям, включая Дунай, и возражал против строительства каких-либо укреплений в зоне турецких про­ливов. Несмотря на это, советское руководство оценило результаты Потсдамской конференции положительно, в том числе и в отноше­нии советских шансов на проливы. 30 августа, непосредственно пе­ред встречей министров иностранных дел в Лондоне, Сталин сказал болгарским коммунистам, что проблема турецких баз на Дарданел­лах «обязательно будет решена на этой конференции». Он добавил, что в противном случае Советский Союз поднимет вопрос о при­обретении баз на Средиземном море (42).

В Лондоне Молотов представил союзникам проект предоставле­ния Советскому Союзу мандата на управление Триполитанией (Ли­вией), бывшей итальянской колонией в Африке. Этот план был не просто тактической уловкой, как долгое время полагали западные историки. В нем отразились амбиции Сталина превратить Советский Союз в средиземноморскую державу. Из шифропереписки Сталина с Молотовым выясняется, что советское руководство было обнадежено устным обещанием, данным госсекретарем администрации Рузвельта Эдвардом Стеттиниусом еще в апреле 1945 г. на конференции в Сан-Франциско, поддержать советский мандат на одну из бывших ита­льянских колоний в Северной Африке. Времена, однако, изменились, и американцы приняли сторону Великобритании, выступавшей про­тив советского военно-морского присутствия в Средиземном море. Узнав об этом, Сталин дал указание Молотову потребовать базу, по крайней мере для торгового флота. И снова — дружный отпор запад­ных держав. В конечном счете американо-британское сопротивление помешало Советскому Союзу добиться столь желанного присутствия в Средиземноморье (43).

Турецкое правительство, ощутив поддержку западных держав, также проявляло неуступчивость. Кто знает, если бы Сталин в июне 1945 г. предложил турецкому правительству заключить двусторон­ний союз, гарантирующий безопасность и особые привилегии в про­

ливах, но без строительства баз, возможно, Турция и пошла бы на такое соглашение (44). Но угроза суверенитету и территориальные претензии со стороны СССР задели национальные чувства турок и вызвали у них реакцию, на которую совсем не рассчитывали в Крем­ле. После смерти Сталина Хрущев обнародовал его замыслы на пле­нуме ЦК: «Разбили немцев. Голова пошла кругом... Давай напишем ноту, и сразу Дарданеллы отдадут. Таких дураков нет. Дарданеллы — не Турция, там сидит узел государств. Нет, взяли, ноту специальную написали, что мы расторгаем договор о дружбе, и плюнули в морду туркам» (45). Эпизод с давлением на Турцию показал, что могуще­ство Сталина имело свои пределы. Сталинское упование на силу, взявшее в этом случае верх над традиционной осмотрительностью вождя, вызвало сильное противодействие. Сталин не желал призна­вать поражения и не прекращал «войну нервов» против Турции, то усиливая нажим, то делая вид, что готов идти на уступки.

Новые документы, найденные азербайджанским историком Джа-милем Гасанлы, дают представление о сталинской тактике и методах. В конце 1945 — начале 1946 г. Кремль использовал националисти­ческие настроения в Грузии и Армении в качестве орудия для по­литического нажима на Турцию (46). Националистические страсти в этих республиках особенно обострились к концу войны, и Сталин умело ими манипулировал. Архивные документы показывают, что уже в 1945 г. между армянскими и грузинскими коммунистами на­чалась тайная борьба вокруг того, кому достанутся отнятые у турок земли. Активность армянской диаспоры по всему миру и видная роль Армении в планах Сталина обеспокоили грузинское руководство, которое вынашивало собственный «национальный проект» в отно­шении восточных турецких вилайетов. Хрущев утверждал в 1955 г., что Лаврентий Берия совместно с руководителями Грузии якобы уговаривал Сталина попробовать отобрать у Турции юго-восточную часть Черноморского побережья. В своих воспоминаниях об отце сын Берии также пишет об этом (правда, этому источнику вряд ли можно доверять) (47). В мае — июне 1945 г. грузинские дипломаты и историки получили в Москве задание «изучить вопрос» об исто­рических правах Грузии на турецкие земли в районе Трабзона (Тра-пезунта), населенные народностью лазы, которая предположительно имеет общие этнические корни с древними грузинами. Дэви Стуруа, сын председателя Верховного Совета Грузии, вспоминал много лет спустя, с каким нетерпением его семья и другие грузины предвкуша­ли «освобождение» этих территорий. И если бы Сталину удалось за­хватить эти земли, он, по мнению Стуруа, «стал бы Богом в Грузии». В сентябре 1945 г. руководители Грузии и Армении представили в Кремль записки с обоснованием притязаний на одни и те же области

в Турции. Товарищи по партии, проповедующей интернационализм, не стеснялись в выражении откровенно националистических чувств как в отношении турок, так и в отношении друг друга (48).

2 декабря 1945 г. в советской прессе было опубликовано решение Совнаркома СССР о начале репатриации зарубежных армян в Со­ветскую Армению. 20 декабря советские газеты напечатали статью двух авторитетных грузинских академиков-историков под названием «О наших законных претензиях к Турции». Эта статья (основанная на их собственных докладных записках, представленных ранее Мо­лотову и Берии) содержала призыв к «мировой общественности» о помощи: вернуть грузинскому народу «земли предков», отнятые тур­ками много лет назад. В это время на Южном Кавказе ходили упор­ные слухи, что Советский Союз готовится к войне с Турцией. В Бол­гарии и Грузии были замечены военные приготовления советских войск (49).

Слухи о готовящейся войне с Советским Союзом вызвали анти­советские настроения в Турции, вылившиеся в крупную антисо­ветскую и антирусскую демонстрацию в Стамбуле в начале декабря 1945 г. Докладывая об этих событиях в Москву, советский посол С. А. Виноградов предложил представить их Вашингтону и Лондо­ну как свидетельство «фашистской опасности» в Турции. Он также намекал, что «антисоветская фашистская демонстрация в Турции» может стать хорошим предлогом для разрыва дипломатических отношений с Турцией и для «принятия мер по обеспечению безо­пасности», иными словами, для приготовлений к войне. 7 декабря Сталин прислал Виноградову грозную отповедь, напоминая, что не дело посла планировать советскую внешнюю политику. «Вы долж­ны понимать, что мы не можем делать турецкому правительству каких-либо официальных представлений по поводу роста фашизма в Турции, так как это является внутренним делом турок». Предло­жение посла использовать ситуацию для наращивания войск вдоль советско-турецкой границы Сталин назвал «легкомысленным до мальчишества». Он писал: «Бряцание оружием может иметь прово­кационный характер... Нельзя терять головы и делать необдуман­ные предложения, которые могут привести к политическим ослож­нениям для нашего государства. Продумайте это и впредь будьте более рассудительными, к чему Вас обязывает Ваше ответственное положение и занимаемый Вами пост» (50).

Кремлевский вождь все еще надеялся, что ему удастся сломить растущее сопротивление западных держав и осуществить советские планы в отношении Турции. «Армянская карта» и письмо грузин­ских академиков были подготовлены ко времени проведения встре­чи министров иностранных дел стран Большой тройки в Москве

16-26 декабря 1945 г., чтобы повлиять на ход обсуждения этого вопроса. Сталину хотелось привлечь на свою сторону Бирнса, не спугнув его. Чутье кремлевского правителя подсказывало ему, что нужно на время оставить Турцию в покое и нацелиться на Иран, где шансы на успех советской экспансии казались в то время весьма высокими.

Сталинская политика в отношении Ирана явилась еще одной попыткой достичь стратегических целей с помощью активизации национально-освободительных устремлений среди местного населе­ния. Еще до начала Второй мировой войны Иран стал втягиваться в орбиту нацистской Германии. В 1941 г., после нападения Гитлера на Советский Союз, советские войска вместе с британскими союзника­ми оккупировали Иран, который был поделен на советскую и бри­танскую зону примерно так же, как в 1907 г. Персия была поделена между Британской и Российской империями. Согласно соглашени­ям, подписанным в Ялте и Потсдаме, после окончания войны Вели­кобритания и СССР обязывались вывести все свои войска из Ирана в течение шести месяцев. Между тем в Политбюро было принято реше­ние получить доступ к иранской нефти, а поскольку правительство в Тегеране не хотело предоставлять СССР нефтяные концессии, Ста­лин решил использовать население Южного Азербайджана (северо­западной части Ирана) для достижения этой цели. Первый секретарь компартии советской республики Азербайджан Мир-Джафар Баги-ров неоднократно призывал Сталина воспользоваться военной обста­новкой и присутствием советских войск в Иране для «объединения» советских и иранских азербайджанцев. Американский историк Фер-нанде Шейд справедливо заключила, что в отношении Ирана Сталин решил использовать азербайджанский национализм в качестве ко­зырной карты в «традиционной силовой игре, где он хотел сорвать максимальный куш, не рискуя разрушить отношений с западными союзниками» (51).

Иранская нефть, как и нефть вообще, чрезвычайно интересовала Сталина. Стремительный бросок механизированных частей гитле­ровской армии по направлению к нефтеперегонным заводам и при­искам в Грозном и Баку в 1942 г. еще раз показал вождю важность «борьбы за нефть» в обозримом будущем. Бывший нарком нефтяной промышленности Н. К. Байбаков вспоминал, как в 1944 г. Сталин неожиданно спросил его: «Товарищ Байбаков, вы думаете, союзни­ки нас раздавят, если увидят такую возможность раздавить?» Ста­лин пояснил, что если западным державам удастся помешать СССР получить доступ к запасам нефти, то все советское вооружение, все танки и самолеты, окажется бесполезным. «Нефть — это душа во­енной техники». Байбаков вышел из кабинета Сталина «с беспокой­

ством в сердце: стране нужно много, очень много нефти, иначе нас они раздавят» (52).

Уже в 1943-1944 гг. Сталин занялся вопросами разработки неф­тяных месторождений в Иране и разведки советских запасов нефти за Уралом, считая это важнейшей частью послевоенных экономических планов Советского Союза. Пока шла война и советские войска стоя­ли в Иране, Кремль пытался узаконить свое право на добычу нефти в Северном Иране. Иранское правительство не испытывало симпа­тий к коммунистам, как и подавляющее большинство в меджлисе (парламенте) страны, склонявшееся в сторону британцев. Иранцы противились советским предложениям. 16 августа 1944 г. Берия до­ложил Сталину и Молотову о том, что «англичане, а возможно, и американцы ведут скрытую работу по противодействию передаче нефтяных месторождений Северного Ирана для эксплуатации Со­ветским Союзом». В докладе подчеркивалось, что «США активно на­чали добиваться нефтяных контрактов для американских компаний в иранском Белуджистане», и в заключение делается вывод, что «успех нефтяной политики США на Ближнем Востоке начал ущемлять британские интересы и привел к обострению англо-американскких противоречий». Берия советовал приложить усилия к заключению советско-иранского соглашения о нефтяных концессиях в Северном Иране и принять решение «об участии Советского Союза в англо­американских переговорах по нефти». Последнее предложение озна­чало, что Советский Союз мог войти в «нефтяной клуб» трех великих держав в Иране (53).

Сталин оставил без внимания последнее предложение Берии, од­нако очень хорошо усвоил первое. В сентябре 1944 г. в Тегеран была направлена правительственная комиссия во главе с С. И. Кавтарадзе, заместителем Молотова и давним товарищем Сталина по партии, с поручением заключить соглашение о нефтяной концессии. Несмотря на сильное давление, премьер-министр Ирана Мухаммад Сайд отка­зался вести переговоры с советской делегацией до окончания войны и полного вывода иностранных войск с иранской территории. В июне 1945 г. политика Советского Союза в отношении Ирана вступила в новую и более агрессивную фазу. Посовещавшись с членами «трой­ки», состоявшей из Молотова, Кавтарадзе и Багирова, Сталин отдал приказ исследовать нефтяные месторождения на территории Север­ного Ирана (в Бендер-Шах и Шахи) с тем, чтобы в конце сентября начать бурильные работы (54).

Стратегические планы Сталина в Иране были связаны не толь­ко с видами на иранскую нефть: им также двигало желание держать западные державы подальше от советских границ — в особенно­сти это касалось США. Джордж Кеннан, поверенный в делах США

в Москве, разгадал этот замысел. Английский консул в Мешхеде оказался столь же проницательным. В своих мемуарах он написал: «Прежде всего, именно действия [нефтяных компаний] "Стандард" и "Шелл" по закреплению за собой права на разведку нефти в Персии изменили поведение русских: вместо союзников в горячей войне они стали противниками в холодной войне» (55). Критерии безопасно­сти для Сталина в Северном Иране были теми же, что в Синьцзяне и Маньчжурии: советский контроль над стратегическими коммуника­циями и полный запрет на деятельность западных предпринимате­лей, и даже просто на присутствие иностранных подданных в районах вдоль советских границ.

Между поведением СССР в Маньчжурии и его действиями в Ира­не можно обнаружить и другие параллели. Пока советская армия на­ходилась в Иране, она оставалась самым главным фактором влияния Сталина в этой стране. В самом Иране у Кремля также имелись со­юзники, что позволяло ему воздействовать на иранское правитель­ство. Некоторой поддержкой среди интеллигенции левого толка, пре­жде всего среди антизападно настроенных иранских националистов, пользовалась Народная партия (Туде), организация марксистско-ленинского типа, созданная еще во времена Коминтерна. Тем не ме­нее события 1944-1945 гг. доказали, что сил партии Туде недостаточ­но, чтобы можно было делать на них ставку. Сталин решил разыграть азербайджанскую национальную карту, создать в дополнение к со­ветской армии и Туде еще одну управляемую силу — сепаратистское движение в Северном Иране. В этом случае Сталин смог бы шанта­жировать иранское правительство — точно так же, как он поступал с Гоминьданом, используя китайских коммунистов в Маньчжурии и синьцзянских сепаратистов (56).

6 июля 1945 г. Сталин одобрил секретное постановление «О ме­роприятиях по организации сепаратистского движения в Южном Азербайджане и других провинциях Северного Ирана». Это поста­новление имело своей целью начало подготовительной работы по об­разованию в составе иранского государства национально-автономной азербайджанской области с широкими правами, поддержку сепара­тистских движений в Гиляне, Мазандаране, Горгане и Хорасане, а также «помощь» автономистскому движению иранских курдов. По­становление предусматривало снабжение сепаратистов оружием, печатными станками и деньгами. Ответственными за руководство операцией назначались замнаркома обороны СССР и член ГКО Н. А. Булганин и первый секретарь ЦК Компартии Азербайджана и Бакинского горкома партии М. Багиров. Повседневное практическое осуществление этого плана ложилось на плечи Багирова и группу советских советников в Тебризе и Тегеране, в основном этнических

азербайджанцев. Орудием советской политики среди иранских азер­байджанцев должна была стать новая Азербайджанская демократи­ческая партия (АДП), созданная на советские деньги и с помощью советников из Баку и политуправления советских войск в Северном Иране (57). В разговоре с глазу на глаз Сталин сообщил Багирову, что настало время для объединения советского и иранского Азер­байджана. Багиров и партийные кадры Азербайджана с энтузиазмом взялись за выполение поставленной задачи (58).

Даже британские и американские власти признавали, что для национально-освободительного восстания в Северном Иране горю­чего хватало: Советскому Союзу оставалось только чиркнуть спич­кой (59). Лишь одно усложняло задачу Сталина: из-за внезапного окончания войны с Японией для проведения операции оставалось слишком мало времени. Как справедливо заметила исследовательни­ца Л. Летранж-Фосет: «Вряд ли случайным стечением обстоятельств было то, что создание АДП почти в точности совпало по времени с окончанием войны с Японией, а значит, с началом шестимесячного периода», в течение которого Москва, Лондон и Вашингтон догово­рились полностью вывести свои войска из Ирана. В сентябре часы начали отсчет времени, оставшегося до оконцания этого срока (60).

С конца сентября по декабрь 1945 г. при активном участии Баги-рова, советских военных и сотрудников НКВД были созданы новые властные структуры в иранском Азербайджане. Тегеранское пра­вительство практически полностью утратило контроль над северо­западными провинциями, а его органы управления в этих провин­циях были распущены. Игнорируя ветеранов Туде, которые с болью в сердце протестовали против расчленения Ирана, советские опера­торы в командном порядке «слили» местные органы Туде с новыми структурами АДП, подчинив их, таким образом, контролю из Баку. Руководство Туде, куда еще входили коминтерновские кадры рево­люционного движения 1920-х гг., мечтало сделать Иран авангардом антиколониальной борьбы на Среднем Востоке и в Южной Азии. Сталин и Багиров, разумеется, не собирались считаться с этими уто­пическими желаниями. Советское посольство в Тегеране дало ука­зание руководителям Туде воздерживаться от революционной дея­тельности в главных иранских городах. Москве не хотелось, чтобы у англичан и американцев появился удобный предлог поддержать иранское правительство против «коммунистической угрозы». Между тем пока иранские революционеры-националисты негодовали, азер­байджанское население Северного Ирана, и прежде всего торгово-купеческие слои, восторженно отозвались на создание движения за азербайджанскую автономию. Казалось, розыгрыш национальной

карты вот-вот принесет политическую победу Москве и поставит Тегеран на колени (61).

В декабре 1945 г., накануне встречи Сталина с Бирнсом и Беви-ном в Москве, появилось официальное сообщение о создании в Ира­не двух автономий: Иранского Азербайджана и Республики Курди­стан. Обе были немедленно признаны советскими оккупационными властями. Борьба за нефть и политическое влияние в Иране между СССР, Великобританией и США вступила в решающий этап. Ста­лин, как он часто делал, предпочитал не раскрывать перед западными партнерами все свои козыри сразу. Возможно, он ожидал, что англи­чане и американцы в конечном счете захотят решить будущее Ира­на на трехсторонней конференции (62). Действительно, на встрече в Москве Бирнс не поддержал англичан, выступивших с протестами о подстрекательстве советскими властями сепаратизма в Иране. Гос­секретарь США жаждал завоевать доверие Сталина и достичь с ним соглашения по главным вопросам (63).

В действиях Сталина угадывалась старая схема. Уже не первый раз советский лидер принимал сторону тех своих подчиненных, кто вы­ражал экспансионистскую позицию, и весьма умело нагнетал шови­нистические настроения среди советской правящей верхушки. Вождь действовал на том или ином участке международной арены напори­сто, но скрытно, прибегая к уловкам и никогда не показывая свои кар­ты в игре. В Кремле пользовались тем, что в избранных для советской экспансии районах уже имеются революционные или национально-освободительные силы, однако для реализации собственных целей предпочитали, где только могли, создавать псевдодвижения сверху, под своим контролем. И хотя Сталин делал вид, что действует в рам­ках решений, согласованных с другими великими державами, он по­стоянно стремился размыть эти рамки и достичь своего, испытывая терпение и волю западных держав. Подобный образ действий позво­лил Сталину добиться впечатляющих тактических побед в Восточ­ной Европе и на Дальнем Востоке. Однако кремлевский правитель не сознавал, что каждая такая победа имеет свою цену и съедает тот громадный политический капитал, который Советский Союз набрал в общественном мнении западных стран за время войны. Пришло время, когда этот капитал, облегчавший проведение сталинской ди­пломатии, оказался исчерпан.

От иранского кризиса к доктрине сдерживания

Иранское правительство осознало, что в сложившихся обстоятель­ствах вести переговоры о сепаратистах ему придется непосредственно

с Москвой. 19 февраля 1946 г. новый премьер-министр Ирана Ахмад Кавам эс-Салтане прибыл в Москву для встречи со Сталиным. Пере­говоры длились в течение трех недель. Пока шла война с Германией, Кавам занимал, казалось, просоветские позиции. Сталин и Молотов действовали по методу «кнута и пряника»: с одной стороны, Моло­тов на встречах с Кавамом сильно давил на него, добиваясь нефтяных концессий для Советского Союза и обещая посредничество между Тегераном и сепаратистскими режимами. Кавам был вежлив, но не­преклонен, он ссылался на закон, принятый меджлисом, который за­прещал предоставлять какие-либо концессии до полного вывода ино­странных войск с территории Ирана. После безрезультатных встреч с Молотовым и долгого ожидания иранского премьера принял, наконец, Сталин. Запись этой встречи до сих пор не найдена, но по косвенным сведениям кремлевский вождь предлагал Каваму поменять иранскую Конституцию и самому править страной, без всякого меджлиса. Он обещал, что советские войска не дадут его в обиду. Для подкрепле­ния последнего довода советские танковые части начали выдвигаться в направлении Тегерана. Иранский руководитель уклонился от ста­линской «помощи», но устно пообещал ему, что, как только пройдут выборы в меджлис, он добьется для Советского Союза нефтяной кон­цессии. На этом переговоры в Москве закончились, и Кавам вернул­ся в Тегеран, взяв с собой нового советского посла Ивана Садчикова, бывшего заведующего отделом Ближнего Востока Министерства ино­странных дел СССР. Садчиков должен был осуществлять постоянную связь между иранским лидером и Кремлем (64).

Вскоре оказалось, что иранский политик перехитрил Стали­на. Азербайджанский историк Джамиль Гасанлы делает вывод, что иранский премьер-министр «вовремя и верно расценил возможности США в послевоенном мире» и стал ориентироваться на Вашингтон, а не на Москву. 2 марта 1946 г. истек срок присутствия иностранных войск на территории Ирана. СССР открыто нарушал договоренно­сти. Кавам еще не вернулся из Москвы, а по совету американских дипломатов Министерство иностранных дел Ирана и меджлис уже решили обратиться с протестом в ООН — блестящий ход, который смешал советские карты в Иране. «Иранский кризис» взбудоражил те круги в американском обществе, которые верили в Объединенные Нации и надеялись не повторить ошибок Лиги Наций в 1930-е гг., пресечь в зародыше источники возможной агрессии, укрепить уваже­ние к международному праву и обязательствам. С точки зрения этих людей под угрозой оказалось не просто будущее иранской нефти, а прочность послевоенного мира (65).

К марту 1946 г., когда разгорался конфликт между СССР и Ира­ном, во внешнеполитических и военных кругах США возобладало

настороженное, если не сказать отрицательное отношение к Совет­скому Союзу: если раньше американские политики стремились заво­евать доверие Сталина, то отныне каждый шаг Кремля расценивался как очередное проявление скрытых агрессивных замыслов. Трумэн принял решение послать в черноморские проливы линкор «Миссу­ри» ВМФ США: формально — для доставки в Стамбул тела внезап­но умершего турецкого посла, а фактически — для оказания помощи Турции перед лицом советского ультиматума. 28 февраля Бирнс, ко­торому Трумэн сделал выговор за его мягкость в отношении Советов, публично заговорил о курсе «терпения и твердости» в отношениях с Советским Союзом. Через день после встречи Сталина с Кавамом Джордж Кеннан послал из посольства США в Москве «длинную те­леграмму» в Госдепартамент. В этом меморандуме, мгновенно разо­шедшемся по вашингтонским кабинетам власти, Кеннан разъяснил, что Соединенным Штатам никогда не удастся сделать из Советского Союза надежного партнера по международным делам. Он предложил взять на вооружение стратегию сдерживания советского экспансио­низма. 6 марта Черчилль в присутствии Трумэна произнес свою речь о железном занавесе в колледже американского городка Фултон, а на следующий день Вашингтон направил в Москву ноту протеста, в которой говорилось, что Соединенные Штаты не могут «оставать­ся равнодушными» к задержке вывода советских войск из Ирана. Иранский премьер-министр покинул Москву в тот день, когда газета «Правда» опубликовала гневную отповедь Сталина Черчиллю. Как заметил один историк, поддержка Ирана весной 1946 г. «означала переход Соединенных Штатов от пассивной к активной внешней по­литике» в послевоенном мире (66).

Слушания по Ирану на заседании Совета Безопасности ООН были назначены, по настоянию американцев, на 25 марта. В процес­се подготовки к полемике на этом заседании Молотов и дипломаты МИД СССР обнаружили, что Советский Союз находится в диплома­тическом вакууме. «Мы начали щупать этот вопрос — никто не под­держивает», — вспоминал Молотов (67). Сталин не предвидел таких серьезных последствий иранского кризиса. К поднявшейся шумихе вокруг Ирана он вначале отнесся лишь как к еще одной войне нервов, проверке советской воли на прочность, выяснению отношений между политическими фигурами, как бывало уже не раз. То, что американ­цы активно вмешались в его игру, вызвало у Сталина раздражение, но он не решился на прямую конфронтацию с США. За день до начала слушаний в ООН кремлевский правитель отдал приказ немедленно вывести войска из Ирана и дал указание советскому послу в Теге­ране Садчикову потребовать от Кавама отозвать иранские претензии в ООН. Но если Сталин думал, что таким способом выиграет игру,

то он ошибался. Давление на Иран вкупе с агрессивным поведением в отношении Турции позволило антисоветски настроенным кругам в администрации Трумэна взять верх, а кампания против советской угрозы, развернувшаяся в американской прессе, получила новый сильный импульс.

Когда упавший духом лидер АДП Джафар Пишевари начал роптать о том, что советские власти «предали» его и его движе­ние, Сталин счел нужным направить ему в ответ личное послание. С хладнокровным цинизмом вождь народов писал, что Пишевари неправильно оценивает «сложившуюся обстановку как внутри Ира­на, так и в международном разрезе». Присутствие советских войск в Иране «подрывало основы нашей освободительной политики в Ев­ропе и Азии». Вывод советских войск, продолжал Сталин, сделает незаконным присутствие англичан и американцев в других странах, что позволит «развязать освободительное движение в колониях и там сделать свою освободительную политику более обоснованной и эффективной. Вы как революционер, конечно, поймете, что мы не могли иначе поступить» (68).

На первых порах дипломатическое поражение СССР не выгляде­ло таким уж очевидным. В апреле 1946 г. Кавам согласился предо­ставить нефтяные концессии Советскому Союзу, оговорившись, что должен получить одобрение на этот шаг у вновь избранного мед­жлиса. И лишь в сентябре Сталин наконец-то осознал, что выборы в иранский парламент так и не назначены и, следовательно, вопрос о концессиях «может повиснуть в воздухе». Как водится, он отругал своих подчиненных, прежде всего Молотова и МИД, за то, что они проглядели иранскую уловку, но наказывать никого не стал (69). В октябре премьер-министр Ирана, заручившись поддержкой анг­личан и американцев, начал наступление против сепаратистов с на­мерением восстановить власть Тегерана на северо-западе страны. Оставленные без советской военной поддержки, власти самопровоз­глашенных автономий — курдской и азербайджанской — были обрече­ны. Когда иранские правительственные войска вошли на территорию северных провинций, Сталин оставил повстанцев на произвол судьбы. Только после настоятельных просьб Багирова он согласился дать по­литическое убежище в СССР верхушке АДП и некоторому числу бе­женцев — но не более того. Несмотря на это поражение азербайджан­ского национализма в Иране, Багиров, как и многие другие жители Советского Азербайджана, не теряли надежды, что, «в случае военно­го конфликта» между Советским Союзом и Ираном, удастся аннек­сировать иранские территории и «воссоединить» Азербайджан (70). Однако затевать конфликт с западными державами из-за Азербайд­жана кремлевский вождь не собирался.

Незадолго до этого Сталин терпит еще одно внешнеполитическое поражение — в войне нервов с Турцией. 7 августа 1946 г. советское руководство направило турецкому правительству ноту, в которой за­ново озвучило советское «предложение о совместном контроле» над черноморскими проливами. На этот раз советская нота не содержала ни слова о территориальных притязаниях, и советские дипломаты намекнули, что если соглашение по проливам будет достигнуто, то все претензии будут сняты. Однако турки, уже чувствовавшие за сво­ей спиной поддержку Вашингтона и Лондона, и в этот раз ответили решительным отказом. И опять новый ход Сталина в этой войне нер­вов неожиданно обернулся против него самого: в глазах американ­ских политиков и военных Советский Союз превращался в главный источник угрозы послевоенному миру. Основываясь на противоре­чивых разведданных, в которых переоценивалась концентрация со­ветских войск в Болгарии, у границ Турции, кое-кто в политических и военных кругах Америки впервые стал подумывать о возможности применения атомного удара по Советскому Союзу, в том числе по за­водам на Урале и нефтяным предприятиям на Кавказе. На этот раз, судя по некоторым свидетельствам, Сталин осознал, что его балан­сирование на грани конфликта рождает негативные последствия и опять пошел на попятную. Публично он демонстрировал свое безраз­личие к американской атомной монополии, но за его бравадой кры­лось молчаливое признание американской мощи (71).

Сталин оказался не готов схлестнуться с Соединенными Штатами по турецкому вопросу — к огромному огорчению грузинских руково­дителей. Акакий Мгеладзе, сталинский любимец и один из высоких партийных деятелей Грузии, в частной беседе с маршалом Федором Толбухиным, командующим Закавказским военным округом, вы­разил свое разочарование. Мгеладзе жаловался, что украинцы «вер­нули себе» все земли, а грузины все еще ждут. Толбухин с большим сочувствием отнесся «к чаяниям» грузинского народа. Но грузинам, как и азербайджанцам, пришлось удовлетвориться существующими границами своих республик (72).

Ключевым фактором, который спутал Сталину его расчеты, стало поведение Соединенных Штатов. Начиная с февраля 1946 г. амери­канцы взяли на вооружение новую стратегию: они стали активно вы­ступать в защиту не только Турции и Ирана, но и Восточной Европы, рассматривая страны и области на этих территориях в качестве по­тенциальных жертв «коммунистической экспансии». С осени 1945 г. США стали играть определяющую роль на мировой арене. И после февраля 1946 г. администрация Трумэна приняла решение сдержи­вать Советский Союз, кардинально отступив от рузвельтовской по­литики втягивания сталинского режима в клуб «великих держав».

Американская политика стала смещаться от поиска сотрудничества к твердому противодействию «проискам Москвы». Поскольку таковой была и позиция Великобритании, особенно после ухода в оппозицию консерваторов и победы лейбористов в июле 1945 г., вероятность успешной дипломатической игры Сталина в формате Большой трой­ки начала быстро таять.

В начале 1946 г. Советский Союз все еще пользовался громадным авторитетом в мире, и на Западе у него было огромное число сторон­ников (73). Однако самых влиятельных друзей он уже лишился. Со смертью Рузвельта, болезнью и смертью Гарри Гопкинса, уходом с по­литической арены Генри Моргентау, Гарольда Икеса и других членов рузвельтовской команды реформаторов для Советского Союза на­всегда завершилась эра «особых отношений» с Соединенными Шта­тами. Единственным видным союзником Сталина в американском правительстве оставался министр торговли, бывший вице-президент Генри Уоллес, который открыто выступал за продолжение сотруд­ничества с Москвой и после войны. В сентябре Уоллес разругался с Трумэном и вышел из состава его правительства, но решил устано­вить прямую связь со Сталиным через каналы советской разведки. В конце октября 1945 г. Уоллес встретился с резидентом нелегаль­ной разведки НКГБ в Вашингтоне и высказал ему следующие мысли: «Трумэн — это мелкий политикан, случайно занявший теперешний пост. Он часто имеет "благие" намерения, но слишком легко подда­ется влиянию окружающих его лиц». По словам Уоллеса, «за душу Трумэна борются сейчас две группы». К одной, меньшей, принад­лежал сам Уоллес. Другая, более мощная и влиятельная, включает госсекретаря Бирнса и настроена крайне антисоветски. Члены этой группы в правительстве «проталкивают идею доминирования англо­саксонского блока, состоящего в основном из США и Англии». Этот блок, по их мнению, должен был противостоять «крайне враждебно­му славянскому миру», руководимому СССР. Уоллес оговорился, что СССР «мог бы значительно помочь этой меньшей группе», но от конкретного обсуждения вопроса уклонился (74).

Резидентура НКГБ переслала этот материал в Москву, и он был доведен до сведения Сталина. Разумеется, Сталин не собирался ме­нять своих принципов ведения международных дел, чтобы помогать Уоллесу и американским левым, среди которых было немало тайных коммунистов и им сочувствующих. Тем не менее он, по всей види­мости, решил не использовать Уоллеса и других своих сторонников в текущей борьбе за общественное мнение американцев, приберегая эту карту до следующих президентских выборов.

Нам неизвестно, что думал Сталин о поступавших к нему доне­сениях от сотрудников аналитических и разведывательных служб, в которых уделялось внимание ухудшению образа Советского Союза в американской прессе и общественном мнении. Осенью 1945 г. для советской разведдеятельности в Северной Америке на­ступили тяжелые времена. Из советского посольства в Оттаве бежал шифровальщик ГРУ Игорь Гузенко, который сообщил канадским властям об обширной сети советских осведомителей, среди которых были видные ученые и государственные чиновники в Канаде и США. В начале ноября американка Элизабет Бентли пришла в ФБР и дала показания о своей шпионской деятельности. В годы войны Бентли была руководительницей сети нелегальных коммунистов, насчиты­вавшей десятки человек, которые работали на советскую разведку и занимали видные посты в американских государственных струк­турах. Эти разоблачения вызвали эффект снежного кома. Они не только дали веское подтверждение подозрениям Трумэна и других членов политической верхушки США в отношении СССР, но и при­вели к «консервации» работы десятков ценнейших агентов советской разведки в США, Канаде, и Великобритании, о которых могли знать Гузенко и Бентли. Лишь 24 ноября глава НКГБ В. Меркулов напра­вил доклад Сталину, Молотову и Берии с объяснением причин этого невиданного провала. Американский историк Аллен Вайнштейн и бывший сотрудник КГБ Александр Васильев, получившие доступ к документам по этому делу в начале 1990-х гг., пришли к выводу, что из-за предательства Бентли «вся разведработа НКГБ в Соединенных Штатах была практически заморожена» и более шестидесяти совет­ских агентов оказались в списках ФБР. Чтобы вывести этих агентов из-под удара и обезопасить оставшихся, НКГБ законсервировал на долгие месяцы не меньше полусотни важнейших источников инфор­мации, включая Дональда Маклина, работавшего секретарем посоль­ства Великобритании в Вашингтоне и числившегося в анналах совет­ской разведки под оперативным именем Гомер. Документы из архива ГРУ не попали в руки исследователям, но очевидно, что советская военная разведка также прекратила контакты со своей сетью аген­тов в Северной Америке. Все работники проваленных резидентур, действовавшие под дипломатическим прикрытием, были отозваны в СССР (75).

Таким образом, Сталин и остальное военно-политическое руко­водство СССР внезапно оказались в почти полном неведении отно­сительно того, что творилось в политических кругах Америки, да еще в тот самый момент, когда происходил резкий переход от политики сотрудничества к политике сдерживания СССР. Советское руковод­ство оставалось в неведении весь период перехода к холодной войне.

Советская разведывательная деятельность в США возобновилась только в 1947 г. и в значительно меньшем объеме, чем до провалов. Советская политическая разведка в США еще долго оставалась без ценной агентуры и опытных кадров, способных организовать разве­дывательную работу.

Но даже после предательства Гузенко и Бентли Сталин был осведомлен о резком ужесточении позиции Соединенных Штатов по отношению к СССР. Историк Владимир Печатнов выяснил, что советской разведке все-таки удалось раздобыть в Вашингтоне текст «длинной телеграммы» Кеннана. Кроме того, Сталин и Молотов не могли не понимать, во что может вылиться американо-британский союз с геополитической точки зрения: экономический потенциал Америки и ее атомная монополия в сочетании с военными базами Британской империи, расположенными по всему земному шару, — эта комбинация ставила Советский Союз в опасное окружение. И все же это не повлияло на внешнеполитическое поведение Ста­лина. Печатнов задается вопросом: понимал ли Сталин, «что его собственные действия порождают все большее противодействие». Вероятнее всего, нет (76).

Как заметил американский историк Джон Гэддис, влияние идео­логизированных оценок сказалось и на экспансионистских предпри­ятиях Сталина и на его убежденности, что эти предприятия сойдут ему с рук. Сталин полагал, что капиталистические державы, разди­раемые противоречиями и несовместимыми интересами по поводу передела мира и ресурсов — в соответствии с ленинской теорией им­периализма, — не смогут надолго объединиться против Советского Союза. Давая оценку своим западным оппонентам, Сталин делал упор на «империалистическую» сущность их поведения. Члены лей­бористского правительства в Лондоне, искавшие сотрудничества с США, проявляли, с точки зрения Сталина, позорную несамостоя­тельность и заслуживали презрения. Эрнест Бевин и Клемент Эттли, сказал он в ноябре 1945 г., «большие дураки, они находятся у власти в великой стране и не знают, что с ней делать. Они эмпирически ори­ентированы» (77). В отличие от Бевина, которого Сталин ни во что не ставил, к Черчиллю, матерому империалисту, вождь испытывал гамму чувств, от ненависти до уважения.

Сталин ожидал, что после войны обязательно начнется экономи­ческий кризис и противоречия между капиталистическими держава­ми резко обострятся (78). К тому же сталинский экспансионизм был связан с внутренней политикой, а она заключалась в постоянной мо­билизации сил народа для подготовки к будущей войне, разжигании русского шовинизма, использовании других форм национализма и в конечном счете в утверждении абсолютного культа вождя-спасителя.

Кремлевская политика «социалистического империализма» в 1945-1946 гг. нуждалась в подпитке и получала ее из неисчерпаемого ре­зервуара националистических чувств и чаяний советских руково­дящих элит и даже широких, шовинистически настроенных масс населения.

Документы не позволяют определить, сознавал ли Сталин, что его осторожность и скрытность оказались тщетными, а тактика выкру­чивания рук на Балканах, в Турции и Иране обернулась нарастанием конфликта с западными державами. Для историков, однако, должно быть совершенно очевидно, что именно это поведение Сталина, на­ряду с советскими действиями в Германии, Польше, на Дальнем Вос­токе, помогло открыть дорогу холодной войне. Сталинская тактика в отношении Турции и Ирана способствовала началу тесного после­военного сотрудничества Великобритании и Соединенных Штатов и кристаллизовала мнение американской политической верхушки о том, что необходимо оказать решительный отпор «советскому экс­пансионизму». Самоуверенность победителя, чувство непогреши­мости и превосходства над своими западными партнерами сыграли со Сталиным нехорошую шутку. Вождь народов начал действовать за границей почти так же грубо, как он привык действовать у себя в стране, опираясь в решении территориальных и политических задач на силы советской армии, тайной полиции и послушных его воле дея­телей. Что же касается дипломатических шагов и формирования бла­гоприятного общественного мнения, то эти направления оказались катастрофически запущены — именно это предвидел и этого опасал­ся М. М. Литвинов. Неспособный признать собственные ошибки на международной арене, Сталин продолжал их усугублять, пока напря­жение между СССР и США не вылились в полномасштабную кон­фронтацию. Когда же конфликт стал очевиден, кремлевский вождь отказался отступать и предпочитал идти на обострения. Он истолко­вывал отношения с Западом в черно-белых категориях марксизма-ленинизма как исторически неизбежную схватку, где только перевес в грубой силе может принести успех и где нет ни постоянных друзей, ни верных партнеров и союзников. При таком мировоззрении Ста­лину ничего и не оставалось, кроме как встать на путь военной моби­лизации всей мощи СССР и тех стран, которые попали под контроль Кремля.

Разумеется, не только Сталину следует приписывать ответствен­ность за развязывание холодной войны. Превращение Америки в ми­ровую державу и решимость администрации Трумэна использовать американскую мощь для возрождения либерального капитализма в Европе и сдерживания советской экспансии в других районах мира стали самой главной и неприятной неожиданностью для Сталина.

Многие историки согласны в том, что Соединенные Штаты взяли на себя роль сверхдержавы не только в ответ на политику советских вла­стей, но и в соответствии с собственными представлениями о буду­щем устройстве мира. Программа построения «свободной и демокра­тической» Европы и сдерживания коммунизма, составленная в духе Вудро Вильсона и подкрепленная атомной монополией, а также фи­нансовой, промышленной и торговой мощью Соединенных Штатов, стала новой и по-своему революционной силой, в корне изменившей структуру и характер международных отношений. В политических кругах США и американском обществе всегда находились влиятель­ные лица, которые, как отмечает американский автор У. Смайзер, считали, что «только [Соединенным Штатам] можно иметь глобаль­ные интересы и держать вооруженные силы во всем мире». В пред­ставлении таких людей, верящих в американскую исключительность, Советскому Союзу можно было позволить участвовать в послевоен­ном устройстве, но только как региональной, а не мировой державе (79). И все же остается лишь гадать, насколько быстро сторонники американской мировой гегемонии победили бы громадную инерцию изоляционизма и усталости в американском обществе после войны, не приди им на помощь образ советской коммунистической угрозы, подкрепленный действиями Сталина. Именно страх перед этой но­вой угрозой сделал лозунг особой миссии США как «лидера свобод­ного мира» безальтернативным.

Кремлевский вождь перенес на послевоенное время те уроки, ко­торые он извлек из наблюдения и изучения международных отноше­ний европейских стран в XIX и в первые десятилетия XX в. Но имен­но эти уроки, наряду с идеологическими убеждениями, не позволили Сталину вовремя распознать мощные мотивы, двигавшие американ­ской политикой участия в мировых делах. Сталин допускал, что изо­ляционизму США когда-нибудь придет конец, но он не мог предпо­ложить, что идеи об «американском веке», о которых начали говорить в США в годы Второй мировой войны, так скоро воплотятся в жизнь, и что американцы останутся в Западной Европе и Японии с целью их переустройства на рыночно-либеральных принципах. Вплоть до осени 1945 г. Сталин извлекал множество выгод из сотрудничества с Вашингтоном. Опыт общения с администрацией Ф. Рузвельта дал ему основания считать, что он и в дальнейшем сможет договаривать­ся с американцами и расширять зоны советского влияния в мире за счет Великобритании и других европейских держав, не встречая со­противления США. Сталин никак не мог предвидеть, что админи­страция Трумэна возьмет принципиальный, по сути, идеологический курс на сдерживание советской экспансии в любой части света и даже поставит под сомнение сферу советского влияния в Восточной Ев­

pone. Более того, советский вождь не мог предвидеть, что доктрина сдерживания станет стратегией для правящих кругов США на деся­тилетия вперед.

Сталину все же удалось избежать одной большой ошибки. Он не хотел идти на лобовое столкновение с Западом и тщательно следил за тем, чтобы его экспансионизм всегда имел благовидное прикрытие — с точки зрения советских интересов безопасности или интересов эт­нических и национальных движений. Советский лидер предпочитал изобразить дело так, что не он, а западные державы отступают от духа ялтинско-потсдамских соглашений и мешают СССР воспользовать­ся законными плодами своей победы. Позднее Молотов воскликнет: «Ну что значит холодная война? Обостренные отношения. Все это просто от них зависит или потому, что мы наступали. Они, конеч­но, против нас ожесточились, а нам надо было закрепить то, что за­воевано» (80). Большинство советских граждан разделяло подобное мнение. В течение многих последующих лет они будут пребывать в убеждении, что Сталин лишь оборонялся, и одни лишь Соединенные Штаты развязали холодную войну.

Начало холодной войны внутри СССР

Сталин опасался, что после Хиросимы, на фоне общего состояния расслаблености и усталости после войны, советская верхушка будет по инерции придерживаться курса на продолжение сотрудничества с западными державами даже ценой значительных уступок. Мягкоте­лое, с точки зрения вождя, поведение Молотова во время конферен­ции в Лондоне подтвердило эти подозрения Сталина и вызвало его гнев (81). Вернувшись в Москву в начале октября 1945 г., Молотов был вынужден в порядке «самокритики» покаяться в своих ошибках перед своими подчиненными на коллегии Народного комиссариата иностранных дел. Он рассказывал о конференции как о битве, где «некоторые американские и британские круги» развернули «первую дипломатическую атаку на внешнеполитические завоевания Совет­ского Союза» (82).

Но на этом неприятности Молотова не закончились. В начале октября Сталин впервые с довоенного времени уехал отдыхать на Черное море. Официальное сообщение ТАСС об отъезде вождя дало повод слухам о его тяжелой болезни. За время войны кремлевский вождь сильно постарел, и иностранные журналисты начали гадать о его возможном уходе на покой. В корреспонденциях этих журнали­стов, проходивших цензуру специального отдела НКИД, не только пересказывались слухи о болезни и возможной отставке Сталина, но даже назывались имена его вероятных преемников — Молотова

и Жукова. Читая на отдыхе ежедневно присылаемые ему материалы ТАСС с обзорами иностранной прессы, Сталин заподозрил своих ближайших подручных (Берию, Маленкова, Молотова и Микояна) в том, что они специально распространяют подобные слухи, чтобы подготовиться к отстранению его от государственных дел. На свою беду, Молотов, выступая на приеме для иностранных журналистов и, видимо, хлебнув лишнего, намекнул на возможное ослабление го­сударственной цензуры в отношении зарубежных средств массовой информации. Узнав об этом, Сталин уже не сомневался, что Моло­тов не только виновник клеветнических слухов в иностранной печа­ти, но и стремится добиться расположения западных держав, укре­пляя свою международную репутацию за счет стареющего вождя. Сталин тут же отправил «тройке» своих замов (Берии, Маленкову и Микояну) в Кремль шифрограмму, в которой приказывал им разо­браться с этим эпизодом. Их попытка вступиться за Молотова еще больше разозлила Сталина, усмотревшего в их действиях круговую поруку — наихудший из возможных грехов в сталинском окружении. Он написал «тройке» грозную отповедь: «Никто из нас, — назидает Сталин, — не вправе единолично распоряжаться в деле изменения курса нашей политики. А Молотов присвоил себе это право. Поче­му, на каком основании? Не потому ли, что пасквили входят в план его работы? До вашей шифровки я думал, что можно ограничиться выговором в отношении Молотова. Теперь этого уже недостаточно. Я убедился в том, что Молотов не очень дорожит интересами нашего государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов. Я не могу боль­ше считать такого товарища своим первым заместителем». Одним росчерком пера он исключил Молотова из узкого круга высшего ру­ководства и предложил Берии, Маленкову и Микояну снять его с ру­ководящих постов. Коллеги Молотова зачитали ему убийственную сталинскую телеграмму. В их отчете вождю они писали: «Молотов после некоторого раздумья сказал, что он допустил кучу ошибок, но считает несправедливым недоверие к нему, прослезился. Напомнили ему об ошибках». Лишь через несколько дней после телеграммы Мо­лотова с мольбой о прощении и доверии Сталин согласился дать ис­пытательный срок своему старому другу Вячеславу и разрешил ему продолжить переговоры с Бирнсом (83).

Готовя взбучку Молотову, Сталин одновременно щелкал кнутом над головами остальных своих подручных. В ответ на публикацию в советской прессе речи Черчилля, комплиментарной в отношении СССР и Сталина, он писал им: «У нас имеется теперь немало от­ветственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впа­

дают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством пе­ред иностранцами нужно вести жестокую борьбу... Я уже не говорю о том, что советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня» (84). В этой телеграмме заключена основ­ная суть идеологической кампании, которая разразилась через не­сколько месяцев, — агрессивная ксенофобия и изоляция советского общества от «тлетворного влияния Запада». Эта кампания вынуди­ла всех подчиненных Сталина в подтверждение своей преданности вождю выказывать рвение на новом идеологическом фронте — ис­треблять на корню «низкопоклонство перед Западом» в госаппарате и среди населения СССР.

Насколько обоснованы были сталинские подозрения? Вполне допустимо, что в случае смерти или устранения Сталина от власти его подчиненные избрали бы менее амбициозный и более миролюби­вый курс в отношениях с западными державами, прежде всего США. Никто из кремлевских вождей не обладал уникальным сталинским талантом создавать себе и своей стране врагов на пустом месте и при­думывать самые зловещие сценарии развития международных собы­тий. Кроме того, помощники Сталина, как и другие представители номенклатуры, были не прочь наконец-то завершить перманентную «войну со всеми и против всех» и насладиться наступившим наконец-то миром. Окружение Сталина видело и понимало, что страна обес­силена и разорена — это очевидно по тем шагам, которые эти люди предприняли в 1953 г., как только тирана не стало. В то же время под­ручные Сталина сами были невольниками революционно-имперской парадигмы, во имя которой строилась советская сверхдержава. Они были отравлены ксенофобией и изоляционизмом, их помыслы раз­рывались между планами мирного строительства, искушениями «со­циалистического империализма» и боязнью за свою власть и жизнь. Некоторые из них желали сотрудничества с Западом, но боялись впасть в зависимость от американских финансов и западной торгов­ли, ослабить советскую автаркию и утратить свободу действий на ми­ровой арене.

Осенью 1945 г. в советских партийно-правительственных кругах обсуждался вопрос: нужно ли Советскому Союзу участвовать в меж­дународных экономических и финансовых организациях (Междуна­родный валютный фонд и Всемирный банк), создание которых было намечено в июле 1944 г. на международной валютно-финансовой конференции в Бреттон-Вудсе. Те из высших руководителей, кто не­посредственно занимался вопросами государственного бюджета, фи­

нансов, различных отраслей промышленности и торговли, считали, что как с практической, так и с экономической точки зрения СССР должен участвовать в этих структурах. Нарком финансов Арсений Зверев утверждал, что присутствие в этих организациях — пусть даже в качестве наблюдателя — поможет Советскому Союзу в будущем ве­сти переговоры по внешней торговле и по кредитам с Западом. Этой же позиции придерживались Микоян и Лозовский. Они считали, что американские кредиты и передовые технологии необходимы для вос­становления советской экономики. Остальные руководители, в том числе председатель Генплана Николай Вознесенский, высказывались против такого участия, считая, что иностранные долги подорвут эко­номическую независимость СССР. В октябре 1945 г. бывший посол в Великобритании, глава комиссии по репарациям Иван Майский в своей докладной записке Молотову предостерегал: американцы дают займы англичанам для того, чтобы с их помощью открыть дорогу для финансово-экономической экспансии США внутрь Британской им­перии. Особую тревогу, по его мнению, внушало то, что американцы настаивают на своем контроле над расходованием займов и «требуют от англичан отмены государственной монополии торговли» (85).

Как считает Владимир Печатнов, к февралю 1946 г. в кругах со­ветского руководства возобладали изоляционистские взгляды. Не­которые должностные лица разделяли со Сталиным «нежелание делать советскую экономику более открытой и прозрачной и неже­лание отдавать часть советского золотого запаса» в распоряжение Международного валютного фонда, что требовалось для участия в нем. В результате Сталин принял решение не присоединяться к Бреттон-Вудской системе. В марте эта позиция уже была оглашена в официальных сообщениях Наркомфина: СССР не будет участвовать в международных финансовых организациях, чтобы не давать пово­да западным державам считать, что советская система слаба и готова безоглядно уступать «под нажимом США». Когда Молотова спро­сили об этом в 1970 г., он сказал, что американцы «затягивали нас в свою компанию, но подчиненную компанию. Мы бы зависели от них, но ничего бы не получили толком, а зависели бы, безусловно» (86).

9 февраля 1946 г., готовясь к первым послевоенным «выборам» в Верховный Совет СССР, генералиссимус выступил с речью на собрании избирателей Сталинского округа (впоследствии Бау­манского района) Москвы, проходившем в Большом театре. В этой речи Сталин определил новые параметры и задачи для номенкла­туры коммунистической партии и органов государственной власти СССР. В речи, пронизанной идеологической риторикой, провоз­глашался откровенно односторонний курс на укрепление безопас­ности за счет наращивания советской военно-промышленной мощи.

Подводя итоги войны, вождь преподнес победу над фашизмом ис­ключительно как достижение советского общественного и государ­ственного строя, ни разу не удостоив своих западных союзников до­брым словом. Собравшийся в зале партийно-хозяйственный актив воспринял речь вождя как наказ — превратить в ближайшем буду­щем Советский Союз в мировую державу, не только догнать, но и превзойти «достижения науки за пределами нашей страны» (намек на будущую гонку атомных вооружений), а также «поднять уровень нашей промышленности, например, втрое по сравнению с довоен­ным уровнем». «Только при этом условии можно считать, что наша Родина будет гарантирована от всяких случайностей. На это уйдет, пожалуй, три новые пятилетки, если не больше. Но это дело можно сделать, и мы должны его сделать». Эту речь Сталин написал сам, несколько раз правил ее и даже определил, какой должна быть ре­акция собравшихся слушателей, собственноручно вставив в черно­вик после наиболее важных, с его точки зрения, параграфов такие фразы, как «бурные аплодисменты», «все встают, бурные, долго не смолкающие аплодисменты, переходящие в овацию» и т. п. (87). Речь передавалась по радио, была напечатана в газетах многомил­лионным тиражом. Наиболее проницательные слушатели и читате­ли сразу же поняли: надежды на лучшую жизнь после войны можно похоронить, как и планы послевоенного сотрудничества с западны­ми союзниками. Сталин приказал своей номенклатуре готовиться к еще одному большому скачку, который будет стоить населению СССР много крови, пота и слез (88). Многие обозреватели воспри­няли это выступление как окончательный отказ Сталина от сотруд­ничества с западными членами Большой тройки.

В сущности, этот новый курс означал, что послевоенный период станет для советского общества временем всеобщей мобилизации и подготовки к будущим неотвратимым «случайностям». Судя по официальной статистике, военные расходы упали с 128,7 мрд рублей в 1945 г. до 73,3 мрд рублей в 1946 г. Дальнейшее падение, однако, прекратилось, и после 1947 г. они вновь начали расти. При этом надо иметь в виду, что официальные цифры не включают в себя стои­мость атомного проекта, который оплачивался из «особых» государ­ственных фондов. В планы на 1946 г. входило построить 40 новых военно-морских баз. Началось строительство гигантских военных и научно-исследовательских комплексов. Вместе с тем отрасли эконо­мики, производящие потребительские товары, прежде всего сельское хозяйство, по-прежнему оставались в бедственном положении, на что указывают официальные данные, представленные Сталину наркомом финансов А. Зверевым в октябре 1946 г. (89):

Хлеб (млн т) Мясо (тыс. т) Масло (тыс. т) Сахар (тыс. т)

Одежда (млн шт. ) Обувь (млн пар)

1940 24,0

1417 228

2181 183,0 211,0

1942 12,1

672

111

114 54,0 52,7

1944 10,0

516

106

245 47,0 67,4

1945 11,0

624

117

465 50,0 66,1

Материальное состояние советских людей, победителей в войне, упало до показателей, которые были значительно ниже довоенных, и гораздо ниже, чем у побежденных немцев. Государство реквизирова­ло во время войны значительную часть доходов населения, побуждая и принуждая людей отчислять часть своей зарплаты на покупку об­лигаций военного займа, делать взносы в фонд обороны (хотя многие жертвовали добровольно), и повышая косвенные налоги. Несмотря на эти изъятия, у некоторых слоев населения, особенно связанных с черным рынком, образовались денежные сбережения, которые они не могли потратить и не хранили в государственных сберкассах. В свя­зи с товарной бедностью это создавало высокий уровень инфляции и запредельные цены на колхозных рынках (90). Даже уровень до­военной жизни, весьма низкий, в 1946 г. казался советским людям недостижимой мечтой.

Речь Черчилля в Фултоне о железном занавесе пришлась Стали­ну как нельзя кстати. Кремлевскому вождю представилась отличная возможность предупредить советских граждан о предстоящих ли­шениях. 14 марта 1946 г. газета «Правда» напечатала ответы т. Ста­лина на вопросы своего корреспондента в связи с речью Черчилля. На самом деле и вопросы, и ответы Сталин написал сам и тщатель­но отредактировал весь текст, так же как и свою «предвыборную» речь. Вождь народов назвал Черчилля «поджигателем войны» и даже сравнил своего бывшего союзника с Гитлером, обвинив его в при­верженности к «английской расовой теории», согласно которой «на­ции, говорящие на английском языке, как единственно полноценные должны господствовать над остальными нациями мира. По сути дела, господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют на­циям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в поряд­ке, — в противном случае неизбежна война». Сталин умышленно составил отповедь бывшему партнеру по Большой тройке в самых грубых тонах: он хотел обозначить свое непримиримое отношение к попыткам Запада вторгнуться в сферы влияния СССР в Восточной Европе. Сталинский ответ словно хотел перевести стрелки народных чаяний с ожиданий сотрудничества и помощи от западных стран на

надежды, что новой войны с этими западными странам, может быть, удастся избежать. Именно этот страх перед новой войной и надеж­да народа на его мудрое руководство были нужны Сталину для того, чтобы осуществить планы мобилизации всей страны (91).

Сталин поручил Андрею Жданову начать пропагандистскую кам­панию в этом направлении — вскоре она получила название «жда-новщины», хотя ее подлинным дирижером был кремлевский вождь. Во время войны Жданов, возглавлявший партийную организацию Ленинграда, «отличился» провальной организацией обороны, эва­куации и снабжения города. Но Сталин не оставил своего довоенного любимца без дел: для выполнения указаний по разгрому свободолю­бивых настроений в стране этот функционер подходил великолепно. Жданов родился в высокообразованной семье: его отец, как и отец Ленина, был инспектором народных училищ, мать была дворянкой, окончила Московскую консерваторию. Как человек из культурной среды, Жданов выделялся среди сталинских подручных хорошей русской речью. В апреле 1946 г. он направил в центральный аппарат партии и всем пропагандистам на местах «приказ товарища Стали­на»: решительно пресекать саму мысль о том, что «советским людям нужно время, чтобы прийти в себя после войны и т. п.» (92).

Еще одной мишенью сталинской кампании стали советские воено-начальники. Сталин был недоволен тем, что военная верхушка почи­вает на лаврах, растрачивает боевой дух в пьяных загулах, распутстве и стяжательстве. Вместе с тем кремлевский вождь не доверял покори­телям Европы, подозревая их в бонапартизме. Сталину хотелось при­струнить генералитет и заодно сбить настроения военной вольницы, распространенные в войсках. Тем более что волей-неволей пришлось пойти на массовую демобилизацию. Согласно данным американской разведки, к сентябрю 1946 г. численность личного состава совет­ской армии сократилась с 12,5 млн до 4-5 млн человек (93). В марте 1946 г. первая пробная чистка партийных и военных кадров затрону­ла верхние эшелоны «поколения победителей». Против нескольких крупных военачальников, государственных деятелей и инженеров-специалистов было заведено «авиационное дело». Своих должностей внезапно лишились нарком авиапромышленности генерал Шахурин и командующий ВВС маршал авиации Новиков — якобы за то, что они вооружали Красную армию «бракованными» самолетами. Они были немедленно арестованы (94).

Примерно в это же время сталинские органы госбезопасности до­несли, что маршал Г. К. Жуков вагонами вывозил из Германии раз­личное имущество и предметы роскоши для личного пользования. Сталин хорошо запомнил, что иностранная пресса называла Жуко­ва возможным преемником вождя и что Эйзенхауэр приглашал его

приехать «в любое время» в США с визитом. После унизительного разбирательства всенародно признанного героя, открывшего Парад Победы, сняли с должности главноначальствующего советских ок­купационных сил в Германии и без лишней огласки отправили ко­мандовать Одесским военным округом (95). Тогда же был снят с по­стов секретарь ЦК партии, член Оргбюро, и начальник Управления кадров Г. М. Маленков, верный соратник Сталина, отвечавший во время войны за авиационную промышленность (впрочем, его после заступничества Берии Сталин довольно скоро простил и вернул в свой ближний круг). Кремлевский диктатор демонстрировал всему аппарату: никакие боевые заслуги в прошлом не являются достаточ­ной защитой от кар и унижений в будущем. И словно вдобавок ко всем обидам и несправедливостям в отношении ветеранов войны и многомиллионного народа Сталин в конце 1946 г. отменил офици­альное празднование Дня Победы над Германией, перенеся выходной день с 9 мая на 1 января.

Грубое унижение ветеранов войны заставило некоторых из них пробудиться от эйфории и увидеть отвратительную реальность ста­линского правления. Именно в это время службы НКГБ по приказу Сталина стали следить за всеми высшими военными чинами совет­ской армии, подслушивать и записывать их разговоры; содержание их доносилось вождю. После развала СССР в руки историкам попа­ла запись разговора между генералом армии Василием Гордовым и бывшим начальником его штаба генералом Филиппом Рыбальченко, который состоялся в конце декабря 1946 г., накануне Нового года. Гордов, участник боев под Сталинградом, Берлином и Прагой, безжа­лостно расходовавший жизни своих солдат на полях сражений, был одним из тех, кто симпатизировал Жукову и поплатился за это своим высоким положением. Обида и водка развязали языки опальным ге­нералам. Они сошлись во мнении, что на Западе люди живут гораз­до лучше советских людей, а жизнь в деревнях стала просто нищен­ской. Рыбальченко говорил: «Вот жизнь настала — ложись и умирай! Озимый хлеб пропал, конечно. Все жизнью недовольны. Прямо все в открытую говорят. В поездах, везде прямо говорят. Живет только правительство, а широкие массы нищенствуют. Все колхозники не­навидят Сталина и ждут его конца». Гордов поинтересовался, «как бы выехать куда-нибудь за границу... на работу в Финляндию уехать или в Скандинавские страны». Генералы сетовали на то, что никто не помогает СССР, и пришли к выводу, что сталинская политика кон­фронтации с англо-американским блоком может привести к войне с западными державами, которая закончится поражением Советского Союза. В заключение Рыбальченко сказал: «Думаю, что не пройдет и десятка лет, как нам набьют морду. Ох, и будет! Если вообще что­

нибудь уцелеет. Наш престиж падает, жутко просто. За Советским Союзом никто не пойдет» (96).

Недовольные генералы прекрасно осознавали, какова роль Ста­лина в развязывании новых репрессий. И когда Рыбальченко пред­ложил Гордову пойти к Сталину и покаяться, тот просто высмеял это предложение. С апломбом военачальника-победителя он восклик­нул: «Кому? Подлости буду честно служить, дикости?! Инквизиция сплошная, люди же просто гибнут!» Спустя три дня, уже разгова­ривая наедине с женой, Гордов признался, что когда он проехал по районам (в качестве депутата Верховного Совета), то увидел, в какой нищете и лишениях там живут люди, и «совершенно переродился». «Я убежден, что если сегодня распустить колхозы, завтра будет по­рядок, будет рынок, будет все. Дайте людям жить, они имеют право на жизнь, они завоевали себе жизнь, отстаивали ее!» и делал вывод: Сталин «разорил Россию, ведь России больше нет» (97).

Такая прямая и жесткая критика в адрес Сталина со стороны со­ветских элит, даже в келейных разговорах, была по тем временам редкостью (98). Тем не менее к концу 1946 г. недовольство в кругах высшего руководства положением в стране росло: жестокая засуха поразила наиболее плодородные земли на Украине, в Крыму, Молда­вии, Поволжье, в центральных областях России, на Дальнем Востоке, в Сибири и Казахстане. Из-за природного бедствия, усугубленного нехваткой людских и материальных ресурсов после войны, возникла реальная опасность массового голода (99). Сталин вместо того, что­бы предотвратить катастрофу, продолжал упорно игнорировать на­ступление голода, так же как он поступал в 1932-1933 гг. в разгар коллективизации.

Как и в 1930-е гг., Сталин запретил употреблять само слово «го­лод» даже в секретной служебной переписке. Он предпочитал гово­рить о спекуляции и хищениях и обвинять во всем «вредителей», из-за которых якобы и возникли перебои с хлебоснабжением населения. Кремлевский руководитель знал, что в государственных закромах хранятся громадные «стратегические» запасы зерна, неуклонно по­полняемые на случай новой войны. Однако он не позволял выделить эти резервы для продажи населению или для отпуска по карточкам. Кроме того, в советском Гохране было 1500 тонн золота, на которое можно было закупить продовольствие за границей. Позже Молотов и Микоян вспоминали, что Сталин запретил продавать это золото. Более того, вождь надменно отказался от продовольственной помо­щи, которая полагалась России по линии ЮНРРА (Администрации по вопросам оказания помощи и восстановлению объединенных на­ций). Сталин разрешил предоставить эту помощь Украине и Бело­руссии, да и то в ограниченном объеме. Тем временем руководитель

Кремля обещал советским ставленникам в правительствах Польши и Чехословакии, а также коммунистам в Италии, что СССР окажет этим странам помощь продовольствием: хлеб, конфискованный у го­лодающего русского и украинского крестьянства, использовался для поднятия рейтинга зарубежных коммунистов (100).

Внутри СССР Сталин проводил ту же политику, что и до войны: режим обирал до последней нитки население, доводя людей до пол­ной нищеты, особенно крестьян и сельскохозяйственных рабочих, с тем чтобы получить средства на восстановление тяжелой промыш­ленности, создание и производство новых вооружений. В период с 1946 по 1948 г. налоги на крестьян увеличились на 30 %, а к 1950 г. они подскочили на 150 %. К тому же государство отказалось воз­вращать деньги по военным облигациям — миллиарды рублей, ко­торые оно «одолжило», а, по сути, конфисковало у советских людей. Среди населения, которое едва сводило концы с концами, прину­дительно производилось размещение очередного облигационного госзайма (101).

Безусловно, Сталин знал о том, что многие люди недовольны властями. Но он также понимал, что только сам аппарат власти, его руководящие круги могут представлять для него настоящую угрозу. Микоян вспоминал: Сталин «знал качество русского мужика — его терпимость», долготерпение (102). Постепенно кадровые чистки, которые задумывались как средство обуздания гордыни и своенра­вия военно-политических элит, вылились в новый виток репрессий. В 1945 и 1946 гг. число официальных обвинений, выдвинутых Осо­бым совещанием при НКВД, сократилось с 26 до 8 тыс., однако к 1949 г. выросло до 38,5 тыс. (103). В январе 1947 г. генерал Гордов, его жена и генерал Рыбальченко были арестованы, как и многие другие крупные военачальники и члены их семей (104). В это время кадро­вые чистки все еще носили ограниченный характер, осуществлялись втихомолку, без публичного обсуждения. Но уже спустя пару лет, когда холодная война окончательно разделит мир на два противо­положных лагеря, кремлевский диктатор начнет готовить одно за другим большие кровопускания, в том числе и среди представителей высших кругов страны.

Сталин «укрепляет единство» советского общества

Под предлогом растущего противостояния СССР с Западом Ста­лин полностью подчинил властный аппарат страны и ее элиты своей воле. После войны Сталин, мобилизуя советское общество, мыслил уже не столько классовыми, сколько этническими и имперскими ка­

тегориями, выстраивал строгую иерархию старших и младших на­родов. Нагнетание международной обстановки давало ему повод не только жестоко карать провинившиеся малые народы, но и прово­дить русификацию советских руководящих кадров на всех уровнях. Как заметил историк Н. Наймарк, «война — удобное прикрытие для проведения властями этнических чисток», она «позволяет прави­телям расправляться с мятежными нацменьшинствами в условиях приостановки действия гражданского права» (105).

Значительная роль в деле укрепления советского общества и всей страны отводилась «борьбе с космополитизмом». Так называлась развязанная государством антисемитская кампания. Еще до начала холодной войны Сталин резко переменил свое отношение к евреям: из полезной, легко мобилизируемой в интересах СССР международ­ной диаспоры они превратились в потенциальную «пятую колонну» внутри советского общества. Вождю повсюду мерещились еврейские заговоры: внутри советского руководства, в еврейских организаци­ях Соединенных Штатов, даже среди еврейской родни собственного ближайшего окружения. Еще с 1920-х гг. многие члены Политбю­ро, включая В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова, М. И. Калинина и А. А. Андреева, были женаты на женщинах из еврейских семей, участ­ниц и сторонниц большевистской революции. Теперь это обстоя­тельство преобрело в глазах Сталина новый зловещий смысл (106). В 1946 г. Жданов разослал во все партийные организации инструк­цию Сталина: ускорить процесс выявления и удаления «космополи­тических» кадров, а именно евреев, с государственных должностей, в том числе с ключевых постов в области пропаганды, идеологии и культуры. Первый удар в свете новых приоритетов был нанесен по Совинформбюро — всемирно известному органу советской пропа­ганды военных лет. Когда один из партийцев, направленных Ждано­вым «укреплять кадры» в Совинформбюро, не мог взять в толк, кто же там является врагом-космополитом, Жданов сказал ему со всей откровенностью: надо «кончать с этой синагогой». Более двадцати лет многие евреи, коммунисты и беспартийные, верно служили со­ветскому режиму, пополняя ряды профессиональной и культурной элиты страны. Теперь настала пора от них избавляться и продвигать русских, украинцев и представителей других народов советской им­перии (107).

В течение осени 1947 и в начале 1948 г. группа известных деятелей сионистского движения уговаривала Москву прислать в Палестину «пятьдесят тысяч добровольцев» из числа советских евреев, чтобы они помогли им справиться с арабами и основать независимое ев­рейское государство. Взамен сионисты обещали учитывать советские интересы. В советском МИД специалисты по Ближнему Востоку с большим скептицизмом отнеслись к этой просьбе, равно как и к идее

поддержки Израиля вообще: среди них преобладала та точка зрения, что приверженцы идеи сионизма в силу своей классовой сущности будут выступать, скорее всего, на стороне США, а не СССР. Как ни странно, несмотря на растущий антисемитизм и чистку аппарата от евреев внутри страны, Сталин отверг доводы скептиков. Весной 1947 г. постоянный представитель СССР в ООН Андрей Громыко выступил с поддержкой образования отдельного арабского государ­ства — в то время как западные государства еще стояли за единую арабо-еврейскую Палестину. Позже Сталин санкционировал масси­рованную военную поддержку сионистам через территорию Чехос­ловакии и одобрил разрешения, данные правительствами стран Вос­точной Европы, на эмиграцию евреев из этого региона на Ближний Восток. В мае 1948 г., когда в Палестине разразилась арабо-еврейская война, Советский Союз, даже не дожидаясь ее окончания, признал государство Израиль де-юре, прежде чем это сделали Соединенные Штаты. В 1970-х гг. Молотов задним числом утверждал, что «все, кроме Сталина и меня», были против этого решения. Он пояснил, что отказ признать Израиль позволил бы врагам СССР изобразить дело так, будто Москва выступает против национального самоопределе­ния евреев (108).

Вероятно, Сталин решил, что поддержка сионистского движения в Палестине может помочь ослабить влияние Великобритании на Ближнем Востоке. К тому же он, должно быть, рассчитывал на то, что новорожденный Израиль будет хронически слаб и зависим от внешней помощи и что разногласия между англичанами и американ­цами, многие из которых выступали против поддержки отдельного еврейского государства в Палестине, обострятся. Не исключено, что вождь рассчитывал обрести в Израиле советскую базу на Средизем­номорье — еще одна попытка после неудачного ультиматума туркам и провала затеи с североафриканскими колониями (109).

К удивлению Сталина, еврейские вооруженные силы быстро разгромили войска нескольких арабских государств и одержали ре­шительную победу в войне. Помощь советской техникой и людьми сыграла в этом не последнюю роль. Но, как и предсказывало боль­шинство экспертов, Израиль отказался стать советским сателлитом, предпочитая опираться на поддержку администрации Трумэна и пра­вительства Эттли, а также на помощь американского и британского еврейства. Кремлевский вождь увидел, какую бурную радость вы­звало появление государства Израиль среди евреев в самом Совет­ском Союзе. Даже жена Ворошилова, Екатерина Давыдовна (Голда Горбман), фанатичная большевичка, в день, когда было объявлено о создании государства Израиль, сказала своим близким: «Вот теперь и у нас есть родина». К этому времени Еврейский антифашистский

комитет (ЕАК) превратился, по мнению Сталина, в «центр антисо­ветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую инфор­мацию органам иностранной разведки». Сталин стал подозревать все старшее поколение евреев, ассимилировавшихся в русскую культуру и принявших коммунистический режим, в сионизме и связи с сио­нистскими кругами Соединенных Штатов и Израиля. Сталину было хорошо известно, что многие советские евреи считают Соломона Михоэлса, выдающегося актера, возглавлявшего ЕАК, своим неофи­циальным лидером. В конце войны руководство ЕАК обратилось к Молотову через его жену Полину Жемчужную, а также к Вороши­лову и Кагановичу с просьбой рассмотреть вопрос о создании еврей­ской советской республики в Крыму. Израиль еще не существовал, а Сталин уже начал принимать меры для пресечения сионистского заговора, который, как ему мнилось, зреет внутри Советского Союза. В январе 1948 г. по приказу кремлевского вождя Михоэлс был убит сотрудниками МГБ. Чтобы скрыть убийство, была инсценирова­на автокатастрофа. В конце 1948 г. были арестованы и допрошены остальные руководители ЕАК. Им, помимо прочего, было предъяв­лено обвинение в том, что они якобы планировали превратить Крым в сионистско-американскую базу на территории Советского Союза. В январе 1949 г. МГБ арестовало С. А. Лозовского — заместителя Мо­лотова, бывшего главу Совинформбюро и политического куратора ЕАК. Жена Молотова тоже была арестована. Молотов голосовал за арест. Потом он вспоминал, что когда на заседании Политбюро Ста­лин «прочитал материал, который ему чекисты принесли на Полину Семеновну, у меня коленки задрожали». Были арестованы еврейские жены и других высокопоставленных лиц — «всесоюзного старосты» Михаила Калинина и Александра Поскребышева, личного секретаря Сталина (ПО). Это оказалось всего лишь началом широкомасштаб­ной кампании, направленной на искоренение «сионистского загово­ра». Апогей этой компании настал незадолго до смерти Сталина, во время арестов по «делу кремлевских врачей». Было объявлено, что арестованные врачи, лечившие высших советских руководителей и членов их семей, по указке американского сионистского центра «Джойнт» намеревались физически уничтожить партийное и воен­ное руководство страны. Многие советские евреи, включая высоко­поставленных государственных служащих и выдающихся деятелей культуры, жили под страхом неминуемого ареста или депортации в Сибирь (111).

Бредовые обвинения Сталина в адрес ЕАК в намерении отделить Крым от СССР были отзвуками навязчивых мыслей вождя о безо­пасности южных рубежей. Он, похоже, не мог примириться с тем, что ему не удалось «додавить» Турцию и Иран. Турция, получившая в те­

чение 1947-1948 гг. финансовую и военную помощь от американцев, превратилась в ключевого союзника Соединенных Штатов на Среди­земноморье и Балканах. Иран продолжал балансировать между вели­кими державами. В то же время Сталин не сдержал обещаний, данных народам Южного Кавказа, и эти неоплаченные векселя осложняли обстановку в регионе. Руководители компартий Грузии, Армении и Азербайджана, все до единого назначенцы Сталина, продолжали под­коверную борьбу, вели себя словно сварливые соседи по коммуналь­ной квартире. После того как мечта о возвращении «земель предков», находившихся во владении Турции, не осуществилась, руководите­ли Грузии и Армении начали плести интриги против Азербайджана. Первый секретарь компартии Армении Григорий Арутюнов посылал в Москву жалобы на то, что ему негде размещать и нечем кормить репатриантов, которых пригласили из расчета новых территорий (правда, вместо предполагаемых 400 тыс. в Советскую Армению вернулось лишь 90 тыс. армян). В качестве выхода из создавшегося положения Арутюнов предложил переселить в Азербайджан при­мерно такое же число крестьян-азербайджанцев, живших на терри­тории Армении. Кроме того, он выступил с предложением вывести из состава Азербайджана Нагорный Карабах, давний предмет спора между армянами и азербайджанцами, и включить его в состав Совет­ской Армении. Багиров в ответ выдвинул возражения и встречные требования. Азербайджанцы, а также грузины жаловались в Москву на рост «армянского национализма»(112).

В декабре 1947 г. Сталин согласился с предложением Арутюнова о выселении азербайджанских крестьян за пределы Армении. Однако перекраивать границы республик он не захотел. Вместо этого крем­левский вождь решил «почистить» Южный Кавказ от подозритель­ных элементов. В сентябре 1948 г. на круизном лайнере «Победа» (германском трофее), перевозившем армянских репатриантов из-за рубежа в Армению, возник пожар. Известие об этом крайне насторо­жило Сталина. Находясь на своей черноморской даче, он телеграфи­рует Маленкову: «Среди армянских репатриантов есть американские агенты, которые подготовили диверсию на теплоходе "Победа"». На следующий день Маленков шлет ответную телеграмму: «Вы, конеч­но, правы. Примем все необходимые меры». Тут же Политбюро изда­ло секретное решение о прекращении армянской репатриации (ИЗ). В апреле — мае 1949 г. вышло постановление Политбюро о том, что все «армянские националисты» (в которые был зачислен ряд репа­триантов, прибывших со всех концов света), а также все «бывшие турецкие граждане» из Армении, Грузии и Азербайджана должны отправиться на поселение в Казахстан и Сибирь. Подверглись депор­тации и черноморские греки. Всего в 1944-1949 гг. с территории Юж­

ного Кавказа были депортированы 157 тыс. человек (114). Подобная «чистка» не покончила с напряженностью в межнациональных от­ношениях. Тем не менее Сталину удалось снова взять под контроль политическую жизнь в регионе, где бушевали националистические страсти, подогретые его зарубежными авантюрами.

Жертвами сталинских чисток стали и представители русско­го народа — по официальной версии, ведущего титульного народа СССР. Сталин нанес смертельный удар по «ленинградцам», т. е. по тем партийным и государственным деятелям Российской Федерации, в основном русских, выдвиженцев из Ленинграда, кто за годы войны и блокады приобрел популярность в городе своими организаторски­ми качествами и личным мужеством. Эти представители партийно-хозяйственной номенклатуры полагали, что Сталин и впредь будет опираться на них, теперь уже в вопросах послевоенного хозяйствен­ного строительства. Лидерами «ленинградцев» был председатель Госплана СССР Николай Вознесенский, председатель Совета ми­нистров РСФСР и член Оргбюро Михаил Родионов, секретарь ЦК ВКП(б) и член Оргбюро Алексей Кузнецов, а также первый секре­тарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Петр Попков. Все они были людьми Жданова, и Сталин первоначально их продвигал. Берия и Маленков, видевшие для себя угрозу в возраставшем влия­нии этой группы, делали все возможное, чтобы скомпрометировать «ленинградцев» в глазах вождя. Вскоре им предоставился удобный случай. В феврале 1949 г. Сталин санкционировал расследование по «ленинградскому делу», а также по «делу Госплана» против Воз­несенского. Обуреваемый подозрениями диктатор снял Родионова, Кузнецова, Попкова, а затем и Вознесенского со всех занимаемых ими постов. Не прошло и полгода, как все четверо были арестованы органами МГБ, вместе с ними арестам подверглись еще 65 человек из числа руководящих работников, а также 145 членов их семей и род­ственников. Сталин поручил Маленкову организовать специальную тюрьму для партийных кадров. «Следствие» длилось больше года, арестованных жестоко истязали, добиваясь нужных следователям показаний. Сталин заставлял членов Политбюро, включая Маленко­ва и министра обороны Николая Булганина, лично проводить допро­сы. 1 октября 1950 г. Вознесенский, Родионов, Кузнецов, Попков в числе 23 советских и партийных руководителей были тайно казнены и захоронены в безымянных могилах. Примерно в это же время рас­стреляли и арестованных генералов, среди них Гордова, Рыбальченко и маршала Григория Кулика (115).

Всего за какие-то несколько лет Сталин, по сути, украл у наро­дов Советского Союза — подлинных победителей во Второй мировой войне — все лавры и плоды победы. Диктатор так и не позволил сво­

им подданным насладиться счастьем мирного времени. Разумеется, вряд ли кремлевский вождь смог бы добиться этого без поддержки десятков, сотен тысяч добровольных помощников как среди военных, так и гражданских высших кругов. Ветераны войны, большинство русского народа не были готовы к борьбе за гражданские свободы, рассуждали по принципу «сила солому ломит», и вновь опустились до положения послушных «винтиков» в механизме государственной машины. Многие из них приветствовали и активно поддерживали превращение СССР в мировую империю, ракетно-атомную сверхдер­жаву. Пробудившееся в начальстве и народе за годы Отечественной войны национальное самосознание выродилось в шовинизм, в обще­стве воцарилась внушенная пропагандой убежденность в агрессив­ных происках «империалистического Запада», якобы готовящегося к войне против Советского Союза. Оставаясь во власти этих пред­ставлений и настроений, миллионы советских граждан не сомнева­лись в мудрости Сталина и, несмотря на голод и жестокие трудовые и жизненные условия, обожествляли своего лидера (116). Многие ветераны стали считать, что советский контроль над Восточной Ев­ропой — естественное и необходимое следствие их победы, компен­сация за поруганные мечты о хлебе насущном, счастье и благополуч­ной жизни после войны. Постоянные авралы, накачки, проработки оправдывались внешней опасностью, страхи репрессий вытеснялись из сознания страхом будущей войны, возмещались культом непобе­димой советской военной мощи, воинствующим антиамериканизмом и враждебностью Западу в целом. Подобное мировоззрение на долгие годы станет основной отличительной чертой большинства русских людей в СССР (117).

К ужасу и смятению идеалистов-интернационалистов в партии и комсомоле, советская печать и радио беззастенчиво разжигали настроения великорусского шовинизма и одновременно обрушива­лись с площадной руганью на «безродных космополитов», занимаясь «разоблачением» деятелей культуры, скрывавших свою еврейскую «национальность» под русскими псевдонимами. Настоящий погром произошел в университетах. На заседании истфака МГУ, во время которого профессоров-евреев травили и изгоняли с работы, молодой историк, член партии и ветеран войны Анатолий Черняев услышал от своего друга-партийца такое объяснение: «С еврейским засильем идет борьба. Партия очищается от евреев. Им никакого доверия. Никакого ходу в общественную жизнь». Лишь немногие, в их числе молодые ветераны войны, осмеливались выступать открыто против антисемитской кампании. Они тут же исключались из партии и ис­чезали из университетов (118). Антисемитам из числа профессоров и аспирантов эта кампания, направляемая по линии партийных ор­

ганов с самого верха, внушила такое же чувство всевластия и бескон­трольности, которое ощущали рядовые нацисты при Гитлере. Вот как еще один свидетель описывал таких людей: «Война дала им вкус к власти. Они были не способны критически мыслить. Они учились, чтобы стать хозяевами жизни» (119).

На ученом совете истфака в МГУ в марте 1949 г., во время кото­рого должны были осудить профессоров-космополитов (среди них был и дед автора этой книги Лев Израилевич Зубок), историк Сергей Сергеевич Дмитриев поинтересовался у своего коллеги Бориса Фе­доровича Поршнева, что лежит в основе этой кампании. И услышал в ответ: «Война. Готовить нужно народ к новой войне. Она близит­ся» (120). Наступление холодной войны, вначале ставшее досадным сбоем во внешних планах, стало в какой-то момент подспорьем для планов Сталина внутри страны: внешняя угроза помогала оправдать и антисемитскую кампанию, и депортацию армян, азербайджанцев и греков, и подобные же депортации из Западной Украины и При­балтики. Холодная война помогала сплачивать великорусское ядро созданной им «социалистической империи». Кроме того, страхи пе­ред новой войной помогали искоренять недовольство и разногласия среди руководящей верхушки. Большинство в госаппарате, армии и госбезопасности были убеждены, что Запад готовится напасть на Со­ветский Союз и что надо готовиться к отпору агрессору.

Эта убежденность еще более окрепла, когда в июле 1946 г. Со­единенные Штаты провели в присутствии международных наблю­дателей испытания двух атомных бомб на атолле Бикини в Тихом океане. Испытания проводились спустя лишь две недели после того, как американцы обнародовали свой план, который касался «между­народного контроля» атомной энергии, к тому же накануне мирной конференции в Париже (с 29 июля по 15 октября 1946 г.), созывав­шейся с целью обсудить условия мирных договоров с Германией и ее сателлитами. Свидетелями атомных испытаний стали двое советских наблюдателей, которые сообщили об их результатах кремлевскому руководству. Один из них, генерал-майор НКГБ Семен Александров, профессор-геолог и специалист по поиску урановых месторождений для советского атомного проекта, привез в Москву отснятый им во время испытаний фильм и показал его в Кремле, а также у себя дома друзьям и коллегам (121).

В советских политических кругах не сомневались, что атомная монополия США служит инструментом американской послевоенной дипломатии и угрожает безопасности СССР. Даже самые образован­ные и проницательные члены советской элиты разделяли сталинские представления о послевоенном устройстве мира. Писатель Кон­стантин Симонов, прослуживший военным корреспондентом всю

войну — от начала трагического отступления советской армии летом 1941 г. и до взятия Берлина в 1945 г., — причислял себя к «поколению победителей». В начале 1946 г. по решению Политбюро его в составе небольшой группы, куда входили другие журналисты и писатели, по­слали в Соединенные Штаты с пропагандистской миссией. Зрелище достатка и сытости Америки после советской разрухи поразило Си­монова. Он был также обеспокоен ростом антисоветских настроений, которые наблюдались в американском обществе. По возвращении на родину Симонов доложил о своих впечатлениях Сталину и, по сове­ту вождя, написал пьесу «Русский вопрос», в которой американские политики и газетные магнаты замыслили развязать войну против Советского Союза и настраивают против него простых американ­цев. Главный герой пьесы, прогрессивный американский журналист, жаждет разоблачить этот политический заговор. Он едет в Советский Союз и собственными глазами убеждается, что русские не хотят но­вой войны. Несмотря на заказной и непрекрыто агитационный харак­тер пьесы, нет сомнений в том, что Симонов страстно верил в то, о чем писал. Как может Советский Союз угрожать кому-либо, когда сам он понес такие огромные потери? Симонов был убежден, что если Со­ветский Союз не восстановит народное хозяйство и если его народ не пойдет на новые жертвы, то гибель страны неизбежна. Сталину пьеса Симонова понравилась. Отрывки из нее были напечатаны и читались по радио. Пьеса была включена в постоянный репертуар многих теа­тров Советского Союза и стран Восточной Европы. По ее мотивам режиссер Михаил Ромм снял фильм, который смотрели миллионы советских зрителей. Даже годы спустя Симонов продолжал считать, что выполнил важную задачу: в 1946 г. Советский Союз стоял перед суровым выбором — либо отмобилизоваться перед лицом внешней угрозы, либо погибнуть (122).

Сталин ставил своей целью создание «социалистической импе­рии» — несокрушимой, защищенной со всех флангов. Однако сама эта империя покоилась на уязвимом фундаменте. История человече­ства знала процветающие и долговечные империи, такие как Афины и Рим, персидская, китайская и британская. Эти империи строились с помощью военной силы, но также и с помощью законов, финансо­вых рычагов, и также за счет блеска своих элит, их умения демон­стрировать свое культурно-цивилизационное превосходство над «варварами». Эти империи в лучшие периоды своего существования умели кооптировать и цивилизовать элиты захватываемых террито­рий, проявлять терпимость к религиям покоренного населения, раз­вивать торговлю, строить разветвленную инфраструктуру — иными словами, убеждали миллионы своих подданых в преимуществах большого, мощного, культурного государства (123). Сталинская «СО­

циалистическая империя» исповедовала интернационалистические принципы марксизма-ленинизма, популярные в определенной части европейской интеллигенции. Но в странах, только что освобожден­ных от нацизма, советские власти начали внедрять «новый порядок» по болыневистско-сталинским лекалам: уничтожение традиционных элит, включая интеллигенцию и церковь, и строительство тотали­тарной системы в экономике и общественной жизни. Сталинская империя лишила население подчиненных ей стран Восточной Евро­пы гражданских свобод и имущества, свободы совести, права на до­стойную, зажиточную жизнь, свободную информацию и общение с внешним миром — всего, чем многие в этих странах уже привыкли пользоваться. Эта империя лишала людей чувства собственного и национального достоинства, предлагая взамен лишь пародию на со­циальную справедливость. Кроме того, с точки зрения многих вос-точноевропейцев, империя Сталина несла им не новую высшую ци­вилизацию, а азиатское варварство.

Советское государство, построенное на крови миллионов людей всех национальностей, спекулировало на национальных чаяниях и умножало народные страдания. Эта империя расширялась и укре­плялась не только на штыках, но и за счет веры в коммунистическую идеологию среди интеллектуалов, образованной молодежи средних классов и подверженной шовинистической пропаганде части рабочих и бедняков, проживавших на обширной территории Европы и Азии. В странах, где побеждали коммунисты, марксистско-ленинское уче­ние подменяло собой религию. Вершину имперской пирамиды, воз­веденной на вере людей в призрачное светлое будущее, венчал культ самого Сталина, непогрешимого вождя всех времен и народов. Во­ждя, который на деле оказался простым смертным: кончина Сталина неминуемо должна была вызвать громадный кризис всей его импе­рии и борьбу за право на престол между его преемниками.

Главное, что на Западе Советскому Союзу противостоял уверен­ный в себе, большой, богатый и энергичный соперник. США, ис­пользуя свою финансовую и экономическую мощь, помогли после­военному возрождению и до известной степени перерождению стран Западной Европы и Японии. Там удалось воссоздать или создать за­ново либерально-демократические ценности на основе стремитель­ного развития капиталистической экономики и общества массового потребления. Вместо борьбы каждого против всех западные капита­листические демократии, прежде всего Соединенные Штаты и Вели­кобритания, начали сотрудничать: вначале в военно-политической сфере — против советской и коммунистической угрозы, а затем в сфере торговли и экономики, постепенно формируя всемирный ка­питалистический рынок. Борьба с таким обновленным и солидарным

Западом в долгосрочной перспективе не оставляла Сталину никаких шансов на победу. Впервые со всей болезненной для советской сторо­ны очевидностью это проявилось в Германии, где Кремль попытался превратить советскую зону оккупации в основной стержень своей империи в Центральной Европе и передовой край в противоборстве с западными союзниками. Вместо этого Советский Союз приобрел для себя в лице Восточной Германии тяжелую экономическую обузу и постоянный источник геополитической конфронтации.

Глава 3

ПУТЬ К РАЗДЕЛУ ГЕРМАНИИ, 1945-1953

Что нам этот социализм в Германии? Была бы бур­жуазная Германия, только бы миролюбивая.

Берия, май 1953

Кто может из марксистов трезво судить вообще, который стоит на позициях, близких к социализму и к советской власти, кто может думать о какой-то бур­жуазной Германии, которая будет миролюбивой и под контролем четырех держав?

Молотов, июль 1953

Раздел Германии на два государства, форпосты двух противостоя­щих военно-политических блоков — одно из самых драматических следствий конфликта между Советским Союзом и западными дер­жавами. На Западе написано немало книг о том, как американские и британские политики, а также военные сознательно шли на созда­ние Западной Германии с целью сдерживания советского влияния в Европе (1). Чего же добивался Сталин? Сведения об этом все еще неполны и противоречивы. Владимир Семенов, назначенный Стали­ным в 1946 г. верховным комиссаром СССР в Восточной Германии, вспоминал пятнадцать лет спустя о тех «тончайших дипломатических ходах», которые предпринимал Сталин, проводя политику СССР по германскому вопросу (2). Но, к сожалению, тексты шифрограмм Ста­лина Семенову и другим советским представителям в Германии, хра­нящиеся в российских архивах, до сих пор имеют гриф секретности.

Нехватка документов, как обычно, дает исследователям простор для споров и гипотез, нередко полярно противоположных. Некото­рые ученые считают, что Сталин предпочитал иметь в центре Европы единую некоммунистическую Германию, а не создавать отдельное сателлитное государство — Германскую Демократическую Респу­блику (ГДР) (3). Отдельные специалисты даже полагают, что Ста­лин не собирался советизировать Восточную Германию, а вышло это

случайно, как бы по ходу дела, в результате импровизаций на местах (4). При всем уважении к авторитету и знаниям этих ученых, с их мнением нельзя согласиться. Доступные источники и сведения ука­зывают на то, что Сталин считал будущее Германии делом большой политики и не терпел от своих подчиненных импровизаций по этому вопросу. Все также говорит о том, что Сталин, несмотря на густой пропагандистский камуфляж, прикрывавший его истинные наме­рения демонстрацией стремления построить единую, нейтральную Германию, на самом деле эту идею никогда не поддерживал. «Ней­тральная» Германия еще могла бы устроить Сталина при условии ухода из нее западных оккупационных войск. Но США в односто­роннем порядке уходить из Германии не собирались. И Сталин уже в 1945 г. начал подготовку к созданию в советской оккупационной зоне государства-сателлита, плацдарма для постоянного советского военно-политического присутствия в центре Европы.

К этому же подталкивали и советские экономические интересы. Зона оккупации в Германии, как уже отмечалось, стала источником разнообразных благ для советской стороны. После окончания войны из Восточной Германии в Советский Союз хлынул поток трофеев. Для высших советских военных и хозяйственных руководителей эта территория превратилась в источник самообогащения, для лю­дей промышленности и науки — в кладезь передовых технологий и оборудования. Немаловажная деталь: в оккупированной советскими войсками Саксонии немедленно началась промышленная добыча урана, который впоследствии стал использоваться для создания пер­вых советских атомных бомб.

В действиях тысяч советских военных и политических советни­ков в Восточной Германии присутствали, осознанно или бессозна­тельно, могучие психологические мотивы и идеологические уста­новки. По окончании Второй мировой войны миллионы советских людей — не только Сталин и военно-политические элиты — были озабочены будущим Германии. «Германия социалистическая» — мечта революционеров-большевиков в начале 1920-х гг. — станет на десятилетия в глазах миллионов советских людей самым убедитель­ным свидетельством того, что больше воевать с немцами не придется. Неимоверные испытания и жертвы прошедшей войны требовали в общественном мнении советских людей чего-то большего, чем «ней­тральная, миролюбивая» Германия, в возможность существования которой мало кто верил.

Разумеется, раздел Германии диктовался в первую очередь геопо­литическими расчетами вождя. Сталин не собирался выводить совет­ские войска из центра Европы. По мере того как усиливалось проти­востояние Советского Союза с Западом, усиливалась и группировка

советских войск в Восточной Германии. Сотни тысяч советских во­еннослужащих готовились уже не для оборонительной войны, а для наступательных операций, для выхода в кратчайший срок к берегам Ла-Манша и отрогам Пиренейских гор.

Но оказалось, что Восточная Германия стала не только ключевым, но и самым уязвимым звеном в советской империи. Сталин, счи­тая себя специалистом по национальному вопросу, всегда помнил о силе германского национализма и стремился использовать его в сво­ей большой игре. Он считал, что вину за раскол германского народа нужно во что бы то ни стало возложить на западные державы. Вот по­чему Советский Союз не афишировал того обстоятельства, что Вос­точная Германия постепенно интегрируется в советскую империю, и не стал наглухо закрывать границу между Восточной и Западной Германией, а также границу с западными зонами в Берлине. В этой связи Германия стала уникальным местом, где сравнительно открыто происходило формирование двух обществ — демократического капи­тализма и сталинского «социализма». В самые первые годы оккупа­ции казалось, что советские власти успешно консолидируют «свою Германию» и даже опережают в этом процессе западные державы. Однако уже в конце жизни Сталина стало очевидно, что борьба двух систем в важнейшей стране Европы только начинается и что в этой борьбе, если границы между востоком и западом Германии останутся открытыми, Советский Союз обречен на поражение.

Установление оккупационного режима

Судя по документам, советские власти начали верстать планы по оккупации Германии в 1943 г., еще до того, как первый советский солдат ступил на землю Восточной Пруссии. Впрочем, по понятным причинам эти планы носили достаточно неопределенный характер. Сталин выжидал. Советский дипломат Иван Майский записал в сво­ем личном дневнике: «Наша цель состоит в том, чтобы предупредить возникновение новой агрессии со стороны Германии». Но, с точки зрения большевиков, «внутренние гарантии» достижения этой цели «могут быть созданы только полнокровной и глубокой пролетарской революцией в результате войны и созданием в Германии прочного советского строя». Майский, однако, не видел внутри Германии та­ких гарантий. Поэтому он предлагал «внешние гарантии», а именно «сильное и длительное ослабление Германии, которое сделало бы для нее физически невозможной какую-либо агрессию» (5). Спустя двад­цать лет маршал Родион Малиновский и маршал Сергей Бирюзов бу­дут утверждать, что в 1945 г. они исходили из того, что германская экономика должна быть максимально ослаблена. По их словам, Ста­

лин «сознательно разрушал» экономику Пруссии. «Он не верил, что мы останемся в Германии, и боялся, что все это снова будет против нас». «Он верил и не верил. У него было две установки. Даже если бы мы не удержались в Германии, то это было бы величайшей победой для России. Понимаете! Но не для коммунистов [в Германии]» (6).

Сталин всегда с подозрением относился к Западу и до самого кон­ца Третьего рейха опасался сепаратного мира между Германией и за­падными державами. Во время конференции в Крыму он сделал вид, что Советский Союз не слишком заинтересован в немецких репара­циях (7). По мнению Майского, Сталин решил «не пугать союзников нашими требованиями, заинтересовать союзников открывающимися перед ними возможностями». Более того, кремлевский вождь сокра­тил планы по использованию германских военнопленных в качестве рабочей силы для восстановления советских городов и народного хо­зяйства (8). На самом деле заинтересованность СССР в экономиче­ской эксплуатации Германии была огромной. 11 мая 1945 г. Сталин указал Маленкову, Молотову, председателю Госплана Николаю Воз­несенскому, Майскому и другим чиновникам высшего звена на не­обходимость скорейшего демонтажа и переброски немецких военно-промышленных предприятий в Советский Союз в целях обеспечения восстановления экономики промышленных районов, особенно Дон­басса. Во время этого обсуждения Молотов подчеркнул, что нужно успеть демонтировать все промышленное оборудование в Западном Берлине, пока он не перешел под контроль западных держав. «Слиш­ком дорого обошелся нам Берлин» (9).

В планах Кремля относительно будущего Германии главное место отводилось вопросам о границах и зонах оккупации (10). Сталин и его окружение перекроили карту Германии. Пруссия, «осиное гнездо германского милитаризма», была уничтожена. Восточная часть Прус­сии вместе с Кенигсбергом отошла к Советскому Союзу. Западная ее часть, вместе с городом Данциг, вошла в возрожденную Польшу. Кро­ме того, Сталин решил передать Польше германские земли Силезию и Померанию — в качестве компенсации за территорию Восточной Польши, населенную преимущественно украинцами и белорусами, которую Советский Союз аннексировал в 1939 г. и удержал за собой в конце войны. Все немецкое население восточногерманских земель было изгнано или убежало само — от террора советской армии. Со­ветские власти поддержали политику поляков и чехов по изгнанию всех этнических немцев с земель, на которых они жили столетиями. Западные союзники не возражали. К концу 1945 г. в общей сложно­сти 3,6 млн немцев Пруссии наряду с 10 млн немцев из других частей Восточной Европы стали изгнанниками, потеряли свои дома и земли или были убиты. Большая часть беженцев из восточных земель ока­

зались в той части Германии, которая была оккупирована западными союзниками. Геополитическая и этническая карта Восточной и Цен­тральной Европы радикально изменилась (11).

Первоначально, на конференции в Ялте, руководство западных держав было склонно сотрудничать с Советским Союзом в герман­ском вопросе и договориться о разделе Германии на несколько госу­дарств. Сталин на словах с этим соглашался, но, по-видимому, с са­мого начала не верил в такое сотрудничество и готовился к борьбе за Германию с западными союзниками. В конце марта 1945 г. группе чехословацких руководителей, посетивших его с визитом, он сооб­щил о том, что западные державы «постраются спасти немцев и сго­вориться с ними» (12). 11 мая 1945 г. на заседании ГКО на Старой площади Маленков сослался на слова Сталина: «Германия поражена силой оружия, но за души немцев нам еще придется повоевать — тут битва будет трудной и длительной» (13). А 4 июня 1945 г., на встрече с немецкими коммунистами, Сталин рассказал им, что план расчле­нения Германии «имелся у англо-американцев», но лично он, Ста­лин, был против этого. И все же, добавил он, в перспективе «будет две Германии — несмотря на все единство союзников». Что Сталин при этом имел в виду, источник не поясняет. Но с самого начала от­сутствие в Германии единого правительства, которое могло бы стать правоопреемником Германской республики веймарского периода (1919-1933 гг.), делало ситуацию крайне неопределенной. Чтобы дать немецким коммунистам возможность укрепить свои позиции в политической жизни Германии, Сталин настоял на их объединении с социал-демократами в партию «немецкого единства». Такая партия могла бы, по советским замыслам, распространить свое влияние и на западные зоны. Социалистическая единая партии Германии (СЕПГ) была создана в зоне советской оккупации в феврале 1946 г. (14).

Однако не эта партия, а Советская военная администрация в Гер­мании (СВАГ) стала ключевым институтом для претворения в жизнь советской политики на оккупированной германской территории. К началу 1946 г. СВАГ, конкурируя по численности с западными оккупационными властями, выросла в большую бюрократическую машину. Ее аппарат насчитывал до 4 тыс. сотрудников, которые, как и подобало представителям державы-победительницы, имели значи­тельные привилегии: двойную зарплату — в советских рублях и не­мецких марках; лучшие условия жизни, чем у высокопоставленных чиновников в Советском Союзе; права и статус, позволявшие им по­мыкать теми, кто еще недавно был «господствующей расой» Европы. Поскольку этот аппарат работал на «передовом крае» и был подвер­жен опасным влияниям, исходившим из западных зон, за ним при­сматривали две конкурирующие спецслужбы — МВД и МГБ (15).

Георгий Жуков, первый главноначальствующий СВАГ, доволь­но скоро утратил этот пост: Сталина беспокоила всенародная слава маршала, к тому же обладавшего своевольным характером. Сменив­ший Жукова на этой должности маршал Василий Данилович Со­коловский, бывший учитель сельской школы, был образованным и вместе с тем скромным и непритязательным человеком (16). В по­мощь военному начальнику СВАГ Сталин ввел должность полит-советника. В феврале 1946 г. эту должность занял Владимир Семе­нович Семенов: ничто в прошлой жизни 34-летнего кандидата наук и дипломата среднего звена не предвещало такую стремительную карьеру. Семенов решил ознакомиться с архивными материалами оккупации Наполеоном германских государств и Пруссии в нача­ле XIX в. Увы, молодой дипломат не нашел в архивах ничего, что помогло бы ему в предстоящей деятельности, беспрецедентной по сложности и масштабам (17).

Сталин, давая указания Военной администрации и Семенову, при­бегал к осторожным и обтекаемым формулировкам — к этому его вы­нуждала неясность политической ситуации в Германии, а также нео­пределенность в отношениях с западными державами. И хотя Сталин ни на минуту не сомневался, что за Германию предстоит бороться, ему было не совсем понятно, до какой степени Америка готова ввя­заться в эту борьбу. Еще в октябре 1944 г. Черчилль в беседе со Ста­линым сказал, что «американцы, вероятно, не намерены участвовать в долговременной оккупации [Германии]» (18). Однако с осени 1945 г. произошло множество событий, которые свидетельствовали об об­ратном: американцы останутся в Германии надолго. После Хиросимы руководители США стали вести себя гораздо более самоуверенно и оспаривали право Советского Союза на господствующее положение в Центральной Европе и на Балканах. Отныне главным вопросом для Сталина были не столько американские намерения, сколько необхо­димость сохранения и закрепление советского военного присутствия в Центральной Европе, прежде всего в Германии.

В сентябре 1945 г. Сталин отверг предложение госсекретаря США Джемса Бирнса подписать договор, предполагавший демили­таризацию Германии на срок от двадцати до двадцати пяти лет. Во время переговоров с Бирнсом в Москве в декабре 1945 г. Сталин, удовлетворенный решением американцев придерживаться формата сотрудничества, выработанного на конференциях в Ялте и Потсдаме, заявил, что «в принципе» согласен обсудить идею о демилитариза­ции Германии. Но это был всего лишь тактический маневр. Сталина по-прежнему не устраивала идея Бирнса. Со всей очевидностью это проявилось в феврале 1946 г., когда Бирнс предъявил советской сто­роне свой проект договора о демилитаризации Германии. Несколько

месяцев Сталин, его дипломаты и военные обсуждали американское предложение. Против предложения американцев выступило почти все высшее военное и дипломатическое руководство страны. В мае 1946 г. 37 человек, включая членов Политбюро, представили на рас­смотрение Сталину свои заключения (19). Жуков писал: «Амери­канцы желают как можно скорее закончить оккупацию Германии и удалить вооруженные силы СССР из Германии, а затем поставить во­прос о выводе наших войск из Польши, а в дальнейшем и из Балкан­ских стран» (20). Заместитель министра иностранных дел Соломон Лозовский в своей докладной записке был даже более категоричен. «Принятие проекта Бирнса, — писал он, — привело бы к ликвидации оккупационных зон, к выводу наших войск, к экономическому и по­литическому объединению Германии и к экономическому господ­ству Соединенных Штатов Америки над Германией». А это, в свою очередь, «означало бы и военное возрождение Германии, а через не­сколько лет — германо-англо-американскую войну против Советско­го Союза». Министерство иностранных дел подготовило заключение, в котором делался вывод о том, что правительство США, выдвигая предложение о демилитаризации Германии, преследует следующие цели: покончить с оккупацией Германии; сорвать получение СССР репараций; отойти от решений, принятых союзниками на Крымской и Берлинской конференциях; ослабить влияние СССР на Германию в европейских вопросах; ускорить восстановление реакционной Гер­мании с тем, чтобы использовать ее против Советского Союза. Эти выводы превратились в общепринятый набор установок, который стал использоваться в дальнейшей дипломатической переписке в тех случаях, где нужно было дать общую оценку американской внешней политике (21).

Ни в одном советском документе по Германии нет и намека на то, что советское руководство сколько-нибудь основательно пересмо­трело оборонительные возможности страны ввиду ядерных возмож­ностей американцев. Однако память об атомном облаке над Хироси­мой, безусловно, сказывалась на раздумьях по германскому вопросу в Кремле. В беседе с Бирнсом 5 мая 1946 г. Молотов поинтересовался, почему «в мире нет почти ни одного уголка, куда бы США не обра­щали своих взоров», и почему американцы «всюду организуют свои авиационные базы», включая Исландию, Грецию, Италию, Турцию, Китай, Индонезию и другие страны (22). С этих баз, как прекрас­но понимали Сталин, Молотов и советский Генштаб, американские бомбардировщики с атомным оружием на борту могли с легкостью нанести удар по любой точке Советского Союза. Позже, в начале 1950-х гг., это обстоятельство привело к значительному наращива­нию советского военного присутствия в Центральной Европе — с тем,

чтобы в случае ядерной атаки Соединенных Штатов нанести ответ­ный, а может быть, и превентивный удар против союзников США в Западной Европе.

Сталин и все высшее руководство страны пришли к единому мне­нию, что если вывести войска с территории Восточной Германии, то Советский Союз лишится повода и возможности развертывать свои вооруженные силы в Центральной Европе и на Балканах. В этом слу­чае опустошенная войной Германия вместе с другими странами Цен­тральной Европы автоматически попадет в зависимость от экономи­ческой и финансовой помощи США — разумеется, на американских политических условиях. Лучший способ этого избежать — продлить совместный оккупационный режим на неопределенный срок. Жуков, Соколовский и Семенов намеревались «тем не менее воспользовать­ся американской инициативой, чтобы связать им руки (и британцам тоже) на будущее в германском вопросе» (23). А тем временем, быть может, в капиталистических странах наконец-то наступит неизбеж­ный после войны экономический кризис, и Соединенные Штаты, от­казавшись от своих планов на господство в Европе, снова вернутся к политике изоляционизма.

Между тем сами американцы, охладев к идее сотрудничества с Советским Союзом в Германии, перешли к методам «сдерживания» советской угрозы. Бирнс достиг соглашения с Бевиным о том, чтобы объединить управление американскими и британскими зонами. Так была создана Бизония. В своей речи 6 сентября 1946 г. в Штутгар­те госсекретарь США, прибывший сюда в сопровождении сенатора-республиканца Артура Вандерберга и сенатора-демократа Тома Конэлли, заявил: «Мы не собираемся уходить. Мы здесь остаемся». В заключение речи Бирнс предложил, чтобы именно Соединенные Штаты, а не Советский Союз, стали основным гарантом будущей суверенной демократической Германии. Пообещав передать герман­скому правительству контроль над Руром и зарейнскими землями, Бирнс вдобавок намекнул, что Соединенные Штаты вовсе не счита­ют новую границу Германии с Польшей (по линии Одер — Нейссе) окончательной (24).

Речь Бирнса укрепила кремлевские власти во мнении о том, что администрация США желает избавиться от советского присутствия в Германии и не признает за Советским Союзом сферы влияния в Цен­тральной Европе. И все же трактовать речь госсекретаря можно было двояко — в более «мягкой» форме или в более «жесткой». Сторонник «жесткой линии» заместитель Молотова Сергей Кавтарадзе писал, что Соединенные Штаты «потенциально являются самым агрессив­ным государством. Если возможность новой войны не исключена, то, несомненно, ее возглавят США». Превратив Германию в свою базу

и устранив в ней присутствие «советского фактора», американцы «могут реально рассчитывать на доминирующее диктаторское поло­жение в Европе». Согласно этой оценке, речь госсекретаря являлась частью стратегического плана, нацеленного на Советский Союз. Дру­гие высшие чиновники советского МИД писали, что Бирнс хочет мо­билизовать «германскую реакцию» и «германских националистов» против Советского Союза, однако они не называли действия амери­канцев агрессивным планом. Некоторые из сотрудников МИД про­должали настаивать на том, что политический и дипломатический компромисс по германскому вопросу все еще возможен (25). Тем не менее из имеющейся внутренней переписки нельзя определить, како­ва могла быть основа такого компромисса.

Решающее слово, разумеется, оставалось за Сталиным. Кремлев­ский властитель обсуждал положение дел в Германии с Молотовым, Вышинским, Деканозовым, Жуковым, Соколовским и другими, но по-прежнему уклонялся от прямых оценок. Ставя задачи перед бу­дущими лидерами СЕПГ Вальтером Ульбрихтом и Вильгельмом Пеком, Сталин пользовался революционной лексикой большеви­ков: «программой-минимум» было сохранить единство Германии на буржуазно-демократической (Веймарской) основе; «программа-максимум» обуславливала построение социализма в Германии в соответствии с советским пониманием «демократического пути» развития этой страны (26). Как бы ни относиться к подобным рас­суждениям, очевидно, что Сталин тянул время и не спешил с сове­тизацией в зоне советской оккупации — в надежде на то, что влияние немецких коммунистов распространится на территорию остальной Германии. Сталинский двухэтапный план развития событий имел бы смысл в том случае, если бы в мире действительно разразился после­военный экономический кризис и Соединенным Штатам пришлось бы вывести свои войска из Западной Германии. Однако этого не про­изошло — ни в 1946 г., ни после.

В своем дневнике Семенов вспоминал, что Сталин встречался с ним и с немецкими коммунистами, по меньшей мере, «каждые два-три месяца». Кроме того, он утверждал, что получал прямые указа­ния от Сталина по стратегическим вопросам, которые нацеливали на то, чтобы мало-помалу строить в советской зоне «новую Германию». По словам Семенова, существуют записи «более сотни» бесед со Сталиным на тему планов политического строительства в послево­енной Германии. Однако в книге учета посетителей Сталина отме­чено только восемь встреч Семенова и делегаций восточных немцев с советским вождем в Кремле, а поиски сведений о других встречах в архивах не увенчались успехом (27). Существенно пошатнувшееся

здоровье все более вынуждало Сталина делегировать текущие дела в Германии своим заместителям и чиновникам.

Как уже было упомянуто, Сталин давал своим подчиненным до­вольно расплывчатые указания по Германии, а то и вовсе избегал четких инструкций. Это объяснялось тянущейся неопределенностью в решении германского вопроса, но были и факторы внутриполити­ческого характера. Сталин любил сохранять недосказанность, сеять междоусобицу среди своих подчиненных, а затем играть роль по­средника в их конфликтах. Он допускал и даже поощрял различные, порой противоречащие друг другу интерпретации политики в отно­шении Германии. Из-за политических интриг в высших эшелонах советской бюрократии затруднялась деятельность СВАГ. Советские органы управления в Германии подчинялись различным ведомствам в Москве, включая Наркомат обороны и Министерство иностранных дел. При этом некоторые из должностных лиц имели возможность напрямую доносить свои соображения до Сталина и его заместителей и заручаться поддержкой различных отделов ЦК партии. Каждый из функционеров СВАГ отвечал за определенный участок работы в со­ответствии с поставленными планами и задачами, и там, где их дея­тельность пересекалась, нередко возникали конфликты. Отдельные советские представители имели дело с различными группами в вос­точногерманском обществе и вынуждены были считаться с их инте­ресами. Все эти факторы усугубляли хаос и нескоординированность в советских действиях в Германии (28).

Нет оснований считать, что именно Семенову принадлежа­ла исключительная роль в осуществлении советской политики на территории Германии (29). Были и другие важные и относительно автономные исполнители этой политики. Одним из них был руково­дитель Управления политической информации и пропаганды СВАГ полковник Сергей Иванович Тюльпанов — военный интеллектуал с познаниями в области международной экономики и опытом пропа­гандистской работы. Тюльпанов, похоже, имел могущественных по­кровителей в Москве. Среди них были влиятельные помощники и любимцы Сталина: Л. 3. Мехлис, возглавлявший Государственную штатную комиссию при правительстве, а также член Политбюро и секретарь ЦК А. А. Кузнецов, один из «ленинградских партийцев», которому подчинялось Управление кадров ЦК. Имея таких покро­вителей, Тюльпанов вплоть до 1948 г. мог действовать со значитель­ной долей автономии от политсоветника Семенова. Он курировал средства массовой информации и цензуру, кинематограф, деятель­ность политических партий и профсоюзных организаций, а также отвечал за политику СВАГ в области науки и культуры в советской зоне оккупации. Тюльпанов оставался на своей должности даже по­

еле того, как несколько раз подвергся резкой критике со стороны некоторых весьма высокопоставленных лиц, обвинявших его в про­вале советских ставленников на первых выборах в восточной зоне и в том, что пропаганда коммунистических идей в Западной Герма­нии провалилась(30).

Советские интересы в Германии были так многообразны и про­тиворечивы, что Соколовскому, Семенову, Тюльпанову и другим сотрудникам СВАГ приходилось проводить в жизнь сталинские за­мыслы, действуя нередко на свой страх и риск. Представители Воен­ной администрации, наводя порядок в восточной Германии, имели в виду прежде всего порядок советского образца, поскольку иного они не знали. В то же время они понимали, что плохое обращение с граж­данским населением в советской зоне оккупации только осложнит борьбу за всю Германию (31). За демонтаж военно-промышленных предприятий жители Восточной Германии получили своеобразную компенсацию: рацион их питания в голодные послевоенные годы был лучше, чем у немцев в западных оккупационных зонах, и гораз­до лучше, чем у русского, белорусского или украинского населения в СССР. В самый разгар жесточайшей засухи в СССР Сталин не стал добиваться репараций с немцев сельскохозяйственными продуктами, хотя это могло бы спасти жизни многих советских граждан, прежде всего крестьян, от голодной смерти (32).

В октябре 1945 г. Сталин даже попытался обуздать советские наркоматы, которые занимались разграблением промышленного по­тенциала в восточной зоне. В конце концов, надо было сохранить немецкий рабочий класс — базу для будущего просоветского режи­ма. В ноябре он сообщил посетившим его польским коммунистам, что Советский Союз планирует оставить некоторые предприятия в Германии и будет только получать их конечную продукцию. Совет­ские власти организовали 31 акционерное общество (SAG), которые действовали на базе 119 немецких заводов и фабрик, первоначально предназначавшихся к вывозу. К концу 1946 г., констатирует историк Норман Наймарк, «примерно тридцать процентов всего промышлен­ного производства на территории Восточной Германии принадлежа­ло СССР». Стратегическое значение имело советское государствен­ное акционерное общество «Висмут» в Саксонии, которое занималось добычей и обогащением урана — топлива для первых советских атом­ных бомб (33).

Советское руководство и различные советские ведомства долго не могли определиться с приоритетами, что было важнее: выстроить новую Германию в зоне советской оккупации, или получить с нее ре­парации, или побороться за всю Германию целиком? В этом точки зрения МИД, военных и хозяйственников в корне расходились. Пе­

ревозка демонтированных немецких промышленных предприятий в Советский Союз продолжалось даже после сталинских директив: это диктовалось нуждами советского народного хозяйства, а также осуществлением гигантских военных программ. Когда западные со­юзники летом 1946 г. отклонили все заявки советской стороны на по­ставку в СССР ресурсов и оборудования из западных зон Германии, это привело к новой волне демонтажа предприятий в советской зоне (34). Только в связи с нарастанием напряженности в отношениях с Западом, когда западные зоны оккупации, по соглашению между США и Великобританией, стали сливаться в одно западногерман­ское государство, противоречия в приоритетах разрешились сами со­бой. СВАГ и восточногерманские коммунисты стали все более явно заниматься преобразованием и консолидацией Восточной Германии в отдельное целое. Эта цель становилась все более приоритетной.

Интеграция Восточной Германии в советский блок

С первых дней оккупации без всяких согласований с союзниками советские власти начали осуществлять в восточной зоне Германии строительство нового общества и государства. Уже в 1945 г. совет­ские власти и немецкие коммунисты провели радикальную земель­ную реформу: крупные поместья были поделены на участки и роз­даны в собственность хуторским крестьянам. Семенов вспоминал, что Сталин очень внимательно следил за ходом земельной реформы. В свое время большевики удержали власть и победили в Граждан­ской войне главным образом потому, что позволили крестьянам за­брать у помещиков землю и имущество. То же самое, полагал Ста­лин, могло помочь привлечь и немецких крестьян. Действительно, немецкие хуторяне-бауэры были не прочь прибрать к рукам земли землевладельцев-юнкеров, тем более что это имело видимость «за­конности». Земельная реформа в Восточной Германии, как и повсю­ду в Центральной Европе, была проведена успешно и принесла по­литические дивиденды советским властям и их назначенцам из числа местных коммунистов (35).

Во время встречи с Ульбрихтом и Пеком в феврале 1946 г. Ста­лин одобрил концепцию «особого немецкого пути к социализму». Он выразил надежду на то, что образование СЕПГ «послужит хорошим примером для западных зон» (36). Однако в глазах многих немцев, и в особенности немецких женщин, сторонники СЕПГ ассоцииро­вались с советскими войсками — с теми, кто насиловал и грабил в первые недели и месяцы оккупации. В октябре 1946 г. СЕПГ потер­пела унизительное поражение на первых после войны муниципаль­

ных выборах в советской зоне, особенно в Берлине с пригородами: 49 % избирателей проголосовало за некоммунистические партии центристского и правого толка. Впрочем, советские власти больше никогда не полагались на непредсказуемость волеизъявления изби­рателей. «Специалисты» из спецслужб, вызванные СВАГ из Москвы, помогли СЕПГ сфальсифицировать итоги последующих выборов. Новоиспеченная партия превратилась в важнейшего проводника по­литики Кремля в восточной зоне, в главный инструмент построения там политического режима советского образца. На встрече с делега­цией СЕПГ в конце января 1947 г. Сталин поучал восточных немцев, как «без лишнего шума» создать секретную службу и полувоенные отряды в зоне советской оккупации. В июне 1946 г. советские власти образовали координационную комиссию для органов безопасности, названную Немецким управлением внутренних дел (37).

Немецкий национализм — еще одна карта, которую Сталин со­бирался разыграть в Германии. За долгие годы пребывания у вла­сти Сталин усвоил, что национализм может быть гораздо более действенной силой, чем революционный романтизм или коммуни­стический интернационализм. Молотов вспоминал: «Он видел, что все-таки Гитлер организовал немецкий народ за короткое время. Была большая коммунистическая партия, и ее не стало — смылись! А Гитлер вел за собой народ, ну и дрались немцы во время войны так, что это чувствовалось» (38). В январе 1947 г. Сталин спросил у делегатов СЕПГ: «Много ли в Германии фашистских элементов? В процентном отношении? Какую силу они представляют? Прибли­зительно можно сказать? В частности, в западных зонах?» Руково­дители СЕПГ признались, что им об этом не известно. Тогда Сталин посоветовал отказаться от практики, при которой из общественной жизни исключались те, кто сотрудничал с нацистами, и применить «другую — на привлечение, чтобы не всех бывших нацистов толкать в лагерь противника». Нужно разрешить бывшим активистам наци­стов, продолжил он, организовать свою собственную партию «с тем, чтобы эта партия работала в блоке с СЕПГ». Вильгельм Пек выра­зил сомнение в том, что СВАГ разрешит формирование подобной партии. Сталин засмеялся и сказал, что он постарается, чтобы такую партию разрешили (39).

Семенов вел протокол встречи и, в частности, записал следующие сентенции Сталина: «Нельзя забывать, что элементы нацизма живы не только в буржуазных слоях, но также среди рабочего класса и мел­кой буржуазии». Кремлевский вождь предложил название для новой партии — Национал-демократическая партия Германии. Он поин­тересовался у Семенова, может ли СВАГ найти кого-то из бывших руководителей нацистской партии областного уровня, кто сидит в

тюрьме, чтобы поставить этого человека во главе партии. Когда Семе­нов ответил, что все они, вероятно, казнены, Сталин выразил сожале­ние. Затем он предложил, чтобы бывшим нацистам разрешили иметь свою газету, «возможно, даже под названием Volkische Beobachter» — именно так назывался официальный орган Третьего рейха (40).

Эти вполне циничные приемы из макиавеллистского арсенала Сталина не только шли вразрез с его прежними утверждениями о «немецкой угрозе», которой он не так давно пугал славянское насе­ление стран Центральной Европы, но и смущали многих представи­телей советской партийной элиты, разделявших настроения народа после войны с германским фашизмом. Предложение Сталина сотруд­ничать с бывшими нацистами привело в смятение как немецких ком­мунистов, так и представителей СВАГ — прошел целый год, прежде чем они осмелились приступить к его осуществлению. Лишь в мае 1948 г., после соответствующей пропагандистской подготовки, СВАГ распустила комиссии по денацификации. В июне в Берлине открыл­ся первый съезд Национально-демократической партии Германии (НДПГ). Семенов тайно присутствовал на съезде, прикрывая лицо газетой. По его воспоминаниям, это было «всего лишь первым звеном в цепи важных действий», повлекших за собой создание новых по­литических сил в Германии с просоветской и антизападной ориента­цией. Полная реабилитация бывших нацистов и офицеров вермахта произошла в момент образования ГДР в октябре 1949 г. В советских лагерях остались лишь те из них, кто обвинялся в преступлениях в годы войны (41).

Сталин, видимо, ожидал, что идея централизованной, объединен­ной, не участвующей в блоках Германии окажется настолько привле­кательной для немецких националистов, что они станут попутчиками Советского Союза. Расчетливый вождь также явно хотел настроить немецких националистов против Запада, в то время как Бирнс и американское правительство со своей стороны начали играть на на­циональных чувствах немцев, изображая США гарантом «свободной Германии» перед лицом советской угрозы. По указанию Сталина советская дипломатия и пропаганда неустанно продвигали идею о централизованном немецком государстве, противопоставляя ее пред­ложениям Запада о федерализации и децентрализации. Западные державы «на самом деле хотят получить четыре Германии, но они всячески это скрывают», заявил Сталин в январе 1947 г. и подтвердил неизменность советской линии: «Должно быть создано центральное правительство, и оно сможет подписать мирный договор». Как заме­чает один из российских ученых, Сталину «очень не хотелось брать на себя ответственность за развал Германии. Он предпочитал, чтобы эту роль исполнили западные державы». По этой причине он наме­

ренно как бы «отставал на один шаг от действий западных держав» (42). Действительно, каждый шаг советских властей по созданию сепаратных государственных структур внутри советской зоны пред­принимался лишь после очередных мер со стороны западных держав по созданию государства в Западной Германии.

До 1947 г. Сталину приходилось сдерживать немецких коммуни­стов и некоторых энтузиастов из СВАГ, желавших скорейшего «по­строения социализма» в зоне советской оккупации. Должно быть, он все выжидал момент, когда же в экономической и политической обстановке Европы произойдут глубокие перемены под влиянием экономического кризиса в США, американских президентских вы­боров и других факторов. Тем временем нерешенный «германский вопрос» все более отравлял отношения между великими державами. Вместо того чтобы уйти из Германии, администрация президента Трумэна занялась долгосрочной программой восстановления эконо­мики в западных зонах. В марте — апреле 1947 г. в Москве прошла вторая сессия Совета министров иностранных дел. Соглашение по Германии опять не было достигнуто. Новый американский госсе­кретарь Джордж Маршалл уехал из Москвы с глубоким убеждени­ем, что, «пока врачи совещаются, пациент может умереть». Прямым следствием этого заключения было провозглашение администрацией Трумэна программы экономической помощи Европе, получившей известность как план Маршалла. В этом плане отводилось особое ме­сто помощи Западной Германии (43).

Поначалу в Кремле не могли понять, чем вызвана новая инициати­ва США. По предположениям советских экономистов выходило, что Соединенные Штаты в преддверии глубокого экономического кри­зиса могут вернуться к политике ленд-лиза или стимулировать в Ев­ропе новые рынки сбыта для своих товаров. Вновь оживились надеж­ды советских хозяйственников на то, что СССР на этот раз получит американские займы, которые не удалось получить в 1945-1946 гг. На первых порах Советский Союз не связывал план Маршалла с ре­шением германского вопроса. Молотову было дано указание лишь блокировать попытки Запада урезать репарации с Германии, если американцы выдвинут это условиям для получения своих займов. После проведения консультаций с лидерами югославских коммуни­стов Сталин и Молотов решили, что другим странам Центральной Европы также следует направить свои делегации в Париж, где пла­нировалось проведение конференции по вопросам экономической помощи Европе. Правительства Чехословакии, Польши и Румынии уже объявили о своем участии в конференции (44).

Но Сталин неожиданно поменял свое решение. 29 июня 1947 г. Молотов послал Сталину сообщение из Парижа, где он провел кон­

сультации с лидерами Великобритании и Франции: американцы «стремятся воспользоваться этой возможностью, чтобы вторгнуться во внутриэкономические дела европейских стран и в особенности перенаправить потоки европейской торговли в собственных инте­ресах». Первоначально Сталин и Молотов думали использовать совещание европейских государств по плану Маршалла для дипло­матической разведки или раскола европейского единства. 5 июля в телеграмме лидерам стран Восточной Европы они рекомендовали «не отказываться от участия в этом совещании, а послать туда свои делегации с тем, чтобы на самом совещании показать неприемле­мость англо-французского плана, не допустить единогласного при­нятия этого плана и потом уйти с совещаний, уведя с собой возмож­но больше делегатов других стран». Однако уже через два дня, после получения новых разведданных из Парижа и Лондона, в частности о секретных переговорах между США и Великобританией за спи­ной СССР, Сталин пришел к выводу, что администрация Трумэна вынашивает далеко идущие планы экономической и политической интеграции Европы под своим контролем. И действительно, план Маршалла был нацелен на ограничение советского влияния в Евро­пе путем возрождения экономики европейских стран, и прежде всего Германии. 7 июля 1947 г., выполняя приказ Сталина, Молотов по­слал правительствам восточноевропейских стран новую директиву. Он «советовал» бойкотировать парижское совещание, так как «под видом выработки плана восстановления Европы» инициаторы плана Маршалла «хотят на деле создать западный блок с вхождением туда Западной Германии» (45). Чехословацкое правительство отказалось прислушиваться к «совету», ссылаясь на то, что экономика их стра­ны зависит от западных рынков и кредитов. Сталин, взбешенный таким ответом, немедленно вызвал в Москву правительственную делегацию Чехословакии и выставил ультиматум: даже простое при­сутствие чехословацкой стороны на парижской конференции будет расцениваться Советским Союзом как враждебный акт. Запуганные члены делегации заверили хозяина Кремля в своей лояльности. Не­много смягчившись, Сталин пообещал, что советские промышленные министерства будут закупать у Чехословакии товары, и «великодуш­но» пообещал безотлагательно предоставить чехам и словакам продо­вольственную помощь в размере 200 тыс. тонн зерновых — пшеницы, ячменя и овса (46).

Резкие колебания в действиях советских властей в отношении плана Маршалла наглядно продемонстрировали реакцию Сталина на растущее участие американцев в европейских делах: вначале нереши­тельность, затем подозрительность и, наконец, яростное контрнасту­пление. Сталин понял, что план Маршалла грозит переориентацией

всей Германии на Запад. В докладе советского посла в Вашингтоне Н. В. Новикова эти опасения нашли полное подтверждение. В нем со­общалось, что планы США имеют целью строительство блока, кото­рый окружит СССР, «пройдет на Запад через Западную Германию» и еще дальше. Сообщения из советских представительств в Лондоне и столицах других западных стран были примерно такого же содер­жания (47). Судя по тому, как Сталин отчитал правительственную делегацию Чехословакии, «вождь народов», наконец, осознал, что надо отказываться от политики полумер и выжидания — речь шла об удержании советских позиций в Германии и Центральной Европе. Европейским компартиям было приказано сплотить ряды и вступить в Информационное бюро коммунистических и рабочих партий (Ком-информбюро или Коминформ) с местом пребывания в Белграде, столице Югославии. В своих директивах западноевропейским ком­мунистам Сталин инструктировал их отойти от прежней установки на парламентскую деятельность и готовиться к «боевым» действиям. Осенью 1947 г. лидер СССР рассчитывал сорвать план Маршалла в Западной Европе забастовками и демонстрациями. Наибольший размах они получили во Франции и Италии, где коммунистические партии, следуя директивам из Кремля, пытались парализовать эко­номическую жизнь и вызвать политический кризис. Одновременно в восточноевропейских странах, входивших в советскую сферу влия­ния, был взят курс на полное отстранение от власти некоммунисти­ческих партий и привязку этих стран к Советскому Союзу. При этом Сталин, как обычно, призывал европейских коммунистов действо­вать с максимальной осторожностью и маскировкой. Ему хотелось, чтобы новый курс на классовую конфронтацию на западе Европы и ускоренную «советизацию» в Восточной Европе выглядел в глазах международной общественности как естественный ход вещей, а не события, управляемые «рукой Москвы» (48).

Сталин еще с 1946 г. размышлял над тем, как усилить контроль над европейскими компартиями, но план Маршалла заставил его поторо­питься. Создание Коминформа свидетельствовало о новом подходе: Сталин считал, что для удержания стран Восточной Европы в совет­ской зоне влияния в условиях американского экономического давле­ния нужна железная партийно-идеологическая дисциплина. Компар­тиям этих стран пришлось отказаться от идеи «национального пути к социализму»; вместо этого они пошли в ускоренном темпе по пути сталинизации, установления полного политического, идеологическо­го и экономического контроля — следуя неукоснительно рецептам советской политики. Насаждение сталинских методов управления привело к «отлучению» от социалистического лагеря Югославии, руководимой Иосипом Броз Тито. В основе межгосударственного

конфликта была сталинская подозрительность в отношении югос­лавского вождя, который слишком много себе позволял, в том числе независимую политику в отношении Албании и Греции. Ненависть, с которой Сталин обрушился на Тито, явилась неожиданностью не только для югославских коммунистов, но и для многих приближен­ных кремлевского хозяина. Тем не менее Сталин уже демонстрировал подобное поведение раньше, когда устанавливал свою единоличную абсолютную власть: фавориты вождя могли в одночасье пасть жерт­вой его подозрительности. С руководителями компартий центрально-европейских стран Сталин обращался примерно так же, как вел себя со своими ближайшими подручными — Молотовым и Ждановым. За его внешним обаянием таились болезненная подозрительность, ни­чем не мотивированная жестокость на грани садизма и презрение по отношению к собственным соратникам. В случае с югославами, од­нако, коса нашла на камень: Тито не покорился Сталину. В резуль­тате Советский Союз потерял важнейшего союзника на Балканах и Адриатике, через которого, в частности, осуществлялась помощь гре­ческим и итальянским коммунистам (49).

В результате консолидации советской сферы влияния в Европе по-сталински советская империя помимо внешних врагов приобрела врага внутри социалистического блока. Как обычно, это стало пово­дом для террора. Беспощадная кампания по борьбе с «титоизмом» и его «пособниками», развернутая в 1948-1949 гг., имела те же зада­чи, что и сфабрикованная ранее кампания по борьбе с «троцкизмом». Она помогла Сталину укрепить абсолютную власть и исключить ма­лейшую возможность противодействия, неподчинения его воле. При этом Сталина не покидала мысль ликвидировать Тито, как он посту­пил с Троцким (50).

Стремительная консолидация советского блока в Восточной Ев­ропе привела к значительным изменениям в политике СССР по от­ношению к Германии. Был взят решительный курс на создание в вос­точной части Германии государства советского образца, пусть даже в ущерб лозунгам о германском единстве. Сталин не позволил СЕПГ войти в Коминформ. Тем не менее руководители СЕПГ, в том числе и бывшие социал-демократы, выразили свою полную приверженность Советскому Союзу и отказались от участия в плане Маршалла. Осе­нью 1947 г. Сталин разрешил руководству СЕПГ создавать военизи­рованные отряды под началом Управления внутренних дел, право­охранительного органа, действовавшего в советской зоне. В ноябре 1947 г. в структуре Управления внутренних дел с целью выявления и искоренения любого сопротивления властям в Восточной Германии внесудебными способами был образован Отдел разведки и информа­ции. В июле 1948 г., когда разгорелся Берлинский кризис, высшим со­

ветским руководителем был одобрен план по экипировке и обучению 10 тыс. солдат из Восточной Германии — под видом специальной по­лиции, находящейся на казарменном положении (51). Эти меры раз­рабатывались и осуществлялись в обстановке глубочайшей секретно­сти. Сталин полностью осознавал, что подобные действия являются вопиющим нарушением решений, принятых на конференциях в Ялте и Потсдаме, и противоречат всем пропагандистским заявлениям со­ветских властей и дипломатов, на словах выступающих за единство, нейтралитет и демилитаризацию Германии.

В сентябре 1948 г. руководство СЕПГ, вслед за другими восточ­ноевропейскими странами в советской сфере влияния, отвергло концепцию «особого немецкого пути к социализму», которая яв­лялась политической линией партии с момента ее возникновения в 1946 г. Теперь эту концепцию признали «гнилой и опасной», по­скольку она усиливала «националистические тенденции». В разгар антиюгославской истерии восточногерманские коммунисты пред­почли ссылаться только на советский опыт как бесспорный образец для подражания (52).

С декабря 1947 по февраль 1948 г. после проведения ряда сове­щаний в Лондоне в отсутствие Советского Союза руководители за­падных держав приступили к созданию федеративного государства Западной Германии. Решено было включить это государство в план Маршалла, чтобы оно получило американскую помощь, а для ско­рейшего восстановления экономики в западных зонах выработать схему «международного контроля над Руром». Сталин, возможно, по-прежнему надеялся на то, что экономический кризис капитали­стической системы вот-вот произойдет и разрушит планы Запада. Но закрывать глаза на происходящее в Западной Германии он больше не мог. Действовать он решил там, где советские власти имели мак­симальное преимущество перед западными державами, — в Берлине. В марте 1948 г., отвечая на сетования руководителей СЕПГ по пово­ду западного присутствия в Берлине, Сталин заметил: «Давайте об­щими усилиями попробуем, может быть, выгоним» (53). Он задумал осуществить блокаду Западного Берлина, чтобы выдавить союзников из этой части города, или, что еще лучше, заставить их пересмотреть условия Лондонских соглашений, принятых без участия СССР.

С точки зрения Сталина, Лондонские соглашения перечеркивали ялтинско-потсдамские договоренности. Другим ударом по советским интересам было заявление о денежной реформе в Западной Германии и Западном Берлине. Введение новой немецкой марки грозило рез­ким увеличением расходов СССР на оккупацию Германии (в 1947 г. они составляли 15 мрд рублей). До сих пор СВАГ имела возможность свободно печатать старые оккупационные марки, которые имели

хождение по всей Германии. Финансовое отделение Западной Гер­мании от советской зоны оккупации грозило положить конец этому весьма выгодному занятию (54).

Сделав Западный Берлин заложником сепаратистских планов За­пада, Сталин надеялся, что вполне может рассчитывать на удачу и одним выстрелом убить сразу двух зайцев. Если западные державы выберут путь переговоров, то это осложнит им задачу создания за­падногерманского государства. Кроме того, благодаря этим перегово­рам у СВАГ появится больше времени для подготовки собственной финансовой реформы в советской зоне. Если же западные власти не захотят договариваться, то рискуют потерять свою базу в Берлине. Советский вождь не сомневался, что он сможет оказывать дозиро­ванное давление на западные державы в Западном Берлине, не про­воцируя военных действий и возлагая ответственность за кризис на неуступчивость англо-американцев. Сталин отдал СВАГ приказ по­дождать с финансовой реформой в советской зоне до тех пор, пока западные страны не введут в оборот свои денежные знаки в Западном Берлине (55).

Блокируя Западный Берлин, Сталин в очередной раз осуществлял пробу сил. В его действиях расчетливость сочеталась с жесткой реши­мостью. Кризису вокруг Западного Берлина предшествовали и дру­гие события в Европе. В феврале 1948 г. коммунисты Чехословакии захватили власть в стране. Либерально-демократическое правитель­ство сдалось без боя, что было большой победой для новой комин-формовской политики, координируемой из Кремля. В то же время Сталин отдавал себе отчет в том, что Соединенные Штаты и Вели­кобритания никогда не допустят, чтобы прокоммунистические силы одержали победу в Греции. На встрече с югославскими и болгарски­ми партийными руководителями 10 февраля 1948 г. Сталин сказал, что, «если нет условий для победы» в Греции, «нужно не бояться при­знать это». Он заявил, что «партизанское движение», поддержанное в 1947 г. Кремлем и югославами, следует «завершить». Югославские коммунисты не согласилась с этим выводом, и это, наряду с другими факторами, спровоцировало раскол между Сталиным и Тито (56).

Пока назревал Берлинский кризис в Италии в апреле 1948 г. прош­ли первые после провозглашения там республики общенациональ­ные выборы. Итальянская коммунистическая партия (ИКП) имела шансы на победу, но такой исход событий мог привести к переходу Италии из западного в советский блок и таким образом радикально изменить соотношение сил в Европе. Историк Виктор Заславский доказал, что наиболее радикальные силы в ИКП были готовы в слу­чае неудачи на выборах поднять вооруженное восстание. Но лидер партии Пальмиро Тольятти, опытный ученик коминтерновской и

сталинской школы, понимал международные последствия подобной авантюры. 23 марта Тольятти передал через советского посла прось­бу Сталину дать совет итальянским коммунистам. Он предупреждал кремлевского вождя о том, что вооруженное столкновение ИКП с антикоммунистическим лагерем может «привести к большой войне». Тольятти сообщил Сталину, что в случае начала гражданской войны в Италии Соединенные Штаты, Великобритания и Франция будут поддерживать антикоммунистические силы. Тогда ИКП понадобит­ся помощь югославской армии и вооруженных сил других восточно­европейских стран, чтобы удержать контроль над Северной Италией, где коммунистов поддерживали рабочие. Сталин ответил немедлен­но. Он дал указание ИКП ни в коем случае не прибегать к вооружен­ному восстанию для захвата власти в Италии (57). Сталин, понимав­ший, что гражданская война в Италии грозит большой войной, а сама Италия находится вне советской сферы влияния, занял в этом вопро­се осторожную, реалистичную позицию. Что же касается Западного Берлина, то он был расположен внутри зоны советской оккупации, и здесь риск был оправдан, шансы на успех точно рассчитаны. Благо­приятный исход Берлинского кризиса мог привести к благоприятно­му для Советского Союза исходу борьбы за всю Германию.

Историк Владимир Печатнов нашел данные о том, что в мае 1948 г., в разгар сталинской попытки блокировать доступ людей, сырья и продовольствия в Западный Берлин, Сталин задумал «мир­ное наступление» против администрации Трумэна. Его целью было подорвать растущую популярность плана Маршалла, представить действия администрации Трумэна в таком свете, будто именно они являются единственной причиной назревающего раскола Европы и Германии. Сталин, используя секретный канал связи с Генри Уол­лесом, баллотировавшимся в президенты от Прогрессивной партии, использовал его в пропагандистской кампании. В своем «Ответе го­сподину Уоллесу», опубликованном в мировой печати, Сталин под­держал мирные инициативы, выдвинутые Уоллесом, и заверил того: «Никакой холодной войны мы не ведем. Ее ведут США». Сталину хотелось создать впечатление, что преодолеть американо-советские разногласия вполне возможно путем переговоров (58).

Блокада Западного Берлина, к удивлению советского руковод­ства, провалилась. Мягкая зима, изобретательность англичан и аме­риканцев, организовавших «воздушный мост», с помощью которого в город доставлялось все необходимое, от угля до продовольствия, а также стоицизм жителей Западного Берлина смешали Сталину кар­ты. Запад преподал Советскому Союзу дорогостоящий урок, введя жесткие экономические контрсанкции против советской зоны окку­пации. За понесенный экономикой Восточной Германии ущерб были

вынуждены заплатить советские власти. Наконец, советский бойкот не помешал, а скорее способствовал успеху денежной реформы, осу­ществляемой союзниками в Западной Германии и Западном Берлине (59). Психологическое воздействие берлинской блокады на запад­ных европейцев и их политические предпочтения было громадным. Берлинский кризис способствовал образованию 9 апреля 1949 г. Североатлантического союза (НАТО), куда вошли США, Канада и десять западноевропейских стран. НАТО политически и навсегда узаконило военное присутствие США в Западной Европе и Запад­ной Германии. 11 мая 1949 г. после кратких переговоров Советский Союз отменил все ограничения по доступу в Западный Берлин и под­писал соглашение с тремя западными оккупационными державами. Это соглашение признавало де-факто постоянные права западных союзников на пребывание в Берлине. Кроме того, был подписан от­дельный протокол, в котором стороны согласились поделить город на западную и восточную части. 23 мая 1949 г., спустя несколько дней после снятия блокады Берлина, западные зоны стали называться Фе­деративная Республика Германия (ФРГ).

Сталинская политика в отношении Германии исходила из базо­вых установок, вытекавших из исторического опыта веймарской Гер­мании и европейской дипломатии в период между двумя мировыми войнами. Эти установки оказались ошибочными в новых условиях. Во-первых, расчет на объединение с германскими националистами не принес советским властям ожидаемых результатов. Сталин не мог понять, что после краха нацистского режима весной 1945 г. пода­вляющее большинство немцев разуверилось в национальной идее и с подозрением относилось к любым проявлениям национализма. Как показали политические события в Западной Германии после 1948 г., немцам больше всего хотелось нормализации экономической жизни и восстановления традиционного уклада в отдельных германских землях. Отношение к восточногерманским землям в Западной Гер­мании у многих немцев — в отличие от беженцев — было отчужден­ным: сказывалась историческая память о том, что именно Пруссия стала инициатором создания германского «рейха». Эти настроения проявились в том, что представители различных слоев населения в Западной Германии, особенно ее Рейнских областей, единодушно поддержали главу Христианско-демократического союза Конрада Аденауэра, твердого сторонника прозападной ориентации. Он стал первым канцлером Федеративной Республики Германия (60).

На советском влиянии вне зоны советской оккупации в Герма­нии, особенно в Западном Берлине, можно было поставить крест. Западные немцы сплотились в своем неприятии коммунистического диктата. До этого они не слишком жаловавали оккупантов, но теперь

увидели в них, особенно в американцах, своих защитников от совет­ского давления. Присутствие американских и английских войск в Западной Германии и Западном Берлине отныне обрело поддержку населения. Произошло сближение американских военнослужащих с немецким гражданским населением. После нескольких лет взаимно­го отчуждения (в основном из-за запретительных мер американских властей) стали возникать многочисленные романы молодых немок с американскими офицерами: у последних всегда были в изобилии еда, шоколад, нейлоновые чулки и прочий дефицит. Среди немецкого на­селения укрепилось мнение, что советские военные норовят все от­нять, а вот американцы всегда что-нибудь да подарят (61).

Во-вторых, советские расчеты на кризис мирового капитализма в конце 1940-х гг. также оказались ошибочными. Сталин, видимо, предполагал, что такой кризис обострит соперничество между за­падноевропейскими странами и США — в соответствии с ленинской теорией о внутренних противоречиях капиталистической экономики (62). А на деле послевоенный экономический спад, обозначившийся в 1948 г., оказался значительно менее серьезным, чем опасались на Западе и надеялись в Кремле. Советские мечты о том, что новая Ве­ликая депрессия заставит Соединенные Штаты вернуться к полити­ке изоляционизма и примириться с запросами Москвы, не сбылись.

Сталин, как обычно, не признался в своих просчетах. В марте 1948 г. на встрече с руководителями СЕПГ он был вынужден заявить о том, что объединение Германии будет «длительным процессом» и потребует «нескольких лет». Нужно, продолжал он, начать выработ­ку конкретного плана, скажем, конституции, «и втянуть в выработку этого документа население». «Англичане и американцы будут ста­раться купить немцев, поставить их в привилегированное положение. Против этого есть одно средство — подготовить умы людей к един­ству». Работа над конституцией объединенной Германии, продолжал он, пойдет СЕПГ только на пользу, потому что коммунисты смогут усилить свою пропагандистскую работу и «умы будут подготовле­ны к этой идее». Как только это произойдет, «американцы должны будут капитулировать» (63). Во время следующей встречи с вос­точногерманскими коммунистами в декабре 1948 г. Сталин все еще бравировал своим оптимизмом. Руководители СЕПГ признали, что они потеряли всякую политическую опору в Западной Германии: их самих и тех, кто с ними сотрудничает, считают там «советскими аген­тами». В ответ кремлевский хозяин лицемерно упрекнул Ульбрихта и его товарищей за то, что они отказались от тактики «особого пути к социализму»: зачем они пытаются сражаться в открытую, подобно тому, как древние германцы сражались голыми против римских ле­гионеров? «Надо маскироваться», — сказал он. Сталин предложил,

«чтобы несколько хороших коммунистов» из Восточной Германии вышли из партии и «отреклись от коммунизма, а затем стали изну­три разлагать» Социал-демократическую партию Германии, главного конкурента партии Аденауэра в Западной Германии — точно так, как это сделали со своими социал-демократическими партиями польские и венгерские коммунисты. «Нынешний премьер-министр Венгрии — это скрытый коммунист, который давно был заслан в партию мелких сельских хозяев Венгрии» (64).

Лидеры СЕПГ, пользуясь тем, что СССР потерпел неудачу, а в За­падной Германии провозглашено новое государство, стали настаивать на большем суверенитете Восточной Германии от советских оккупа­ционных властей. Под давлением обстоятельств Сталин разрешил СЕПГ начать подготовку к преобразованию советской зоны оккупа­ции в государственное образование. 7 октября 1949 г. было объявлено о создании Германской Демократической Республики (ГДР). В связи с этим СВАГ была переименована в Советскую контрольную комис­сию в Германии (СКК). В январе 1949 г. на совещании с руководите­лями стран «народной демократии» Сталин учредил Совет экономи­ческой взаимопомощи (СЭВ) — советский ответ на план Маршалла и экономическое объединение Запада. Первоочередной задачей СЭВ, согласно документам внутренного пользования, являлось развитие «основных видов производства, что позволит нам [советскому бло­ку] отказаться от импорта необходимого оборудования и сырья из капиталистических стран». Однако согласно записям Димитрова, Сталин смотрел и дальше, за пределы Восточной Европы. На сове­щании он говорил: «В ближайшие 8-10 лет будет происходить эко­номическая борьба за овладение Европой. Эта борьба будет проис­ходить между США и Англией, с одной стороны, и СССР и странами народной демократии, с другой». Сталин со странным для его натуры оптимизмом расценивал возможность СЭВ в будущем снабжать Ев­ропу всем необходимым, от нефти до продовольствия. Он заключил: «Перед нами стоит задача вырвать Европу из лагеря англо-американ­ского империализма». Вскоре ГДР было позволено присоединиться к СЭВ (65).

Некоторые факты свидетельствуют о том, что кремлевский хо­зяин воспринял провал берлинской блокады и сдачу позиций в Гер­мании как личное оскорбление. Когда блокада близилась к своему бесславному финалу, Сталин возобновил нападки на Молотова и арестовал его жену. Историки Горлицкий и Хлевнюк уверены: то, что наркоминдел едва не лишился головы, «было отчасти той ценой, ко­торую Молотов заплатил за провал советской политики в Германии». В марте 1949 г. Молотов был снят со своей должности. Через год Ста­лин все еще испытывал крайнее раздражение «мошенническим, ко­

варным и нахальным поведением Соединенных Штатов в Европе, на Балканах, Ближнем Востоке, и в особенности решением о создании НАТО». Вскоре представился повод расквитаться с самодовольными американцами на Дальнем Востоке. Сталин решил оказать помощь северокорейскому коммунистическому лидеру Ким Ир Сену в его за­мыслах вторжения в Южную Корею (66).

Корейская война и Восточная Германия

Военные действия в Корее, внезапно начавшиеся в июне 1950 г., привели к резкой милитаризации холодной войны. По словам Мо­лотова, эту войну «нам навязали сами корейцы. Сталин говорил, что нам нельзя было обойти национальный вопрос о единой Корее» (67). Однако решение начать военное вторжение в Южную Корею было санкционировано именно Сталиным, и без массированной советской помощи Ким Ир Сен никогда бы не смог решиться на свою авантю­ру. Развязав Корейскую войну, Сталин уничтожил саму возможность мирного объединения Германии. Эта война свела к нулю возможно­сти для мирных переговоров и достижения соглашений в Европе.

Почву для начала Корейской войны подготовило сближение Сталина с Мао Цзэдуном: союз с коммунистическим Китаем в зна­чительной степени побудил Кремль поменять планы и переключить свое внимание с Европы и Германии на Дальний Восток. До 1949 г. СССР оказывал минимальную помощь коммунистам и революцио­нерам в Азии, в частности Мао Цзэдуну в Китае и Хо Ши Мину во Вьетнаме (68). Победа китайских коммунистов заставила Сталина пересмотреть свои приоритеты. На фоне тупиковой ситуации в Гер­мании и неудач коммунистических партий во Франции и Италии триумф КПК в самой многонаселенной стране мира выглядел осо­бенно впечатляющим. В июле 1949 г. на встрече в Кремле с делегаци­ей КПК Сталин признал, что недооценивал китайских коммунистов и сомневался в их победе. В декабре 1949 г. Мао Цзэдун прибыл в Москву для участия в праздновании семидесятилетия советского ру­ководителя и заключения нового межгосударственного договора вза­мен старого, который Сталин навязал Чан Кайши. Сталин, однако, не торопился хоронить соглашение с поверженным Гоминьданом. Мао сказал, что не уедет из СССР без окончательного урегулирования китайско-советских отношений. После нескольких недель ожидания Микоян и Молотов уговорили советского вождя начать переговоры с руководителем КПК. В ходе второй беседы с Мао Цзэдуном Сталин согласился пойти на подписание нового советско-китайского догово­ра. Мао притворно выразил удивление таким решением: «Но ведь из­менение... соглашения задевает решения Ялтинской конференции?»

Действительно, в ялтинских соглашениях и заключалась главная причина прохладного отношения Сталина к Мао. До этих пор совет­ское военно-политическое присутствие в Маньчжурии было как бы признано западными державами, как бы наделяло СССР особыми правами в Европе и Азии. Но вождь сделал выбор: «Верно, задевает, ну и черт с ним!» — ответил Сталин и посоветовал китайцам возгла­вить революционный процесс в Азии (69).

Переговоры с китайским руководством, сопровождавшиеся жесткими заявлениями и взаимными упреками, шли трудно. Пол­ной неожиданностью для советской стороны было то, что китайцы обратились с настоятельной просьбой вернуть Китаю все имуще­ство на территории Маньчжурии, которым распоряжался СССР, включая железную дорогу и базу Порт-Артур. Сталина это рассер­дило, но потом он решил, что на данный момент союзнические отно­шения с Китаем важнее советских интересов в Маньчжурии. Под­писание 14 февраля 1950 г. китайско-советского Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи и целого ряда других соглашений стало крупнейшим достижением советской внешней политики за все по­слевоенные годы. Вместе с тем сами переговоры породили у китай­цев смешанные чувства и заложили основу для решимости Мао Цзэдуна добиться от советского руководства равноправных отно­шений: снисходительный тон Сталина и его нежелание отказаться от привилегий и концессий на территории Китая Мао Цзэдун счел для себя оскорбительными (70).

Впервые с 1920-х гг. Сталину предстояло иметь дело с зарубежны­ми коммунистами, которые были независимыми революционными деятелями, а не послушными марионетками на службе у советской внешней политики. Быть может, в этой связи не только в рассуждени­ях Сталина о международных делах, но и в его поступках вновь стали пробиваться существенные, где-то даже неподдельные нотки револю­ционного романтизма. Сталин договорился с Мао помогать вьетнам­ской армии Хо Ши Мина. Что касается Кореи, кремлевский вождь поначалу сдержанно относился к просьбам Ким Ир Сена помочь с «освобождением» южной части полуострова от проамериканского режима Ли Сын Мана, а в январе 1950 г. вдруг пошел Киму навстре­чу и пообещал оказать ему полномасштабную помощь в подготовке к войне. Историк Евгений Бажанов считает, что на сталинское реше­ние повлияли несколько обстоятельств: 1) коммунисты одержали по­беду в гражданской войне в Китае; 2) СССР овладел атомной бомбой, первое испытание которой состоялось 29 августа 1949 г.; 3) был об­разован блок НАТО, и холодная война стала приобретать затяжной характер; 4) США не препятствовали победе коммунистов в Китае и, казалось, не были готовы к военному вмешательству на Дальнем Вос­

токе. 30 марта 1950 г. Ким Ир Сен и прежний руководитель корейских коммунистов Пак Хон Ён прибыли в Москву для согласования плана нападения и оставались там до 25 апреля. Сталин утвердил план, но строго предупредил корейцев, что советские военные не будут при­нимать участия в войне ни при каких обстоятельствах, даже если аме­риканцы пошлют свои войска на выручку Южной Кореи (71).

Неожиданное начало Корейской войны вызвало панику в Запад­ной Европе: многим уже мерещились советские танковые армады, врывающиеся в Западную Германию. Однако политические руково­дители и их советники в США полагали, что ведение военных дей­ствий на территории Европы маловероятно. Они заключили, что в Европе, как и в Азии, Советский Союз рискует только тогда, когда есть возможность выиграть наверняка. Забегая вперед, можно ска­зать, что эти оценки оказались правильными. Сталин, верный своим принципам, лишь на словах подражал революционному романтизму Мао Цзэдуна, на деле же он был не готов на авантюры и тщательно зондировал почву, прежде чем пойти на применение силы. Тем не ме­нее руководство США использовало момент для полномасштабного перевооружения и консолидации западного блока. Администрация Трумэна решила добиться абсолютного военно-стратегического пре­восходства над СССР. Конгресс США увеличил военные расходы в четыре раза. Ускоренными темпами пошло наращивание потенциала атомного оружия. Американцы сумели убедить правительства Фран­ции и других стран НАТО дать согласие на создание вооруженных сил в Западной Германии, поскольку без немецких солдат остановить наступление советской армии было бы невозможно (72). Не только данные советской разведки, но и открытые материалы западной пе­чати показывали кремлевским руководителям, насколько война в Корее изменила весь геополитический ланшафт в Европе и особенно место Западной Германии в приоритетах НАТО. Федеративная Ре­спублика Германия и Франция начали интеграцию своей угольной и сталелитейной промышленности. Угроза войны на территории Гер­мании побудила западные державы ускорить процесс суверенизации ФРГ. Начались дебаты о создании «европейской армии», костяк ко­торой могли бы составить западногерманские дивизии (73).

Вмешательство США в Корейскую войну нарушило планы Ким Ир Сена — «революционного» блицкрига в Южной Корее не по­лучилось. Трумэн без промедления отдал приказ ВВС США нане­сти удары по северокорейским силам. В Совете Безопасности ООН американцы провели резолюцию, объявлявшую северокорейский режим агрессором, причем, к удивлению всех, советский представи­тель А. А. Громыко на голосование не явился. Почему это произошло, до сих пор остается загадкой. Одно из объяснений дает переписка

Сталина с коммунистическими лидерами советского блока. В своей телеграмме президенту Чехословакии Клементу Готвальду от 27 ав­густа 1950 г. советский руководитель объяснил свою точку зрения на войну в Азии. Советский Союз, писал он, умышленно воздержался от решающего голосования в Совете Безопасности ООН, признавшем Северную Корею агрессором. Благодаря этому Америка «впуталась в военную интервенцию в Корее и там растрачивает теперь свой во­енный престиж и свой моральный авторитет». Одновременно самая многонаселенная страна мира — Китай — оказалась в начавшейся войне на одной стороне с Советским Союзом.

Сталин продолжал свои рассуждения: «Допустим, что американ­ское правительство будет и дальше увязать на Дальнем Востоке и втянет Китай в борьбу за свободу Кореи и за свою собственную неза­висимость. Что из этого может получиться? Во-первых, Америка, как и любое другое государство, не может справиться с Китаем, имеющим наготове большие вооруженные силы. Стало быть, Америка должна надорваться в этой борьбе. Во-вторых, надорвавшись на этом деле, Америка будет не способна в ближайшее время на третью мировую войну. Стало быть, третья мировая война будет отложена на неопреде­ленный срок, что обеспечит необходимое время для укрепления соци­ализма в Европе. Я уже не говорю о том, что борьба Америки с Китаем должна революционизировать всю Дальневосточную Азию» (74).

Итак, Сталин с самого начала не исключал затяжной войны в Ко­рее, в том числе между Китаем и Соединенными Штатами, и полагал, что это даже хорошо с точки зрения изменения баланса «мировых сил» в пользу Советского Союза. В течение последующих двух лет высший советский руководитель придерживался подобного сцена­рия. Он благополучно убедил Мао Цзэдуна послать в Корею китай­ские войска под видом «добровольцев». Сталин заверил китайского лидера в том, что США побоятся пойти на эскалацию военных дей­ствий. Ведь за спиной КНР стоит Советский Союз, связанный дого­ворными отношениями. Если даже «из-за престижа» США развяжет «большую войну», то бояться ее «не следует, так как мы вместе бу­дем сильнее, чем США и Англия, а другие капиталистические евро­пейские государства без Германии, которая не может сейчас оказать США какой-либо помощи, — не представляют серьезной военной силы» (75).

Несмотря на браваду, осмотрительный кремлевский хозяин не стремился к преждевременному столкновению с Соединенными Штатами — будь то в Азии или в Европе. Действия ВВС США про­изводили большое впечатление на Сталина так же, как и на сотни советских военных летчиков, воевавших с американцами в небе над Кореей. В 1951-1953 гг. советская авиационная промышлен­

ность развивалась ускоренными темпами, создавалась реактивная авиация, советский летный состав в Корее учился воевать с амери­канцами. Разрабатывались и создавались новые радиолокационные установки и системы ПВО. Однако отставание от США все еще оставалось большим (76). Советский атомный арсенал состоял все­го лишь из нескольких бомб, а средств доставки их до Соединенных Штатов у советской армии не было. Много лет спустя маршал Сер­гей Ахромеев рассказывал дипломату Анатолию Добрынину о том, что в случае американской атомной атаки Сталин полагался на не­ядерный ответ СССР. На практике это означало, что советским во­оруженным силам нужно было держать в Восточной Германии бро­нетанковые силы, способные нанести мгновенный удар по войскам НАТО и оккупировать Западную Европу до пролива Ла-Манш. По словам Ахромеева, Сталин был уверен, что бронетанковая угро­за Западной Европе сможет уравновесить американскую ядерную угрозу Советскому Союзу. Кроме того, в январе 1951 г. Сталин дал инструкцию всем европейским членам советского блока за два-три года «создать современные и могущественные вооруженные силы» (77). В случае большой войны эти армии должны были играть вспо­могательную роль, усиливая превосходство советских сухопутных войск над армиями блока НАТО.

В советских военных планах Германия стала главным театром возможных сражений, и стратегическое значение ГДР возросло чрез­вычайно. Весь ход событий, приведший к краху ялтинского миропо­рядка и революционному радикализму Сталина и Мао на Дальнем Востоке, подсказывал, что Советскому Союзу необходимо менять политику в отношении Германии. Но в 1951 г. ГДР еще оставалась как бы вне той военно-мобилизационной лихорадки, которая охвати­ла весь советский блок. По-видимому, Сталин все еще хотел сыграть на пропаганде мирного воссоединения Германии для того, чтобы усугубить разногласия в НАТО, сорвать процесс ремилитаризации Западной Германии, а также чтобы закамуфлировать лихорадоч­ную подготовку в большой войне. Советская пропаганда выжала все возможное из того факта, что к созданию западногерманской армии были привлечены несколько генералов бывшего гитлеровского вер­махта. В сентябре 1951 г. Сталин и члены Политбюро дали указание руководству СЕПГ выступить перед западными державами с пред­ложением о «всеобщих германских выборах с целью создания объе­диненной, демократической, мирной Германии» (78). Судя по всему, это была чисто пропагандистская акция, направленная на изменение общественного мнения в Западной Европе и ФРГ. Кремль совершен­

но не намеревался проводить подобные выборы, поскольку коммуни­сты наверняка бы их проиграли.

Руководство ГДР участвовало в этой пропагандистской кампании без особого рвения. Исследования некоторых историков показывают, что Ульбрихт, Пек и их коллеги в правительстве ГДР не были про­стыми пешками в руках Москвы. Даже исполняя волю Кремля, они преследовали собственные цели. Прежде всего, они хотели построить в Восточной Германии «социалистическое» государство, что значило бы осуществление тех же преобразований, которые уже полным хо­дом шли в других странах, вошедших в советский блок. Ульбрихта и других восточногерманских коммунистов совершенно не устраивала роль временных правителей, судьба которых зависела бы от пере­говоров СССР с Западом. Как только им стало известно о западных планах создания Европейского оборонительного сообщества (ЕОС), куда должна была войти ФРГ, Ульбрихт и другие стали осторож­но, но настойчиво вести дело к полной интеграции ГДР в советский военно-политический блок. В частности, в начале 1952 г., когда за­падным державам еще только предстояло подписать с ФРГ договор об ограниченном суверенитете Западной Германии («Общий дого­вор») и заключить соглашение о создании ЕОС, руководство Восточ­ной Германии начало со ссылкой на эти обстоятельста изо всех сил подталкивать Москву к аналогичным мерам (79).

Генерал Василий Чуйков, сменивший Соколовского во главе со­ветских оккупационных войск и администрации в Германии, и его по-литсоветник Владимир Семенов считали, что необходимо срочно от­реагировать на процесс суверенизации Западной Германии. В своих донесениях в Москву они предлагали легитимизировать ГДР, создав видимость ее суверенности, независимости коммунистического руко­водства страны от Кремля. Однако министр иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский, сменивший на этом посту Молотова, не хо­тел предпринимать ничего, пока не будет указаний Сталина. Он даже выразил сомнение насчет подлинности копии «Общего договора», которую прислали в Москву восточные немцы. Докладная записка, представленная министром в Политбюро, по-прежнему рассматрива­ла ГДР как часть территории «побежденного государства», оставляя за ней право выступать лишь в качестве объекта процесса мирного урегулирования в Германии, а не действовать самостоятельно. Весь­ма примечательно, что даже в разгар Корейской войны в руководстве СССР продолжали считать, что именно ялтинские международные соглашения придают законную силу советскому присутствию в Гер­мании. В советских дипломатических и военных кругах не спешили с признанием суверенитета ГДР (80).

Сталин по-прежнему не допускал мысли, что Советский Союз может выпустить из рук стратегическую инициативу по решению германского вопроса. Уступая настойчивым просьбам, которые шли к нему от руководства Советской контрольной комиссии и МИД, кремлевский правитель решил разыграть еще один спектакль. После длительной подготовки 10 марта 1952 г. он направил трем западным оккупационным державам ноту, в которой предлагались новые усло­вия мирного договора с Германией. СССР был готов согласиться на объединение страны после проведения в ней свободных выборов, до­пустить существование немецкой армии и военной промышленности, но при условии неучастия Германии в военных союзах. К сожалению, нет никаких свидетельств, показывающих, какие мысли владели Ста­линым в это время. Однако, судя по предыдущим действиям крем­левского вождя, не приходится сомневаться, что это была очередная попытка с его стороны поднять пропагандистскую шумиху вокруг вопроса о единстве Германии, расшатать союз западных держав и по­сеять разногласия между немцами. При внимательном рассмотрении пунктов советского плана относительно Австрии, которая уже давно стала заложницей германского вопроса и военных замыслов СССР, можно обнаружить, что дипломатия Кремля того времени — всего лишь хитрая уловка, за которой скрывались приготовления к войне. Сталин ничем не рисковал. Правительства западных держав и Феде­ративной Республики Германия не собирались идти на «нейтрализа­цию» Германии ни при каких обстоятельствах. Они незамедлительно отвергли ноту Сталина, разглядев в ней пропагандистский маневр Кремля. Впрочем, новой советской инициативе не удалось сорвать планы США и Великобритании по политической и хозяйственной интеграции Западной Германии в западный блок. На Западе продол­жились дискуссии и создании «европейской армии» с включением в нее немецких дивизий (81).

На встречах с лидерами СЕГП 1 и 7 апреля 1952 г., почти сразу же после получения отказа западных держав, Сталин раскрыл им свои новые планы. Теперь, заявил он, ГДР сможет присоединить­ся к остальным «народным демократиям» в подготовке к будущей войне. Отныне молодежь Восточной Германии нужно воспитывать не в духе антивоенной пропаганды, как до сих пор, а готовить ее за­щищать свою страну от Запада. «Сейчас на Западе думают, что вы совсем не вооружены, что у вас нет сил и вас легко захватить. Пока они так думают, они будут несговорчивыми. Они считаются только с силой. Когда у вас появится какая-то армия, с вами будут разгова­ривать иначе, — вас признают и полюбят, так как силу все любят». Вместо 50-тысячной военизированной полиции, Сталин предложил создать полномасштабную армию: 13 дивизий наземной и морской

пехоты, военно-воздушные силы и военно-морской флот, включая подводный, на вооружении — сотни танков и тысячи артиллерийских орудий. Эту армию предполагалось развернуть вдоль западных гра­ниц. За вооруженными силами ГДР должны были дислоцироваться советские войска (82).

Во время второй встречи с руководителями ГДР 7 апреля Сталин высказал вслух то, о чем он, видимо, не переставал думать с самого начала советской оккупации. «Американцам нужна армия в Запад­ной Германии, чтобы держать в своих руках Западную Европу. Аме­риканцы вовлекут Западную Германию в Атлантический пакт. Они создадут западногерманские войска. Аденауэр сидит в кармане у американцев. Все бывшие фашисты и генералы — тоже». Сталинские слова падали, словно пудовые гири. Наконец-то кремлевский вождь признал, что решение германского вопроса зашло в тупик. И тогда он сказал восточногерманским коммунистам то, что они хотели услы­шать: «И вы должны организовать свое собственное государство. Де­маркационную линию между Западной и Восточной Германией надо рассматривать как границу — и не как простую границу, а как опас­ную границу. Нужно усилить охрану этой границы. На первой линии ее охраны будут стоять немцы, а на вторую линию охраны мы поста­вим русские войска». Иными словами, Сталин начал рассматривать ГДР не как переходное образование, а как постоянный стратегиче­ский ресурс для Советского Союза. И все же Сталин не стал закры­вать границу сектора с Западным Берлином. Обжегшись на неудаче с берлинской блокадой, он лишь «порекомендовал» восточным нем­цам ограничить перемещения людей через эту границу. «Слишком свободно ходят по Германской Демократической Республике агенты западных держав» (83).

Возраст начал сказываться на работоспособности Сталина, однако его ум оставался острым и опасным для всех, на кого он был нацелен. Вождь строил планы по превращению Восточной Германии в передо­вой край для будущей войны с Западом. Вместе с тем, сохраняя вер­ность своим взглядам на германский национализм, он по-прежнему настаивал на неослабной пропаганде «германского единства» среди широких слоев населения Западной Германии — социал-демократов и националистов. Он считал, что необходимо влиять на общественное мнение западных немцев и пытаться настроить их против американ­ского военного присутствия в Федеративной Республике. «Надо про­должать пропаганду единства Германии все время, Это имеет боль­шое значение для воспитания народа в Западной Германии. Сейчас это оружие у вас в руках, его надо все время держать в своих руках. Мы тоже будем продолжать делать предложения по вопросам един­ства Германии, чтобы разоблачать американцев» (84).

Историк Р. Ван Дик приходит к выводу, что решения, принятые Сталиным в апреле 1952 г., «разрешили основное противоречие его политики в Германии» — между реалиями, существовавшими в зоне оккупации, и декларируемой политической линией (85). Вместе с тем эти решения привели к новым проблемам. В последующие месяцы Ульбрихт, вдохновленный новой линией Сталина, развернул кампа­нию ускоренной советизации жизни в ГДР. 9 июля 1952 г. Политбюро в Москве одобрило резолюцию о «строительстве социализма» в ГДР. В Берлине пленум СЕПГ провозгласил в ГДР «диктатуру пролета­риата». Позже Молотов заявил, что Ульбрихт ошибочно воспринял московскую резолюцию как разрешение на ускоренный курс построе­ния социализма. Сталин тем не менее не возражал против действий Ульбрихта. В любом случае глава СЕПГ действовал с осознанием того, что выполняет директивы, полученные из Москвы. Всеобщая милитаризация общества в ГДР привела к арестам «вредителей» с последующей конфискацией их имущества, а также к угрозам в адрес «поджигателей войны» и «внутренних врагов». Правящий режим разрушил частный сектор в промышленности и торговле, начал го­нения на церковь, а также приступил к коллективизации сельского хозяйства.

Из Москвы приходили производственные планы, астрономи­ческие показатели которых были невыполнимы даже для стран со здоровой, развитой экономикой, а что уж говорить о территориях, опустошенных войной и советской оккупацией! Результаты новой политики Сталина — Ульбрихта были катастрофичны: стремитель­ная инфляция, кризис сельского хозяйства и чрезвычайно деформи­рованное развитие экономики. В довершение всего Сталин палец о палец не ударил, чтобы облегчить участь восточных немцев сокра­щением размеров советских репараций и других выплат. К 1953 г. ГДР уже выплатила репераций на 4 мрд долларов США, но все еще оставалась должна Советскому Союзу и Польше 2,7 мрд долларов и продолжала выплачивать более 211 млн долларов ежегодно из своего бюджета. Кроме того, ГДР платила около 229 млн долларов в год на покрытие издержек советского оккупационного режима. Наконец, с той же сухой расчетливостью, с какой Сталин относился к нуждам китайских и корейских коммунистов (за советское оружие, с которым они воевали в Корее против американцев, им приходилось платить Советскому Союзу в американских долларах), вождь продал молодо­му немецкому социалистическому государству 66 заводов и фабрик, конфискованных Советским Союзом в Германии. Советские власти оценили их в 180 млн долларов, которые нужно было выплачивать наличными деньгами или товарными поставками (86).

При этом народ в ГДР жил гораздо лучше советских людей. В са­мом СССР из-за огромных расходов государства на военные нужды уровень жизни населения оставался чрезвычайно низким (87). Но вряд ли жители ГДР думали о том, насколько им повезло по сравне­нию с их советскими товарищами. Они равнялись на уровень жиз­ни, который существовал в Третьем рейхе и который на их глазах улучшался в Западной Германии. До того как в ГДР был взят курс на ускоренную милитаризацию, условия жизни у восточных и западных немцев практически не отличались. Однако благодаря «экономиче­скому чуду», начавшемуся в ФРГ в 1950-1951 гг., западные немцы по уровню материального благосостояния резко вырвались вперед, оставив жителей ГДР далеко позади. Соединенные Штаты, реализуя план Маршалла и другие программы, оказывали щедрую экономиче­скую и финансовую помощь Западной Германии. Важную роль игра­ло и то, что потребительский рынок США был открыт для немецких товаров. Таким образом, на западе Германии открывались благопри­ятные экономические перспективы, тогда как на востоке усиливались притеснения и тяготы жизни — все это заставляло многих профес­сионально обученных и образованных людей, в основном молодежь, покидать ГДР и уходить на Запад. С января 1951 по апрель 1953 г. почти миллион человек перебрались из ГДР в Западный Берлин и Западную Германию. Это были квалифицированные рабочие, ферме­ры, военные призывники, среди них — многие члены СЕПГ и Союза свободной немецкой молодежи. А среди тех, кто остался в ГДР, росло недовольство. Вальтер Ульбрихт вызывал всеобщее возмущение и даже ненависть (88).

Сталинская политика 1952 г. в ГДР, по-видимому, исходила из расчета на подготовку к будущей тотальной войне. Поступки Стали­на в конце его жизни, как и новая архивная документация, дают осно­вание предполагать, что хозяин Кремля уверовал в неизбежность войны с Западом. Весной 1952 г., незадолго до перехода к «строитель­ству социализма» в ГДР, кремлевский вождь утвердил планы форми­рования 100 военно-воздушных дивизий, в составе которых должно было быть 10 тыс. реактивных бомбардировщиков средней дально­сти. По численности эта спроектированная армада почти вдвое пре­восходила то количество, которое командование советских ВВС счи­тало достаточным на случай войны. Начались масштабные военные приготовления на Дальнем Востоке и Крайнем Севере. В том числе изучались возможности массированного вторжения на территорию Аляски. Остается лишь гадать, что бы произошло, если бы Сталин прожил дольше и попытался осуществить свои планы (89).

В последние годы жизни Сталин, по-видимому, начал терять ясное представление о положении дел в Германии. Его занимали другие не­

отложные дела. Помимо войны в Корее и приготовлений к большой войне Сталин был занят политическими кознями против своих бли­жайших соратников. Он начал кадровую чистку в спецслужбах, санк­ционировал расследование «дела кремлевских врачей», организовал откровенно антисемитскую пропагандистскую кампанию и даже на­шел время для чистки органов госбезопасности и специального «мин­грельского дела», вероятно, сфабрикованного с целью устранить Бе­рию. Свободное время Сталин уделял чтению проектов учебника по политэкономии и написанию собственных теоретических работ по «экономическим проблемам социализма» и даже по вопросам язы­кознания (90). Тем временем советизированная Восточная Германия начала входить в тяжелый политический и экономический кризис.

Страсти вокруг ГДР

Сталин умер 5 марта 1953 г. Смерть кремлевского вождя позво­лила наиболее информированным людям из сталинского окружения по-новому взглянуть на советскую политику в отношении Германии. Появилась возможность пересмотреть многие решения, принятые Сталиным, чья ошибочность и несостоятельность уже бросались в глаза (91). Преемники Сталина в Политбюро (в октябре 1952 г. пере­именованное в Президиум ЦК), а именно Маленков, Молотов и Бе­рия, незамедлительно обратились к западным державам с мирными инициативами, чтобы уменьшить угрозу войны. Совместно с руко­водством Китая они приняли решение начать переговоры с Соединен­ными Штатами о перемирии в Корее. Советские власти отказались от политики территориальных претензий и давления в отношении Турции, стали пересматривать отношение к Ирану. Они также раз­решили выезд за рубеж советским женщинам, вышедшим замуж за иностранцев (по сталинскому закону 1947 г. они подлежали аресту, и многие из них спасались, живя безвыходно на территории западных посольств). Правящая «тройка» наследников Сталина обсуждала и другие возможные пути снижения международной напряженности, среди них возможность вывода советских войск из Австрии в обмен на обязательство этой страны не входить в военно-политические бло­ки. В своей совокупности все это выходило далеко за рамки обычных советских кампаний «борьбы за мир» (92).

«Мирные инициативы» Советского Союза были вызваны ощу­щением надвигающейся войны, которое не на шутку пугало новых кремлевских правителей. Хрущев вспоминал: «В дни перед смертью Сталина мы верили, что Америка нападет на Советский Союз, и мы вступим в войну» (93). В Кремле с тревогой наблюдали за быстрым

ростом американской военной мощи, в том числе и ядерной (в ноя­бре 1952 г.). США провели первое в мире испытание термоядерного устройства мощностью свыше десяти мегатонн. В Кремле всерьез задумались о том, как избежать столкновения с Соединенными Штатами и добиться мирной передышки для укрепления обороно­способности.

В этом контексте преемники Сталина по-новому взглянули на по­ложение в ГДР, где курс на советизацию вызвал массовое недоволь­ство и бегство на Запад. Еще в марте 1953 г. руководство СЕПГ по­просило у советских властей разрешения закрыть границы сектора с Западом и остановить бегство населения из ГДР в ФРГ. Одновре­менно оно обратилось в Москву с просьбой оказать серьезную эконо­мическую помощь (94). Позднее, в июле, на пленуме ЦК КПСС Мо­лотов так охарактеризовал причины, вызвавшие кризис в Восточной Германии: «Там взяли чрезмерно быстрый курс индустриализации, чрезмерно большой план строительства. Кроме этого, у них есть ок­купационные расходы на нашу армию, платят репарации» (95). Тем временем из Западной Германии продолжали поступать тревожные известия. 18 апреля Комитет информации при советском МИД сооб­щил, что правительство Аденауэра «значительно усиливает пропаган­ду реваншизма и запугивает западногерманское население угрозой с Востока». Специалисты-международники предупреждали Президи­ум ЦК о том, что у Советского Союза нет никаких рычагов, чтобы по­мешать обеим палатам западногерманского парламента, бундестагу и бундесрату, ратифицировать Боннский и Парижский договоры (96).

Кремлевское руководство выжидало почти три месяца после смерти Сталина, не предпринимая ничего в отношении Германии. Подобное промедление было вызвано, разумеется, необходимостью решать другие безотлагательные проблемы. Бои в Корее продолжали уносить жизни тысяч китайцев и северных корейцев и по-прежнему грозили перерасти в крупномасштабные военные действия. В самом СССР никто не мог гарантировать, что после смерти Сталина не воз­никнут массовые бунты на фоне глубокого недовольства и вопиющей нищеты советских людей. По словам заступившего на пост предсе­дателя Совмина СССР Георгия Маленкова, основной задачей но­вого руководства было «не допустить растерянности в рядах нашей партии, в рабочем классе, в стране. Мы обязаны были сплотить свои ряды...» (97).

Молотов, снова возглавивший Министерство иностранных дел после смерти Сталина, взял на себя инициативу в корректировке политики по германскому вопросу. Необходимо было проанализи­ровать сложившуюся в Германии обстановку и дать ей экспертную

оценку. В помощь работникам МИД в Москву из Берлина приехал Владимир Семенов. Экспертная группа, в которую входили помимо Семенова Яков Малик, Григорий Пушкин и Михаил Грибанов, со­ставляла один план предложений за другим. Выступая в июле 1953 г., Молотов сказал, что «ряд фактов, ставших нам известным в послед­нее время, сделали совершенно очевидным, что в Германской Демо­кратической Республике создалось неблагополучное политическое и экономическое положение, что среди широких слоев населения ГДР существует серьезное недовольство». Однако архивные материалы МИД свидетельствуют, что все эти специалисты во главе с самим министром спорили по частностям, не посягая на основы советского подхода к Германии (98). Семенов, как наиболее информированный участник обсуждения, взял на себя смелость внести предложение о том, что Советскому Союзу следует отменить оккупационный статус ГДР и подписать с Ульбрихтом «договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи» (99). Никто из присутствовавших на обсужде­нии экспертов, однако, не указывал на истинную причину кризиса в ГДР — политику «форсированного строительства социализма», ко­торую проводил с разрешения Сталина Ульбрихт в Восточной Гер­мании.

Записей рабочих обсуждений в МИД не велось или они не сохра­нились. Судя по косвенным данным, Молотов твердо стоял на своем, считая, что мирные переговоры по Германии — это игра с Западом с нулевой суммой. Он согласился с Семеновым, который предлагал создать более благоприятные условия для социалистического строи­тельства в ГДР, сократив репарации и прочие экономические обяза­тельства страны перед СССР (100). 5 мая Молотов вынес на заседа­ние Президиума предложение о прекращении выплат репараций ГДР к 1955 г. Вместе с тем глава МИД был категорически против того, чтобы закрывать границу сектора в Берлине, как это предлагалось руководством ГДР (101).

Внешне казалось, что в руководящей «тройке» отвечавших за меж­дународные дела (Молотов, Маленков и Берия) мало разногласий. На деле, однако, за фасадом показного единства зрело острое сопер­ничество. После смерти Сталина Лаврентий Берия стал руководить Министерством внутренних дел, которое образовалось в результате слияния двух конкурирующих ведомств, соединявших функции раз­ведки и тайной полиции. Таким образом, в руках одного человека оказались все спецслужбы, пограничные войска и многое другое, на чем держался до сих пор сталинский режим. При МВД Берия создал «мозговой центр», который с фантастической продуктивностью на­чал генерировать для него политические инициативы — как в обла­сти внутренней политики, так и в сфере международных отношений.

Для начала Берия дистанцировался от кровавого наследия Сталина и особенно его последних кампаний — против евреев-космополитов и «кремлевских врачей». Мало-помалу он начал доводить до сведения высшей партийной элиты, многие члены которой умудрились сохра­нить веру в непогрешимость вождя, что именно Сталин инициировал и направлял террор. В Президиуме ЦК он искал поддержки у Ма­ленкова и Хрущева, видимо, надеясь со временем обвести обоих во­круг пальца. Молотов, пользующийся громадным авторитетом среди партийных кадров в связи со своей внешнеполитической деятельно­стью, представлял собой главного конкурента Берии. Поэтому могу­щественный шеф тайной полиции начал активно вторгаться в сферу внешней политики (102).

Каковы в то время в действительности были взгляды Берии по германскому вопросу — судить трудно. В своем дневнике, в записях, сделанных более десяти лет спустя описанных событий, Семенов пришел к выводу, что и Берия, и Сталин — оба относились к ГДР как к некоему подручному средству в борьбе за Германию. Берия «за­хотел обострить эту борьбу летом 1953-го» (103). Как вспоминает Анатолий Судоплатов, старший офицер советской разведки, Берия «перед самым Первомаем» 1953 г. поручил ему подготовить «секрет­ные разведывательные мероприятия для зондирования возможности воссоединения Германии». Он заявил Судоплатову, что «нейтраль­ная объединенная Германия с коалиционным правительством укре­пит наше положение в мире...». Согласно этому замыслу, ГДР должна была стать автономной областью в составе объединенной Германии. «Берия намеревался, не информируя Молотова и МИД, использо­вать свои разведывательные контакты для неофициальных подходов к крупным политическим фигурам в Западной Европе» (104). Оста­ется неясным, собирался ли Берия устанавливать неофициальные ка­налы связи с влиятельными кругами в США и социал-демократами в Западной Германии.

6 мая Берия направил Маленкову, Молотову, Хрущеву, Булгани-ну, Кагановичу и Ворошилову доклад, в котором содержались сведе­ния о катастрофических масштабах бегства из ГДР: с 1952 г. терри­торию Восточной Германии покинули 220 тыс. человек, в том числе более 3 тыс. членов СЕПГ и Союза свободной немецкой молодежи. Впервые в отчете Берии вина за массовый исход населения возлага­лась на руководство ГДР и его неверную политику. Берия выдвинул предложение просить Советскую контрольную комиссию в ГДР вы­работать рекомендации для сокращения числа беженцев «с тем, что­бы дать необходимые советы нашим немецким друзьям» (105).

В этот момент Ульбрихт совершил оплошность. 5 мая он объявил, что ГДР «уже вступила в новый этап диктатуры пролетариата». Эта

большевистская риторика прозвучала в Восточном Берлине имен­но в то время, когда Уинстон Черчилль обратился в палату общин с предложением о проведении встречи с новым советским руковод­ством. По мнению Берии, Маленкова, Молотова и других членов пра­вящей кремлевской группировки, курс Ульбрихта на форсированное строительство социализма в ГДР совершенно не способствовал объ­единению Германии, а значит, мешал возможности расколоть блок НАТО (106). В Президиуме ЦК разгорелись жаркие споры по ГДР. 14 мая, по предложению Молотова, Президиум дал Ульбрихту ука­зание воздерживаться от заявлений подобного рода (107). Одновре­менно Молотов вместе с экспертами из Министерства иностранных дел признал справедливыми факты, предъявленные в докладе Берии (108). Семенов в своей служебной записке согласился с тем, что не­обходимо прекратить насильственную коллективизацию сельского хозяйства, а также практику массовых арестов и репрессий среди больших групп населения Восточной Германии. Он даже предложил провести там частичную амнистию. Вместе с тем он считал, что в ин­тересах СССР — упрочить позицию коммунистического руководства ГДР, а не подрывать ее (109). На заседании Президиума 20 мая Мо­лотов критиковал власти ГДР. Скорее всего, он решил держать свои сомнения при себе и не захотел вносить раскол в коллективное руко­водство (110). Казалось, дни Ульбрихта были сочтены. Сегодня мно­гие историки сходятся во мнении, что в мае — июне 1953 г. впервые советская верхушка допускала возможность радикальных изменений в германской политике.

Внутри коллективного руководства разгорелась полемика. В центре дискуссии оказался вопрос, какая Германия все-таки нуж­на Советскому Союзу. В проекте постановления Президиума Сов­мина СССР, подготовленном Берией, предлагалось отказаться от «курса на строительство социализма в ГДР», тогда как на заседании Президиума 27 мая Молотов предложил подвергнуть критике не сам «курс СЕПГ на строительство социализма», а «форсированное строительство социализма». В настоящее время протоколы этого заседания недоступны (или не существуют), и мы не можем знать в точности, что было сказано на заседании 27 мая. До нас дошла толь­ко «версия», оглашенная после ареста Берии в июле. Тогда Молотов сообщил на Пленуме ЦК КПСС, что на памятном заседании Пре­зидиума Берия оборвал его замечанием: «Что нам этот социализм в Германии, какой там социализм, была бы буржуазная Германия, только бы миролюбивая». По словам Молотова, это замечание вы­звало недоумение у остальных членов руководства. «Мы таращи­ли глаза — какая может быть буржуазная Германия миролюбивая... которая навязала одну мировую войну... Вторую мировую войну». В заключение своей июльской речи Молотов сказал: «Кто может

из марксистов трезво судить вообще, который стоит на позициях, близких к социализму или к советской власти, кто может думать о какой-то буржазной Германии, которая будет миролюбивая и под контролем четырех держав?» (111).

Хрущев и Булганин приняли сторону Молотова. В своих мемуа­рах Микоян вспоминал, что Берия и Маленков, похоже, выработали общую позицию по германскому вопросу. «Их целью было захватить руководящую роль в Президиуме, и вдруг такое поражение!» После заседания 27 мая Берия будто бы позвонил Булганину и заявил, что тот лишится поста министра обороны, если будет заодно с Хруще­вым. Впоследствии в своем письме из тюремной камеры Берия пока­ется в «недопустимой грубости и наглости» в отношении Хрущева и Булганина «при обсуждении по германскому вопросу» (112).

Если тщательно собрать воедино все разрозненные свидетельства и выстроить логическую цепочку событий, то станет очевидным, что не только Берия с Маленковым, но и Молотов с Хрущевым, а также остальные кремлевские руководители ратовали за радикальные пере­мены в ГДР. Уже потом, когда коллективное руководство избавилось от Берии, бывшие соратники решили, что в список его преступлений следует включить желание «сдать» ГДР западным державам (113). А в начале июня в основу советской политики в германском вопро­се были положены тезисы Берии и Маленкова о том, что «курс на форсированное строительство социализма» в ГДР означает увеко­вечивание расчлененной Германии, а «стоять на позиции существо­вания расчлененной Германии — это значит держать курс на новую войну, и притом в недалеком будущем». После бурных обсуждений внутри коллективного руководства 2 июня было принято распоряже­ние Совета министров СССР «О мерах по оздоровлению политиче­ской обстановки в ГДР». Этот документ отличался от всех проектов, предложенных МИД как по содержанию, так и по формулировкам, он шел гораздо дальше рекомендаций СКК от 18 мая и почти дослов­но вобрал в себя основную часть служебного письма Берии (114). В нем утверждалось, что главной причиной кризисной ситуации, сло­жившейся в ГДР, является неправильно взятый курс на «ускренное строительство социализма в Восточной Германии без наличия необ­ходимых для этого реальных как внутренних, так и международных предпосылок». В распоряжении Совета министров косвенно призна­валось, что ответственность за эту политику несет Сталин, и пред­лагалось «считать неправильным проводившуюся в последнее время пропаганду неоходимости перехода ГДР к социализму». Предлагал­ся «новый курс», призванный покончить с коллективизацией, распу­стить немецкие колхозы, сократить «чрезмерно напряженные темпы развития тяжелой промышленности» и добиться «резкого увеличе­

ния производства товаров массового потребления». Кроме того, в до­кументе выдвигались требования сократить расходы на содержание административного аппарата и спецслужб, стабилизировать денеж­ное обращение в ГДР, остановить аресты и освободить из заключения людей, а также прекратить преследование по религиозным мотивам и вернуть конфискованное церковное имущество (115).

«Новый курс» круто менял сталинскую политику, целью которой было превращение Восточной Германии в бастион социализма на слу­чай неизбежной войны с Западом. Теперь будущее ГДР связывалось прежде всего с «мирным урегулированием основных международных проблем». Кремлевское руководство указывало властям ГДР, что не­обходимо поставить в центр внимания «широких масс германского народа как в ГДР, так и в Западной Германии... задачи политической борьбы за восстановление национального единства Германии и за за­ключение мирного договора» (116).

2-4 июня для получения директив о смене политического курса в Москву тайно, на советском самолете, прибыла делегация СЕПГ. Уль­брихт, чувствуя, что ему грозит опасность, попробовал было пред­ложить перемены косметического характера. Однако именно в эти дни в Президиум ЦК поступили известия о беспорядках в Болгарии и волнениях в Чехословакии. Такой поворот событий, похоже, еще сильнее склонил кремлевское руководство в пользу немедленного отказа от сталинских методов ведения дел в восточноевропейских странах-сателлитах (117). Согласно записям Отто Гротеволя, Берия сказал руководителям ГДР: «Мы все наделали ошибок [в 1952 г.], ни­каких упреков». Однако другому члену восточногерманской делега­ции, также очевидцу событий, запомнилось то, с каким презрением и злостью обращался Берия к Ульбрихту. Маленков тогда тоже выска­зался: «Если мы не исправим положение сейчас, то случится беда». Кремлевские правители решительно урезали сталинские планы по вооружению ГДР. «Никаких самолетов, никаких танков», — коротко отметил Гротеволь в своих записях об этой встрече (118).

Самым неприятным для руководства СЕПГ было то, что Москва приказала перейти к «новому курсу» немедленно. Руководители ГДР отправили из Москвы на родину телеграмму с указанием: срочно изъ­ять из библиотек и книжных магазинов литературу о «строительстве социализма» в Восточной Германии. Президиум назначил Владими­ра Семенова верховным комиссаром СССР в Германии и отправил его обратно в ГДР на одном самолете с лидерами СЕПГ — следить за исполнением предписаний Кремля. Новые директивы ставили ру­ководство ГДР почти в безвыходное положение. После целого года мобилизации, пропаганды и репрессий им теперь нужно было неза­медлительно идти на попятную, не имея времени даже на то, чтобы

подготовиться и объяснить народу происходящее. Молотов даже порекомендовал, чтобы в газетах напечатали «честные критические материалы» о политике СЕПГ, проводимой с июля 1952 г. (119). По­разительно, что советские руководители совершенно не предвидели, сколь опасным для внутриполитической стабильности коммунисти­ческого режима ГДР может стать такой крутой разворот.

Хрущев после ареста Берии утверждал, что и Маленков был в сго­воре с Берией по германскому вопросу. Маленков, выступая в свою защиту, произнес слова, существенно прояснявшие его позицию: «Речь шла тогда о том, что мы вели политическую кампанию по во­просу объединения Германии, и я тогда считал, что не следовало вы­двигать задачу развития социализма в Демократической Германии». В архиве Маленкова обнаружен проект его речи перед делегацией СЕПГ, где он как бы предвидит будущие обвинения в свой адрес: «Анализ внутреннего политического и экономического положения в ГДР... со всей очевидностью показывают, что мы действительно на всех парах идем, но только не к социализму, а к внутренней катастро­фе. Мы обязаны трезво смотреть в глаза истине и признать, что без наличия советских войск существующий режим в ГДР непрочен» (120). Если бы «новый курс», а вместе с ним и новая политика Крем­ля в отношении Германии получили продолжение, ситуация в Евро­пе могла бы радикально измениться. В первые месяцы после смерти Сталина никто из правящей верхушки в Кремле не знал, как строить отношения с Западом. Между тем в международных отношениях на­метились новые перспективы. 3 июня британский премьер-министр Уинстон Черчилль намекнул советскому послу Якову Малику о том, что он хотел бы начать конфиденциальный обмен мнениями с новым руководством СССР по закрытым каналам — так же как он некогда контактировал со Сталиным. Черчилль сообщил Малику, что намерен увидеться с президентом Эйзенхауэром и уговорить его провести в ближайшее время встречу руководителей великих держав на высшем уровне, чтобы оздоровить международную об­становку. Премьер-министр Великобритании сказал, что уверен в успехе и что ему удастся «улучшить отношения между странами и создать атмосферу большего доверия, по крайней мере на ближайшие 3-5 лет» (121).

Берия с Маленковым, судя по всему, пытались предложить спосо­бы снижения международной напряженности и предотвратить гря­дущую, по их мнению, большую войну. Берия был особенно активен в использовании в интересах дипломатии каналов спецслужб. Он попытался установить доверительную связь с лидером Югославии маршалом Тито, которого советская пропаганда продолжала клей­мить как главаря «фашистской клики». В своей отчаянной записке

из тюрьмы после ареста Берия напомнил Маленкову о том, что гото­вил «задание по Югославии» по его же совету и согласию. В письме также упоминается и о другом «задании». Подразумевалось просить советского агента влияния Пьера Кота выйти на премьер-министра Франции Пьера Мендеса-Франса с предложением начать тайные переговоры по германскому вопросу. В то время во французском обществе, включая высшие круги, существовали серьезные разногла­сия по вопросам «европейской армии» и перевооружения Западной Германии. Неизвестно, как бы отреагировали французские руково­дящие круги на предложение СССР об объединении Германии, но совершенно очевидно, что обострение разногласий внутри НАТО по этому вопросу было бы обеспечено (122).

Между тем политический и экономический кризис в ГДР привел к народному восстанию против коммунистического режима, и это из­менило всю ситуацию. 16 июня рабочие Восточного Берлина выш­ли на демонстрацию с экономическими требованиями (надо сказать, «новый курс» не предусматривал повышение зарплат и снижение норм выработки для рабочих). Массовые демонстрации охватили всю страну и быстро переросли в политические забастовки, в знак протеста против коммунистического режима в ГДР. Толпы жителей Западного Берлина перешли в восточный сектор города и присоеди­нились к протестующим. Ситуация вышла из-под контроля местных властей. Для подавления восстания были использованы советские войска. 17 июня демонстранты были разогнаны, а порядок в столице восстановлен. Постепенно положение в ГДР стабилизировалось. Но июньские события стали первым серьезным звонком, предупреждав­шим об уязвимости советского блока (123).

Поначалу было неясно, какое влияние эти события окажут на советское руководство и на «новый курс» в ГДР. Судоплатов в сво­их мемуарах утверждает, что даже после начала беспорядков в ГДР Берия «не отказался от идеи объединения Германии». Демонстра­ция советской силы в Восточном Берлине «могла только увеличить шансы СССР на достижение компромисса с западными державами». Берия отправил своих агентов в Западную Германию, чтобы с их по­мощью наладить негласные связи с местными политиками (124). Од­новременно с этим главнокомандующий советскими вооруженными силами в Восточной Германии маршал В. Д. Соколовский, верхов­ный комиссар Семенов и его заместитель по политическим вопросам П. Ф. Юдин направили советскому руководству подробный отчет о беспорядках в ГДР, в котором содержалась уничтожающая критика Ульбрихта. «Тройка» рекомендовала освободить его от обязанностей заместителя премьер-министра ГДР и «позволить ему сосредоточить свое внимание» на партийной работе. Пост генерального секретаря

партии предлагалось отменить, а численность партийного секрета­риата сократить(125).

По стечению обстоятельств, предложение о сокращении вла­сти партаппарата в ГДР затронуло самую суть той борьбы за власть в Кремле, которая близилась к своему разрешению. В конце мая 1953 г. Никита Хрущев, возглавлявший в то время секретариат ЦК, пришел к выводу, что Берия слишком опасен. Лидер партийного ап­парата заподозрил Берию в намерении захватить всю власть в свои руки и расправиться с остальными членами послесталинского руко­водства. В частности, он подозревал главу спецслужб в намерении со­вместно с главой правительства Маленковым отодвинуть на задний план секретариат ЦК партии и тем самым выбить почву из-под ног Хрущева. От партийных лидеров союзных республик начали посту­пать сигналы о том, что Берия действует за спиной Хрущева. Никита Сергеевич понял, что рано или поздно ему придется выступить про­тив Берии. Вполне возможно, что это понимание окрепло после того заседания Президиума 27 мая, на котором обсуждался вопрос о сме­не курса в ГДР. Хрущев начал тайный сговор против Берии с Моло­товым и другими членами высшего руководства. В конечном счете даже Маленков признался Хрущеву, что он боится Берии, и тоже присоединился к зреющему заговору против всесильного министра внутренних дел (126).

Арест Лаврентия Берии 26 июня во время заседания Президиума Совмина СССР существенно изменил расстановку сил внутри Крем­ля. В глазах всего партаппарата Хрущев стал героем, организатором смещения Берии. Советские высшие круги, включая военачальников, ненавидевших госбезопасность, увидели в Хрущеве человека, кото­рый может освободить их от постоянного страха репрессий. На июль­ском пленуме ЦК партии, созванном с целью осудить Берию, Хрущев в победных тонах заявил о том, что партийный аппарат должен всегда стоять над государственной бюрократией и более того — над органа­ми госбезопасности. Маленков, который оставался председателем Совета министров, торжественно объявил о том, что «никто один не смеет, не может, не должен и не хочет претендовать на роль преем­ника» умершего вождя. «Преемником великого Сталина является крепко сплоченный, монолитный коллектив руководителей партии». Как показало ближайшее будущее, с этого момента, отказавшись от борьбы за единоличное лидерство, Маленков начал уступать полити­ческую инициативу Хрущеву (127).

Советские представители в Германии продолжали слать доклады, в которых упрекали Ульбрихта и партийно-административные орга­ны ГДР в отсутствии политической воли, критиковали их за бездей­ствие во время беспорядков (128). Тем не менее подобная критика

более не встречала понимания и поддержки у советского руковод­ства. Хрущев уважал Ульбрихта и считал его хорошим, надежным коммунистом. Еще важнее было то, что и Хрущев, и Молотов заяви­ли на пленуме ЦК, что идея о «единой миролюбивой Германии» яв­ляется частью заговора, который готовил Берия. Хрущев сообщил, что Берия показал себя в германском вопросе «как провокатор, как некоммунист. Принять его предложения значило бы, что 18 милли­онов немцев отдать под покровительство американцев... Как может нейтральная демократическая буржуазная Германия быть между нами и Америкой? Возможно ли это? Не надо скрывать, что с нами дружба капиталистических буржуазных государств определенная... Берия говорит, что мы договор заключим. А что стоит этот договор? Мы знаем цену договорам. Договор имеет свою силу, если подкре­плен пушками. Если договор не подкреплен, он ничего не стоит. Если мы будем говорить об этом договоре, над нами будут смеяться, будут считать наивными». Большинство высших советских и партийных работников, присутствовавших на пленуме, встретили слова Хру­щева аплодисментами. Многие из них воевали с гитлеровской Гер­манией и разделяли убежденность Хрущева в том, что воссоедине­ние Германии на «буржуазной» основе обесценит победу в Великой Отечественной войне. Другие считали Восточную Германию главным военным трофеем, а ее промышленность — ключевым придатком к военно-промышленному комплексу СССР. От имени представите­лей советского атомного проекта выступил его руководитель Авраа-мий Завенягин, сообщивший пленуму о том, что «в ГДР добывается много урана, может быть, не меньше, чем имеют в своем распоря­жении американцы. Это обстоятельство было известно Берии, и он должен был сказать Центральному комитету, чтобы эти соображения учесть». Речь шла о советском урановом проекте в Нижней Саксонии под кодовым названием «Висмут» (129).

Новые веяния немедленно отразились на политике и умона­строениях советских властей в ГДР. Влияние Молотова на внеш­нюю политику СССР выросло, а прежние инициативы Берии и Ма­ленкова, и не только по германскому вопросу, но и по Югославии и Австрии, были автоматически дезавуированы (130). Президиум ЦК решительно отклонил предложение Семенова снять Ульбрихта со своего поста и отстранить секретариат партии от государственных дел как «не справившийся». Молотов даже заявил, что «Семенов качнулся вправо». Почувствовав перемену ветра, Ульбрихт начал расправляться со своими соперниками в Германии. Еще во время июньских событий Советская контрольная комиссия высоко оце­нила действия членов Политбюро СЕПГ Рудольфа Хернштадта и Вильгельма Цейсснера, и, по мнению американской исследователь-

ницы X. Гаррисон, «если бы не помешал эпизод с Берией, [они] бы успешно оттеснили Ульбрихта от власти». Однако теперь, в новой ситуации, советское руководство благосклонно отнеслось к устра­нению Хернштадта и Цейсснера после того, как Ульбрихт дал по­нять, что им покровительствовал Берия (131).

На смену позиции Кремля повлияло также и поведение американ­цев во время восстания в Восточной Германии. Средства массовой информации Соединенных Штатов активно освещали демонстрации протеста, снабжали жителей Восточного Берлина продуктами пита­ния, кроме того, стали настаивать на проведении «свободных выбо­ров» как на предварительном условии для воссоединения Германии. В то же время ни Соединенные Штаты, ни другие западные держа­вы не планировали оказывать помощь восставшим немцам военной силой, поскольку это означало бы войну с Советским Союзом. Даже если Запад, как в это верили многие в советском МИД и разведке, действительно готовился к определенному «дню икс», руководители западных стран понимали, что их возможности для действий внутри советского блока крайне ограничены (132).

После ареста Берии и беспорядков в Восточной Германии все «мирные инициативы» на европейской международной арене, как и сам «новый курс», заглохли. В самом деле, сократить вооруженные силы в Европе было нельзя без решения германского вопроса путем переговоров. Эту головоломку руководители СССР не смогли решить в течение последующих 35 лет. Приход к власти Хрущева, удержание Ульбрихтом власти в ГДР и свертывание «нового курса» похорони­ли реальную возможность пересмотра политики СССР в отношении Восточной Германии. Миллионам немцев пришлось еще долгие годы жить под властью Ульбрихта и его преемников, в отрыве от западных земель и ожидании чуда, которое позволит им обрести единую, суве­ренную и свободную Германию.

Глава 4

БОРЬБА В КРЕМЛЕ

И «МИРНОЕ СОСУЩЕСТВОВАНИЕ»,

1953-1957

Примерно в конце 1955 года Молотов поручил одно­му из своих сотрудников найти в произведениях Лени­на цитату, где бы говорилось, что наивность в вопросах внешней политики хуже преступления. Очевидно, эту цитату предполагалось использовать против Хрущева.

Из воспоминаний Олега Трояновского, советского дипломата

Я хочу со всей решительностью, на какую только способен, заявить, что позиция Молотова в этом вопро­се является неправильной, глубоко ошибочной и не со­ответствующей интересам нашего государства.

Из выступления Андрея Громыко на пленуме ЦК КПСС, июль 1955

После смерти Сталина новое кремлевское руководство начало по­иски «новой» внешней политики, которая бы помогла вернуть им воз­можности и пространство для дипломатического маневра, утрачен­ные с началом холодной войны. На XX съезде КПСС, состоявшемся в феврале 1956 г., советское руководство отказалось от сталинского лозунга о неотвратимости наступления нового периода войн и рево­люций. Было признано, что в современную эпоху имеется реальная возможность предотвращения следующей мировой войны, а значит, и возможность долговременного «мирного сосуществования», иначе говоря, мирного соревнования «капиталитической и социалистиче­ской систем».

Однако разрядки напряженности в отношениях между Востоком и Западом так и не произошло. Холодная война вновь начала наби­рать обороты. Обе стороны по-прежнему относились друг к другу с подозрением и опаской. В мемуарах отдельных советских деятелей тех лет встречается мнение о том, что Запад недооценил гибкости

новой внешнеполитической доктрины СССР, упустил благопри­ятную возможность для международных договоренностей (1). Аме­риканские документы подтверждают, что президент США Дуайт Д. Эйзенхауэр, госсекретарь Джон Ф. Даллес, а также значительная часть специалистов-советологов восприняли перемены в Кремле и его гибкую дипломатию не как шанс к соглашению, а скорее как новую и опасную неопределенность. Непривычные речи советского руководства о готовности вернуться к столу переговоров, риторика «мирного сосуществования» могли, с их точки зрения, подорвать планы вооружения и мобилизации западноевропейской армии, ко­торая совместно с британской армией могла бы взять на себя бремя «сдерживания» советского военного блока. Нежелание Эйзенхауэра вступать в переговоры с Советским Союзом объяснялось еще и тем, что его администрация испытывала на себе давление антикоммуни­стических сил внутри США и считалась с настроением в обществе, где страх перед «красными» и «русскими» достигли апогея (2).

Внимательный взгляд на рассекреченные советские архивы, од­нако, обнаруживает, что советская сторона также была не готова к переговорам и компромиссам. В 1953-1957 гг. на процесс выработки внешнеполитических решений в Кремле значительно влияли такие факторы, как внутрипартийная борьба и расклад сил между преемни­ками Сталина — шла ли речь о политике внутри социалистического блока или же об отношениях с Соединенными Штатами и их союз­никами. Рассекреченные документы свидетельствуют: большинство правителей в Кремле, несмотря на все заявления о возможности мирного сосуществования, вовсе не отказывались от основных по­ложений революционно-имперской парадигмы и выступали за про­должение сталинской внешней политики. Революционно-имперский язык и после смерти Сталина остался языком большинства его на­следников: для лидера партии обнаружить слабость и колебания перед империалистами Запада было бы равносильно политическому самоубийству. Представители коллективного руководства, стараясь заручиться поддержкой большинства в партийном аппарате и госу­дарственных структурах, состязались в идеологической жесткости и наперебой предлагали различные способы укрепления и расширения могущества СССР и его влияния во всем мире. Сторонники ком­промиссов с Западом, такие как Маленков, отступили в тень. Новый лидер, Н. С. Хрущев, горел желанием вновь заявить об СССР как о лидере мирового революционного движения, а потому начался поиск союзников среди руководителей революционных и национально-освободительных движений на Ближнем Востоке, в Южной и Юго-Восточной Азии, Африке и Латинской Америке (3).

Кто будет разговаривать с Западом?

Члены кремлевской верхушки — те несколько человек, что оста­лись у власти после смерти Сталина в марте 1953 г. и вошли в так на­зываемое коллективное руководство, — прошли невероятно тяжелую школу борьбы за выживание (4). Они прекрасно знали, что значит вести бесконечную борьбу за место под солнцем и что это в любой момент может стоить им жизни. Сталинские подручные постоянно находились под двойным прицелом. Ускользнуть от подозрительно­го прищура диктатора было почти невозможно, но не менее трудно было избежать заискивающих и завистливых взглядов целой армии нижестоящих партийных и государственных работников, входивших в политическую номенклатуру. За время своего правления Сталин постарался сделать так, чтобы никто из его окружения не чувствовал себя в безопасности, как бы высоко он ни сидел. Незадолго до смерти, на пленуме ЦК в октябре 1952 г., Сталин заявил, что Молотов и Ми­коян — предатели и, возможно, шпионы западных разведок. Одновре­менно он расширил состав Политбюро (переименовав его в Президи­ум ЦК) и включил в него большую группу начинающих партийных деятелей. Вероятно, тем самым Сталин давал понять своим давним соратникам, что в любую минуту сможет поменять их на кого-нибудь другого, более молодого (5).

Между тем кремлевские помощники Сталина, не теряя времени, приспосабливались к интригам вождя и даже научились управлять страной во время его длительных осенних отпусков. После избиения ленинградских партийных кадров в 1949 г. члены «ближнего круга» теснее сплотили свои ряды, как бы заключив негласный договор о взаимной терпимости (6). И все же только смерть Сталина помогла некоторым из них спастись от удавок, которые вождь не успел за­тянуть на их шее: Молотов вернул себе пост министра иностранных дел, Микоян восстановил свое влияние в области внешней торгов­ли, направленное против Берии «мингрельское дело», по которому проводилось расследование в Грузии, было отменено. Все молодые кадры были выведены из состава Президиума. В решающий момент смены власти в стране сталинских преемников связал общий инте­рес — остаться в Кремле. Это было гораздо важнее личного сопер­ничества и политических разногласий. Бывшие соратники Сталина по Политбюро опасались, что даже намек на отсутствие среди них единства погубит их всех, вдохновит врагов советского режима вну­три и вовне (7).

Олигархия у власти, как правило, редко идет на нововведения и перемены. В первые месяцы после смерти Сталина коллективное руководство было вынуждено пойти на крупные новации во вну­

тренней и внешней политике. Новые лидеры не чувствовали, что их власть прочна и легитимна, а потому стремились продемонстриро­вать собственному народу и всему миру свою способность и реши­мость руководить страной. И все же на фоне вездесущих портретов и величественных изваяний Сталина личности новых руководите­лей выглядели блекло. Московский профессор Сергей Дмитриев, увидев в ноябре 1955 г. по телевизору лидеров страны на заседании, посвященном годовщине Октябрьской революции, записал в своем дневнике: «Весь Президиум заседания — прескучный, серый народец. У одного Молотова виден ум и что-то вроде породы на лице. Чувство от зрелища такое: давным-давно прошла и навсегда прошла револю­ция. Истреблены все революционеры, правят и торжествуют бюро­краты и ничтожества. Никакого живого, непосредственного чувства, ни одного живого, человеческого, яркого слова, ни одного заметного жеста. Все подтерты, подчищены, безличны. Нету только подписи, как над Дантовым адом» (8).

Преемники Сталина уже не могли править посредством террора, им пришлось искать поддержки у партийных работников, военнослу­жащих, сотрудников спецслужб и других государственных чиновни­ков. В партийно-номенклатурных кругах все понимали, что принцип коллективного руководства — это ненадолго, и кто-то один из пред­ставителей «старой гвардии» в конечном счете станет победителем в грядущей схватке за верховную власть. Редактор ведущего лите­ратурного периодического издания выразил эти настроения в своем дневнике: «Коллективное руководство — а кто дирижер?» (9).

После ареста Берии на роль дирижера стал выдвигаться Хрущев. Маленков тем не менее оставался на самом заметном в руководстве посту председателя Совета министров СССР. Многие в стране про­должали считать его преемником Сталина. 8 августа 1953 г., выступая на сессии Верховного Совета, Маленков объявил о мерах «по даль­нейшему улучшению благосостояния народа», которые позволят в корне изменить условия жизни советских людей в «ближайшие два-три года». Впервые с 1928 г. государство обещало резко увеличить капиталовложения в сельское хозяйство и производство товаров народного потребления за счет сокращения расходов на оборонную промышленность и машиностроение. Кроме того, Маленков — опять же впервые — объявил о сокращении в два раза налогов на колхоз­ное крестьянство, а также об увеличении разрешенных государством размеров подсобных хозяйств и личных участков крестьян. Эти меры позволили крестьянству буквально за год удвоить личные доходы. Серьезные трудности с продовольствием продолжали изматывать население СССР, но теперь, по крайней мере, колхозникам не надо было уничтожать свои огороды и забивать коров, чтобы не платить

госналог на имущественные излишки. Более того, крестьяне снова могли торговать на рынках мясом и молоком. Маленков обрел среди сельских жителей мгновенную популярность. Крестьяне по всей Рос­сии пили за его здоровье (10).

В своем выступлении Маленков сделал еще одно яркое заявление: о том, что СССР испытал первую в мире водородную бомбу. По радио со смешанным чувством гордости и тревоги слушал речь Маленкова Андрей Дмитриевич Сахаров — советский физик-ядерщик, один из создателей этой бомбы, находившийся в это время на испытательном полигоне в Казахстане. На самом деле успешное испытание бомбы произошло лишь через неделю после речи. Заявление произвело же­лаемое впечатление: в глазах лидеров зарубежных стран и всего наро­да Маленков предстал в качестве лидера ядерной сверхдержавы (11). Но Хрущев истолковал речь Маленкова как популистский жест, по­пытку добиться «дешевой личной популярности» за счет остального руководства. В особенности он не мог простить и забыть Маленкову то, что тот узурпировал прерогативу выступать в роли главного за­щитника крестьянства, т. е. большинства народа. Эту роль Никита Сергеевич примерял на себя. В сентябре 1953 г. Хрущев провел спе­циальный пленум ЦК, посвященный новым мерам по развитию сель­ского хозяйства. А еще через пять месяцев, на следующем пленарном заседании Центрального комитета, Хрущев представил свой план освоения целинных земель в Казахстане — грандиозную програм­му, обещавшую в сжатые сроки покончить с постоянной нехваткой продовольствия. Эта программа дорого обошлась стране, она задви­нула на задний план проблемы российского крестьянства, вызвала в казахских степях экологическую катастрофу. Но зато, как напишет Вильям Таубман, Хрущев «обладал лидерскими качествами, которые отсутствовали у Маленкова» (12).

В сентябре 1953 г. пленум ЦК утвердил Хрущева первым секре­тарем ЦК КПСС. Никита Сергеевич нравился многим из партийцев, выдвинувшихся при Сталине. Как и многие из них, он был рабоче-крестьянского происхождения, недоучка, прямолинейный до грубо­сти. Вместе с тем за его простецкой внешностью и малокультурной речью скрывался быстрый ум, способность моментально схватывать новую информацию, практицизм и фантастическая энергия. Хрущев, по контрасту со Сталиным, не таился от народа и любил общение. Маленков, желая добиться авторитета среди руководителей произ­водства, а также в научных и культурных элитах страны, вначале пытался журить партийный аппарат за излишнее вмешательство в управление экономикой и культурой. Хрущев, напротив, привлек партийный аппарат на свою сторону и сделал его своим главным орудием в борьбе за власть. Он также взял под свой контроль спец­

службы: подчиненный формально Совету министров, Комитет госу­дарственной безопасности (КГБ) с февраля 1954 г. начал на самом деле работать «под контролем партии», а точнее, по указаниям перво­го секретаря. Первым председателем КГБ стал ставленник Хрущева Иван Серов — бывший высокопоставленный сотрудник НКВД, про­водивший сталинские репрессии в Польше и Восточной Германии. Теперь у Хрущева были надежные рычаги, с помощью которых он получал возможность вытеснить председателя Совмина на перифе­рию общественного внимания, ограничить ему доступ к важной ин­формации и даже шантажировать его угрозами рассказать партии о гнусной роли Маленкова в «ленинградском деле». Личная канцеля­рия Маленкова оказалась в унизительном подчинении секретариату партии, а помощник Маленкова Дмитрий Суханов был позже уво­лен и арестован якобы за растрату государственных средств и утерю секретных документов. На заседаниях Президиума и пленумах ЦК Хрущев председательствал, а когда члены коллективного руковод­ства появлялись на публике, шел впереди всех (13).

Борьба за наследие Сталина в эпоху холодной войны впрямую касалась вопроса о руководстве советской внешней политикой. Для многих представителей высшей номенклатуры страны и широких слоев населения умение вести международные дела казалось чем-то сверхъестественным. Кто из коллектива руководителей рискнет при­мерить на себя сталинскую мантию мирового лидера и сможет разго­варивать на равных с лидерами других великих держав? Кто сумеет, сочетая в себе мудрость и проницательность, понять общее направле­ние мирового развития на долгосрочный период и защитить интересы Советского Союза на международной арене? Победитель в кремлев­ской гонке за первое место получал не только полный контроль над огромной партийно-государственной бюрократической машиной, но и должен был возглавить международное коммунистическое движе­ние, а также все «прогрессивное человечество» в жестокой схватке с мировым капитализмом.

Если бы встреча на высшем уровне произошла вскоре после мая 1953 г., когда о ней заговорил Уинстон Черчилль, то Маленков в ка­честве главы государства оказался бы в центре внимания междуна­родной общественности. Однако к концу 1954 г. время, отпущенное Маленкову для пребывания на политической вершине, закончилось. Хрущев наедине с другими членами Президиума сетовал, что для успешного ведения будущих переговоров с Западом Маленков слиш­ком слаб духом и неустойчив. Этого аргумента было достаточно для того, чтобы 22 января 1955 г. Президиум проголосовал за снятие Ма­ленкова с поста председателя Совета министров. Спустя девять дней пленум ЦК КПСС одобрил это решение (14).

На этом пленуме Хрущев и Молотов впервые заявили партработ­никам высшего звена о том, что Маленков в мае 1953 г. «полностью был вместе с Берией» по вопросу о «сдаче» ГДР. Хрущев сообщил пленуму о том, что весной 1953 г. он «не раз говорил другим товари­щам, в особенности товарищу Молотову: теперь Черчилль так доби­вается встречи в верхах, а я, честно говоря, боюсь, что когда он встре­тится лицом к лицу с Маленковым, Маленков испугается и сдастся». Смысл этого высказывания был очевиден: председатель Совмина слабохарактерен, а потому не сможет представлять Советский Союз на встрече с главами капиталистических стран. В своих воспомина­ниях Хрущев напишет: «Мы вынуждены были заменить Маленкова... Для бесед в Женеве требовался крепкий человек» (15). Оказалось, что таким человеком мог быть только сам Хрущев.

Изображая верность принципу коллективного руководства, Хру­щев отказался совмещать посты первого секретаря ЦК КПСС и пред­седателя Совета министров СССР. Взамен он предложил назначить председателем Совмина своего товарища, Николая Булганина, яв­лявшегося на тот момент министром обороны (16). Выбор данной кандидатуры свидетельствовал о явном лицемерии хрущевской кри­тики «слабохарактерного» Маленкова: новый глава правительства был политически несамостоятельной и даже жалкой фигурой. Ста­лин считал Булганина настолько слабым человеком, что доверил ему возглавлять вооруженные силы (вождь хотел видеть на этом посту человека безвольного, который не станет даже помышлять о военном перевороте). Такой соратник не мог оспаривать у Хрущева руково­дящую роль в государстве. Одновременно в феврале 1955 г. Хрущев добился еще одной ключевой должности — должности председате­ля Совета обороны — органа, на который возлагалось рассмотрение вопросов, связанных с Вооруженными силами СССР и обороной страны. В состав совета, в частности, вошли новый министр оборо­ны маршал Георгий Константинович Жуков, союзник Хрущева, а также Вячеслав Александрович Малышев, возглавлявший Мини­стерство среднего машиностроения (под этим названием скрывалась советская атомная программа). По сути, Хрущев стал Верховным главнокомандующим Советского Союза (17). От него эта должность перейдет по наследству всем последующим генеральным секретарям ЦК КПСС — от Леонида Брежнева до Михаила Горбачева.

Руководство Советом обороны позволило Хрущеву освоить об­ласти, ему совершенно не знакомые, в том числе международные отношения и деятельность спецслужб. Ранее, в 1953 г., он выступал против некоторых пунктов программы «мирного наступления», по­скольку они были выдвинуты его конкурентами. Теперь же Хрущев стал, не признаваясь в этом, возвращаться к внешнеполитическим

инициативам Берии и Маленкова, которые он еще недавно клеймил как «предательские». Казалось, впервые за долгие годы наступал пе­риод для спокойной и плодотворной внешней политики, открытой к переменам. Кремлевская верхушка, несмотря на явное лидерство Хрущева, еще какое-то время просуществовала в режиме коллектив­ного руководства. На заседаниях Президиума можно было спорить и искать оптимальные решения. Анастас Микоян, не рвавшийся к единоличной власти, стал умным и лояльным наставником Хрущева по многим вопросам международной политики. Кроме того, как от­мечает историк Елена Зубкова: «Маленков, человек компромиссов, уравновешивал импульсивного и бестактного Хрущева». Активно включились в процесс выработки решений по внешнеполитическим вопросам и новые члены Президиума ЦК — Жуков, Максим Захаро­вич Сабуров и Михаил Георгиевич Первухин (18).

Молотов, однако, ревниво воспринимал вторжение Хрущева и других во внешнеполитическую сферу и чем дальше, тем больше выступал с критикой инициатив первого секретаря. Уже с осени 1954 г. Молотов и Хрущев на заседаниях Президиума расходились во мнениях чуть ли не по каждой обсуждаемой теме — будь то освоение целинных земель или вопросы обороны и безопасности (19). А в фев­рале — марте 1955 г., когда проходили переговоры с правительством Австрии о заключении с ней договора на условиях ее нейтралитета, борьба между Молотовым и Хрущевым приняла серьезный оборот. Руководство Австрии опасалось, что стране грозит судьба разделен­ной Германии, и обратилось к Кремлю с предложением подписать сепаратное соглашение об окончании советской оккупации (20). Мо­лотов выступал против этого. «Мы не можем позволить себе вывести войска из Австрии, — говорил министр иностранных дел, повторяя аргументы, изложенные в секретной служебной записке, подготов­ленной в ноябре 1953 г., — поскольку на самом деле это будет озна­чать отдать Австрию в руки американцев и ослабить наши позиции в Центральной и Центрально-Южной Европе». Хрущев, напротив, доказывал, что нейтралитет Австрии усилит пацифистские иллюзии в Западной Европе и ослабит НАТО. Президиум поддержал перво­го секретаря большинством голосов. По воспоминаниям помощника Молотова, «Хрущев стал напрямик договариваться с австрийским канцлером Юлиусом Раабом и быстро довел дело до завершения». По случаю подписания советско-австрийского соглашения был устроен прием, на котором торжествующий Хрущев, пользуясь моментом, от­читал заместителей Молотова из Министерства иностранных дел за то, что они молчат на заседаниях Президиума и не противоречат сво­ему шефу. Теперь, сказал он, им придется действовать не по указке своего начальства, а следовать партийной дисциплине, которая выше

ведомственной. Это был недвусмысленный намек на то, что автори­тету Молотова во внешней политике пришел конец (21).

Окончательным ударом по этому авторитету стал визит совет­ской правительственной делегации в Югославию (с 26 мая по 2 июня 1955 г.). Хрущев, Булганин и Жуков принесли извинения за кампа­нию против Тито, проводимую Сталиным в 1948-1953 гг. Советские лидеры надеялись, что возобновление дружественных отношений с Югославией позволит вернуть эту страну в советский блок и рас­ширить зону геополитического влияния Москвы в Южной Европе и на Балканах. Молотов был категорически против этого визита. Он полагал, что режим Тито никогда не будет надежным партнером СССР. Вооружившись цитатами из трудов Ленина, Молотов заявлял, что те, кто хвалит югославское руководство, «не ленинцы, а обывате­ли». В результате Молотов даже не был включен в состав делегации (22). В ходе дискуссии по Югославии в Президиуме ЦК ребром встал вопрос: кто из них двоих, Хрущев или Молотов, будет определять, что значит «ленинская» внешняя политика? Растущая пропасть не­понимания между двумя членами Президиума заставила Хрущева обратиться за поддержкой к пленуму ЦК, чтобы поставить на место непокорного министра иностранных дел.

Пленум состоялся 4-12 июля 1955 г., накануне Женевской конфе­ренции с лидерами Соединенных Штатов, Великобритании и Фран­ции — первой встречи лидеров великих держав с участием Совет­ского Союза после исторических встреч в Ялте и Потсдаме. На этом партийном ареопаге произошло поразительно откровенное обсуж­дение советской внешней политики и лежащих в ее основе расчетов. Впервые члены Президиума рассказывали всей высшей партийно-государственной номенклатуре не только о своих текущих разно­гласиях с Молотовым, но и о прошлых промахах и ошибках. Хрущев понимал, что в глазах многих членов ЦК Молотов был человеком, ко­торый работал рядом с Лениным и Сталиным. А значит, Хрущеву и его сторонникам нужно было подорвать авторитет Молотова — и как министра иностранных дел, и как старого большевика.

Хрущев подробно рассказал делегатам пленума о том, как про­ходило обсуждение австрийского вопроса на заседании Президиума ЦК. По его словам, Молотов стоял на абсурдной точке зрения об опас­ности еще одного аншлюса (поглощения) Австрии Западной Герма­нией. Молотов якобы настаивал на том, что Советский Союз должен оставить за собой право в случае необходимости вернуть свои войска в Австрию (23). Обсуждение югославского вопроса на пленуме за­тронуло идеологическую сущность советского взгляда на холодную войну. Решение Кремля признать Югославию «социалистической» страной означало бы, что решение Сталина разорвать отношения с

Тито, принятое в 1948 г., было неправильными и что неограниченное право Москвы руководить социалистическим лагерем стоит под во­просом. Молотов считал, что это скользкий путь, опасный для миро­вого коммунизма и руководящей роли СССР в коммунистическом движении. Его главный тезис заключался в том, что югославский вариант «национального пути к социализму» может стать примером для компартий других стран. В этом случае, предупреждал Молотов, Москва может утратить контроль над Польшей и другими странами Восточной Европы (24).

Хрущев и его союзники твердили: раз Молотов сопротивляется восстановлению дружественных отношений с Югославией, значит, министр иностранных дел превратился в догматика и не способен по­нять истинные интересы безопасности СССР. Булганин сообщил со­бравшимся, что возвращение Югославии в советский блок даст совет­ской армии и военно-морскому флоту СССР базы на Адриатическом море. Советские вооруженные силы в случае войны с Западом «име­ли бы югославскую армию в составе 50, а может быть, и больше диви­зий». Югославы дают СССР ключ к Средиземному морю, являюще­муся «очень важной, решающей коммуникацией англо-американских вооруженных сил, ибо через Суэцкий канал по Средиземному морю американцы и англичане снабжаются всем необходимым». Хрущев повторил эти доводы в своем выступлении (25).

Еще до начала пленума советскими руководителями было решено, что в расколе между СССР и Югославией 1948 г. виновата «шайка Берии — Абакумова» (в 1943-1951 гг. Виктор Абакумов возглавлял силовые ведомства Смерш и МГБ) (26). Однако на самом пленуме Хрущев вдруг отметил, что ответственность за разрыв отношений с Югославией падает «на Сталина и Молотова». После чего произошел откровенный обмен репликами между двумя политиками:

«Молотов. Это новое. Мы подписывали письмо от имени ЦК пар­тии.

Хрущев. Не спрашивая ЦК. Молотов. Это неправильно. Хрущев. Это точно.

Молотов. Вы можете говорить сейчас то, что Вам приходит в го­лову.

Хрущев. Даже не спрашивая членов Политбюро. Я — член Полит­бюро, но моего мнения не спрашивали» (27).

Хрущев поведал членам пленума, что разрыв с Югославией — это лишь одна из серии ошибок, совершенных Сталиным и Молотовым после 1945 г., ошибок, которые дорого стоили стране. Первый секре­тарь сделал поразительное заключение о том, что эти ошибки помог­ли развязать холодную войну. «Корейскую войну мы начали. А что

это значит? Это все знают...» (Микоян вставил: «Кроме наших людей в нашей стране»). Хрущев продолжал: «Теперь никак не расхлебаем-ся... Кому нужна была?» Произнесенные в полемике и сгоряча, эти резкие слова впоследствии были изъяты из стенограммы пленума при подготовке ее к печати (28).

На пленуме авторитет Молотова как специалиста по международ­ным вопросам был окончательно подорван. Он оставался на посту министра иностранных дел до июня 1956 г., но отныне мантия глав­ного творца внешней политики в СССР перешла к Хрущеву. Какое-то время Хрущев чувствовал себя в новой роли не совсем уверенно и стремился разделить ответственность за принятие решений со свои­ми товарищами. В июле 1955 г. на встречу с главами четырех держав в Женеву поехала делегация, в состав которой вошли четыре чело­века: Булганин, официально значившийся руководителем, Хрущев, Молотов и Жуков. На людях они вели себя как равноправные члены делегации. Однако Эйзенхауэр и другие западные политики быстро вычислили, что настоящий лидер среди них — Хрущев. Теперь они знали, с кем Западу придется разговаривать в Кремле.

«Новая» внешняя политика

Члены правящей олигархии, оказавшейся у власти в Кремле, смо­трели на окружающий мир сквозь призму представлений, сформиро­вавшихся при Сталине. Подобно ушедшему вождю, они с недоверием и опаской относились к Соединенным Штатам, сознавая неравенство сил. Их крайне встревожила активность американского правитель­ства по окружению СССР кольцом военных альянсов и баз. Госу­дарственный переворот в Иране в 1953 г., когда с помощью ЦРУ был отстранен от власти Мухаммад Моссадык и приведен к власти Шах Реза Пехлеви, целиком опиравшийся на американцев, был лишь од­ним из ярких примеров американской стратегии. В Кремле также было хорошо известно о взглядах госсекретаря США Джона Фостера Даллеса, который рассчитывал на то, что неуклонное давление За­пада на СССР после смерти Сталина «приведет к краху» советского господства в странах Центральной Европы (29). Трояновский вспо­минал, что «Хрущев постоянно опасался, что Соединенные Штаты вынудят Советский Союз и его союзников отступить в какой-нибудь части мира» (30).

Тем не менее, в отличие от Сталина, новые правители делали из своих наблюдений несколько другие выводы. Хрущев, Молотов, Маленков и остальные преемники кремлевского вождя поняли то, чего не смог — или в самоослеплении не захотел — понять Сталин. Действия СССР, начиная с блокады Берлина и заканчивая Корей­

ской войной, провоцировали страх в Западной Европе, и именно этот страх перед возможным советским блицкригом подтолкнул западно­европейцев к тому, чтобы создать НАТО и укрыться под американ­ским атомным зонтиком. Теперь советским руководителям хотелось исправить положение: сделать так, чтобы люди на Западе перестали бояться Советского Союза, сыграть на антивоенных чувствах с тем, чтобы подорвать блок НАТО.

В 1954 г. молотовская дипломатия зашла в тупик, что побудило Кремль переосмыслить поведение Советского Союза на международ­ной арене. После того как коммунисты и сторонники генерала Шарля де Голля, имевшие в Национальном собрании Франции большинство голосов, провалили договор о создании «европейской армии» (Евро­пейского оборонительного сообщества), страны — члены НАТО на сессии 23 ноября 1954 г. в Париже согласились принять Западную Германию в свою организацию. Этот шаг обеспечил ФРГ надежное место в союзе западных государств. Кремлевскому руководству стало очевидно, что внешнюю политику в Европе надо менять (31). Судя по отрывочным записям обсуждений этого вопроса в Президиуме, которые вел заведующий общим отделом ЦК КПСС Владимир Ма­лин, новая международная политика Кремля родилась благодаря усилиям коллективного руководства разгрести проблемы и завалы, оставленные Сталиным. Позже она получила собственное развитие и концептуальную основу. Дипломат с большим стажем Андрей Ми­хайлович Александров-Агентов считал, что «инициаторами пере­смотра сталинских традиций в этой области, выработки в какой-то мере новаторского подхода к актуальным мировым проблемам были Хрущев, близко сотрудничавший с ним первый год Маленков и по­стоянно поддерживавший его Микоян» (32).

Александров-Агентов на склоне жизни вспоминал: «Суть новой стратегии... состояла, как я понимаю, из трех основных элементов: максимально укрепить и сплотить вокруг Советского Союза страны народной демократии Восточной и Центральной Европы, создать, где возможно, нейтральную "прокладку" между двумя противо­стоящими друг другу военно-политическими блоками и постепен­но налаживать экономические и иные более или менее нормальные формы мирного сотрудничества со странами НАТО» (33). Новая стратегия, однако, не была политикой статус-кво. Как и опасались многие лидеры западных держав, Хрущев нацелился на подрыв по­зиций НАТО и стремился в конечном счете выдавить США из Ев­ропы. Позднее, в феврале 1960 г., Хрущев признался на заседании Президиума, что подрыв западных военных блоков — «это наша са­мая заветная мечта» (34).

Ради достижения первой цели «новой» внешней политики — укрепления советских позиций в Восточной и Центральной Евро­пе—в мае 1955 г. была учреждена Организация Варшавского дого­вора (ОВД). Подобно тому, как НАТО обеспечивало легитимность присутствия американских вооруженных сил в Западной Европе, созданная Кремлем организация давала Советскому Союзу допол­нительные основания для размещения войск в Восточной Европе (35). Как показали вскоре события в Венгрии, рамки нового блока стали удобным прикрытием, позволяющим оправдывать военное вторжение в любую из стран-союзниц для «спасения» там коммуни­стического режима. Советский Союз якобы действовал не только в собственных интересах, но и в интересах всего соцлагеря. На первых порах, ввиду приближающегося ухода советских войск из Австрии, создание ОВД устранило щекотливый вопрос — как избежать вывода советской армии также из Венгрии и Румынии.

Подписание 15 мая 1955 г. Австрийского государственного до­говора было первым удачным и смелым шагом новой внешней по­литики. Этому событию предшествовало два месяца обсуждений в Президиуме ЦК, когда и был сформулирован принцип нейтралитета Австрии (36). Тогда же было решено восстановить дружественные отношения с Югославией, чтобы вернуть эту страну в лоно совет­ского лагеря. Союз с Югославией имел целью как минимум «воспре­пятствовать дальнейшему распространению зоны НАТО в Европе» (37). Советская дипломатия разрушила планы США по созданию так называемого Балканского пакта, куда должны были войти Югосла­вия, Греция и Турция. Москва также приветствовала и поддерживала нейтральный статус Швеции и Финляндии. Опираясь на эти преце­денты, кремлевские руководители рассчитывали, что нейтрализм, на­правленный против американских блоков, распространится на дру­гие части мира. Они даже рассчитывали убедить Западную Европу отказаться от американского оборонного зонтика во имя строитель­ства общеевропейской системы безопасности и сотрудничества.

Цели новой внешней политики выросли из революционно-имперской парадигмы, новые подходы, по сравнению со сталински­ми, были гораздо менее конфронтационными. Помимо терпимости к принципу нейтралитета у советских руководителей появилась большая заинтересованность в экономическом сотрудничестве и тор­говых отношениях с капиталистическим миром. Сталин, желавший оградить Советский Союз от влияний извне, предпочитал полную экономическую самостоятельность, а по сути, изоляцию от миро­вой торговли, особенно торговли с западными странами (38). Члены коллективного руководства, и прежде всего Микоян, отвечавший за внешнюю торговлю, пришли к выводу, что политика изоляции обре­

кает Советский Союз на отставание и грозит большими издержками. Они вернулись к прежней практике из арсенала ленинской дипло­матии начала нэпа, когда советские представители вели энергичные переговоры с капиталистами разных стран, чтобы заполучить необ­ходимые инвестиции и технологии, а заодно добиться поддержки со стороны представителей большого бизнеса для оказания лоббист­ского влияния на правительства капиталистических стран. Многие в Президиуме в 1955 г. полагали, что толпы капиталистов уже готовы выстроиться в очередь у дверей советских посольств и торгпредств в Париже, Лондоне, Бонне, Вашингтоне и Токио (39).

В число инструментов новой внешней политики Кремля вошли также «народная дипломатия» и пропаганда разоружения. Под «на­родной дипломатией» имелись в виду поездки в страны Запада со­ветских художников, ученых, писателей, музыкантов и журналистов. Целью таких поездок было разрушить распространившиеся в мире представления о Советском Союзе как о тоталитарном государстве, представить его с привлекательной стороны. Начиная с поездки в Югославию, сопровождение Хрущева и других советских руково­дителей напоминало, по выражению историка Дэвида Кота, «свиту коронованных особ и принцев эпохи Возрождения — за ними всю­ду следовали балерины, певцы и пианисты». На заседании Прези­диума в 1955 г. было принято решение впервые провести в Москве Всемирный фестиваль молодежи и студентов, чтобы все увидели, ка­кая дружелюбная, мирная и открытая атмосфера царит в советском обществе (40). В пропаганде разоружения коллективное руководство пошло гораздо дальше сталинских тактических лозунгов. Хрущев, в отличие от Сталина, действительно ожидал от новых разоружен­ческих инициатив больших результатов. В мае 1955 г., к удивле­нию многих, Советский Союз согласился сократить число обычных вооружений в Европе и установить систему наблюдения в пунктах возможного скопления войск (на железнодорожных узлах, в аэропор­тах и т. д.), чтобы уменьшить страхи Запада относительно внезапного нападения СССР (41). Довольно скоро эти инициативы вынудили Соединенные Штаты пересмотреть собственную позицию и начать переговоры с Советским Союзом. В долгосрочной перспективе Пре­зидиум рассчитывал с помощью предложений по разоружению поко­лебать убежденность Запада в существовании советской угрозы.

Подобная трансформация внешней политики СССР в 1955 г. яви­лась частью процесса десталинизации в СССР. Описывать эти пере­мены лишь как следствие борьбы между сторонниками и противни­ками наследия Сталина было бы сильным упрощением. Внутренняя и внешняя политика Советского Союза менялась из-за того, что по­сле смерти Сталина возникла новая обстановка как внутри страны,

так и за ее пределами (42). В канун XX съезда КПСС политические вожди начали размышлять о том, как связать воедино все элементы новой внешней политики. Вместо сталинской доктрины о неизбеж­ности войны члены руководства решили говорить о миропорядке, где страны капитализма могут сосуществовать и мирно состязаться с Советским Союзом и его союзниками из социалистического лагеря. Главный тезис заключался в том, что новая внешняя политика по­может убедить «мелкую буржуазию» и прочие «колеблющиеся эле­менты» Запада в мирных намерениях Советского Союза. Маленков, один из соавторов политики «мирного сосуществования», с удовлет­ворением отметил, что «система сил мира упрочена». Глава Комитета партийного контроля при КПСС Николай Шверник на дискуссии в Президиуме подытожил: «Мы за год сделали большое дело. Убедили массы [на Западе], что мы не хотим войны, расшатали их» (43).

Партийно-государственная номенклатура рукоплескала новому внешнеполитическому курсу. И все же коллективное руководство не могло рассчитывать на автоматическую поддержку съезда. Пленум ЦК в июле 1955 г. показал: тема международных отношений, как это уже было во времена внутрипартийной борьбы 1920-х гг., была свя­зана с вопросами идеологической легитимности и политической вла­сти. Хрущеву, Молотову, Маленкову и другим кремлевским прави­телям приходилось объяснять и защищать свои позиции по внешней политике на различных собраниях партработников высшего звена, используя аргументы из сочинений и речей Ленина.

Идея «великодержавности» сохраняла свою значительную при­влекательность для этнических русских из числа партийных и со­ветских функционеров. Но архитекторы новой внешней политики начали вновь делать акцент на идее пролетарского интернациона­лизма. Они вспомнили популярные лозунги времен Коминтерна о «единстве трудящихся» и «братской солидарности», поблекшие в последние годы сталинского режима. В советском внешнеполити­ческом мышлении ослабли нотки русского шовинизма, и вновь стал проявляться идейный романтизм, и в этом не последнюю роль сыграл лично Хрущев — его убеждения и неистовый темперамент. В отличие от Сталина, Хрущев не был мрачным и замкнутым пессимистом, не страдал приступами подозрительности и жестокости, верил в людей и удачу. Хрущев считал, что революция в России совершилась не для того, чтобы реставрировать Российскую империю, пусть и под новой вывеской, а чтобы принести трудящимся массам счастье и равенство. Сталин в конце жизни мерялся с русскими царями, великими госу­дарственными деятелями и воителями. Хрущев же, наоборот, не раз сравнивал себя с бедным, необразованным евреем Пиней из полюбив­шегося ему рассказа украинского писателя Владимира Винниченко

«Талисман». В рассказе Пиня случайно оказался старостой тюрем­ной камеры и, когда надо было кому-то возглавить побег из тюрьмы, не струсил и взял ответственность на себя (44).

Хрущев не был идеологическим догматиком вроде Молотова, да и не знал марксистскую литературу. Вряд ли он штудировал с каран­дашом те работы Ленина об империализме, которые так повлияли на мировоззрение его оппонента. Аргументам, которые он использовал в полемике на пленумах и Президиуме, недоставало стройности и логи­ки: обычно помощникам Хрущева приходилось заново переписывать его речи, убирать из них вульгаризмы и сводить концы с концами. И тем не менее Хрущев искренне и страстно верил в победу мирового коммунизма. Он надеялся, что мощь советского государства в соче­тании с революционными средствами поможет похоронить мировой капитализм. Будучи революционным романтиком, он отвергал осто­рожный евразийский империализм Сталина. В его представлении весь мир созрел для коммунизма.

В своей дипломатии Сталин цинично и хладнокровно использовал пламенных борцов за коммунистическую идею и всех тех, кто еще не потерял веру в Коммунистический интернационал, для укрепления личной власти и расширения собственной империи. При этом поня­тия «пролетарская солидарность» и «коммунистическое братство» стали для него пустыми словами. Хрущев, напротив, искренне верил в социальную справедливость и возможность построения коммуни­стического рая на земле, в солидарность рабочих и крестьян всего мира и в то, что в обязанности Советского Союза входит поддержи­вать борьбу угнетенных народов за свою независимость. Он серьезно относился к тому моральному и идеологическому капиталу, который заработал Советский Союз в сражениях с фашизмом. Откровенно имперская политика, которую вел Сталин с 1945 г., особенно в от­ношении Турции, Ирана и Китая, его возмущала. И хотя Хрущев был твердо убежден в том, что Советский Союз имеет полное право на во­енное присутствие в Восточной и Центральной Европе, он понимал, что грубое давление со стороны СССР на Польшу, Венгрию и другие страны этого региона нанесло огромный ущерб делу коммунизма и скомпрометировало местные компартии (45).

Предлагая простые решения для сложных внешнеполитических задач, Хрущев выражал их большевистским языком «передового ра­бочего», достигшего высшей партийной должности. Поначалу это при­влекло на его сторону многочисленных номенклатурных работников, которые, так же как и он, происходили из рабоче-крестьянской среды и наработали большой стаж в качестве «советских хозяйственников», т. е. возглавляли большие предприятия или работали в центральном и областном управленческом госаппарате. Однако при первом же

появлении неопытного и несдержанного в речах лидера страны на международной арене его прямолинейность начала создавать Со­ветскому Союзу и его союзникам множество проблем. Чем больше напор и темперамент Хрущева брал верх над его первоначальной ро­бостью, тем больше людей в партийной верхушке связывало с ним неудачи и срывы во внешней политике. Глобально-романтическая версия революционно-имперской парадигмы, которую предложил Хрущев, стала вызывать все больший скепсис и раздражение. И все чаще его тайные критики с ностальгией вспоминали об осторожной, макиавеллистской дипломатии Сталина.

Разведка в Женеве

Хрущев постоянно возвращался к речи Эйзенхауэра, в которой президент США обратился в апреле 1953 г. к преемникам Сталина, с призывом отказаться от сталинского наследия. Президиум ЦК вос­принял эту речь как ультиматум, однако Хрущев твердо запомнил, на каких именно «четырех условиях» настаивал президент Эйзенхауэр: перемирие в Корее, урегулирование вопроса в Австрии, возвращение немецких и японских военнопленных из советских лагерей и при­нятие шагов по сдерживанию гонки вооружений (46). К лету 1955 г. СССР не только выполнил условия Эйзенхауэра по Корее и Австрии, но и предложил собственные инициативы по разоружению, казавши­еся, с точки зрения советского руководства, даже более перспектив­ными, чем те, что выдвигал Вашингтон.

Решение германского вопроса не было включено в список условий, озвученных американской стороной, и это немаловажно. Западные державы, собственно, и не рассчитывали на заключение какого-либо соглашения по объединению Германии. Однако они были не прочь, как СССР при Сталине, заработать на этой теме пропагандистские очки. Еще в начале 1954 г. англичане предложили к рассмотрению план Идена. Суть его заключалась в том, что состав правительства объединенной Германии должен определяться путем свободных вы­боров (47). Кремлевские политики отвергли план Идена, хоть это и подрывало кредит советских «мирных предложений» в Западной Германии и странах НАТО. После ареста Берии сама идея объедине­ния Германии, тем более по западному сценарию, была для Москвы совершенно неприемлема. Благодаря информации, добытой совет­скими разведчиками, руководителям Кремля было известно о том, что администрация Эйзенхауэра не готова к серьезным переговорам с СССР (48). Несмотря на тупик в германском вопросе, в Президиуме ЦК надеялись, что им удастся внести раскол в ряды стран — участниц НАТО, заигрывая с правительствами Великобритании и Франции.

Им было известно, в частности, что французское правительство, оза­боченное антиколониальной войной в Алжире, было весьма заинтере­совано в улучшении отношений с Советским Союзом. Действитель­но, под немалым давлением союзников Эйзенхауэр и его госсекретарь Джон Ф. Даллес были вынуждены согласиться встретиться в Женеве с новыми советскими руководителями (49).

Главной задачей Хрущева и его соратников, готовившихся к встрече, было выяснить, не замышляет ли администрация Эйзен­хауэра начать внезапную войну против Советского Союза. Для всех членов Президиума неожиданное нападение Гитлера 22 июня 1941 г. осталось неизгладимым потрясением на всю жизнь. Они не могли по­зволить себе еще раз так просчитаться в оценке намерений врага, как просчитался Сталин. Другой целью кремлевской верхушки было дать понять руководству США, что ни ядерный шантаж, ни любой другой нажим не испугает Советский Союз. Хрущев предложил включить в состав делегации маршала Георгия Жукова: предполагалось, что два прославленных военачальника, которые во время войны поддержи­вали хорошие отношения (в 1945 г. Эйзенхауэр даже приглашал Жу­кова приехать в Соединенные Штаты, но Сталин был против этой по­ездки), смогут честно и откровенно поговорить друг с другом. В ходе встреч с Эйзенхауэром и Хрущев, и Жуков изо всех сил стремились донести до него следующее: пусть западные политики не думают, что после кончины Сталина страной некому руководить. Новые правите­ли крепко держат власть в своих руках: они, как никогда, сплочены и пользуются народной поддержкой больше, чем когда-либо (50).

В администрации Эйзенхауэра существовали различные, порой противоречивые мнения о том, какие задачи ей надо решать в Жене­ве в первую очередь. Как заключает американский историк Ричард Иммерман, план, составленный Джоном Ф. Даллесом для встречи в верхах, «заключался не в том, чтобы урегулировать нерешенные про­блемы войны и мира, а в том, чтобы положить начало будущему про­цессу сокращения советской мощи и вытеснения СССР из Восточной Европы». В узком кругу госсекретарь США обозначил свой главный замысел: «Вынудить русских уйти из стран-сателлитов... Сегодня впервые открывается такая возможность». У президента Эйзенхауэ­ра, и об этом ясно говорят рассекреченные документы, были несколь­ко иные приоритеты: главным для него было установить контроль над ядерным вооружением (51). В целом администрация пошла на встречу в Женеве скрепя сердце. Долгое время президент США и его госсекретарь отказывались идти на какие-либо встречи с вождями коммунистических стран. Теперь им необходимо было пересмотреть свою позицию. Уже после встречи с советскими лидерами в Женеве Даллес меланхолично заметил: «Мы и не собирались ехать в Женеву,

но под давлением мировой общественности были вынуждены туда отправиться»(52).

18 июля 1955 г. члены кремлевской делегации прибыли в Женеву, терзаемые тревогой. Хрущев и его товарищи опасались, что запад­ные державы готовят для них дипломатическую «засаду», выступят с предложениями, к которым Кремль будет не готов. Георгий Кор­ниенко, опытный сотрудник Комитета информации (аналитической службы при Министерстве иностранных дел), вспоминал, как он с группой коллег сопровождал советскую делегацию в Женеву. На протяжении всего времени, пока руководители стран вели встречи и переговоры, эта группа аналитиков работала в тесном взаимодей­ствии с разведслужбами. Корниенко и его товарищи докладывали советской делегации оперативную информацию по результатам про­слушивания разговоров в стане противников, сообщали о вероятных изменениях в позициях западных политиков (53).

Тем не менее план «открытого неба», предложенный Эйзенхауэ­ром, был для советской делегации как удар грома в переносном и прямом смысле: в момент речи президента США началась гроза, и в зале заседаний погас свет. Суть плана сводилась к тому, что и США, и Советский Союз открывают свое воздушное пространство для свободной аэрофотосъемки. Президент Эйзенхауэр, обеспокоенный безудержным ростом гонки ядерных вооружений, рассматривал это предложение как возможность «приоткрыть калитку в частоколе, чтобы открыть путь разоружению». Новизна и смелость «открыто­го неба» произвели большой эффект. В действительности в 1955 г. ни американские власти, ни советское руководство не были готовы воплотить эту идею в жизнь. Американцы заметили, что Булганин проявил интерес к их предложению, но Хрущев тут же его отклонил. План «открытое небо», с его точки зрения, был всего лишь попыткой американцев узаконить «наглый шпионаж» Советского Союза (54).

Покидая совещание в Женеве, тройка советских руководителей — Хрущев, Булганин и Жуков — могли вздохнуть с облегчением. Хотя они и не подписали никаких соглашений, но уезжали в полной уве­ренности, что отныне смогут вести дела с капиталистическими дер­жавами не хуже Сталина, а может быть, даже лучше. Западным ли­дерам на этой встрече не удалось ни запугать их, ни сбить с толку. Немаловажно было и то, что Эйзенхауэр разговаривал с ними без вы­сокомерия, почти как с равными партнерами. Американские источ­ники подтверждают правильность данной оценки (55). Хрущев после Женевы, правда, ошибочно заключил, что Эйзенхауэр — слишком мягкий в обращении, расслабленный и не очень далекий человек, за которого все решает его госсекретарь Джон Фостер Даллес (56). Зато Хрущев и Жуков удостоверились, что американский президент сам

опасается ядерной войны и не собирается ее развязывать. Это под­твердилось во время бесед Эйзенхауэра с Жуковым в неофициаль­ной обстановке(57).

Встреча в верхах породила «дух Женевы», иными словами, на­дежды на то, что в Европе «потеплеет», наступит разрядка напря­женности. Однако вернувшаяся к советской верхушке самоуверен­ность, приверженность партийной элиты революционно-имперской парадигме уничтожали базу для создания доверительных отношений между Советским Союзом и США, оставляли простор для взаимного страха. Заявляя о готовности принять меры по укреплению доверия, призывая к разоружению, Кремль и военные вовсе не намеревались выполнять этих обещаний. Прежде чем выдвинуть свои инициати­вы по разоружению, Президиум ЦК тайно проинформировал руко­водство компартии Китайской Народной Республики: нет никакой угрозы того, что западные инспекторы наводнят секретные советские военные базы, поскольку «англо-американский блок ни за что не со­гласится на отказ от атомного оружия и на запрет производства этого оружия». К ноябрю 1955 г. от «духа Женевы» не осталось и следа. Молотов, который все еще был министром иностранных дел, катего­рически отверг все практические предложения о расширении контак­тов Советского Союза с внешним миром, сближении и взаимопони­мании как «вмешательство во внутренние дела» (58).

На Женевском совещании не удалось достичь соглашения по объ­единению Германии, и это значило, что, разделенная на две части, она оставалась источником опасной нестабильности в Европе. Еще до на­чала Женевской встречи в верхах западногерманский канцлер Кон­рад Аденауэр выразил желание приехать в Москву для проведения переговоров. К этому времени Западная Германия вступила в НАТО, Австрийский государственный договор был подписан, и Аденауэр не мог не отреагировать на общественное мнение в ФРГ. Обществен­ность требовала, чтобы он добился договоренности с Советским Сою­зом хотя бы для освобождения немецких военных, еще находившихся в советском плену. 9 сентября 1955 г. Аденауэр вместе с большой де­легацией прилетел в Москву. Переговоры западных немцев с совет­ским руководством оказались сложными и драматичными: недавняя кровавая война еще была свежа в памяти всех участников. Вопрос о едином немецком государстве даже не обсуждался: получалось так, что объединение Германии больше нужно Даллесу и Идену, чем Аде­науэру. В результате все-таки были установлены дипломатические отношения между СССР и ФРГ и освобождены последние немецкие военнопленные. Однако сразу же после отъезда Аденауэра советское руководство пригласило в Москву премьер-министра ГДР Отто Гро­теволя для того, чтобы подписать с ним двусторонний договор об от­

ношениях, где говорилось о невмешательстве советских войск, «вре­менно находившихся» в Восточной Германии, во внутреннюю жизнь страны. Этим договором советское руководство как бы показывало, что не только не «отдаст» Восточную Германию, но и считает ее суве­ренной страной (59).

Казалось, советская дипломатия одержала победу. Но на деле ру­ководство СССР загоняло себя в угол, откуда было трудно выбрать­ся без ущерба для собственного престижа. Советская позиция после 1953 г. заключалась в том, что на немецкой земле исторически сложи­лись два немецких государства. Но эта же посылка, по сути, сделала убежденного сталиниста Ульбрихта бессменным лидером ГДР. Ведь даже видимость суверенности давала ему большие рычаги воздей­ствия на советское руководство. Иными словами, теперь не только он зависел от Кремля, но и Кремль стал заложником собственных обещаний своему восточногерманскому сателлиту (60). Кроме того, в глазах немцев Советский Союз становился главным препятствием для объединения Германии. Молотов, как и ранее Сталин, видел в этом большую опасность. В ноябре 1955 г. министр иностранных дел предложил, чтобы советская сторона на словах приняла основные пункты плана Идена в переговорах по Германии. Он заявил на заседа­нии Президиума, что западным державам, если бы они действительно согласились провести всеобщие и свободные выборы по всем землям Германии, пришлось бы заявить, что они готовы отменить членство ФРГ в НАТО и создать Общегерманский совет для воссоединения страны. Более того, им пришлось бы заявить, что они, как и Советский Союз, выведут все вооруженные силы из Германии в течение трех ме­сяцев. Опираясь на разведданные, Молотов утверждал, что западные державы никогда не пойдут на такой шаг, поскольку в нем заключена угроза единству НАТО. Таким образом, Советский Союз, поддержав план Идена, смог бы, ничем не рискуя, восстановить свою репутацию среди немцев, жаждущих воссоединения своей страны (61).

Доводы Молотова казались разумными, но после обсуждения на Президиуме Хрущев безжалостно утопил его предложение. По мнению Хрущева, администрация Эйзенхауэра могла раскусить со­ветский замысел и «согласиться на вывод войск». Кроме того, то об­стоятельство, что советское руководство изменило свое отношение к плану Идена, западные державы могли расценить как победу. «Вой поднимут, что позиция силы берет верх». К тому же немцы из ГДР скажут: «Вы нас предаете». Хрущев, поддержанный остальными чле­нами Президиума, заявил, что продолжение линии на раздел Герма­нии не компрометирует советскую политику безопасности в Европе, а скорее наоборот. Он был уверен, что СССР сумеет добиться двух целей одновременно: сохранить социалистическую Восточную Гер­

манию и внести раскол в НАТО. Этот эпизод вновь показал, что Гер­манская Демократическая Республика, созданная некогда как орудие для достижения советских целей в Европе, превратилась в стратеги­ческий ресурс, который не может служить разменной дипломатиче­ской монетой. В то же время здесь проявилась и борьба политиче­ских амбиций. По мнению Трояновского, тогда молодого дипломата, инициатива Молотова могла бы принести СССР большие дивиден­ды, возможно, американцы даже пошли бы на уступки. Но, вероятно, «Хрущев просто не хотел, чтобы Молотов, отставка которого была уже предрешена, заработал под занавес какие-либо лавры». Герман­ский вопрос оказался замороженным (62).

«Наша поездка в Женеву, — вспоминал позднее Хрущев, — еще раз убедила нас в том, что никакой предвоенной ситуации в то вре­мя не существовало, а наши вероятные противники боялись нас так же, как мы их». Кремлевские правители пришли к выводу, что новая советская политика поколебала в американцах чувство абсолютно­го превосходства и вынудила их сесть за стол переговоров. Осо­знание того, что военная угроза отступила, подбодрило Хрущева и его коллег. Вместо первоначального осторожного курса они начали искать возможности для контрнаступления в холодной войне с За­падом — особенно за пределами Европы и других основных театров «военных действий». Уже осенью 1955 г. кремлевское руководство обнаружило на арабском Ближнем Востоке новый плацдарм для та­кого наступления.

Новые радикальные союзники

Сталину в свое время не удалось создать плацдарм для совет­ского влияния на Ближнем Востоке. В январе 1953 г., в разгар «дела кремлевских врачей», Сталин разорвал дипломатические отноше­ния с Израилем: вероятно, он планировал тогда использовать миф о «сионистском заговоре» как повод для развязывания в стране круп­номасштабной чистки (63). С 1949 по 1954 г. советская политика на Ближнем Востоке исходила из посылки, что в арабских странах, равно как и в Турции и в Иране, правят реакционные режимы, ко­торые являются пешками в борьбе между англичанами и американ­цами. Отдельные советские специалисты и дипломаты видели, что в арабских странах есть силы, которые противились американским по­пыткам создать антисоветский блок в этом регионе, однако никто не решался противоречить официальной линии. После смерти Сталина отношение советского руководства к режимам в арабских и других ближневосточных странах не изменилось. В дипломатических пись­мах и конфиденциальных меморандумах, адресованных Президиуму

ЦК, руководители Египта — генерал Мухаммад Нагиб и сместивший его с поста премьер-министра генерал Гамаль Абдель Насер — назы­вались не иначе как «врагами Советского Союза» и даже «фашиста­ми», несмотря на то что они стояли за неприсоединение к каким-либо блокам в холодной войне. Согласно анализу, представленному Коми­тетом информации при МИД СССР в марте 1954 г., Насер, пользуясь тем, что англичане с опаской относились к вероятному улучшению отношений Египта с Советским Союзом, шантажировал их, домога­ясь контроля над Суэцким каналом (64). Исходя из такой установки, в 1953 г. Москва отвергла заигрывания иранского премьер-министра Мухаммада Моссадыка с Советским Союзом и, возможно, упустила шанс наладить отношения с этой страной (65).

Соперничество с Молотовым, а также стремление добиться впе­чатляющих успехов на международной арене побудило Хрущева и его сторонников взглянуть на Ближний Восток, где в политических и военных кругах арабских стран зрели антизападные и антиимпериа­листические настроения, по-другому. В июле 1955 г., сразу же после сокрушительной критики Молотова на партийном пленуме, Прези­диум ЦК направил секретаря ЦК КПСС Дмитрия Шепилова, одного из фаворитов Хрущева, на арабский Ближний Восток — прозонди­ровать почву. Шепилов встретился в Каире с Насером и пригласил его посетить Москву. Кроме того, он завязал дружеские отношения с главами других арабских государств, которые отказывались при­мыкать к западным блокам. Шепилов вернулся в Москву с Ближне­го Востока в полной уверенности в том, что арабский регион весьма перспективен для «мирного наступления» против западных держав. По случайности Андрей Дмитриевич Сахаров и другие создатели ядерного оружия были приглашены на заседание Президиума имен­но в тот день, когда там шло обсуждение доклада Шепилова. Один из партийных чиновников, выйдя из зала Президиума в комнату, где дожидались физики, объяснил им, что руководители обсуждают решающую перемену принципов советской политики на Ближнем Востоке: «Вопрос чрезвычайно важный. Отныне мы будем поддер­живать арабских националистов» (66). В то время, когда советская политика в Европе и на Дальнем Востоке достигла стратегических пределов, на Ближнем Востоке для нее открылись новые горизонты. Это вскружило головы кремлевских лидеров и способствовало росту революционно-романтических, а зачастую просто шапкозакидатель-ских настроений.

Результаты такого поворота не заставили себя долго ждать. Вялые переговоры между Египтом и Чехословакией о продаже вооружений внезапно завершились сделкой, и в Египет с Сирией хлынул поток оружия советского образца и чехословацкого производства. Москва

поставила Египту полмиллиона тонн нефти и согласилась передать ему технологию развития атомной энергетики. Западные и особенно израильские политики публично и по дипломатическим каналам вы­ражали глубокую озабоченность подобными действиями советских властей (67). Между Москвой и Западом начиналась борьба за араб­ский Ближний Восток: в течение последующих двух десятилетий это противостояние вызовет беспрецедентную гонку вооружений в ре­гионе и станет причиной трех войн. Первоначально в Москве празд­новали победу, поскольку новая политика Кремля сорвала планы Запада по «сдерживанию» Советского Союза, окружив его кольцом блоков и баз на южных рубежах. Но со временем, поскольку СССР начал вкладывать в арабских партнеров значительные средства, Еги­пет и Сирия превратились для советского руководства в дорогой стратегический ресурс, терять который, как и в случае с ГДР, Кремль не мог себе позволить ни в коем случае. Советская ближневосточная политика началась в 1955 г. как геополитическая игра, но в итоге ста­ла одним из факторов, который привел к перенапряжению советской империи в 1970-х гг.

В то время как СССР готовился к прорыву на Ближнем Востоке, советское руководство стремилось укрепить союз с коммунистиче­ским Китаем. Советско-китайские отношения по-прежнему остава­лись одним из ключевых аспектов внешней политики Кремля. После того как СССР заключил союз с Китаем в феврале 1950 г., его внеш­няя политика стала напоминать двуглавого орла с герба Российской империи, глядящего и на Запад, и на Восток. После смерти Сталина лидеры Кремля больше не могли, да и не хотели относиться к китай­ским руководителям как к своим младшим партнерам. Члены Пре­зидиума состязались между собой в щедрости в отношении китайцев, предлагая им самые искренние заверения в дружбе и всевозможную «братскую» помощь. В мае — июле 1954 г. Молотову удалось до­биться приглашения делегации КНР в Женеву на конференцию по проблемам Индокитая. Глава китайского коммунистического прави­тельства Чжоу Эньлай занял место за одним столом с приехавшими на конференцию представителями США, Франции, Великобритании и СССР. Молотов обращался к делегации КНР с подчеркнутым ува­жением: он вместе с остальными советскими руководителями считал, что вернуть Китай в клуб великих держав — одна из важнейших задач кремлевской дипломатии (68). В сентябре — октябре 1954 г. Хрущев стал первым руководителем Коммунистической партии Советского Союза, посетившим Китайскую Народную Республику. Эта поездка принесла пользу обеим сторонам: Хрущев воспользовался своим ви­зитом, чтобы отобрать у Маленкова и Молотова скипетр лидерства в международной политике, а китайские лидеры получили благода­

ря этому визиту весомую политическую и экономическую поддерж­ку Москвы, так необходимую им в то время, когда Пекин вступил в борьбу с гоминьдановским Тайванем за прибрежные острова (69).

Хрущев был убежден, что сделал все необходимое для неуклонно­го развития китайско-советских отношений. Он наконец выполнил обещание Сталина о безвозмездной передаче Китаю всего советского имущества в Маньчжурии: совместных компаний, военно-морской базы в Порт-Артуре и Китайско-Восточной железной дороги. Хру­щев отмел все возражения советских хозяйственников, считавших условия советской экономической помощи Китаю чрезмерно вели­кодушными. Историк Одд Арне Вестад считает помощь, оказанную СССР Китаю в 1954-1959 гг., «советским планом Маршалла». Эта помощь по своему объему равнялась примерно 7 % национального дохода СССР. В Китае работали тысячи советских специалистов, помогавших китайцам модернизировать свою промышленность, закладывать основы современной науки и техники, создавать госу­дарственные системы развития образования, культуры и здравоох­ранения. К августу 1956 г. СССР отправлял Китаю большую часть производимого на советских предприятиях новейшего промыш­ленного оборудования, нередко в ущерб собственным планам про­мышленного развития. В высших кругах партийно-советского ру­ководства распространялся восторженно-романтический взгляд на китайско-советские отношения. Они считались «истинно братски­ми», основанными на идейной общности, а не на балансе экономи­ческих или национальных интересов. Президиум ЦК даже принял решение оказать Китаю помощь в создании собственной ядерной программы. Советские лаборатории, создававшие ядерное оружие, получили указание помочь китайцам создать урановую бомбу и даже доставить в КНР один ее экземпляр (70).

Намерение Пекина «освободить» прибрежные острова Кемой и Матсу, занятые гоминьдановцами, спровоцировало международный кризис (август 1954 — апрель 1955 г.). США твердо встали на сторо­ну правительства Тайваня. Этот кризис вызвал у Москвы смешанные чувства. Кремлевские властители усвоили уроки Корейской войны. Очередная война на Дальнем Востоке могла расстроить советские планы в Европе и, что гораздо опаснее, втянуть Советский Союз в военный конфликт с Соединенными Штатами. На тот момент аме­риканские стратегические ядерные силы имели возможность достичь любой точки на территории СССР и уничтожить ее, тогда как совет­ские вооруженные силы еще не могли ответить тем же (71). Тем не менее желание Кремля крепить китайско-советский союз было столь велико, что советские руководители предложили КНР свою пол­ную политическую, экономическую и военную поддержку. Во время

встречи на высшем уровне в Женеве советская делегация обратилась к Эйзенхауэру с просьбой сесть за стол переговоров с руководством КНР и рассмотреть вопрос о мирном урегулировании Тайваньского кризиса (72).

Казалось, отношения между СССР и КНР переживают расцвет. Однако уже зрели семена будущего раскола. Китайская сторона под­держивала идею Варшавского договора, но по поводу других шагов советской дипломатии хранила многозначительное молчание, осо­бенно если это касалось примирения с Тито (73). По мнению ки­тайских руководителей, Кремль по-прежнему играл роль старшего партнера, тогда как им хотелось «равноправных отношений». Исто­рик Чэнь Цзянь полагает, что стремление Пекина добиться во всем «равенства» с Москвой на самом деле являлось отражением тради­ционного китайского образа мыслей о превосходстве «Поднебесной империи» над «варварами» (74). Если это так, то что бы ни делало советское руководство, китайские союзники все равно остались бы недовольными. В особенности Мао Цзэдун затаил недовольство тем, что Советский Союз сохранил ведущую роль в коммунистическом мире, которая досталась Хрущеву по наследству от Сталина. Мао считал, что идея сопротивления «американскому империализму», ко­торую пропагандировала КНР, является подлинно революционной альтернативой дипломатии разрядки напряженности (75). Тем не ме­нее Чжоу Эньлай принял участие в Бандунгской конференции стран Азии и Африки, проходившей в конце апреля 1955 г. в Индонезии. На этой конференции Китай, совместно с другими странами — участ­ницами форума, подтвердил свою приверженность пяти принципам мирного сосуществования («панча шила»). Эти принципы были за­имствованы из буддийской этики: еще в 1952 г. на них начал ссылать­ся премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, а в июне 1954 г. они легли в основу индийско-китайского соглашения. Позднее выясни­лось, что присоединение Китая к Бандунгской декларации было так­же продиктовано желанием китайцев проводить свою собственную внешнюю политику, а не следовать в фарватере советской.

Критический год

Доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях», сде­ланный 25 февраля 1956 г. на закрытом заседании XX съезда КПСС, открыл последнюю и самую драматичную фазу в борьбе за власть между наследниками Сталина. Рассекреченные архивные материа­лы позволяют выяснить, что происходило внутри партийного руко­водства накануне этого исторического события (76). По поручению первого секретаря ЦК была создана комиссия по реабилитации чле­

нов партии, репрессированных при Сталине. Эта комиссия подгото­вила доклад Президиуму о причинах массовых репрессий в партии после убийства С. М. Кирова в 1934 г. Комиссия представила ужаса­ющую картину арестов, пыток и расстрелов многих членов ЦК, про­изведенных по ложным обвинениям и с полного ведома и по лично­му указанию Сталина. Перечисление страшных фактов расправ и пыток, изложенных с предельной откровенностью, глубоко потряс­ли даже самых убежденных сталинистов среди членов Президиума и секретарей ЦК. Глава комиссии Петр Поспелов не мог справиться с нахлынувшими эмоциями во время чтения доклада (77). Тем не менее Молотов, Каганович и Ворошилов выступили против обна­родования этих фактов на съезде. Хрущев, видимо, ожидавший со­противления, пригрозил обратиться напрямую к делегатам съезда. Он прибегнул к уловке, которая помогла ему одержать верх над Маленковым и Молотовым: созвал пленум ЦК и добился от ниче­го не подозревавших делегатов официального согласия включить в повестку предстоящего съезда специальный доклад о Сталине (78). Хрущев взял за основу своей речи доклад комиссии Поспелова, но сам доклад его далеко не во всем устраивал. Поэтому он продолжал дорабатывать текст речи даже в период работы съезда. Во время вы­ступления Хрущев, по ряду свидетельств, импровизировал и выхо­дил далеко за рамки написанной речи. Как вспоминают очевидцы, речь на съезде была гораздо более эмоциональной и резкой, чем подготовленный текст. Хрущев не выносил полумер: решив покон­чить с культом Сталина, он обрушился на мертвого вождя со всей яростью, на которую только был способен. Он шел вперед, как танк, готовый подавить любое сопротивление (79).

Некоторое время казалось, что процесс десталинизации и новая внешняя политика идут в увязке, подкрепляя друг друга. Примером может служить стремительная карьера Дмитрия Шепилова, который в июне 1956 г. сменил Молотова на посту министра иностранных дел. Шепилов, прежде занимавший должность редактора газеты «Прав­да», быстро вырос до секретаря ЦК. Он помогал Хрущеву редактиро­вать текст речи «О культе личности» для съезда. Шепилов обладал качествами, которых недоставало Хрущеву: он был прекрасно обра­зован, имел широкий кругозор и бойкое перо, разбирался в теории марксизма-ленинизма. Первый секретарь рассчитывал, что новый министр иностранных дел будет представлять за рубежом новый облик советской дипломатии — готовой на диалог, компромиссы и ослабление напряженности.

До сих пор борьба Хрущева с Молотовым осложняла повседнев­ную деятельность советского внешнеполитического ведомства. Даже после июльского пленума ЦК 1955 г. сотрудники МИД по-прежнему

ощущали себя как бы между молотом и наковальней, не зная, кого больше слушать — Молотова или Хрущева. Идеи и предложения специалистов-международников использовались в качестве оружия в схватке между министром иностранных дел и первым секретарем ЦК КПСС, и в результате многие дельные предложения, например пред­ложение по германскому вопросу, были загублены, искажены или положены под сукно (80). После снятия Молотова ситуация разря­дилась. Вредоносное наслоение личного соперничества на выработку внешнеполитических решений, казалось, ушло в прошлое. Судя по воспоминаниям самого Шепилова, Хрущев относился к нему уважи­тельно и с полным доверием (81).

Сталин и Молотов отсекали советских дипломатов от досту­па к разведывательной информации, считали их «винтиками», чье дело — исполнять инструкции, а не участвовать в выработке и кор­рекции внешней политики. В последние годы жизни Сталина даже работники посольств за рубежом, не говоря уже о сотрудниках цен­трального аппарата министерства, имели ограниченные контак­ты с иностранцами. Они боялись своих собственных спецслужб и анонимок коллег. Советские журналисты и писатели, приехавшие в 1955 г. в Нью-Йорк и посетившие миссию СССР в ООН, уехали домой с впечатлением, что советские дипломаты ведут себя «словно раки-отшельники»: избегают какого-либо общения с жителями той страны, в которой работают и о положении в которой должны инфор­мировать руководство. Шепилов, придя в МИД, хотел изменить это положение, сделать советских дипломатов менее зажатыми и более эффективными. И действительно, стиль работы этого ведомства на­чал меняться: руководство стало больше прислушиваться к мнению специалистов, появилась возможность реформировать закостенев­шую структуру министерства (82).

Однако эти нововведения не получили продолжения. Хрущеву не нужен был сильный, самостоятельно мыслящий министр иностран­ных дел. Это стало очевидным во время кризиса на Ближнем Востоке, который был спровоцирован решением египетского лидера Гамаля Абделя Насера национализировать Суэцкий канал. В начале августа 1956 г. Президиум ЦК направил Шепилова в Лондон на междуна­родную конференцию по Суэцкому каналу. На первых порах в сво­их выступлениях на Президиуме (по сохранившимся отрывочным записям) Хрущев стоял за осторожный подход. По мнению первого секретаря, поддержанному Жуковым, Маленковым, Булгагиным и другими, СССР не следовало занимать агрессивную, жесткую пози­цию в отношении Великобритании и Франции, собственников кана­ла. Напротив, тон советских выступлений «должен быть мягкий», а анализ событий — «объективный и глубокий». Западники, говорил

Хрущев, боятся, что «мы хотим отказаться от своих прав по конвен­ции, хотим вроде проглотить Египет и захватить Суэцкий канал». Шепилов в Лондоне должен убедить англичан и французов, что Со­ветский Союз понимает их беспокойство и заинтересован «только в судоходстве [через канал]». «Принимаю все замечания, — реагировал Шепилов. — Тон спокойный будет» (83).

На совещании в Лондоне Шепилов следовал указаниям придер­живаться умеренной позиции и энергично проводил мысль о со­вместном посредничестве США и СССР в урегулировании кризиса. Он также стремился избежать излишних трений между Советским Союзом, с одной стороны, и с Великобританией и Францией, с дру­гой. Однако западные державы отвергли советские инициативы, и демонстрировать сдержанность стало труднее. Хрущев внезапно сменил умеренную позицию на жесткую, невоздержанную риторику. Быть может, первый секретарь не смог устоять перед открывшейся возможностью проявить солидарность с Насером и осудить империа­листические намерения Лондона и Парижа (84). Из Москвы после­довала шифровка Шепилову с инструкцией квалифицировать поли­тику США, Англии и Франции по Суэцкому вопросу как политику «открытого грабежа и разбоя». В своих мемуарах Шепилов так вы­разил дух шифровки: «Перед самым отъездом [из Лондона в Москву] дайте по мордам этим империалистам». Министр, однако, не хотел обострять отношения с западниками и проигнорировал шифровку. Это проявление самостоятельности взорвало Хрущева. 27 августа 1956 г., выступая на Президиуме, Хрущев критиковал своего протеже за «опасную и неправильную вольность» (85). Когда в конце октября 1956 г. Великобритания, Франция и Израиль напали на Египет, за­пальчивость Хрущева и искушение «дать по мордам» взяли верх над сдержанностью и здравым смыслом. Пригрозив агрессорам самыми решительными мерами, вплоть до применения «ракетных ударов», он в максимально жесткой форме дал понять, что Советский Союз намерен отныне играть ключевую роль на Ближнем Востоке (86).

Начиная с лета 1956 г. главным очагом нестабильности внутри со­ветского блока стала Польша. Польские рабочие в Познани вышли на улицу и были расстреляны войсками польских сил безопасности. Коммунистические лидеры Польши чувствовали, что почва уходит у них из-под ног и, спасая свою власть, стали заигрывать с растущим в стране национальным движением. Коллективное руководство в Кремле, хоть и помирилось с Тито, видело в лозунге «польского пути к социализму», который появился в риторике польских лидеров, смертельную угрозу для Варшавского договора. К тому же нестабиль­ность росла и в Венгрии. Обсуждая эту тему на закрытых заседаниях,

члены Президиума говорили между собой на идеологическом языке газеты «Правда»: «Подрывная деятельность империалистов [Запа­да] — Познань, Венгрия. Ослабить хотят интернациональные связи под флагом самостоятельности пути. Хотят разобщить и поодиночке разбить». Президиум пошел на ряд мер, чтобы поддержать в Поль­ше коммунистов, верных Москве, в том числе согласился отозвать из органов госбезопасности Польши советских советников КГБ, а так­же предоставить польскому государству экстренную экономическую помощь (87). Еще свежая память о событиях июня 1953 г. в ГДР все больше тревожила членов советского руководства.

19 октября 1956 г. кремлевские правители и вовсе переполоши­лись, узнав о том, что польские коммунисты, без каких-либо кон­сультаций с Москвой, созывают пленум ЦК Польской объединенной рабочей партии (ПОРП), на котором собираются решать кадровые вопросы. Они хотели, чтобы вместо Эдварда Охаба партию возгла­вил Владислав Гомулка — бывший руководитель польских коммуни­стов, в свое время исключенный из партии и отсидевший в тюрьме с 1951 по 1954 г. за «националистический уклон». Более того, польская правящая верхушка выдвинула требование, чтобы советские воен­ные советники покинули Польшу, и в их числе маршал Константин Рокоссовский — советский военачальник, поляк по происхождению, которого Сталин назначил министром обороны Польши. Хрущев и остальные кремлевские властители безо всякого приглашения сроч­но вылетели в Варшаву и попытались воздействовать на Гомулку и его коллег по партии, используя весь арсенал для запугивания, начи­ная от крепких выражений до угроз применить военную силу — бла­го советские войска дислоцировались на польской земле. Поляки не поддались нажиму и настаивали на своем суверенитете. Кремлевская делегация вернулась в Москву 20 октября в крайнем возбуждении. В тот же день Президиум принял резолюцию, в которой говорилось, что «выход один — покончить с тем, что есть в Польше». Отрывочные записи присутствовавшего на заседании Президиума заведующего общим отделом ЦК Владимира Малина в этом месте становится осо­бенно загадочными, но вполне вероятно, что кремлевские правители решили принять предварительные меры, чтобы задействовать совет­ские войска и сместить польское руководство. Однако даже после того, как Рокоссовский был выведен из состава Политбюро ПОРП, коллективные руководители все еще медлили с применением силы. А 21 октября Хрущев предложил «проявить терпимость» и заявил, что, «учитывая обстановку, следует отказаться от вооруженного вме­шательства». Президиум единодушно принял это предложение (88).

Главной причиной такой разительной перемены, скорее всего, ста­ла речь Гомулки, которую он произнес перед многотысячной толпой

варшавян после того, как кремлевская делегация покинула Польшу. Он торжественно пообещал строить «социализм» и выполнять обя­зательства перед Организацией Варшавского договора. Еще одним фактором, заставившим Москву сменить гнев на милость, стала ре­акция китайцев. Поляки выступили с обращением к главам других компартий, и прежде всего к китайским руководителям, в котором просили заступиться за них и не допустить грядущего военного вме­шательства со стороны СССР. Позже, когда обстановка в Польше разрядилась, Мао Цзэдун заявил, что Китайская коммунистическая партия «категорически отказалась рассматривать советское предло­жение [о военном вмешательстве] и попыталась донести до Кремля позицию Китая непосредственно, немедленно направив в Москву свою делегацию во главе с Лю Шаоци». На чрезвычайном заседании Политбюро КПК Мао Цзэдун возложил вину за польский кризис на Москву, которая проявляет склонность к «великодержавному шови­низму». Сразу же по окончании этого заседания он попросил посла СССР в Китае Павла Юдина сообщить Хрущеву о том, что Китай не приемлет военного вмешательства в дела Польши (89).

23 октября в Будапеште и по всей Венгрии начались народные выступления против коммунистического режима. Перед лицом от­крытой угрозы советской империи в Восточной Европе члены кол­лективного руководства сплотились и действовали относительно единодушно. И все же политические и личные размолвки давали о себе знать. У сторонников развенчания Сталина и проведения нового внешнеполитического курса были веские причины противиться со­ветской интервенции в Венгрии — ведь это означало перечеркнуть все усилия, с 1955 г. направленные на то, чтобы ослабить страхи перед советской угрозой на Западе. В то же время скептики, прежде всего Молотов, Каганович и Ворошилов, явно считали, что вина за проис­ходящее падает лично на Хрущева и его новую политику. Поскольку внешне члены Президиума сохраняли видимость сплоченности, раз­лад в их отношениях еще не мог проявиться открыто. Сторонники Хрущева, да и сам Хрущев, меняли свои позиции в зависимости от того, какое направление принимала полемика и как менялся ее кон­текст. Происходящее на Президиуме в октябре 1956 г. напоминало обсуждение Германского вопроса весной — летом 1953 г.: решение по Венгрии вырабатывалось в обстановке полной сумятицы: положение на местах менялось ежечасно, было запутанным и сложным. Каждый из кремлевских политиков имел свои личные расчеты и политиче­ские расклады. 26 октября весь Президиум, включая сторонников и критиков Хрущева, одобрил решение ввести советские войска в Будапешт. А 30 октября, четыре дня спустя, Президиум высказался за проведение переговоров, вывод советских войск и принял Декла­

рацию о равноправных и справедливых отношениях между СССР и «другими социалистическими странами» (90).

Зарубежные наблюдатели долгое время считали, что эта декла­рация была коварной уловкой со стороны Москвы. Однако из запи­сей Малина на Президиуме историки узнали о том, что декларация явилась результатом затяжных споров в Президиуме в тот момент, когда его члены решили воздержаться от использования военной силы в Венгрии. Это было вызвано известиями о том, что советские войска втянулись в затяжное и кровавое сражение с повстанцами и, несмотря на большое количество убитых и раненых, не могут одер­жать победу над венгерским народом. Микоян, которого Президиум отправил в Будапешт в качестве специального эмиссара, последова­тельно и твердо отстаивал линию на переговоры и компромисс. Ми­хаил Суслов, сопровождавший Микояна, был вынужден согласиться с этим мнением. Жуков и Маленков стояли за вывод войск (91).

Непредвиденным фактором, оказавшим влияние на дискуссию в Президиуме, стала позиция делегации Китая во главе с Лю Шаоци. Китайцы приехали в Москву 23 октября для того, чтобы еще раз за­ступиться за поляков. Вместо этого они стали непрошеными наблю­дателями и советчиками во время кремлевского обсуждения венгер­ского восстания. Поначалу Мао Цзэдун, не зная о том, что творится на улицах Будапешта, дал указание китайской делегации в Москве выступать против советского вмешательства — как в венгерские, так и в польские дела. Китайцы, к удивлению их кремлевских коллег, даже высказали предположение, что советскому руководству сле­довало бы придерживаться принципов Бандунгской конференции о «мирном сосуществовании» в отношении стран — участниц Варшав­ского договора. Вероятно, Мао в тот момент считал, что настал под­ходящий момент для того, чтобы преподать лидерам СССР урок за их имперское высокомерие, а заодно повысить значимость роли КПК в мировом коммунистическом движении — как посредника между Советским Союзом и его восточноевропейскими сателлитами. Под влиянием аргументов в пользу отвода войск, а также позиции китай­ских коммунистов Хрущев предложил взять курс на переговоры и принять декларацию, основанную на предложении Китая (92).

Предложение уйти из Венгрии раскололо Президиум. Булганин, Молотов, Ворошилов и Каганович отстаивали право Советского Союза вмешиваться в дела «братских партий». Под этим, безуслов­но, подразумевалось, что для спасения коммунистических режимов в Восточной Европе могут быть использованы советские вооружен­ные силы. Ответом на эту позицию стала выразительная речь мини­стра иностранных дел Шепилова, выступившего в поддержку вывода войск. Он сказал, что «ходом событий обнаружился кризис наших

отношений со странами народной демократии». В Восточной Евро­пе «антисоветские настроения широки», и декларация должна стать первым шагом к тому, чтобы «устранить элементы командования» в отношениях Советского Союза с остальными членами Варшавского договора, «не дать [Западу] сыграть на данной ситуации». За Шепи-ловым выступили Жуков, Екатерина Фурцева и Максим Сабуров, и все высказались в пользу отвода войск (93).

Но на следующий день, 31 октября, дух сдержанности в Прези­диуме испарился без следа. Кремлевское руководство развернулось на сто восемьдесят градусов и все так же единогласно проголосовало за приказ маршалу Ивану Коневу приготовиться к массированному военному вторжению в Венгрию. Максим Сабуров осмелился напом­нить, что лишь вчера они сошлись на том, что советское вторжение в Венгрию «оправдает [существование] НАТО». Молотов сухо воз­разил: «Вчера половинчатое решение было». Остальные члены Пре­зидиума с тем же единодушием высказывали решимость действовать так, «чтобы победа была на нашей стороне», чтобы не дать «задушить социализм в Венгрии» и тому подобное — перечеркивая свои соб­ственные слова, сказанные днем раньше (94).

Некоторые историки объясняют этот поразительный разворот членов Президиума внешними факторами: донесениями советско­го посла Ю. В. Андропова из Будапешта об ужасных расправах над коммунистами в Будапеште, опасениями Гомулки, что после краха коммунистического режима в Венгрии настанет очередь Польши, и прежде всего известием об агрессии Франции, Великобритании и Израиля против Египта. В самом Советском Союзе было тоже неспо­койно: под влиянием революций в Польше и Венгрии началось бро­жение в Прибалтике и на Западной Украине, демонстрации протеста студентов прошли в Москве, Ленинграде и других крупных городах. Доверие к руководству страны в кругах интеллигенции и других со­циальных групп под влиянием хрущевских разоблачений Сталина упало (95). Однако все эти события и факторы имели место и за день до решения о вторичном вторжении в Венгрию и не играли решаю­щей роли. Вряд ли объявление Францией и Великобританией о на­чале военных действий в Египте могло стать причиной столь резкого изменения позиции Хрущева. Например, вот что сказал советский руководитель о Суэцком кризисе 28 октября: «Англичане и фран­цузы в Египте заваривают кашу. Не попасть бы в одну компанию». Иными словами, ему не хотелось, чтобы Советский Союз тоже вы­глядел как агрессор, готовый вторгнуться в другую страну. И тем не менее 31 октября Хрущев произнес совсем другие слова. Сравнивая войну в Египте с ситуацией в Венгрии, он сказал: «Если мы уйдем из Венгрии, это подбодрит американцев, англичан и французов —

империалистов. Они поймут это как нашу слабость и будут наступать. Мы проявим тогда слабость своих позиций. К Египту им тогда при­бавим Венгрию. Выбора у нас другого нет» (96). Что же произошло? Решающим известием, склонившим чашу весов в пользу военного вторжения, видимо, стало заявление венгерского лидера Имре Надя о том, что его правительство приняло решение о выходе Венгрии из Варшавского договора.

Хрущев оказался в крайне затруднительном положении. Ему не хотелось дезавуировать достижения новой внешней политики и опять выставлять Советский Союз агрессором. Вместе с тем его страшила мысль о том, что СССР потеряет Восточную Европу и тогда его соперники в коллективном руководстве возьмут над ним верх. Опасения Хрущева имели серьезные основания, так как боль­шинство членов партийного аппарата и верхнего эшелона военных кругов считали, что огульное развенчание Сталина на партийном съезде было большой ошибкой (97). 31 октября Хрущев перехватил инициативу у своих самых жестких критиков, которые не пощадили бы его, если бы он «потерял» Венгрию. Также Хрущев упредил воз­можную критику в свой адрес, предложив не посылать войска, не заручившись согласием китайцев и союзников по Варшавскому до­говору, а также руководства Югославии. После нескольких напря­женных дней, проведенных в перелетах, поездках и консультациях, решение раздавить «контрреволюцию» в Венгрии получило одобре­ние всех коммунистических лидеров, включая Мао, Тито, Гомулку и даже Пальмиро Тольятти. Утром 4 ноября 1956 г. силы четырех советских армий под командованием маршала Конева вторглись на территорию Венгрии (98).

Позже Микоян написал в своих воспоминаниях, что советское вторжение в Венгрию «похоронило» надежды на разрядку напряжен­ности в Европе на годы. В Советском Союзе процессы либерализации в обществе сменились волной арестов и преследований студентов, ра­бочих и представителей интеллигенции. Венгерский кризис больно ударил по авторитету первого секретаря. Во время обсуждений на за­седаниях Президиума в начале ноября, судя по записям Малина, Хру­щев был нехарактерно молчалив. В какой-то момент он пытался, как прежде, покритиковать Молотова за «враждебные идеи». Тот ответил, подразумевая то ли нового советского ставленника в Венгрии Яноша Кадара, то ли самого Хрущева: «Одернуть надо, чтобы не командо­вал» (99). Китайское руководство стало разговаривать с Хрущевым в новом, высокомерном и наставительном тоне. Согласно китайской трактовке событий, только вмешательство руководства КНР спасло Польшу от советского военного вторжения, а затем помогло Хруще­ву преодолеть свои колебания и решиться на «спасение социализма»

в Венгрии (100). Уже после введения Советским Союзом войск в Вен­грию Чжоу Эньлай совершил поездку по странам Восточной Европы и 18 января 1957 г. прибыл в Москву. На встрече в Кремле Чжоу ука­зал Хрущеву на три ошибки: отсутствие всестороннего анализа собы­тий, самокритики и консультаций с братскими странами. Китайский премьер-министр покинул Москву, убежденный в том, что Хрущеву не хватает опыта, такта и политической зрелости (101).

Хрущев, чувствуя непрочность своего положения, не захотел пор­тить отношений с Мао и смирился с менторским тоном китайцев. При встрече с Чжоу Эньлаем он покорно внимал критике китайско­го гостя. На приеме в посольстве Китайской Народной Республики Хрущев призвал всех коммунистов «брать пример со Сталина» в том, как бороться с мировым империализмом. Полгода спустя Молотов с сарказмом напомнил ему об этом: «Конечно, когда Чжоу Эньлай при­езжал, мы стали расписываться, что Сталин — это такой коммунист, как дай бог каждому, но когда уехал Чжоу Эньлай, мы перестали это делать. Это не поднимает авторитет нашей партии...» (102).

Когда советско-югославские отношения после примирения в 1955 г. опять испортились, Молотов мог злорадствовать — ведь он всегда утверждал, что Тито и его сторонники не могут быть надежны­ми друзьями и союзниками. На самом деле Тито поддержал решение Кремля ввести войска в Венгрию и убрать венгерского лидера Имре Надя с политической сцены. Однако в силу случайного стечения обстоятельств Надь со своими соратниками попросили убежища в югославском посольстве в Будапеште. Тито был поставлен в слож­ное положение и, дорожа репутацией Югославии как независимого государства, отказался выдать Надя советским властям. В результа­те между Тито и кремлевскими правителями возникла недостойная перебранка. 11 ноября 1956 г. Тито выступил с речью в курортном го­родке Пула, недалеко от своей резиденции, где заговорил о «систем­ных причинах» сталинизма, частично возложив вину за венгерскую трагедию на консервативные силы внутри КПСС. Он также сказал о том, что коммунистические партии можно разделить на два типа — сталинистского или несталинистского. Эта речь привела Хрущева в ярость: он еще долгие годы вспоминал о ней как о «позорной, пре­дательской речи». Президиум ЦК большинством голосов постановил поручить газете «Правда» начать открытую идеологическую полеми­ку с Тито. Ситуация с югославами не улучшилась после того, как со­трудникам КГБ удалось обманом выманить Надя и его сподвижни­ков из посольства Югославии в Будапеште, арестовать и поместить под стражу в Румынии. Позже румыны передали арестантов в руки марионеточного венгерского правительства, возглавляемого Яношем Кадаром. Потом был проведен тайный суд, по приговору которого

Имре Надя и нескольких его товарищей казнили (с одобрения Крем­ля и руководителей европейских компартий). Тито скорее всего тоже вздохнул с облегчением, правда про себя. Публично югославское пра­вительство осудило эту расправу (103).

Резкие зигзаги во взглядах и подходах подрывали авторитет Хру­щева на посту первого секретаря как среди поклонников Сталина, так и среди сторонников перемен. В Центральный комитет стали по­ступать многочисленные письма от рядовых членов КПСС, полные возмущения и даже оскорблений в адрес хрущевского руководства. Одни требовали реабилитировать Сталина как великого государ­ственного деятеля и предупреждали ЦК, что если Хрущев и дальше будет идти таким же путем, то враги застигнут страну врасплох, нель­зя Советскому Союзу терять бдительность и расслабляться. Другие недоумевали, неужели в ЦК КПСС имеются «два Хрущева»: один разоблачает Сталина, а другой призывает советский народ брать с него пример (104).

Конец коллективного руководства

Ослабление позиций Хрущева вдохновило его соперников на со­вместное выступление против первого секретаря. В июне 1957 г. Мо­лотов и Каганович решили, что наступил удачный момент для того, чтобы добиться смещения Хрущева, и на одном из заседаний Пре­зидиума обрушились на него с критикой. Хрущев, как это часто бы­вает с самоуверенными оптимистами, не ждал нападения. Как вспо­минал потом Микоян, «он как будто нарочно создавал себе врагов, но даже не замечал этого». Бывшие сторонники Хрущева — Мален­ков, Булганин, Ворошилов, Сабуров и Первухин, которых он тоже умудрился оттолкнуть от себя, — согласились отстранить его от руководства партии. Даже Дмитрий Шепилов решил, что Хрущев должен уйти. Большинство Президиума склонялось к тому, чтобы вовсе отказаться от поста первого секретаря и этим укрепить кол­лективное руководство (105).

Однако отсутствие политического единства среди заговорщиков создавало определенные трудности: Молотов и Шепилов крити­ковали Хрущева по совершенно разным причинам и с совершенно разных позиций. К тому же участники заговора забыли о том, что в руках Хрущева находятся все рычаги государственной власти. Большинство членов секретариата являлись назначенцами Хруще­ва и поддерживали именно его. Ключевыми союзниками Хрущева в этот критический момент оказались министр обороны маршал Жу­ков и председатель КГБ Серов. С помощью членов секретариата, а также Жукова и Серова Хрущев созвал чрезвычайный пленум ЦК,

решением которого была признана его верховная власть, а участ­ники заговора были объявлены «антипартийной группой». Стено­граммы июньского пленума 1957 г. хоть и содержат явно предвзя­тые оценки ситуации — в защиту одержавшего победу Хрущева и против его оппонентов из «антипартийной группы», — все же дают замечательный материал, показывающий, насколько были перепле­тены в СССР вопросы внутрипартийной борьбы и внешней полити­ки государства (106).

Противники Хрущева обвиняли его в нарушении принципов кол­лективного руководства, создании своего культа личности и едино­личном принятии решений по международным делам и другим во­просам. Молотов осудил мысль, высказанную Хрущевым в интервью газете «Нью-Йорк тайме» в мае: «Мы считаем, что если Советский Союз сможет договориться с Соединенными Штатами, то тогда не­трудно будет договориться и с Англией, Францией и другими стра­нами». Молотов выразил убежденность, что пока существует импе­риализм, следующую мировую войну можно лишь отсрочить, но не предотвратить. Молотов также заявил, что формулировка Хрущева о необходимости договариваться с США игнорирует ленинский прин­цип об использовании противоречий в лагере империалистов. Эта формулировка Хрущева, продолжал он, «игнорирует все остальные социалистические страны. Нельзя игнорировать ни Китайскую На­родную Республику, ни Польшу, ни Чехословакию, ни Болгарию». Помимо критики по вопросам внешнеполитической доктрины Мо­лотов выразил свое недовольство грубыми, неотесанными манерами Хрущева и его неумением «соблюдать достоинство перед иностран­ными буржуазными деятелями» (107).

Самый сильный отпор противникам Хрущева оказал Микоян. Он напомнил о недавних событиях в Польше, Венгрии и Египте и при­шел к заключению, что успешное их разрешение стало возможным не только благодаря единству советского руководства, но и смелым инициативам Хрущева. Кроме того, Микоян обвинил Молотова, Ма­ленкова и Кагановича в том, что они выступали с узкобухгалтерских позиций против развития торгово-экономических отношений с соци­алистическими странами Восточной Европы, а также нейтральными Австрией и Финляндией. Иначе говоря, они возражали против таких сделок, которые были не выгодны СССР экономически, игнорируя их политическую выгоду. Хрущев же, в отличие от них, считал, что субсидии этим странам жизненно необходимы, поскольку диктуют­ся интересами безопасности СССР. «Надо подвести экономическую базу для нашего влияния на Австрию и укрепления ее нейтралитета, чтобы Западная Германия не была [экономическим и торговым] мо­нополистом в Австрии». То же самое, говорил Микоян, приходится

делать и с советским блоком: «Если сегодня оставить без заказов [на закупки] Восточную Германию и Чехословакию, так весь социали­стический лагерь трещать будет. Кому нужен такой лагерь, если мы не можем обеспечить заказами. Вопрос ведь стоит так: или бесплатно кормить рабочих ГДР, или заказы дать; или же в другом случае вовсе потерять ГДР» (108).

Многие из делегатов пленума ЦК в душе симпатизировали кон­сервативным взглядам Молотова. Партийно-государственные элиты страны не верили в разрядку напряженности с западными державами: значительная часть этих людей придерживалась более воинственной и жесткой линии, чем «просвещенное» большинство в Президиуме. Даже критикуя вслед за Хрущевым и Микояном на заседаниях плену­ма догматизм Молотова и ошибки внешней политики Сталина, боль­шинство делегатов говорило на сталинском идеологическом языке, когда речь заходила о международных делах и военной безопасности. Но не эти вопросы на самом деле побудили это большинство поддер­жать Хрущева. Часть делегатов опасалась, что если победят Молотов и Каганович, то «опять польется кровь», вернется террор. К тому же устранение от власти сразу целой группы членов Президиума озна­чало, что назначенцев Хрущева ждет продвижение по службе. Один из выступавших выразил свое неудовольствие Молотовым, который до сих пор видит всех сталинских выдвиженцев «в коротких штаниш­ках» (109). Среди тех, кто сменил членов «антипартийной группы» на руководящих постах в ЦК КПСС, был и Леонид Брежнев. Будущее показало, что после июньского пленума 1957 г. Президиум нового состава оказался весьма посредственным — новые люди у власти по всем статьям уступали представителям старой гвардии по энергии, политическому таланту, образованию и кругозору (110). Однако, с точки зрения Хрущева, у этой «молодежи» было одно положитель­ное качество: он верил, что его назначенцы целиком зависят от него и не подведут.

В октябре 1957 г. Хрущев завершил свое восхождение на верши­ну тем, что отправил в отставку министра обороны маршала Георгия Жукова — своего главного сторонника, хоть временами и неудобно­го из-за своей независимости и критических суждений. Как и в пре­дыдущих случаях, для того чтобы узаконить свои действия, Хрущев подготовил и провел внеочередной пленум ЦК КПСС. Стенограмма пленума, проходившего 28-29 октября 1957 г., не позволяет в полной мере пролить свет на неизвестные подробности всего дела. Однако эти материалы явно указывают на то, что у Хрущева были некоторые основания подозревать Жукова, а вместе с ним и начальника ГРУ Сергея Штеменко в «темных делах» за спиной первого секретаря — по крайней мере, Хрущев мог считать эти основания вескими в си­

туации острой борьбы за власть после выступления «антипартийной группы». Впрочем, вероятнее было то, что службы госбезопасности докладывали Хрущеву о Жукове то, что ему хотелось о нем услы­шать. Незадолго до октябрьского пленума Жуков вместе с новым министром иностранных дел Андреем Андреевичем Громыко внес на рассмотрение Президиума предложение о необходимости принятия американского плана «Открытое небо» о свободной аэрофотосъем­ке над территорией США и СССР. Министр обороны был убежден, что если Советский Союз примет идею Эйзенхауэра, то американцы от него обязательно откажутся, так как не ждут от Москвы такого шага. Все это, по его мысли, должно было принести дополнительные очки Москве в пропагандистской борьбе с Западом. Хрущев отнес­ся к данному предложению скептически, а на октябрьском пленуме припомнил этот эпизод, чтобы подвергнуть Жукова дополнительной критике. Он осудил министра обороны за то, что тот был готов допу­стить слабину и принять «наглые, совершенно неприемлемые пред­ложения» американцев. И тут же обвинил его чуть ли не в подготов­ке к нападению на США, заявив, что Жуков на Президиуме говорил примерно следующее: «Нам выгодно принять предложения амери­канцев, нужно разведать их объекты, чтобы нанести удар...» (111). Вновь, и далеко не в последний раз, борьба за власть в Кремле по­губила многообещающее дипломатическое начинание, которое могло бы пригасить последующую гонку вооружений.

Помимо сфабрикованных обвинений против Жукова выступления на пленуме содержали высказывания, весьма ценные для понимания хода мыслей и рассуждений среди высшего партийного и военного руководства СССР. Хрущев стремился показать делегатам пленума, особенно военным, что это он, а вовсе не Жуков лучше знает, как со­четать мирное дипломатическое наступление с наращиванием воен­ной силы (112). Как ни терзали некоторых советских военачальников сомнения по поводу того, что говорилось на пленуме об их боевом товарище, все они единодушно поддержали руководителя партии и осудили Жукова. Великий полководец вторично и уже пожизненно оказался в опале.

Это был последний пленум при Хрущеве, где откровенные выска­зывания и суждения по вопросам внешней политики служили аргу­ментами или уликами в борьбе за верховную власть. Победа Хруще­ва над другими олигархами в Президиуме, которые могли и хотели ограничить его власть, положила конец практике коллективного ру­ководства и периодическим схваткам на высокой партийной арене. Хрущев чем дальше, тем больше окружал себя удобными ему фигу­рами и довольно скоро обнаружил, что обсуждать важные решения на Президиуме ему не с кем — там заседало послушное ему болынин-

ство. После изгнания с руководящих постов членов «антипартийной группы» и Жукова обсуждение внешнеполитических вопросов на за­седаниях Президиума быстро превратилось в пустую условность, ри­туальное круговое одобрение любой инициативы первого секретаря. Сам Хрущев, самоучка с неполным образованием и исключительной напористостью и властными инстинктами, не особенно нуждался в советчиках и специалистах со стороны. Даже те немногие аналитиче­ские службы, которые еще существовали в КГБ, МИД и ЦК КПСС, при Хрущеве захирели (ИЗ).

Выбор министра иностранных дел на место Шепилова красноре­чиво говорил о предпочтениях Хрущева. Неулыбчивый Андрей Ан­дреевич Громыко не был рожден блистать на международной сцене, подобно его предшественнику. Но именно это устраивало Хрущева. Он сам собирался вести международные дела и дипломатические пе­реговоры — так же как он полагался на самого себя в анализе данных разведки, деле подъема сельского хозяйства, проектировании ново­го жилья и прочая, и прочая. Молодой и обходительный дипломат Олег Трояновский, которого Хрущев в апреле 1958 г. выбрал своим помощником по международным делам, вспоминал, что сразу почув­ствовал: в советской внешней политике близятся большие перемены (114). Советский руководитель, одержавший победу у себя дома, ре­шил, что настал час для решительного прорыва на международном фронте. Хрущев горел желанием доказать партийной элите и воен­ным кругам СССР, что он может превзойти самого Сталина в деле наращивании могущества СССР и его влияния в мире.

Глава 5

ЯДЕРНЫЕ ОПЫТЫ ХРУЩЕВА, 1953-1963

Пусть это изделие [ядерная бомба] висит над капи­талистами, как дамоклов меч.

Хрущев — советским разработчикам ядерного оружия, июль 1961

4 октября 1957 г. Советский Союз осуществил запуск первой в мире межконтинентальной ракеты, которая вывела на околозем­ную орбиту алюминиевый шар размером чуть больше футбольно­го мяча — «искусственный спутник Земли». Траектория его полета проходила над территорией Северной Америки (1). Сам спутник яв­лялся безобидным аппаратом с радиоустройством. Однако в США прекрасно понимали, что с таким же успехом советская ракета мо­жет доставить в любую точку Земли и мощную ядерную боеголовку. Американская пресса и политики заговорили о «ракетном отстава­нии», которое в перспективе дает Советскому Союзу возможность нанести внезапный обезоруживающий удар по американским силам стратегического назначения. Спутник пробудил в американском обществе память о нападении японцев на Пирл-Харбор в декабре 1941 г. и гибели американского Тихоокеанского флота. Америка, защищенная двумя океанами, вдруг ощутила себя уязвимой. Мно­гие американцы начали строить индивидуальные бомбоубежища на случай ядерной атаки. В американских школах ввели обязательные и регулярные уроки гражданской обороны, во время которых дети по команде «атомная атака» прятались под партами, закрывая голо­ву руками. Один из моих друзей, выросший рядом с Нью-Йорком в 1950-е гг., рассказывал мне, что всякий раз после такого упраж­нения он смотрел в окно на силуэт Манхэттена, чтобы убедиться, стоят ли там еще небоскребы (2).

На самом деле у жителей СССР было больше резонов бояться атомной войны. Баланс стратегических сил с огромным перевесом складывался в пользу Соединенных Штатов. Администрация Эйзен­хауэра придерживалась доктрины первого атомного удара в случае

войны с СССР. Как пишет американский военный историк Стивен Залога, советская система противовоздушной обороны была «чрез­вычайно дорогостоящей, ненадежной и устаревала на глазах». У Со­ветского Союза долгое время не было возможности нанести ответный удар. Американцы строили военные базы для стратегических бомбар­дировщиков и ракет не только на своей территории, но и на террито­рии стран-союзниц — Великобритании, Западной Германии, Италии и Турции. В военных планах США, правда, значилось, что ядерное оружие будет применяться лишь в том случае, если советские войска вторгнутся в страны Западной Европы (3). Но те в Советском Союзе, кто знал, что на них нацелено американское оружие, мало верил в его оборонительный характер.

До недавнего времени историки могли только гадать о том, что ду­мали советские политики и военные о термоядерной войне и гонке ядерных вооружений. Американские аналитики предполагали, что угроза ядерной войны оказывала на советское руководство сдержи­вающее влияние, побуждала его вести себя осторожнее (4). В дей­ствительности, как показывают рассекреченные советские доку­менты, все было наоборот. Американская «доктрина сдерживания», построенная на стратегическом превосходстве США, была восприня­та советскими лидерами как вызов. В Кремле видели лишь два сцена­рия — пойти на уступки или дать асимметричный отпор (5). Никита Сергеевич Хрущев, по характеру человек азартный и решительный, не колебался в выборе. Его ответом на американское стратегическое превосходство стал ядерный блеф, балансирование на грани войны. Ракетно-ядерное оружие стало для Хрущева последним аргументом в переговорах с «империалистами». А единственно возможной обста­новкой для таких переговоров Хрущев считал нажим и нагнетание международной напряженности. Действия Хрущева на международ­ной арене в 1958-1963 гг. граничили с авантюризмом и по степени риска превзошли действия Сталина и других советских лидеров за все годы холодной войны.

Бомба и догма

Сталин умер на заре термоядерной революции. К началу 1953 г. советский военно-промышленный комплекс произвел несколько ти­пов советских атомных бомб, испытал ракеты средней дальности и крылатую ракету и построил вокруг Москвы и в Прибалтике систе­му противовоздушной обороны (ПВО). Шло строительство атомных подводных лодок, подготавливалась к испытанию первая водород­ная бомба. Но это было лишь начало. Как вспоминал потом ветеран советской ядерной программы Виктор Борисович Адамский, после­

дующие десять лет, с 1953-го по 1962-й, станут «самыми продуктив­ными в развитии термоядерных вооружений» (6).

Пока был жив Сталин, атомные разработки были засекречены настолько, что не обсуждались даже на Политбюро. Информация о ходе атомных разработок и испытаниях, проводимых в СССР, была доступна крайне узкому кругу лиц, куда входили сам Сталин, Берия, министр обороны Булганин и несколько высших военных чинов (7). И вдруг в июле 1953 г., на пленуме ЦК КПСС, советская атомная программа оказалась в центре обсуждения в связи с «делом Берии». Члены ЦК узнали о предстоящем испытании «слойки», водородно-литиевой бомбы, созданной в атомной лаборатории «Арзамас-16» (Сэров) по расчетам физиков Андрея Дмитриевича Сахарова и Ви­талия Лазаревича Гинзбурга. Маленков и один из руководителей со­ветского ядерного проекта, Авраамий Завенягин, заявили делегатам пленума, что Берия якобы скрыл от правительства и Президиума ЦК подготовку к испытаниям. Вместе с тем Завенягин с гордостью ра­портовал: «Американцы... по распоряжению Трумэна начали работу по водородной бомбе. Наш народ и наша страна не лыком шиты, мы тоже взялись за это дело, и мы думаем, что не отстали от американцев. Водородная бомба в десятки раз сильнее обычной атомной бомбы, и взрыв ее будет означать ликвидацию второй монополии американ­цев, т. е. будет важнейшим событием в мировой политике» (8).

Успешное испытание первой советской водородной бомбы, про­веденное 12 августа 1953 г., сильно повысило настроение советским руководителям. Они даже поверили — как скоро выяснится, на­прасно — что Советский Союз захватил лидерство в ядерной гон­ке. Хрущев с воодушевлением вспоминал: «Никто, кроме нас — ни американцы, ни англичане, — не обладали такой бомбой. Эта мысль меня переполняла...» Физик Сахаров стал любимцем советских пра­вителей. Постановлением Президиума Совета министров СССР от 20 ноября 1953 г. перед учеными и конструкторами ставилась задача довести мощность водородной бомбы до одной-двух мегатонн и соз­дать под этот заряд огромную межконтинентальную баллистическую ракету. Разработка этой ракеты поручалась «фирме Королева» — ги­гантскому ракетостроительному комплексу, созданному при Стали­не. Главный конструктор этого комплекса Сергей Павлович Королев обещал завершить испытания ракеты к концу 1957 г. (9).

Термоядерное оружие, т. е. оружие, на несколько порядков превос­ходящее по мощности первые атомные бомбы, сразу же стало предме­том споров и борьбы в кремлевском руководстве. Обвинения в адрес Берии в том, что он держал в тайне испытание водородной бомбы, остались недоказанными. Но всем членам коллективного руковод­ства было очевидно, что ядерная программа слишком важна для того,

чтобы оставаться в исключительном ведении одного из членов «кол­лективного руководства». Сразу после ареста и смещения Берии было создано Министерство среднего машиностроения, которое вобрало в себя основные подразделения, отвечавшие за выполнение ядерной программы — Специальный комитет и Первое главное управление при Совете министров СССР. Возглавил это министерство Вячеслав Александрович Малышев, нарком танковой промышленности в годы войны. Малышев не был членом высшего руководства, хотя имел до­верительные отношения с Маленковым (10). Впрочем, на этом вну­трипартийные разборки вокруг ядерного оружия не закончились.

Вскоре Соединенные Штаты развеяли иллюзии о том, что СССР достиг превосходства в разработке термоядерных исследований. В январе — феврале 1954 г. госсекретарь США Даллес выступил пу­блично с доктриной «массированного возмездия» в случае войны с СССР, а 1 марта Соединенные Штаты начали серию ядерных ис­пытаний невиданной мощности на атоллах Тихого океана. Одно из испытаний окончилось трагедией: мощность одного из взрывов со­ставила 15 мегатонн (миллионов тонн) взрывчатки — в три раза пре­взойдя расчеты американских ученых. Радиоактивные осадки вы­пали на поверхность Тихого океана площадью в 7 тыс. квадратных миль. В результате смертельному облучению подверглись японские рыбаки с рыболовного траулера, попавшего в зону заражения. Это происшествие вызвало в Японии шквал протестов, многие политики и ученые выступали с требованием запретить дальнейшие испытания подобного рода. На пресс-конференции 10 марта президент Эйзенха­уэр и глава Комиссии по атомной энергии США Льюис Страус были вынуждены подтвердить, что «супербомба», испытанная в Тихом океане, способна уничтожить город Нью-Йорк с пригородами и что термоядерная война будет означать конец всей цивилизации. Тре­мя месяцами ранее, 8 декабря 1953 г., президент США выступил на Генеральной Ассамблее ООН в Нью-Йорке с проектом «Атомы для мира» с целью развеять представление о Соединенных Штатах как о государстве, готовом развязать термоядерную войну. В своей речи в ООН Эйзенхауэр предлагал направить совместные усилия на изуче­ние и применение атомной энергии в мирных целях и использовать эту энергию для помощи слаборазвитым странам. Но в марте на фоне колоссальных взрывов над Тихим океаном план «Атомы для мира» стал выглядеть фиговым листом, с помощью которого США маски­ровали свое ядерное превосходство (11).

Советские разработчики ядерного оружия поняли, что американ­цы совершили теоретический прорыв, который позволил им созда­вать заряды мощностью в десятки мегатонн. Сахаровская бомба та­

кой мощности дать не могла, и советские ядерщики, включая Игоря Курчатова, утратили к ней интерес. Вскоре они пришли к выводу, что американские термоядерные устройства базируются на использо­вании энергии атомного взрыва для сжатия термоядерного топлива (дейтерида лития) энергией атомного излучения, в результате чего и начинается термоядерная реакция. Так оно и было. Именно этот эффект «лучевой имплозии» был открыт в 1951 г. в США учеными-эмигрантами Эдвардом Теллером и Станиславом Уламом (12). В момент, когда советские физики напали на эту идею, глава Мини­стерства среднего машиностроения В. А. Малышев попросил Курча­това составить проект ответа на предложение Эйзенхауэра «Атом для мира». Физики-ядерщики увидели в этом возможность обратить вни­мание кремлевских руководителей на то, какую опасность миру несет открытие термоядерного оружия. 1 апреля 1954 г. Малышев послал Маленкову, Хрущеву и Молотову записку ученых под заголовком «Опасности атомной войны и предложение президента Эйзенхауэра», которую предлагалось опубликовать в открытой печати (13). Авторы записки предупреждали: «Современная атомная практика, основан­ная на использовании термоядерной реакции, позволяет практически неограниченно увеличивать взрывную энергию, сосредоточенную в бомбе... Защита от такого оружия практически невозможна, ясно, что массовое применение ядерного оружия приведет к опустошениям воюющих стран... Помимо разрушающего действия атомных и водо­родных бомб человечеству, вовлеченному в ядерную войну, угрожает еще одна опасность — отравление атмосферы и поверхности земно­го шара радиоактивными веществами, образующимися при ядерных взрывах. ...Темпы роста производства атомных взрывчатых веществ таковы, что уже через несколько лет накопленных запасов атомных взрывчатых веществ будет достаточно для того, чтобы создать не­возможные для жизни условия на всем земном шаре. Взрыв около ста больших водородных бомб приведет к тому же... Таким образом, нельзя не признать, что над человечеством нависла огромная угроза прекращения всей жизни на земле» (14).

По-видимому, Малышев довел мнение ученых до сведения Ма­ленкова еще прежде, чем их записка легла на стол Хрущеву и Моло­тову. Вероятно, Маленков решил использовать этот новый аргумент для возвращения к политике «мирного наступления», которая была свернута после ареста Берии. Выступая на встрече с избирателями 12 марта 1954 г., председатель Совета министров сказал, что «совет­ское правительство стоит за дальнейшее ослабление международной напряженности, за прочный и длительный мир, решительно выступа­ет против политики холодной войны, ибо эта политика есть политика подготовки новой мировой бойни, которая при современных сред­

ствах войны означает гибель мировой цивилизации». Выступление Маленкова разительно отличалось от советской риторики в отноше­нии атомного оружия. К примеру, речь Микояна, опубликованная в советских газетах в тот же день, содержала привычные фразы о том, что «водородное оружие в руках Советского Союза является сред­ством сдерживания агрессоров и борьбы за мир» (15).

Речь Маленкова выдавала обеспокоенность растущей угрозой ядерной войны. 4 февраля 1954 г. секретариат ЦК КПСС утвердил решение об усовершенствовании подземных бункеров и бомбоу­бежищ для высших военных и правительства на случай ядерного конфликта. Тем не менее Молотов и Хрущев указали Маленкову на отход от линии партии, обвинив его в идеологической ереси. Они за­явили, что пессимистический вывод Маленкова о «гибели цивилиза­ции» способен породить чувство безнадежности у советского народа и его союзников во всем мире, потому что ставит под сомнение неиз­бежность победы социализма над капитализмом. Кроме того, члены коллективного руководства критиковали Маленкова с позиции боль­шевистского «реализма»: по их мнению, любое проявление страха в связи с ядерными вооружениями может расцениваться противником как признак слабости. Маленков сдался под напором критики и в очередной речи 27 апреля признал, что на самом деле ядерная война приведет к «неизбежному развалу всей капиталистической обще­ственной системы» (16).

Позднее, критикуя Маленкова на пленуме партии, Молотов утверждал, что не о «гибели мировой цивилизации» должны гово­рить коммунисты, «а о том, чтобы подготовить и мобилизовать все силы для уничтожения буржуазии». Если в случае войны все должны погибнуть, продолжал он, тогда «зачем же нам строить социализм, за­чем беспокоиться о завтрашнем дне? Уж лучше сейчас запастись всем гробами». С ним были согласны министр обороны Николай Булга-нин и все высшее военное командование страны. Они отказывались признать, что появление термоядерного оружия ведет к революции в военном деле, обессмысливает прежние военные уставы и пла­ны. 14 сентября 1954 г. на полигоне сухопутных войск в Оренбург­ской области, севернее поселка Тоцкое, состоялись общевойсковые учения с применением такого оружия. С целью отработки действий войск в обстановке, максимально приближенной к боевой, с бомбар­дировщика Ту-16 была сброшена и взорвана над полигоном атомная бомба, по мощности примерно равная хиросимской. Наблюдавшие за учением министр обороны Булганин, маршалы и генералы пришли к оптимистическому выводу: если советская армия примет разумные меры предосторожности, она сможет вести наступательные действия даже в условиях атомной войны (17).

Хрущев был под сильным впечатлением разрушительной силы термоядерного оружия. Его сын Сергей вспоминал, что в августе 1953 г. после просмотра фильма об испытании водородной бомбы, снятого специально для руководства страны, Хрущев вернулся до­мой подавленным. На пленке был запечатлен момент, когда много­этажные дома разлетались в щепки, а людей сбивало с ног на расстоя­нии нескольких километров от эпицентра взрыва. Один из очевидцев испытания вспоминал, что «взрыв действительно получился куда сильнее взрыва атомной бомбы. Впечатление от него, по-видимому, превзошло какой-то психологический барьер. Следы первого взрыва атомной бомбы не внушали такого содрогающего ужаса, хотя и они были несравненно страшнее всего виденного еще недавно на прошед­шей войне». Хрущев, должно быть, испытал что-то похожее на это чувство. Позже, в беседе с египетским журналистом, он подтвердил, что был потрясен увиденным: «Когда я был избран первым секрета­рем Центрального комитета и узнал все, относящееся к ядерным си­лам, я не смог спать несколько ночей» (18).

Оправившись от потрясения, Хрущев рассудил, что, вероятно, и американцы также боятся ядерной войны и что администрация Эй­зенхауэра, несмотря на все приготовления и угрозы, не будет риско­вать, зная о неотвратимом советском ядерном ответе. Страх перед ужасным оружием, таким образом, мог сработать в пользу СССР, предотвратить начало новой большой войны. Большевик и оптимист, Хрущев решил сыграть на пацифистских настроениях, а между тем делать все, чтобы положить конец превосходству США в стратегиче­ских вооружениях. Как только первый секретарь ЦК КПСС укрепил свою власть, он начал менять структуру советских вооруженных сил. В начале 1955 г. он добился прекращения принятой при Сталине про­граммы строительства большого военно-морского флота, доказывая, что корабли все равно не смогут выдержать удара новейших атомных или даже обычных вооружений. Хрущев, как до него и Эйзенхауэр, пришел к убеждению, что в будущей войне доминирующую роль бу­дет играть ракетно-ядерное оружие (19).

Осознание убийственной мощи ядерного оружия не поколебало веры Хрущева в основные постулаты революционно-имперской па­радигмы. Правда, в отличие от Сталина и Молотова, он не считал, что именно третья мировая война приведет к всемирной победе комму­низма. Однако он полагал, что при взаимном балансировании на гра­ни войны Советский Союз оказывается в более выгодном положении, чем Соединенные Штаты. Теперь «американский империализм», не­смотря на свое экономическое, финансовое, технологическое и воен­ное превосходство, уже не посмеет оспаривать власть коммунистиче­ских правительств в странах Восточной Европы. Более того, у СССР

и его союзников появлялись шансы под прикрытием «ядерного зон­тика» помочь антиколониальным движениям, борцам с империализ­мом в Азии, Африке и Латинской Америке. Советское руководство имело еще одно преимущество перед правительством США: оно было более свободно от давления общественного мнения, в том числе пацифистского. Советская пропаганда глушила любые проявления антимилитаристских настроений у населения. Понимая, насколько силен в СССР страх новой большой войны, советские руководители тщательно следили за тем, чтобы не «пугать народ» излишней ин­формацией о ядерном оружии. В 1950-е гг. советских школьников не учили прятаться под партами при атомном взрыве (хотя занятиям по военной подготовке в школах отводилось немало времени). Газеты и радио рассказывали об американских ядерных испытаниях, но де­талей не сообщали. Речь Маленкова о «гибели цивилизации» была исключением из правила. Записка Курчатова и его коллег о послед­ствиях ядерной войны, подготовленная в апреле 1954 г., так и не была опубликована(20).

Тем не менее советские люди знали о гонке атомных вооруже­ний и читали о разрушениях в Хиросиме. Не только военные, но и многие гражданские лица с тревогой провожали взглядом летящий в небе самолет — а вдруг это американский бомбардировщик с атомной бомбой на борту. Существовала очевидная нестыковка между реа­лиями ядерной эры и партийно-идеологической догмой, пришедшей из предыдущей эпохи. Разрыв между практикой и теорией вызывал вопросы у самых правоверных коммунистов, всерьез относившихся к этой теории. Так, летом 1954 г. секретарь ЦК КПСС Петр Поспелов докладывал Хрущеву о «теоретических ошибках» чемпиона мира по шахматам Михаила Моисеевича Ботвинника. В письме, посланном в ЦК КПСС, Ботвинник, убежденный член партии, спрашивал, как можно соотнести опасность ядерного уничтожения с официальным постулатом коммунистической идеологии о том, что все мировые войны развязывались империалистическими «поджигателями вой­ны» в целях наживы? А что если эти империалисты развяжут ядер­ную войну, только чтобы предотвратить «неизбежную» победу соци­алистической революции? Быть может, Советскому Союзу следует заранее договориться с мелкой и даже крупной буржуазией капита­листических стран, чтобы предупредить угрозу ядерной войны? Бот­винник заключал: «Если компромисс может избавить человечество от атомной войны и привести к победе революции (без войны), он, по-видимому, не может вызывать возражений». Вопросы и выводы Ботвинника, искреннего коммуниста, метили в самое сердце совет­ской идеологии и пропаганды (21).

22 ноября 1955 г. советские ученые-ядерщики провели успешное испытание бомбы мощностью в 1,6 мегатонны. В отличие от заряда, взорванного в августе 1953 г., эта бомба была действительно «сверх­мощной» — основанной на эффекте «лучевой имплозии» и термо­ядерного синтеза. Теперь Игорь Васильевич Курчатов и его коллеги знали, что им, как и американцам, под силу создавать ядерные бомбы практически неограниченной мощности. Когда испытание закончи­лось и в домике маршала Митрофана Неделина, военного начальника испытаний, был накрыт праздничный стол, Андрей Сахаров произ­нес тост за то, чтобы «наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами, и никогда — над городами». Сахаров, по его словам, уже тогда испытывал «целую гамму противоречивых чувств, и, пожалуй, главным среди них был страх, что высвобожденная сила может выйти из-под контроля, приведя к неисчислимым бедствиям». Даже Курчатов, научный руководитель советского ядерного проекта, разделял эти опасения — к огромному неудовольствию Хрущева, ко­торый терпеть не мог пацифизма в любых его проявлениях (22).

В высших военных кругах царил оптимизм, милитаристская бра­вада, помноженная на идеологическую уверенность в правоте «наше­го дела». Все это подавляло какие-либо сомнения, связанные угрозой ядерной войны. Исключением был маршал Георгий Жуков, сменив­ший Булганина на посту министра обороны. На встрече с Эйзенхауэ­ром в Женеве июле 1955 г. советский маршал согласился с президен­том США в том, что теперь, когда появилось атомное и водородное оружие, многие старые понятия и принципы нуждаются в переоценке. Жуков отметил, что «провел много учений с применением атомного и водородного оружия (sic) и лично видел, насколько смертоносно, это оружие». Он добавил, что «если бы в первые дни войны США сбро­сили 300-400 бомб на СССР, а Советский Союз, со своей стороны, сбросил такое же количество бомб на США, то можно представить себе, что произошло бы с атмосферой». Жуков и Эйзенхауэр пришли к согласию, что лишь последовательные меры по укреплению взаим­ного доверия и контролю над вооружениями позволят двум сторонам выйти из сложившегося положения и преодолеть взаимные опасения. То, что в последующем Жуков поддержал идею «открытого неба» на обсуждении в Президиуме ЦК, дает основание предположить, что он был искренен в беседах с американским президентом (23).

«Ядерная доктрина» Хрущева

В феврале 1956 г. Хрущев и его коллеги по коллективному руко­водству решили устранить явное противоречие между партийными догмами и реалиями ядерного века. Выступая на XX съезде КПСС,

Хрущев отказался от сталинской доктрины о неизбежности третьей мировой войны и противопоставил ей принцип «мирного сосуще­ствования» двух систем — капиталистической и социалистической. Однако Хрущев пересмотрел сталинское толкование марксистско-ленинской теории лишь наполовину. Он заявил на съезде, что «пока на земном шаре остается капитализм, реакционные силы, представ­ляющие интересы капиталистических монополий, будут и впредь стремиться к военным авантюрам и агрессии, могут пытаться раз­вязать войну». «Фатальной неизбежности войн нет», заключил пер­вый секретарь, прежде всего потому, что «теперь имеются мощные общественные и политические силы, которые располагают серьез­ными средствами для того, чтобы не допустить развязывания войны империалистами». Влиятельные круги на Западе, сказал в заключе­ние Хрущев, стали осознавать, что в атомной войне победителей не будет (24).

Хрущев продолжал верить, что ленинская концепция империа­лизма не устарела — просто советское термоядерное оружие стало новым фактором, которое заставит империалистов одуматься. Испы­тание сверхбомбы в ноябре 1955 г. дало советскому лидеру дополни­тельный силовой аргумент. Еще одним таким аргументом стал про­изведенный 20 февраля 1956 г. успешный запуск первой советской баллистической ракеты средней дальности с ядерной боеголовкой. Мысль об ужасной мощи ракетно-ядерного удара овладела вообра­жением Хрущева. И опять, как и после просмотра в 1953 г. фильма о ядерном испытании, он укротил свой страх и стал искать способы применения обретенной мощи. Вывод, к которому он пришел, гласил: «Пусть эти бомбы действуют на нервы тем, кому хотелось бы разжечь войну» (25).

Ближайшей целью Хрущева было создать видимость ядерного равновесия и тем самым подорвать позиции НАТО и других военно-политических союзов, созданных в 1954-1955 гг. президентом Эй­зенхауэром и госсекретарем Даллесом. Среди этих союзов была Ор­ганизация центрального договора (СЕНТО, или Багдадский пакт) и Организация договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО). В Турции, являвшейся членом СЕНТО, были развернуты американские ракеты, и Хрущеву хотелось от этих ракет избавиться. Ему также хотелось, чтобы Соединенные Штаты признали СССР равной державой — и по силе, и по роли в мировых делах. По мнению Хрущева, американцы могли бы пойти на это лишь в том случае, если их поставить перед су­ровым выбором — между войной и миром. «Есть только два пути, — сказал первый секретарь ЦК на XX съезде партии. — Либо мирное сосуществование, либо самая разрушительная война за всю историю человечества. Третьего пути нет» (26). Хрущеву надо было, чтобы в

это поверили и американцы, а для этого он решил убедить США в том, что не остановится перед применением ужасающего оружия в случае конфликта. Так обращение Хрущева в ракетно-ядерную веру подтолкнуло его не к умеренному и осторожному отношению к ядер­ному сдерживанию, а к ядерному блефу, намеренному балансирова­нию на грани войны.

В известном смысле Хрущев шел по стопам президента Эйзен­хауэра и госсекретаря Даллеса. Эти политики, в душе питая отвра­щение к перспективе ядерного Армагеддона, тем не менее прилагали все усилия к тому, чтобы США удерживали за собой ядерное пре­имущество, а значит, могли с помощью «ядерного зонтика» решать свои внешнеполитические задачи. Джон Ф. Даллес, по свидетельству авторитетного американского историка, стремился «найти ядерно­му оружию какое-нибудь иное применение, нежели роль дамоклова меча, нависшего над миром». В Женеве, во время встречи в верхах в 1955 г., Хрущев почувствовал, что оба американских политика — и Эйзенхауэр, и Даллес — сильно опасаются последствий гонки ядер­ных вооружений. Хрущев правильно понял, что смыслом игры аме­риканцев (правда, он считал Даллеса, а не Эйзенхауэра, главным игроком) состоит в том, чтобы устрашить Советский Союз, но при этом не напугать сам американский народ и союзников США. И Хру­щев решил отплатить американцам той же монетой, переиграть их на их же поле. Хрущев понимал, что Эйзенхауэр как опытный воена­чальник не позволит противостоянию между Советским Союзом и Соединенными Штатами выйти из-под контроля. Советский лидер решил, что с такими «надежными» партнерами можно балансировать на грани войны, не рискуя полететь вверх тормашками (27).

Поскольку у Советского Союза еще не было межконтиненталь­ных баллистических ракет (МБР) и надежных бомбардировщиков, способных достичь Соединенных Штатов и нанести ядерный удар, странами, на которых была опробована хрущевская «доктрина» ядер­ных угроз, оказались страны Западной Европы, входившие в НАТО. В ноябре 1956 г. во время Суэцкого кризиса, когда Великобритания, Франция и Израиль начали войну против Египта, Кремль, по пред­ложению Хрущева, пригрозил агрессорам ракетным ударом. Вместе с тем кремлевское руководство, стремясь нейтрализовать Соединен­ные Штаты, предлагало послать на Ближний Восток совместную советско-американскую «миротворческую» миссию. Когда англо­французская армада отступила, Хрущев расценил это как первый и несомненный успех своей «ракетной доктрины». На самом деле Лон­дон и Париж были вынуждены прекратить военные действия из-за давления на них со стороны Вашингтона, однако Хрущев был твер­до убежден, что именно советские угрозы сделали свое дело. По его

мнению, «у Даллеса не выдержали нервы». На июньском пленуме ЦК КПСС 1957 г. Микоян заявил делегатам: «Вспомните обстановку: в Венгрии восстание, войска наши заняли Будапешт, англо-французы решили: русские увязли в Венгрии, дай ударим по Египту, помочь они не могут, нельзя им на два фронта воевать. Русских, мол, грязью обо­льем, а сами Египет прихлопнем, лишим Советский Союз влияния на Среднем Востоке... А мы нашли силы и в Венгрии войска держать, и пригрозить империалистам, что ежели они не прикончат войну в Египте, то может дойти до применения ракетного оружия с нашей стороны. Все признают, что этим мы решили судьбу Египта» (28).

Исход войны в Египте привел к тому, что Хрущев поверил: в международных делах ядерная мощь решает все. Отныне он стал от­носиться к накоплению ядерного арсенала не только как к средству сдерживания, но как к «продолжению политики иными средствами», как советовал прусский военный теоретик XIX в. Карл фон Клаузе­виц (29). Именно поэтому в мае 1957 г. Хрущев в одном из своих ин­тервью сказал, что ход и исход холодной войны зависит в основном от отношений между двумя ядерными гигантами — Советским Союзом и Соединенными Штатами (30).

В августе 1957 г. совершился долгожданный прорыв в советском ракетостроении. Конструкторское бюро Сергея Королева провело успешное испытание ракеты Р-7 («семерки»). Это была первая в мире МБР-ракета, способная выйти на околоземную орбиту. 7 сен­тября Хрущев наблюдал за одним из запусков «семерки» из бунке­ра. Он разрешил Королеву использовать новую ракету для научного освоения космоса, и 4 октября на околоземную орбиту был выве­ден искусственный спутник земли — событие, потрясшее весь мир. Неожиданный запуск в космос советского спутника заставил пра­вительство США выделить колоссальные средства для собственных космических исследований, а также для нового и весьма дорогостоя­щего рывка в гонке вооружений: необходимо было вернуть амери­канской общественности уверенность в превосходстве вооруженных сил США. Хрущев, однако, верил, что добился своего: Соединенные Штаты стали бояться ядерной войны больше, чем Советский Союз. В феврале I960 г. он сказал на заседании Президиума, что соглаше­ние с Соединенными Штатами стало возможно, потому что амери­канский обыватель «первый раз в жизни начал дрожать, потому что появилась межконтинентальная ракета, которая может достигнуть американских городов»(31).

Военно-промышленный комплекс СССР настроился на массо­вое производство стратегических ракет и создание для них все более мощных ядерных боеголовок. Однако еще долгое время Советский Союз обладал стратегическим потенциалом в отношении США лишь

гипотетически. Ракета Р-7 оказалась дорогостоящей громадиной, трудной и ненадежной в эксплуатации. 300-тонная ракета работала на топливе из жидкого кислорода, что создавало большие трудности при запуске. Каждая пусковая площадка обходилась в полмиллиарда рублей. В 1959 г. конструкторы-ракетчики начали разрабатывать два других типа ракет — Р-9 и Р-16, однако и они не подходили для серий­ного развертывания, поскольку работали на жидком топливе и были чрезвычайно уязвимы для атаки с воздуха. Размещение первого поко­ления надежных межконтинентальных ракет в защищенных подзем­ных шахтах началось только в апреле 1962 г. А пока махины Королева приходилось транспортировать по железной дороге на север России, в Плесецк, где для них были построены стартовые комплексы. К кон­цу 1959 г. только четыре «семерки» и два стартовых комплекса для них находились в рабочем состоянии. Если бы Соединенные Штаты первыми нанесли удар, то у Советского Союза хватило бы времени на запуск только одной ракеты. По данным Сергея Хрущева, ракетчика и сына советского лидера, первые советские МБР были нацелены на американские «города-заложники»: Нью-Йорк, Вашингтон, Чикаго и Лос-Анджелес (32).

В подобных обстоятельствах более благоразумный государствен­ный деятель не стал бы бахвалиться достижениями в области стра­тегических вооружений. Хрущев поступил наоборот. 15 декабря 1959 г. Кремль объявил на весь мир о создании Ракетных войск стра­тегического назначения (РВСН) — нового рода войск в вооруженных силах СССР. За нетерпеливостью Хрущева стояли не только стра­тегический азарт, но и экономический расчет. Начиная с 1957 г. он обещал «догнать и перегнать» Соединенные Штаты по производству основных продуктов питания, а также резко повысить уровень жизни советских людей. В те годы советская плановая экономика, казалось, сохраняла большой потенциал для развития. Советская экономиче­ская модель привлекала политических лидеров в различных частях света, особенно в Индии, Индонезии, Египте и других странах, осво­бодившихся от колониальной зависимости.

Но уже в 1959 г. советская экономика стала давать серьезные сбои. Уровень жизни, который первоначально повысился в результате ре­форм 1953 г., оставался низким. Факты опровергали хвастливые за­явления Хрущева: советская экономика была неспособна обеспечить «общество массового потребления». Секторы гражданской промыш­ленности, в отличие от военно-промышленного комплекса, разви­вались плохо или недостаточными темпами. Сельскохозяйственная программа освоения «целинных и залежных земель» после первона­чального громкого успеха обернулась огромными трудностями с со­хранением и транспортировкой полученных урожаев. А в результате

принятых Хрущевым необдуманных мер по ограничению личных подсобных хозяйств и кооперативов возникла острая нехватка мяса, молока и масла. Грандиозные масштабы экономической помощи Ки­таю, все возрастающая щедрая помощь Египту и резкое повышение субсидий для Польши и Венгрии после событий 1956 г. — все это ло­жилось дополнительным бременем на экономику и бюджет СССР. Для того чтобы «скорректировать глубокие диспропорции в народ­ном хозяйстве», советскому правительству пришлось свернуть пяти­летний план (в связи с его явным провалом) и заменить его «семи­леткой». Выполнить обещание в достаточном количестве выпускать «и пушки, и масло» оказалось гораздо труднее, чем это представля­лось Хрущеву (33).

Между тем безудержно увеличивались затраты на производство новых вооружений, исследовательские и научно-конструкторские программы военного назначения — значительно превышая выде­ленные для этого ресурсы. С 1958 по 1961 г. производство вооруже­ний в СССР выросло более чем вдвое, а доля национального дохода страны, уходившая на это производство, — с 2,6 до 5,6 %. Стоимость ракет стратегического назначения оказалась значительно выше, чем ожидалось. Сооружение стартовых комплексов и ракетных пусковых шахт, включая новый грандиозный комплекс космических и военных испытаний на железнодорожном разъезде Тюра-Там в Казахстане (космодром «Байконур»), а также строительство гигантских заводов для серийного производства стратегических вооружений требовало огромных капитальных вложений. Ядерные и ракетные проекты фак­тически были экономикой внутри экономики: они размещались в «за­крытых городах», куда привлекались лучшие силы ученых, инженеров и строителей и где создавались весьма приличные условия жизни для них и их семей. В одном из таких «закрытых городов» — Снежинск в предгорьях Среднего Урала (Челябинская область) — разместилась вторая советская ядерная лаборатория. К началу 1960 г. численность населения города уже составляла 20 тыс. человек. Другой «закрытый город», находившийся к северу от Красноярска, в 1958 г. начал произ­водство оружейного плутония. Реактор и 22 цеха были расположены в огромной искусственной пещере на глубине 200-250 м от поверх­ности земли; комплекс имел собственную систему тоннелей, а также развитую городскую инфраструктуру, которая обслуживала и обе­спечивала жильем несколько тысяч ученых, инженеров, рабочих и военных (34).

Чем яснее видел Хрущев, что его обещания экономического ро­ста расходятся с реальностью, тем больше он горел желанием опро­бовать свою «ракетную доктрину» на деле. Он надеялся прежде все­го добиться прорыва в решении германского вопроса — ключевого

вопроса холодной войны. Принудить западные державы к перегово­рам, закончить холодную войну с помощью ракетно-ядерного блефа означало бы избежать дальнейшей гонки вооружений и сэкономить громадные средства для развития народного хозяйства и улучшения жизни советских людей.

«Ядерная доктрина» и берлинский кризис

В ноябре 1958 г. Хрущев предъявил бывшим союзникам по ан­тигитлеровской коалиции — США, Великобритании и Франции — ультиматум: либо они в течение шести месяцев признают Запад­ный Берлин «вольным городом» и подписывают мирный договор с ГДР, либо СССР сделает это в одностороннем порядке и передаст контроль над въездом в западные секторы Берлина правительству ГДР. Поначалу импульсивный советский руководитель даже хотел заявить об аннулировании потсдамских соглашений 1945 г., соглас­но которым западные державы могли временно держать свои войска в Берлине. Хрущев считал, что Запад уже давно нарушил эти согла­шения. Однако затем советский лидер осознал, что такое публичное заявление может повредить советской дипломатии в долгосрочной перспективе. Поэтому Хрущев сосредоточил свое внимание на пре­образовании западных секторов Берлина в «вольный город» и под­писании мирного договора между Москвой и ГДР. Как только истек срок ультиматума, Хрущев отложил его, чтобы возобновить поз­же, — и так в течение четырех лет! (35).

США и остальные западные державы отвергли ультиматум со­ветского лидера, и дело запахло военным конфликтом. Противостоя­ние из-за Западного Берлина привело ко второму большому кризи­су с начала холодной войны. Но Хрущев надеялся, что под угрозой ядерной войны в Европе НАТО даст трещину, и в какой-то момент показалось, что события пошли по его сценарию. В феврале 1959 г. премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан поспешил в Москву для встречи с Хрущевым, не скрывая своего желания высту­пить посредником между ним и Эйзенхауэром. Встреча министров иностранных дел по германскому вопросу, которая долго откладыва­лась, началась в мае в Женеве. А в июле Эйзенхауэр по неформально­му каналу передал Хрущеву приглашение приехать в Соединенные Штаты для переговоров. На самом деле президент США планировал увидеть Хрущева только в случае, если переговоры в Женеве созда­дут возможность для компромисса по Западному Берлину. Но Хру­щев приехал в США «просто так», для прямых переговоров с пре­зидентом. Итоги встреч с Эйзенхауэром на президентской «даче» в Кемп-Дэвиде 15 и 25-27 сентября 1959 г. были многообещающими,

точнее, так казалось Хрущеву. Эйзенхауэр был максимально уклон­чив, но признал ситуацию с Западным Берлином «ненормальной». Казалось, он согласился возобновить поиск дипломатического ре­шения германского вопроса в рамках четырехсторонней встречи на высшем уровне, намеченной на весну 1960 г. (36).

Западные исследователи до сих пор спорят о причинах и пери­петиях Берлинского кризиса. Американская исследовательница Хоуп Гаррисон пишет: «Хрущева действительно волновало будущее ГДР. Кроме того, ему очень хотелось поднять свой авторитет успеш­ными переговорами с Западом. И то, и другое сильно влияло на его поведение во время кризиса». Другие исследователи убеждены, что советский руководитель действовал в ответ на растущую интеграцию Западной Германии в НАТО. Его беспокоили американские планы «поделиться» с западногерманскими военными контролем над ядер­ным оружием на территории ФРГ. Эти планы, продолжение ядер­ной доктрины «первого удара», принятой командованием НАТО, действительно могли обеспокоить Хрущева. Есть документальные свидетельства того, что в Кремле проявляли озабоченность в связи с перспективой получения Западной Германией доступа к ядерным вооружениям (37). С моей точки зрения, у Хрущева было несколько мотивов, побудивших его ввязаться в Берлинский кризис. Во-первых, он считал себя обязанным добиваться гарантий для существования социалистической ГДР. Об этом обязательстве он неоднократно заяв­лял публично, когда критиковал Берию и Маленкова по германскому вопросу. Во-вторых, он был полон решимости показать всем эффек­тивность своей «ракетной доктрины» — принудить США отказаться от стратегии сдерживания и начать переговоры с Советским Союзом. И, наконец, судя по его речам, он надеялся, что победа, одержанная в Западном Берлине, станет началом крушения западного империа­лизма во всем мире и поможет развитию революционного процесса в Азии и Африке.

Хрущев смеялся над опасениями своего сына Сергея. «Из-за Бер­лина никто войны не затеет». По словам Сергея Хрущева, его отец «надеялся как следует припугнуть» западные державы, «вырвать со­гласие сесть за стол переговоров» (38). Советский руководитель чув­ствовал, что с помощью ядерной мощи Советского Союза он добьется успеха в том, что не удалось Сталину — построить на равных отноше­ния с Соединенными Штатами. Ему хотелось вернуться к формату отношений между великими державами, сложившемуся на конфе­ренциях в Ялте и Потсдаме и уничтоженному после Хиросимы.

Основная ставка в этой рискованной игре делалась на ракетно-ядерные вооружения. Советский руководитель хотел, чтобы прави­тельства и граждане западных стран оказались перед жестким выбо­

ром: либо взять на себя ответственность за последствия термоядерной войны, либо разобрать возведенные ими бастионы антисоветизма. Из поля зрения историков, особенно американских, зачастую выпадает тот факт, что Хрущев в 1958-1961 гг. не только создавал кризисные ситуации, балансируя на грани ядерной войны, но и вел кампанию за разоружение. Советскому руководителю хотелось сгладить впечат­ление об агрессивности СССР. В апреле 1957 г. Хрущев сказал на за­седании Президиума, что Советскому Союзу следует вести мощную кампанию за запрещение ядерных вооружений. Иначе, сказал он, «будут говорить, что мы отказываемся от борьбы против атомного оружия. Мы тогда лишимся поддержки широких масс, оппозицион­но настроенных» (39). В ноябре 1958 г. Советский Союз объявил об одностороннем моратории на ядерные испытания (спустя несколько дней после того, как США и Великобритания сделали то же самое). В феврале 1960 г. Хрущев подал на рассмотрение Президиума следу­ющую идею: выйти к американцам с предложением о том, что СССР готов в первую очередь уничтожить свои МБР и ядерные боеголовки при условии, что США ликвидируют свои военные базы, располо­женные по периметру советских границ, вместе со стратегическими бомбардировщиками. «Это, собственно, разоружение всех военных союзов, потому что что значит ликвидировать эти базы? Это полетят НАТО, СЕАТО, СЕНТО» (40).

В сентябре 1959 г. Хрущев прибыл в США по приглашению пре­зидента Эйзенхауэра и впервые оказался на трибуне Генеральной Ас­самблеи ООН. В пропагандистском запале советский лидер огласил план «всеобщего и полного разоружения». Хрущеву казалось, что его большая игра приносит дивиденды. Он разъезжал по всей Америке, явно получая удовольствие от того, что самая могущественная в