Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Конкурс'
Конкурс социально-экологической рекламы для школьников «Мой город – моя забота» проводится кафедрой экологического образования и устойчивого развития ...полностью>>
'Методические рекомендации'
Основными целями изучения дисциплины «Юридическая психология» являются: овладение студентами знаниями данной отрасли науки, а также знаниями о специфи...полностью>>
'Обзор'
1 день Прибытие группы в Псков. Завтрак. Отъезд в Пушкинские горы. Экскурсия в музее - заповеднике А. С. Пушкина Михайловское : усадьбы Михайловское, ...полностью>>
'Документ'
В условиях глобализации и технологического развития общества меняются требования, предъявляемые к молодым специалистам, начинающим свою карьеру на рын...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

1

Смотреть полностью

Александр Николаевич Боханов

Николай II

Жизнь замечательных людей – 739

Александр Боханов

НИКОЛАЙ II

Автор выражает искреннюю благодарность руководству и сотрудникам Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ) и Людмиле Евгеньевне Ксенофонтовой за помощь в работе с документами, а также кандидату технических наук Виктору Владимировичу Макрусеву за помощь при оформлении рукописи.

Река Времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

Г. Р. Державин

ПРЕДИСЛОВИЕ

В летописи истории России символом переломной эпохи навсегда остался последний император Николай II Александрович, родившийся в 1868 году, вступивший на престол в 1894 году, смещенный с трона в марте 1917 года и убитый в июле 1918 года. Это не только хронологические вехи судьбы правителя, но и рубежи русской истории. Он появился на свет, когда в России происходили бурные социальные изменения, принял монарший скипетр в момент уверенного движения империи двуглавого орла в будущее, потерял власть в разгар жестокой мировой войны, а расстался с земной жизнью тогда, когда на его родине все безнадежно оборвалось, безвозвратно изменилось и на долгие десятилетия распалась живая связь времен.

В 80 е годы XIX века Владимир Соловьев написал: «Русский народ создал государство могучее, полноправное, всевластное; через него только Россия сохранила свою самостоятельность, заняла важное место в мире, заявила о своем историческом значении. Это государство живо и крепко всеми силами стомиллионной народной массы, видящей в нем свое настоящее воплощение».

Прошло немного времени, и историческая твердыня превратилась в прах. Как горестно написала Марина Цветаева:

С фонарем обшарьте

Весь подлунный свет.

Той страны на карте –

Нет, в пространстве – нет.

Вновь и вновь встают старые, судьбоносные вопросы. Почему в 1917 году случился катастрофический обвал? Могла ли Россия избежать триумфа красного радикализма, или его утверждение было запрограммировано всем ходом исторического развития? Какова роль в переломных событиях царя; виновник он или жертва?

О последнем коронованном правителе России написано и сказано много. Если же приглядеться ко всем этим суждениям, то нельзя не заметить две главные тенденции, два основных подхода, которые условно можно обозначить как уничижительно критический и апологетический.

В первом случае на Николая II возлагают главную ответственность за крушение монархии в России; его обвиняют в неумении владеть ситуацией, в неспособности понять нужды времени, потребности страны и осуществить необходимые преобразования. Согласно этим расхожим представлениям в критический момент русской истории на престоле оказался недееспособный правитель, человек небольшого ума, слабой воли, рефлексирующий, подверженный реакционным влияниям.

Другая мировоззренческая тенденция прямо противоположна первой и оценивает последнего монарха в превосходных степенях, приписывая ему множество благих дел, чистоту помыслов и величие целей. Его жизнь – это крестный путь России, это судьба истинного православного христианина, павшего жертвой злокозненных устремлений космополитических антирусских кругов, довершивших свое черное дело ритуальным убийством царской семьи в Екатеринбурге в 1918 году. Подобные взгляды широко распространены в кругах русской эмиграции, а Русская Зарубежная Православная Церковь еще в 1981 году причислила царя и его близких к лику святых. Апологетический подход характерен в последние годы и для многих отечественных публикаций.

Кто прав? Где истина? В какой же цветовой гамме, в темной или светлой, создавать облик последнего царя, какими красками рисовать портрет того, последнего времени России?

Одномерные подходы, схематизм и догматизм, так долго определявшие ракурс видения прошлого, не могут адекватно отразить ту трагическую эпоху истории России и людей ее. Все, что было написано о последнем коронованном правителе России, почти всегда ангажировано политическими интересами, идеологическими и политическими пристрастиями авторов. Тема эта до настоящего времени еще не освобождена от предубеждений прошлого, от клише и ярлыков длительной социально идеологической конфронтации. И неудивительно, что до сих пор нет ни одной адекватной исторической биографии Николая II, а имеющиеся сочинения откровенно необъективны. Особняком стоит монументальная книга С. С. Ольденбурга «Царствование императора Николая II», написанная еще в 30 е годы в эмиграции. Но это не жизнеописание царя, а собрание материалов для него. Изучая эпоху последнего царствования, летопись земного пути Николая II, приходится разбирать завалы слухов, сплетен, полуправды и откровенной лжи, десятилетиями выдаваемых за истину. Это один из наиболее идеологически деформированных и мифологизированных сюжетов прошлого.

Драматургия жизни и судьбы последнего царя фокусирует и отражает не только важнейший период отечественной истории, простирающийся более чем на пятьдесят лет. Она заключает в себе сюжеты, проблемы, дилеммы, веками составлявшие смысл и стержень мировоззренческих дискуссий и идеологического противостояния между теми, кто считал, что «в России должно быть как на Западе», и теми, кто был убежден, что «в России должно быть как в России». Этот давний спор до сих пор не разрешен, хотя имеется богатейший исторический опыт, который до сих пор мало востребован.

Все основные политические противники Николая II попробовали управлять страной, и то, что получилось в результате их преобразований, улучшений и «европеизации», обернулось вселенской трагедией. Давние главные оппоненты традиционной монархической власти – либералы, признанные в начале XX века в среде образованного общества «властителями дум», не переставая ратовали «за свободу», которую только и видели в облике Прекрасной Дамы. Когда же, после падения «царства самовластья», вместо желанно красивого образа столкнулись с ужасом социальной стихии, содрогнулись, оцепенели, а придя в себя, забыв обо всех своих демократических принципах и свободолюбивых декларациях, стали ратовать «за сильную власть», «за наведение порядка», начали грезить о «жесткой руке». Осенью 1917 года беспощадная власть действительно утвердилась в стране. Но это была уже другая страна, где не оказалось места никому из тех, кто слыл законодателем общественной моды и политических настроений в дореволюционной России.

Когда пал царь, не стало и царства, исчезла неповторимая русская цивилизация, а культура и духовно нравственная среда были искорежены и деформированы до неузнаваемости. На земле России не стали почитать и Бога. Самое недопустимое стало дозволенным. Темное, дикое, звериное вылезло наружу и мир приобрел те очертания, тот характер, который только и мог приобрести. Парадоксальный Василий Розанов выразил это в 1918 году бессмертной метафорой: «С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историей железный занавес. Представление окончилось. Публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось».

После революционного крушения 1917 года лишь единицы из числа активных участников событий находили в себе мужество подняться над мелкими политическими амбициями и говорить то, что никогда раньше не замечалось и не признавалось в среде «европейцев и джентльменов». Летом 1918 года известный противник самодержавия Петр Струве написал: «Один из замечательнейших и по практически политической, и по теоретически социологической поучительности и значительности уроков русской революции представляет открытие, в какой мере «режим» низвергнутой монархии, с одной стороны, был технически удовлетворителен, а с другой – в какой мере самые недостатки этого режима коренились не в порядках и учреждениях, не в «бюрократии», «полиции», «самодержавии», как гласили общепринятые объяснения, а в нравах народа, или всей общественной среды, которые отчасти в известных границах даже сдерживались порядками и учреждениями». Прошли десятилетия, ушли живые свидетели, зарубцевались раны, заросли могилы, а многие авторы так и не могут уразуметь очевидность, констатированную Струве еще в 1918 году.

Биография последнего царя – не только биография человека или правителя; это – эмблема времени, очень многое определившего и в последующем, хотя эти взаимосвязи и взаимозависимости не всегда легко различимы. Восстановление исторической достоверности, осмысление извилистого пути России настоятельно требует воссоздать облик последнего русского царя. Как личность и как политик он до сих пор не узнан и не понят. Но адекватная реконструкция может быть осуществлена не методами школьного учителя ментора, выставляющего оценки за поведение историческим персонажам, а с позиции беспристрастного реставратора, осторожно смывающего последующие наслоения, чтобы воссоздать первозданный подлинник.

Сделать это непросто, порой чрезвычайно трудно. Однако стремиться к этому необходимо, во имя восстановления оболганной, идеологически изуродованной истории России. Карикатурные изображения дореволюционной России и ее людей оскорбляют национальное достоинство всех и каждого, кто живет в России, для кого она – свой дом, родной мир, который надо улучшать и благоустраивать, но в первую очередь – познавать. Уже после 1917 года историк и мыслитель Георгий Федотов написал: «Культура творится в исторической жизни народа. Не может убогий, провинциальный процесс создать высокой культуры. Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагическая история великой страны, – ущербная, изувеченная, но все же великая история. Эту историю предстоит написать заново». Как живо, как современно ныне звучат эти слова!

Данная книга посвящена Правде Царя. Человеческое, мирское, повседневное в его жизни неразрывно переплеталось с большим, возвышенным, государственным. Главная задача – отбросив традиционные клише, показать последнего царя как живого человека и реального политика в конкретных обстоятельствах времени и места. Он и его близкие должны сами рассказать о себе, о своем восприятии людей и событий.

Автор лишен иллюзии, что только он должным образом расставит исторические смысловые акценты, определит все сюжетные линии, справедливо все опишет, оценит и правильно интерпретирует. Никакая отдельно взятая книга подобную задачу не решит и решить не может. Истину истории не знает никто, может быть, лишь Всевышний. Но путь к Истине искать надо и в этих поисках никогда не лгать, не гнаться за переменчивой модой, стараясь «попасть в тон» представлениям текущего момента. И еще одно: надлежит безусловно верить лишь такому документу, подлинность которого не вызывает сомнения. Может быть, лишь при этих условиях удастся приоткрыть завесу истории, увидеть и услышать реальные образы и голоса ушедших, ощутить радость и боль минувшего.

ЧАСТЬ I

ЗЕМНОЙ УДЕЛ

Глава 1

СЛУЧАЙ В ДАТСКОМ КОРОЛЕВСТВЕ

Земная судьба людей непредсказуема. Переплетение жизненных обстоятельств создает ситуации, трудно вообразимые. Рок, промысел, провидение? В еще большей степени, чем у простых смертных, подобное бывает на самом верху общества, там, где личное, частное, «свое» неразрывны с государственным. Здесь каждая случайность трактуется как закономерность, и многое в итоге окрашивается глубоким историческим смыслом. Это непосредственно относится и к Николаю II. В его жизни много удивительных стечений и сцеплений политических и династических сюжетов и эпизодов, которые непостижимым образом состоялись. Необычность биографии последнего царя была предопределена еще до того, как он появился на свет. Брак его отца с датской принцессой и то имя, которое получил первый сын будущего императора Александра III, имели свою удивительную, сладостно горестную предысторию…

Шел сентябрь 1864 года. Еще по летнему было тепло, и осень почти не коснулась густой зелени деревьев. У высокой лестницы, ведущей в загородный дворец датского короля Фреденсборг, стояла хрупкая, невысокая молодая девушка, одетая в простое светлое платье с темным передником. Ей почти семнадцать лет, но на вид можно было дать и того меньше. Темно карие глаза ее внимательно и немножко насмешливо смотрели на молодого человека, неспешно выходившего из подъехавшего экипажа. Он сразу ее увидел и представился. Она уже знала, что перед ней старший сын русского императора Александра II, наследник престола Николай Александрович. Он видел раньше ее портрет и знал, что она – вторая дочь датского короля Христиана IX Дагмар (Мария София Фредерика Дагмар), которую родные с детства любовно звали «Минни».

Было в ней нечто такое, что сразу располагало. Как только закончилась официальная церемония представления королю и королеве, Дагмар пригласила молодого человека наверх, в свои комнаты, где показала альбомы и рисунки. Затем, в парке, провела его по самым дорогим уголкам, показывая и рассказывая о любимом мостике, о любимой беседке, о любимом дереве. Переходя с немецкого на французский и с французского на немецкий, нередко вставляя и датские словечки, рассказывала о своей жизни, а цесаревич Николай внимательно и все более завороженно слушал, хотя датского языка не знал совсем. Он был очарован этой девушкой, которая, может быть, когда нибудь станет его женой.

Наследник прибыл в Датское королевство, путешествуя по Европе; родители настоятельно советовали ему познакомиться со второй дочерью короля, которая уже была на выданье. Ни император Александр II, ни императрица Мария Александровна ни на чем не настаивали и никаких иных требований не выдвигали. У них лишь была надежда, что молодые люди понравятся друг другу.

Европейское турне русского принца должно было, с одной стороны, познакомить монархов с наследником русского трона, а с другой – дать Николаю Александровичу представление о загранице. Это была основная просветительская задача. Годом ранее престолонаследник совершил продолжительное путешествие по России, и теперь наступала пора отправиться за пределы империи.

Накануне поездки император Александр II прислал сыну, которого близкие звали «Никc» или «Никса», письмо напутствие, в котором дал необходимые наставления относительно поведения в чужеземных краях. «Многое тебя прельстит, – писал русский царь, – но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания и что многое достойное уважения, там где есть, к нам приложимо быть не может; мы должны всегда сохранять нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, если от него отстанем; в нем наша сила, наше спасение, наша неподражаемость. Но чувство это не должно, отнюдь, тебя сделать равнодушным или еще менее пренебрегающим к тому, что в каждом государстве или крае любопытного или отличительного. Напротив, вникая, знакомясь и потом сравнивая, ты много узнаешь и увидишь полезного и часто драгоценного тебе в запас для возможного подражания. Везде ты должен помнить, что на тебя не только с любопытством, но даже с завистью будут глядеть. Скромность, приветливость без притворства и откровенность в твоем обращении всех к тебе, хотя и нехотя, расположит. Будь везде почтителен к государям и их семействам, не оказывая малейшего различия в учтивости к тем, которые, к несчастью, не пользуются добрым мнением; ты им не судья, но посетитель, обязанный учтивостью к хозяевам. Оказывай всегда полное уважение к церковным обрядам и, посещая церкви, всегда крестись и исполняй то, что их обрядам в обычае».

Цесаревич неукоснительно выполнял наставления отца, которого бесконечно уважал и почитал. При всех дворах оставлял благоприятное впечатление. В сентябре 1864 года ему исполнился всего 21 год, но он уже производил впечатление спокойного, умного и рассудительного человека. В Данию же прибыл после визитов в другие княжества и королевства и сразу ощутил здесь атмосферу тепла и уюта. При датском дворе отношения были проще и сердечней, чем, например, у прусского короля Вильгельма I в Берлине.

Хотя Дом Романовых и Дом Гогенцоллернов связывали родственные узы (мать Александра II и бабка Николая Александровича императрица Александра Федоровна была урожденной принцессой Прусской), искренней близости между этими влиятельными династиями не было. Все время существовали взаимные настороженность и отчуждение. Берлин и Петербург поддерживали вежливо холодные связи, которые по мере усиления роли Пруссии и консолидации единой Германской империи теплее не становились.

Брак представителя любого королевского дома почти всегда сопряжен с известными политическими расчетами. Женитьба же наследника русской короны, власть которой распространялась на огромные территории в Европе и Азии, всегда была сферой высоких политических интересов. Россия в тот период не имела надежных союзников в Европе. Еще были свежи в памяти баталии неудачной для нее Крымской войны, когда империи двуглавого орла пришлось столкнуться в военном противоборстве с объединенными усилиями Англии, Франции и Сардинского королевства, выступивших союзниками Турецкой империи. Война закончилась унизительным для России Парижским миром 1856 года. Антирусские настроения в Европе были еще очень сильны. Крупнейшие державы имели свои стратегические и экономические интересы на Балканах, на Ближнем и Среднем Востоке, куда устремляло свой взор и царское правительство. Оно уже давно было озабочено больным «восточным вопросом», решением трех исторических геополитических задач: ликвидацией власти Османской империи над братскими славянскими народами и установлением контроля над черноморскими проливами.

Развитие ситуации в Центральной Европе также тревожило Россию. Все настойчивей заявляла свои амбиции Пруссия, начинавшая доминировать в учрежденном еще в 1815 году Германском союзе. Центростремительные имперские тенденции в начале 60 х годов XIX века здесь были налицо. В этих условиях внимание русского царя привлекла Дания, тихая, стабильная страна, мало задействованная в мировых политических противоборствах, но оскорбленная и ограбленная Пруссией и Австрией. Эти державы давно претендовали на южные районы Датского королевства, на Шлезвиг и Голштейн, связанные с Данией тесной династической унией еще с XV века. В 1864 году Берлин и Вена «проглотили» эти обширные районы, чем вызвали в Дании резкий всплеск антинемецких настроений. Но Дания была слаба и фактически беззащитна. Возникшая же перспектива породниться с российским императорским домом давала Копенгагену вполне ощутимую опору во внешнеполитической деятельности.

Подобный брачный союз устраивал и русского царя. Таким путем можно было заиметь надежного союзника в Европе и ограничить имперские аппетиты Пруссии, которая в будущем могла не только отторгнуть от Датского королевства южную часть, но со временем и вообще аннексировать всю его территорию. Осуществление намеченной свадебной комбинации давало России и еще очень важный шанс – улучшить отношения с Англией. Старшая дочь датского короля Христиана IX Александра в марте 1863 года стала женой старшего сына королевы Виктории, наследника английской короны принца Альберта – Эдуарда, герцога Уэльского. Когда то, очень давно, вскоре после восшествия на трон весной 1839 года, королева Виктория – представительница Ганноверской династии – принимала в Лондоне русского наследника, цесаревича Александра Николаевича, будущего царя Александра II.

В те далекие годы Россией правил Николай I, чрезвычайно заинтересованный в установлении тесных отношений с Британской короной. Как только королевой стала Виктория, к ней по дипломатическим каналам стали поступать сигналы о желании русского монарха посетить Лондон. Но тогдашний министр иностранных дел Великобритании Пальмерстон посоветовал молодой королеве (ей было всего 20 лет) держаться осторожной линии в отношениях с Россией и уклониться от приглашения царя в Лондон (русский император удостоился чести погостить у королевы лишь в 1847 году и убедился в невозможности создать союз двух стран).

Весной 1839 года с визитом в Англию прибыл наследник русского престола Александр Николаевич, который был всего на год старше незамужней еще королевы Великобритании и Ирландии. Он произвел сильное впечатление на Викторию. На балу она несколько раз с ним танцевала, а в перерывах усаживала рядом с собой и «оживленно болтала». Жене премьер министра королева призналась, что русский принц ей «чрезвычайно понравился» и что «они стали друзьями». Русскому же гостю английская хозяйка не приглянулась. «Она очень мала ростом, талия нехороша, лицом же дурна, но мило разговаривает», – записал цесаревич в дневнике. В придворных кругах Лондона и Петербурга тогда возникли слухи о возможности династического союза, но эти разговоры не имели под собой никакой реальной основы. Королева Виктория всю жизнь, а находилась она на троне 64 года, придерживалась антирусских настроений, принимавших порой характер русофобии. Кто знает, может быть, кроме имперских интересов и амбиций, эта антипатия питалась и тем давним неразделенным чувством?

Однако роль России в Европе и мире была столь велика, а матримониальные связи императорской фамилии столь широки и многообразны, что Виктории – «королеве Великобритании и Ирландии и императрице Индии» – все таки пришлось породниться с Домом Романовых. Ее четвертый ребенок, сын Альфред Эрнст Альберт герцог Саксен Кобург Готский, граф Кентский, герцог Эдинбургский в 1874 году женился на единственной дочери императора Александра II, великой княжне Марии Александровне, подарившей своей свекрови – хозяйке Букингэмского дворца – внука Альфреда (1874–1899) и внучек: Марию (1875–1938), Викторию (1876–1936), Александру (1878–1942), Беатрису (1884–1966).

В конце прошлого века возникла и еще одна прочная личная уния. Две внучки Виктории, дети ее второй дочери Алисы (1843–1878), гессенские красавицы – принцессы Елизавета (1864–1918) и Алиса (1872–1918) нашли свое семейное счастье в России. В 1884 году Елизавета стала женой сына императора Александра II великого князя Сергея Александровича, а в 1894 году Алиса, приняв православие и получив при миропомазании имя Александры Федоровны, вышла замуж за императора Николая II. Но первая близкая родственная связь между русским и английским владетельными домами установилась через замужество датской принцессы Дагмар.

Когда цесаревич Николай Александрович ехал в Копенгаген, он не имел серьезных намерений. Он лишь хотел посмотреть на датскую чаровницу, которую так расхваливал «дорогой Папа». Сердце молодого впечатлительного русского она пленила. Дагмар не блистала яркой красотой, не отличалась незаурядным умом, но в ней было нечто такое, что притягивало и завораживало. Она обладала тем, что французы обозначают словом «шарм».

Принцесса выросла в большой и дружной семье. У Христиана IX и королевы Луизы было шестеро детей: Фредерик – наследник престола, с 1906 года – король Дании Фредерик VIII (1843–1912), Александра (1844–1925), Вильгельм – греческий король Георг I (1845–1913), Дагмар (1847–1928), Тира (1853–1933) и Вальдемар (1858–1934). Но наибольшей любовью родителей пользовалась именно Дагмар за свою доброту, искренность и деликатность. Она умела всем нравиться и могла завоевать симпатию даже у самых ворчливых и неуживчивых тетушек и дядюшек, каковых было немало. Датский королевский дом находился в родстве со многими династиями Европы, а в Германии подобные узы охватывали немало графских и княжеских родов.

Принцесса Дагмар знала о тайном смысле миссии русского цесаревича, о чем ей говорили мать и отец. Послушная дочь не сомневалась, если так было нужно, как ей поступить. Она согласилась без колебаний поменять религию и перейти из лютеранской веры в православие, так как это было непременным условием замужества. Принцесса внимательно и подолгу рассматривала фотографию Николая Александровича: на нее глядело простое, несколько даже грубоватое лицо молодого человека. Выражение глаз, несомненно, свидетельствовало о характере и уме. Он мог показаться скованным и нелюдимым, но при первой же встрече эти опасения исчезли без следа. Русский цесаревич ей понравился.

Русский принц ощущал расположение, выказываемое ему, но несколько дней не решался приступить к объяснению. Наконец 16 сентября 1864 года оно состоялось и Дагмар сразу же дала согласие. Это желанное «да» вознесло Никса от радости почти на небеса. В дальнем уголке парка загородной королевской резиденции Никc и Дагмар страстно целовались. Они были счастливы. О помолвке было объявлено официально, и весь этот день был полон сумасшедшей суеты. Все их поздравляли, высказывали добрые пожелания. Был праздничный обед с шампанским и тостами. На следующее утро, все еще в состоянии крайнего возбуждения, Николай Александрович писал отцу: «Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были счастливы. Мы горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я помолился тут же мысленно и просил у Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставит».

Через несколько дней нареченные жених и невеста уехали обратно во Фреденсборг. Здесь они оказались вдали от официальных церемоний и могли проводить время вдвоем, рассказывая друг другу о себе, о своей жизни, мечтах и надеждах. В укромных уголках парка они целовались и целовались, пьянея от счастья. И для нее, и для него это были первые, еще совсем девственные поцелуи. Никc много рассказывал о России, о которой Дагмар почти ничего не знала, и его повествования она слушала с большим интересом и вниманием. Цесаревич был тронут этим, и с каждым днем чувство к ней становилось все больше и крепче. Он уже звал ее Мария, и она принимала это как должное. Император Александр II и императрица Мария Александровна прислали послание, где выражали радость и поздравляли молодых.

Примерный сын писал отцу 24 сентября: «Более знакомясь друг с другом, я с каждым днем более и более ее люблю, сильнее к ней привязываюсь. Конечно, найду в ней свое счастье; прошу Бога, чтобы она привязалась к новому своему отечеству и полюбила его так же горячо, как мы любим нашу милую родину. Когда она узнает Россию, то увидит, что ее нельзя не любить. Всякий любит свое отечество, но мы, русские, любим его по своему, теплее и глубже, потому что с этим связано высокорелигиозное чувство, которого нет у иностранцев и которым мы справедливо гордимся. Пока будет в России это чувство к родине, мы будем сильны. Я буду счастлив, если передам моей будущей жене эту любовь к России, которая так укоренилась в нашем семействе и которая составляет залог нашего счастья, силы и могущества. Надеюсь, что Dagmar душою предастся нашей вере и нашей церкви; это теперь главный вопрос, и, сколько могу судить, дело пойдет хорошо».

Весть о помолвке цесаревича стала в России важной новостью, превратилась в предмет оживленных обсуждений. В аристократических дворцах и салонах на все лады спрягались плюсы и минусы наметившейся брачной партии, обсуждались мыслимые и немыслимые политические последствия данного брака. Многие искренне радовались, что наконец то женой цесаревича и в будущем русской царицей станет не очередная немецкая принцесса из захудалого княжества, а дочь короля Дании, страны, к которой в России не было предубеждения. Другие же просто были рады за Николая Александровича, которому посчастливилось встретить достойную невесту. На имя императора шел поток поздравлений от его подданных. Скоро фотографии датской принцессы поступили в продажу в нескольких фешенебельных магазинах Петербурга и пользовались у публики большим спросом.

Но оставался один близкий родственник, задушевный друг цесаревича, не выражавший особых восторгов: второй сын императора Александра II великий князь Александр Александрович. Он был моложе Никса на полтора года, но с самого детства являлся ближайшим товарищем – конфидентом старшего брата, которого просто обожал. Брату Саше Никc платил взаимностью, и они почти всегда были неразлучны. Постепенно, по мере взросления, у каждого появлялись личные обязанности, но всякую свободную минуту они старались проводить вместе. Александр, которого в семейном кругу звали «Мака», хоть и был моложе Николая, но, несомненно, превосходил его в физической силе. Однако в их бесконечных играх и возне младший брат не всегда одерживал верх, так как старший брат, уступая младшему в силе, превосходил его в ловкости.

Еще задолго до осени 1864 года среди родни оживленно обсуждались перспективы возможной брачной партии для цесаревича. Мнение «милого Маки» родителей не интересовало, и принимать участие в этих обсуждениях ему не довелось, но он многое знал, слыша обрывки разговоров «дорогих Мама и Папа», но главным образом – из рассказов самого Никса. Великий князь Александр, понимая неизбежность брака, угодного родителям и России, старался не думать об этом, так как это его лишь расстраивало. Его ближайший друг, его милый Никса скоро расстанется с ним. А как же он? Как он теперь будет жить? С кем будет проводить время? С кем длинными зимними вечерами будет вести задушевные беседы и обсуждать события истекшего дня? Но эти переживания молодого человека никого не интересовали. Все были заняты возвышенными темами и проблемами.

Александр не сомневался, что брак по расчету, а именно таким, по его мнению, только и мог быть династический брак, не будет радостным. Жениться надо непременно по любви. Лишь тогда люди будут по настоящему счастливыми и создадут действительно крепкую семью. Правда, перед глазами был пример отца и матери, живших в полном согласии, но это он воспринимал как исключение. Ему вообще не нравился обычай привозить невест для русских великих князей из каких то дальних стран. Становясь великими княгинями, некоторые из принцесс, как он знал хорошо по личным наблюдениям, так и оставались иностранками, не знавшими толком ни языка своей страны, ни ее преданий, ни ее обрядов. Он видел, как мало во дворцах самых родовитых семей русского духа, как все там пронизано какими то отвлеченными от России заботами и интересами, а французский язык звучал куда чаще, чем русский. Но такова была традиция, так было уже давно, и из романовских предков еще Петр I положил тому начало, женившись второй раз не на русской. Конечно, бедный Никса выбора не имел; он ведь цесаревич. А что будет с ним? Точного ответа не находил, но одно Александр знал наверняка: он то женится лишь по любви на той, которая и его полюбит.

Летом 1864 года Никc уехал в турне по Европе и «милый Мака» остался почти один. Папа все время был занят, «дорогая Мама» уехала лечиться на воды в Киссинген, а досуг скрашивали братья Владимир, Алексей и кузен Николай Константинович. Они были добрые малые, но с ними было не особенно интересно. И каждый день ждал письма от Никса. Тот пару раз написал, а потом – кончено. Почему? Что случилось? Неужели их дружба забыта? От других узнал о помолвке, чужие рассказывали подробности всей этой истории: все прошло как нельзя лучше, невеста очень хороша, свадьба назначена на лето будущего года. Ему хотелось услышать все от самого брата, но тот молчал. 10 октября Александр послал письмо матери, где с горечью заметил: «Никса ничего не пишет с тех пор, как жених, так что я не знаю ничего про время, которое он провел в Дании… Теперь он меня окончательно забудет, потому что у него только и на уме, что Dagmar, конечно, это очень натурально».

Прошло еще несколько недель, и наконец Мака получил подробное письмо от своего Никсы. Старший брат был счастлив, благодарил Бога за ниспосланное счастье и восклицал: «Если бы ты знал, как хорошо быть действительно влюбленным и знать, что тебя любят так же. Грустно быть так далеко в разлуке с моей милой Минни, моей душкой, маленькою невестою. Если бы ты ее увидел и узнал, то верно бы полюбил, как сестру. Я ношу с ее портретом и локон ее темных волос. Мы часто друг другу пишем, и я часто вижу ее во сне. Как мы горячо целовались прощаясь, до сих пор иногда чудятся эти поцелуи любви! Хорошо было тогда, скучно теперь: вдали от милой подруги. Желаю тебе от души так же любить и быть любимому».

Жених и невеста расстались в октябре. Она осталась с родителями. Он же продолжил свою поездку, чтобы встретиться со своей матерью императрицей Марией Александровной в Ницце, где та с младшими детьми намеревалась провести зиму. У нее были слабые легкие, и врачи рекомендовали ей пожить в теплом климате. Николай и Дагмар условились, что, если все будет благополучно, она приедет к нему в Ниццу. А пока часто писали друг другу письма, объяснялись в любви, описывали свою тоску в разлуке.

После отъезда ее дорогого суженого она писала и в Петербург, «дорогому Папа», которому сообщала не только о своих чувствах. Осенью 1864 года Германия навязала Дании условия аннексии Шлезвиг – Гольштейна, и Дагмар немедленно обратилась за политическим содействием к царю. «Извините, что я обращаюсь к Вам впервые с прошением, – писала она 29 октября из Фреденсборга, – Но, видя моего бедного Папа, нашу страну и народ, согнувшихся под игом несправедливости, я естественно обратила мои взоры к Вам, мой дорогой Папа, с которым меня связывают узы любви и доверия. Вот почему я, как дочь, идущая за своим отцом, умоляю Вас употребить Вашу власть, чтобы облегчить те ужасные условия, которые Отца вынудила принять грубая сила Германии. Вы знаете, как глубоко мое доверие к Вам. От имени моего Отца я прошу у Вас помощи, если это возможно, и защиты от наших ужасных врагов». Россия была возмущена агрессивным поведением Германии, но предпринять сильные, решительные дипломатические шаги в этом случае не имела никакой возможности. В Петербурге лишь однозначно и откровенно высказывали расположение к Дании, что несколько охладило пыл берлинских экспансионистов.

Но политика политикой, а человеческие радости и горести существовали сами по себе. Перспектива безоблачной и счастливой жизни для Дагмар неожиданно омрачилась. Вначале ничто не предвещало серьезного и необратимого хода событий. Еще летом, на военных учениях в Красном Селе под Петербургом, слезая с лошади, цесаревич Николай вдруг ощутил страшный приступ боли в области поясницы. Он не придал тогда никакого значения этому, тем более что вскоре все прошло без следа. В ноябре, уже в Италии, то же самое, но в еще более тяжелой форме, проявилось снова. Причем боль не отпускала несколько дней. Никса с трудом препроводили в Ниццу, где врачи прописали постельный режим. Врачи нашли, что у него развилась болезнь почек, как следствие простудного заболевания. О недомогании стало быстро известно. Невеста серьезно забеспокоилась. Она писала в Ниццу, в Петербург, откуда приходили успокоительные известия. Казалось, ничего серьезного, и это лишь неприятный эпизод. В феврале 1865 года Дагмар хотела поехать навестить жениха, но ее родители нашли это «неудобным».

В конце марта болезнь стала быстро прогрессировать, и к началу апреля положение наследника русского престола сделалось угрожающим. Императрица Мария Александровна, все это время находившаяся рядом с сыном, была в ужасном состоянии. Предположения врачей были самые безрадостные. На юг Франции выехал император Александр II. Он приехал в Ниццу 10 апреля. Никc находился при смерти. В тот же день из Копенгагена вместе с матерью прибыла Дагмар. Она была раздавлена, сокрушена. Ей предстояло перенести страшное жизненное испытание; первое – в череде отведенных ей судьбой. На шикарной вилле Бермон, где помещался ее жених, царила траурная атмосфера. Некоторые плакали. На следующий день, в 10 часов утра, ей разрешили подняться к нему на второй этаж. Что она пережила! В углу большой полутемной комнаты, в постели, она увидела того, которого так искренне любила. На изможденном, худом, желто землистого цвета лице появилась слабая улыбка. Он ее узнал и был рад этой встрече. Она не могла сдержаться и разрыдалась.

Цесаревич взял ее за руку, и она поцеловала его. Несколько часов принцесса провела рядом, и он все время держал ее руку в своей. А с другой стороны сидел его брат Александр, державший вторую руку дорогого Никса. Здесь, у тела умирающего, дочь датского короля впервые увидела того, кому суждено было стать самым важным человеком в ее жизни, стать ее судьбой. Реальная жизнь создала фантасмагорический сюжет, который мог бы сочинить лишь талантливый драматург с богатым воображением. Потом Александр и Мария Федоровна будут бессчетное число раз возвращаться к этой истории и увидят в ней Промысел Всевышнего. Но это все будет потом.

Тогда же, в тот драматический момент, никто этого не знал и никто ни о чем не думал. Все ждали чего то, молились, плакали и молчали. Днем Николай Александрович причастился и попрощался со всеми. В медицинском журнале за этот день записано: «Его Высочество, окруженный Августейшим семейством, приобщается Святых Тайн с глубоким умилением. Силы совершенно истощены». Вскоре после полуночи, в 00 часов 50 минут, цесаревич скончался. По заключению врачей, смерть наступила в результате «ревматизма почечных мышц и поясничной спинной фации». Все было кончено. И для Дагмар тоже. Ей еще не исполнилось восемнадцати лет, но она уже невеста вдова. И где было взять силы, чтобы жить дальше? Все в ней омертвело. Небольшая, хрупкая, она сделалась как бы еще меньше, еще тоньше. Она присутствовала на заупокойных панихидах, и от вида ее сжималось сердце. По окончании первой панихиды ее с большим трудом удалось увести. Родители умершего, сами находившиеся в состоянии тяжелого потрясения, трогательно опекали датскую принцессу, ставшую для них родной.

Уже рано утром 12 апреля в России были получены телеграммы о смерти наследника престола. В империи был объявлен траур. О болезни Николая Александровича знали давно, но все еще оставалась надежда, что Господь не допустит непоправимого и сохранит его для России. Многие искренне горевали. Тютчев посвятил печальному событию проникновенные строки.

Все решено, и он спокоен,

Он, претерпевший до конца, –

Знать, он пред Богом был достоин

Другого, лучшего венца –

Другого, лучшего наследства,

Наследства Бога своего, –

Он, наша радость с малолетства,

Он был не наш, он был Его…

Потрясал и сам факт и все сопутствующие ему обстоятельства. Министр внутренних дел П. А. Валуев записал в дневнике: «На пороге брачного ложа и на первой ступени к престолу, – и вместо того и другого, смертный одр на чужой земле!». К горю всегда было чутко русское сердце, оно всегда глубоко отзывалось в русской душе. В России жалели не только безвременно умершего цесаревича и несчастных родителей; сочувствовали невесте и переживали за нее. Князь Николай Мещерский написал в то время стихи, очень точно передающие эти настроения.

С тобою смерть нас породнила –

И пред страдальческим одром,

Вся Русь тебя усыновила

В благословении немом.

Ты сердцу Русскому открылась

Любвеобильною душой,

Когда, рыдая, ты стремилась

Туда, к нему, в час роковой.

Ты наша. Будь благословенна!

Тебя Россия поняла.

Тебя, коленнопреклоненно,

В молитвах Русской нарекла…

16 апреля 1865 года гроб с телом цесаревича Николая Александровича был перенесен на фрегат «Александр Невский», на котором отбыл в Петербург. Туда он должен был прибыть примерно через месяц. Ниццу покидали русские. Император Александр II, императрица Мария Александровна, дети и приближенные отбыли в Россию по железной дороге. По пути домой царская семья на несколько дней задержалась у брата русской императрицы, Великого Гессенского герцога Людвига III. Они уговорили побыть там с ними и Дагмар. В фамильном замке гессенских герцогов Югенхайм, в живописном месте на берегу Рейна, безутешная Дагмар провела несколько дней в окружении родственников своего скончавшегося жениха. Затем они расстались. Она поехала домой в неизвестности и печали, а царская семья в Петербург, готовиться к последнему прощанию с дорогим Никсом. «Александр Невский» прибыл в Кронштадт 21 мат, откуда гроб на императорской яхте «Александрия» доставили в Петербург. Через неделю, 28 мая, тело великого князя цесаревича Николая Александровича было погребено в царской усыпальнице, в Петропавловском соборе Петропавловской крепости, там, где покоились его предки, начиная с Петра I.

Глава 2

ПЕРСТ СУДЬБЫ

Александр Александрович появился на свет 26 февраля 1845 года в Александровском дворце Царского Села. Его отцом был наследник престола, старший сын императора Николая I великий князь Александр Николаевич, а матерью – цесаревна Мария Александровна, урожденная Гессен Дармштадская принцесса Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария.» Его нарекли Александром, именем, которое носили отец и двоюродный дед император Александр I.

Пройдет ровно десять лет, и его отец станет императором Александром II. В этой семье родится всего восемь детей: Александра (1842–1849), Николай (1843–1865), как уже говорилось, Александр (1845–1894), Владимир (1847–1909), Алексей (1850–1908), Мария (1853–1920), Сергей (1857–1905), Павел (1860–1919). Никто из них не прожил безоблачную жизнь: преждевременные смерти, гибель от рук убийц, тяжелые болезни, горькие разочарования, потеря детей, отказ от личного счастья, общественные крушения сопровождали их в земном пути.

Великие князья и великие княжны с рождения являлись государственными людьми, были мишенью сокрушительных воздействий и соблазнов, постоянно подвергались тяжелейшим моральным и психологическим испытаниям. Они самой судьбой обязаны были нести тяжелую ношу царскородного происхождения. Жизнь в хрустальном дворце, жизнь на виду у всех, была трудна и порой непереносима. Не все выдержали. Некоторые оступились и отступили. Но большинство нашло в себе силы удержаться. Наиболее же крепким и стойким среди них оказался Александр Александрович.

Ему с детства была уготована обычная великокняжеская судьба: учеба и учеба, служба в гвардии, женитьба на пресной, бледнолицей, костлявой (или дородной) принцессе, а затем какая нибудь заметная (или не очень) должность в системе военного или гражданского управления. Это имя могло остаться в ряду нескольких десятков великих князей, но Его Величеству Случаю было угодно перевернуть обычный ход вещей и сделать из второго сына императора Александра II Русского Царя.

Под неусыпным контролем отца и матери его готовили к жизни, воспитывали по меркам, принятым в императорской фамилии, в соответствии с традицией и потребностями времени. Общеобразовательные предметы чередовались с военной подготовкой, фехтованием, вольтижировкой, фортификацией. Основательно обучали иностранным языкам: немецкому (родной язык матери), французскому и английскому. Наилучшие знания имел по французскому языку, которым владел свободно, но и на других умел неплохо изъясняться. Но самым любимым языком для него был родной, и он никогда не пользовался иностранным, если можно было говорить по русски. Уже когда стал вполне взрослым и посещал аристократические рауты, нередко случалось, что какая нибудь очередная «роза бала» мило начинала с ним щебетать на языке Вольтера и Гюго. Он же, почти всегда, с упрямой последовательностью отвечал на языке Державина, Пушкина и Лермонтова (последний являлся любимейшим его поэтом). Это могло быть воспринято как неучтивость, но происхождение и положение молодого человека не позволяли обвинять его в нарушении светских норм.

Учителями его были блестящие знатоки своего предмета и интеллектуалы. Русскую словесность преподавали профессор Я. К. Грот и лицейский товарищ А. С. Пушкина, затем директор Публичной библиотеки в Петербурге, писатель барон М. А. Корф; русской истории обучал знаменитый историк, профессор С. М. Соловьев, праву – профессор К. П. Победоносцев, военному делу – генерал М. И. Драгомиров. Воспитателем к своему внуку императором Николаем I был определен граф Борис Алексеевич Перовский, возглавлявший раньше Корпус путей сообщения (Высшее учебное заведение, готовившее инженеров путейцев). Человек этот был строгий и педантичный, что не могло нравиться молодому великому князю, который, тем не менее, относился к воспитателю с неизменным уважением. Установка родителей для воспитателей всех детей была одна: вырастить достойных, честных, трудолюбивых и богобоязненных людей.

С самых ранних пор великий князь Александр Александрович выказывал неподдельный интерес к военному делу и к истории, которой очень увлекался и занимался ею без принуждения. Затаив дыхание, часами готов был слушать повествования о военных баталиях, о тяжелых военных буднях, о трудных переходах и о замечательных победах русской армии. Его привлекали и рассказы живых участников событий, тех офицеров, кто прошел горнило мужественно безнадежной Крымской войны. Он очень переживал, узнавая о неудачах «наших», и в такой момент не мог сдержать своих восклицаний и вопросов. Александр рос живым и непосредственным ребенком, не умевшим врать и лукавить. Воспитание и придворный этикет ломали натуру, принуждали вести себя «как надо» и говорить «что надо» и «когда надо», но природная естественность все равно прорывалась наружу время от времени.

Это была русская натура не по составу крови (критики высчитали, что у него всего 1/64 часть русской крови!), а по строю своих мыслей, чувств, восприятий. Он искренне верил в Бога, никогда не испытывая никаких великосветских сомнений, почитал старших, любил простоту и ясность во всем. Обожал животных, а с любимыми собаками охотно проводил время и мог часами бродить с ними по окрестным лесам, не ощущая тоски или одиночества. Ценил доброту и честность. Если убеждался, что человек его любит, всегда помнил об этом и не стеснялся демонстрировать свою признательность. Родовитость не имела значения. Вот, например, его бонна – няня, англичанка Екатерина Струтон, которая служила ему многие десятилетия. Он обожал «дорогую Китти», знавшую и хранившую его детские тайны. И когда она умерла, он, уже император, нашел необходимым отдать ей последний долг и пойти за ее гробом. Это был человек, в котором было много естественного, даже стихийного.

Великий князь Александр хорошо с детства знал, что ему не суждено быть царем и не испытывал по этому поводу никаких сожалений. Он начисто был лишен амбициозных черт характера, которые могли бы хоть на минуту раздражить его самолюбие. Более того. Ему претила сама мысль о возможности стать царем именно по складу характера: человека, любившего уединение и простые занятия, всю жизнь с трудом переносившего официальные церемонии, тяжелые кандалы придворного этикета. Он ни с кем не говорил об этом, только с Никсом, который его понимал, так как тому то выпал как раз царский жребий. Но наступил апрель 1865 года, и все переменилось…

Александр Александрович выехал из Петербурга в Ниццу 4 апреля. Он не думал, что положение брата безнадежно, и когда в Берлине, 6 апреля, узнал, что Никc причащался, пришел в ужас. Но надежда оставалась, и, даже подъезжая к Ницце, до конца он все еще не осознавал грядущих потрясений и не мог представить, что Господь допустит, чтобы его брат, «милый Никса», покинул их. И, лишь когда прибыл на виллу Бермон, до него дошел весь трагизм ситуации. Он тут многое понял, перечувствовал и повзрослел.

Через год занес в дневник проникновенную исповедь воспоминание: «Бог призвал меня на это трудное и неутешительное место. Никогда я не забуду этот день в Ницце, первую панихиду над телом милого друга, где все несколько минут стояли на месте, молчали и только слышались со всех сторон рыдания и рыдания неподдельные, а от глубины души. Никогда я не чувствовал в себе столько накопившихся слез; они лились обильно, облегчая грусть. Все жалели и жалели Отца и Мать, но они лишились только сына, правда, любимого Матерью больше других, но обо мне никто не подумал, чего я лишился: брата, друга, и что всего ужаснее – это его наследство, которое он мне передал. Я думал в те минуты, что я не переживу брата, что я буду постоянно плакать, только при одной мысли, что нет больше у меня брата и друга. Но Бог подкрепил меня и дал силы приняться за новое мое назначение. Может, я часто забывал в глазах других мое назначение, но в душе моей всегда было это чувство, что я не для себя должен жить, а для других; тяжелая и трудная обязанность. Но, «Да будет Воля Твоя, Боже», – эти слова я твержу постоянно и они меня утешают и поддерживают всегда, потому что все, что не случится, все это Воля Божия и потому я спокоен и Уповаю на Господа!»

В тот день Александр впервые увидел датскую принцессу, увидел, как она убита горем, и в его душе пробудились жалость и симпатия. Под грузом трагических обстоятельств, сделавших его 12 апреля 1865 года наследником престола, он плохо соображал, мало обращал внимания на окружающую обстановку. Чувствовал лишь тяжелую утрату, понимая, что все милое прошлое ушло без следа, что теперь ему придется жить совсем иначе. Но как? Что теперь делать, у кого спросить и можно ли спросить? «Дорогой Папа» успел ему сказать несколько слов, призвал его к стойкости и мужеству, выразил уверенность, что Александр будет достоин своей новой роли. Больше разговора не получалось. Мама же была убита горем, занемогла и почти не вставала с постели. Ее и в Россию пришлось везти в таком положении.

Среди родни и свиты был совсем один, и не с кем было поговорить запросто, некому излить свою душу. Всегда ощущал нехватку друзей – людей искренне любящих, преданных, понимающих и верных; многие годы все еще надеялся, что, может быть, таковые у него появятся. Но не появлялись. Родственников, знакомых, сопровождающих было всегда достаточно, а вот друзей не хватало. Жизненный опыт убедит, что в его положении рассчитывать на истинную, рыцарскую дружбу невозможно; что те, кто клянется в верности и преданности, почти всегда преследуют тайные или явные, но непременно корыстные цели. Понимая это умом, он сердцем не мог смириться и всегда завидовал тем, кто богат друзьями. И самый близкий его друг ушел от него навсегда, и они на земле уже больше не встретятся.

Никса никто заменить не мог. Александра одолевали тяжелые мысли. Немного легче стало в Югенхайме, где он с родителями и Дагмар провел несколько дней по пути в Россию. Здесь молодой человек близко познакомился с датской принцессой, и она вызвала сочувственную симпатию. Бедная! Ей ведь тоже, как и ему, так нелегко!

Горе сблизило молодых людей. Они подолгу гуляли вдоль Рейна. Разговаривали и почти всегда об усопшем, память которого была дорога обоим. Эти прогулки и собеседования протекали под неусыпным и поощрительным взглядом императора Александра II. Трудно сказать, в какой момент в голове царя возникла, казалось бы, тогда совсем неуместная мысль: женить сына Александра на датской принцессе. Во всяком случае именно в Югенхайме царь высказал вполне определенно мечту «оставить дорогую Дагмар возле нас». Тогда никто не принял всерьез это замечание царя. Никто… кроме, может быть, самой Дагмар.

Потом, когда самое невероятное случится и дочь датского короля все таки сделает такую блестящую брачную партию, при разных дворах, в высшем свете России будут многократно обсуждать эту необычную историю. Некоторые станут злословить, утверждая, что принцесса после смерти одного цесаревича «бегала» за другим, осаждала его и в конце концов «взяла штурмом крепость». Среди великосветских «львиц» и «пантер» быстро утвердилась именно эта точка зрения. Ее разделяли и некоторые другие завсегдатаи петербургских салонов, не понимавшие, как же так получилось, что невеста одного брата стала женой другого? Это действительно было достаточно необычно для брака лиц императорской фамилии. Была здесь некая тайна или все произошло по воле случая? Был ли это брак исключительно по расчету или он являлся союзом любящих сердец?

Дагмар дала свое согласие стать женой Николая Александровича лишь тогда, когда в ее душе появилось большое чувство к русскому престолонаследнику. Они полюбили друг друга. Но, когда через два года после того она венчалась с младшим братом умершего, она и тогда любила своего суженого. Она любила одного, она любила и второго. Здесь не было притворства. Вся ее жизнь с Александром III наглядно подтвердила искренность ее чувств. Конечно, наивно полагать, что юную Дагмар не манила сладостная перспектива стать царицей огромной империи, жить и сверкать при самом богатом и блестящем дворе Европы.

Ее самолюбивая и чрезвычайно чуткая натура не могла оставить без внимания и практическую сторону замужества. Став русской царицей, она смогла бы помогать своей бедной Дании, которой грозили опасности со всех сторон. Но, при всех трезвых расчетах и прагматических раскладах, в основе брака все таки была чистая и возвышенная любовь к человеку, которому она сказала «да». Как зарождалось это чувство, почему оно зародилось, – тайна непостижимая. И не надо ее разгадывать; она навсегда останется достоянием лишь тех, кому дана, кому ниспослана.

Ничего в Югенхайме Дагмар императору не ответила. В состоянии глубокого потрясения вернулась во Фреденсборг и проводила дни в молитвах и слезах. Родители и близкие не на шутку встревожились. Их милая Минни, такая живая, такая беззаботная превратилась в тень, обрекла себя на горькое одиночество. Она никого не хотела видеть, потеряла аппетит, и улыбка не появлялась на ее лице. Почти через две недели после возвращения домой принцесса получила письмо из Югенхайма от русского царя, полное ласки, добрых слов утешения. В нем же она нашла и нечто такое, что заставило ее истомленное сердце затрепетать. Александр II написал, что очень, очень желал бы, чтобы Дагмар навсегда осталась в их семье. Намек был достаточно очевиден. Речь могла идти лишь о замужестве.

Дочь короля многое передумала и перечувствовала. Она не только любила умершего, но и уже сильно привязалась к царской семье, к загадочной стране России, религию, обычаи и язык которой она усердно изучала еще с прошлой осени. Принцесса жила этим последние месяцы и вдруг потеряла все сразу. В этой непростой ситуации нельзя было сказать лишнее слово, невозможно было проявить неделикатность. Ее знакомство с принцем Александром столь мимолетно, так окрашено горестным событием, что ни о чем другом думать не было сил. Молчаливый, совсем непохожий на покойного жениха, он не пытался завоевать ее расположение, что было вполне понятно и объяснимо. Они вместе рыдали у тела Никса, и эти слезы, эта тяжелая потеря их сблизила. Потом уже, когда они беседовали на берегу Рейна, он много ей рассказывал о старшем брате, и она поняла как он ему был дорог. И душевные симпатии двух молодых людей, чувства к уже умершему, объединили живых. Расстались друзьями и договорились писать друг другу.

Дагмар не думала, что уже скоро надо будет отвечать на определенное предложение, надо будет искать трудные слова о себе, о своем будущем. Она их нашла. Она написала замечательное письмо царю, которое, при самом пристальном анализе, не могло бросить тень на ее добропорядочность, но оставляло надежду. «Мне очень приятно слышать, – писала Дагмар, – что Вы повторяете о Вашем желании оставить меня подле Вас. Но что я могу ответить? Моя потеря такая недавняя, что сейчас я просто боюсь проявить перед ней свою непреданность. С другой стороны, я хотела бы это услышать от самого Саши, действительно ли он хочет быть вместе со мной, потому что ни за что в жизни я не хочу стать причиной его несчастья. Да и меня бы это скорее всего также не сделало бы счастливой. Я надеюсь, дорогой Папа, что Вы понимаете, что я этим хочу сказать. Но я смотрю на вещи так и считаю, что должна об этом Вам честно сказать». Она оставляла право решающего хода за цесаревичем, проявив этим и такт, и ум.

Цесаревич, выказывая симпатию к датской «сестре и подруге», не склонен был строить далеко идущих планов. Но расположение к ней у него уже было. Еще в начале мая он писал матери: «Грустно было покидать милый Югенхайм, где так приятно живется, и в особенности было хорошо, когда была там с нами милая душка Дагмар; когда то мы ее увидим, неужели она не приедет сюда? Можно сказать, что вся Россия ее полюбила и считает ее Русскою». Однако Александр был противником скорых решений, а обсуждать свою женитьбу чуть ли не у гроба умершего брата считал просто неприличным. Вскоре после похорон отправил небольшое любезное письмо Дагмар, и в их переписке наступил затяжной перерыв. Она не могла ему писать по нормам этикета. Ведь она все еще в трауре и что она может сообщить? Он же не писал потому, что не знал, что сказать, так как еще не мог разобраться в своих чувствах. Но на стороне маленькой датчанки было время и еще один мощный союзник: император Александр II.

Шли недели, и цесаревич Александр все чаще и чаще вспоминал такое милое существо, с которым его свела судьба в Ницце. Раны душевные затягивались, и земные заботы и страсти проявлялись сами собой. 25 июня 1865 года занес в дневник: «С тех пор, что я в Петергофе, я больше думаю о Dagmar и молю Бога каждый день, чтобы Он устроил это дело, которое будет счастье на всю жизнь. Я чувствую потребность все больше и больше иметь жену, любить ее и быть ею любимым». Эти настроения постоянно подогревали разговорами отец и мать. Мария Александровна даже написала датской королеве Луизе и пригласила ее с дочерью погостить у них в Петергофе. Королева откликнулась любезным письмом, благодарила царя и царицу, но с грустью сообщила о невозможности приехать «в этом сезоне», так как Дагмар требуется теперь полный покой и ей необходимо принимать морские купания. К этому королева сочла нужным присовокупить, что дочь будет и дальше заниматься русским языком.

Александр II объяснил сыну, что такой ответ на языке династической дипломатии означает следующее: мать просто опасается, как бы подобный приезд не вызвал разговоры о том, что королева и король желают любой ценой поскорее выдать свою дочь замуж, лишь бы не потерять случай. Император предложил выждать время, и тогда все будет хорошо. Цесаревич же был настроен вполне определенно и записал: «Кажется, сама Dagmar желает выйти замуж за меня. Что же касается меня, то я только об этом и думаю и молю Бога, чтобы Он устроил это дело и благословил бы его». Но дорога к брачному венцу требовала времени и терпения.

Глава 3

ДИНАСТИЧЕСКИЙ ВЫБОР

Судьба семейной жизни, как казалось, была окончательно решена. Император Александр II условился с датским королем Христианом, что его сын приедет в начале лета 1866 года в Копенгаген. Цель визита была вполне очевидна, и все исподволь начали готовиться к важному событию. Цесаревич знал, что обязан отправиться в Данию и попытаться там добиться согласия Дагмар стать его женой. Королевская дочь ему нравилась, она была именно той, с кем только и мог соединить жизнь. В последние дни марта на семейном совете было решено, что Александр вместе с братом Владимиром отправится в Данию в конце мая, проведет там недели три, а по возвращении совершит большое путешествие по России. Все шло как должно было идти, но вдруг 4 апреля случилось ужасное, невероятное, страшное: на императора Александра II совершили покушение.

Около пяти часов вечера, возвращаясь в Зимний дворец, цесаревич узнал, что в Государя стреляли. «Услыхав это я выбежал вон из комнаты, сказал Владимиру и побежали оба к Папа. У него в кабинете застал почти все семейство, а Папа сам принимал Государственный Совет. Я кинулся к Папа на шею, и он только мне сказал: «меня Бог спас». Скоро стали выясняться детали. Император с сестрой Марией и ее сыном, как это он часто делал перед обедом, гулял в Летнем саду. Когда прогулка завершилась и он садился в коляску, услышал выстрел и увидел человека с пистолетом в руках, на которого уже успели наброситься несколько прохожих. Злодеем оказался студент, выходец из бедной дворянской семьи, некто Дмитрий Каракозов. Вскоре установили, что он давно принадлежал к тайному обществу нигилистов, вознамерившихся свергнуть царскую власть и установить какую то социалистическую республику.

Александр был в бешенстве. Боже мой, что за люди! Стрелять в Государя! Какие то выродки! Что он им сделал, как у них могла подняться рука! Безумцы! Ведь Папа так много делает для России: он отменил крепостное право, проводит многие реформы, которые должны укрепить государство и привести к миру и процветанию. Он работает целыми днями, не жалея себя, не покладая рук, но находятся выродки, не дорожащие Россией, ум которых отравлен ядом европейских учений. А если бы злодейство удалось, то ведь вместо «дорогого Папа» он бы мог оказаться на троне! Уму непостижимо! Нет, нет об этом даже страшно подумать!

В последующие дни служились благодарственные молебны, возносилась хвала Всевышнему, спасшему жизнь Русского Царя. Казалось, что это лишь печальное недоразумение, которое не должно (не может!) повториться. Но все только начиналось. Разворачивалась беспощадная и абсурдная «охота» на монарха реформатора, в которую включались группки разношерстной молодежи, объединенные лишь ненавистью к исконной России, презрением к ее истории и культуре. И будут звучать новые выстрелы, и молодые люди с лицами невротиков будут стрелять в царя еще не раз, будут покушаться до тех пор, пока с шестой попытки не добьются осуществления своего безумного намерения. Но этот роковой взрыв прозвучит лишь через пятнадцать лет.

29 мая 1866 года, в 3 часа пополудни, от рейда Кронштадтского порта отошла императорская яхта «Штандарт», на которой отбыл в Данию цесаревич Александр со свитой.

В 12 часов 2 июня царская яхта подошла к пригороду датской столицы, где и стала на якорь. До Копенгагена было рукой подать. Вскоре пришвартовался катер с русским послом при датском дворе и с датским адмиралом Ермингером, назначенным сопровождать его императорское высочество. На пристани Александра ожидал Христиан IX со свитой. Представление сопровождающих, обмен любезностями… По завершении необходимой официальной церемонии король пригласил Александра и Владимира в свою карету, которая направилась во Фреденсборг.

Во Фреденсборгском парке кортеж был встречен экипажем, в котором находились королева и Дагмар. Александр конфузился, но старался этого не показать. Встреча с принцессой вызвала много чувств. Вечером занес в дневник: «Ее милое лицо мне напоминает столько грустных впечатлений в Ницце и то милое и задушевное время, которое мы провели с нею в Югенхайме. Опять мысль и желание на ней жениться снова возникли во мне». Было целование рук, приветствия. Король и Александр пересели к дамам, и кортеж тронулся. Через несколько минут сквозь густые зеленые заросли показалось светлое массивное здание королевского дворца. У парадной лестницы стояли придворные и младшие дети короля: дочь Тира (12 лет) и сын Вольдемар (7 лет).

Король лично проводил русского наследника до его апартаментов, не скрыв от него, что именно в этих комнатах останавливался его брат Николай. Александр внимательно осмотрел помещения и нашел на стекле одного из окон нацарапанные имена Nix и Dagmar и вспомнил, что милый Никса написал ему об этом эпизоде. Александру стало невыразимо грустно, и ком подступил к горлу. Но он сдержался, не заплакал. Цесаревич помолился и обратился к дорогому брату с просьбой молиться за него и попросил Бога устроить его земное счастье, его счастье с Дагмар. Затем был поздний завтрак в присутствии лишь членов королевской фамилии и русских гостей. Александр сидел между королевой и Дагмар. Он чувствовал себя очень стесненно, почти ничего не ел и произнес за столом всего несколько общих фраз. Он не знал, как себя вести, что говорить, какие темы обсуждать. Он впервые в жизни оказался далеко от дома, окруженный малознакомыми и незнакомыми людьми, которые проявляли к нему повышенный интерес. И надо было не потерять лицо, надо было суметь показать себя светским и учтивым. А это было трудно, ой как трудно, в особенности для такой несветской натуры.

На следующий день Александр Александрович чувствовал себя значительно уверенней. Неловкость исчезала и роль дорогого гостя королевской семьи переставала угнетать. Завтракать все поехали в парк. Столы были сервированы на берегу озера, и обстановка была совсем непринужденной. Много говорили, шутили. После завтрака пили вино, болтали обо всем на свете. Всем было хорошо. Александр настолько раскрепостился, что вместе с Владимиром рискнул спеть несколько куплетов из новой оперетты Жана Оффенбаха «Прекрасная Елена», которая тогда вошла уже в моду в Петербурге, но которой еще не слышали хозяева Фреденсборга.

Датская принцесса цесаревичу все больше и больше нравилась. Но сумеет ли он убедить ее стать его женой, сможет ли найти нужные слова, способные тронуть ее душу и сказать желанное «да». Этого не знал, но очень хотел, чтобы Дагмар его полюбила. Они все время были вместе: на прогулках, за столом на завтраках и обедах, вечером, играя у короля в лотто дофин. Он находил ее «очень милой». Ее манера разговаривать с ним, как с давним знакомым, была так симпатична. На второй день своего пребывания в Дании сын писал отцу: «Я чувствую, что могу и даже очень полюбить милую Минни, тем более, что она так нам дорога. Дай Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Решительно не знаю, что скажет на все милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучит. Я уверен, что мы можем быть так счастливы вместе».

Александру нравилась и общая обстановка жизни королевской семьи, где отношения были значительно проще и сердечней, чем те, которые наблюдал в Петербурге. Здесь меньше придавалось значения формальностям, а люди могли общаться, не обращая особого внимания на династическую субординацию и придворный этикет. При дворе дозволялось быть самим собой почти всегда, в любой обстановке. 4 июня вернулся из путешествия брат Дагмар Фреди, которого Александр уже считал своим давним другом. Время проходило во встречах, прогулках, беседах, посещениях различных мест. В один из дней русских гостей отвезли в замок Эльсинор, где провел свою короткую жизнь несчастный, легендарный шекспировский принц Гамлет и где визитерам показали даже его могилу. Александр знакомился с интересной страной, где прошлое и настоящее теснейшим образом переплеталось. Здесь жили гордые, спокойные и независимые люди, здесь царил жизненный уклад, ранее ему совсем незнакомый. Он полюбит Данию всей душой и это чувство пронесет через всю жизнь. Возникло же оно у Александра Александровича тогда, в том переломном для него 1866 году.

Дни шли, а наследник русского престола все никак не отваживался на объяснение. Ситуация становилась двусмысленной. Все знали, зачем русский принц приехал в Данию, все были уверены в благоприятном исходе его миссии, все, кроме самого Александра. Что то ему все время мешало превозмочь себя и выяснить все и до конца. Он писал родителям, объясняя им свое состояние. «Она мне еще больше понравилась теперь, и я чувствую, что я ее люблю, и что я достоин ее любить, но, дай Бог, чтобы и она меня полюбила. Ах, как я этого желаю и молюсь постоянно об этом. Я чувствую, что моя любовь к Минни не простая, а самая искренняя и что я готов сейчас же все высказать ей, но боюсь».

Тень умершего Николая незримо витала над Фреденсборгом, сковывая действия и решения Александра. Несколько раз он уже почти подходил к важнейшей для него теме, но в последний момент опять «духу не хватало». Минни ему становилась близкой. Он радовался каждой новой встрече, ему нравилось, как она играет на фортепьяно, как она рисует, как она смотрит, как она смеется. И чем сильнее становилось это чувство, тем больше он боялся ненароком разрушить его. Дагмар постоянно говорила о H иксе, все время вспоминала его прошлогоднее пребывание в Дании. Это трепетное внимание свидетельствовало о том, что она любила и все еще любит покойного. Но надо было что то делать.

Христиан IX в семейном кругу начинал выражать беспокойство. Он раньше совсем не знал второго сына царя Александра II, и когда тот приехал в Копенгаген, внимательно и придирчиво присматривался к молодому русскому, стараясь понять и оценить его. Впечатление складывалось благоприятное: серьезный, основательный, добросердечный человек, говоривший мало, но всегда весомо. К тому же истинный христианин. Про него никак нельзя было сказать, что это светский жуир или салонный бонвиван. Может быть, ему несколько не хватало аристократического лоска и изящества манер, но это такие мелочи, которые поддавались исправлению. Главное, чтобы Минни и Александр любили друг друга.

Вступив на датский престол в ноябре 1863 года, Христиан IX был заинтересован в брачной унии с Домом Романовых. Эта заинтересованность постоянно возрастала. Общеполитическая ситуация в Центральной Европе обострялась, и будущее Датского королевства делалось труднопредсказуемым. В 1864–1865 годах территория королевства уже сократилась чуть ли не наполовину, а впереди маячили новые опасности. Эпоха посленаполеоновского устройства в Европе подходила к концу. Созданный на Венском конгрессе 1815 года Германский союз – конфедерация юридически самостоятельных немецких государств (к 1866 году их число достигало 32), в котором главенствующую роль играла Австрийская империя (с 1867 года – Австро Венгрия), явно доживал свой век. В 1864 году Дания потерпела поражение в войне с Пруссией и Австрией и уступила победителям Шлезвиг, Гольштейн и Люнебург, районы, населенные по преимуществу немцами. Кроме того, Дания фактически лишалась всякого влияния в делах Германского союза и оттеснялась на далекую периферию европейской политики.

В 1866 году началась война между Пруссией и Австрией за гегемонию в Германии. В те дни, когда наследник русского престола прибыл в Копенгаген, прусская армия развернула свое продвижение на Юг и на Запад, овладев Дрезденом, Ганновером, Касселем. Через несколько недель Пруссия завершила военную кампанию полным разгромом Австрии, что привело к ликвидации Германского союза и ускорило создание в будущем консолидированного Германского государства под главенством династии Гогенцоллернов. Для Датского королевства соседство с Пруссией – причина постоянных тревог и волнений. Династическая уния с Россией могла бы стать одной из опор датского суверенитета. Но осуществление подобного проекта непосредственно зависело от того, смогут ли договориться датская принцесса и русский наследник, сумеют ли они понять и полюбить друг друга.

Долгожданное для всех объяснение случилось на десятый день пребывания цесаревича Александра Александровича в Дании. Была суббота, 11 июня. Дело происходило во Фреденсборге. День начался как и предыдущие. После утреннего чая русский престолонаследник гулял с Алексеем, Владимиром и Фредериком. Затем все сели рисовать. Ближе к завтраку Минни пригласила посмотреть ее комнаты, где Александр еще не бывал. Поднялись наверх вместе с королем, но король и Алексей скоро ушли. Александр и Дагмар остались одни в небольшой уютной гостиной принцессы. В этот момент предусмотрительная Тира закрыла их на ключ. Путь к отступлению был отрезан. Должно было случиться неизбежное, и оно случилось.

Дальнейшее развитие сюжета описал сам будущий русский царь. «Сначала осмотрел всю ее комнату, потом она показала мне все вещи от Никсы, его письма и карточки. Осмотрев все, мы начали перебирать все альбомы с фотографиями… Пока я смотрел альбомы, мои мысли были совсем не об них; я только и думал, как бы решиться начать с Минни мой разговор. Но вот уже все альбомы пересмотрены, мои руки начинают дрожать, я чувствую страшное волнение. Минни мне предлагает прочесть письмо Никсы. Тогда я решаюсь начать и сказал ей: говорил ли с Вами король о моем предложении и о моем разговоре? Она меня спрашивает: о каком разговоре? Тогда я сказал, что прошу ее руки. Она бросилась ко мне обнимать меня. Я сидел на углу дивана, а она на ручке. Я спросил ее: может ли она любить еще после моего милого брата? Она отвечала, что никого, кроме его любимого брата, и снова крепко меня поцеловала. Слезы брызнули и у меня, и у нее. Потом я ей сказал, что милый Hикса много помог нам в этом деле и что теперь, конечно, он горячо молится о нашем счастье. Говорили много о брате, о его кончине и о последних днях его жизни в Ницце».

Наконец то долгожданное событие произошло. Дверь отперли, и к молодым пришли с поздравлениями: королева, король, родственники и приближенные. Многие плакали от радости. Этот день был полон сумбурной суеты. Александр сиял, и страшная ноша спала у него с плеч. Минни плакала, смеялась и была счастлива. Объявили о помолвке. Затем был обед на воздухе на берегу моря и тосты звучали много раз.

Послали телеграмму в Россию и на следующий день получили ответ от родителей: «От всей души обнимаем и благословляем вас обоих. Мы счастливы вашим счастьем. Да будет благословение Божие на вас». Александр подарил Дагмар подарки, которые произвели большое впечатление на всех. Блеск бриллиантов, изумрудов, жемчугов привел датскую принцессу в неописуемый восторг. Она восторгалась, как дитя. Всю свою жизнь она любила украшения и, переехав в Россию, имела огромную и изысканную коллекцию, состоявшую из подарков родственников, и главным образом ее дорогого Саши.

На следующий день Александр послал обстоятельное письмо отцу и матери, которое начал так: «Милые мои Па и Ma, обнимите меня и поздравьте от всей души. Так счастлив я еще никогда не был, как теперь». В этот день в Петербург отправлялся нарочный, чтобы передать русскому царю письма, которых там уже с нетерпением ждали. Послала свою депешу царю и Дагмар: «Душка Па! Я обращаюсь к вам сегодня как невеста нашего дорогого Саши. Я знаю, что Вы меня примете с любовью! Теперь мне только остается добавить, что я себя чувствую вдвойне привязанной к Вам и что я вновь Ваш ребенок. Я прошу Бога, чтобы он нас благословил, чтобы я смогла сделать счастливым дорогого Сашу, чего он заслуживает!».

Александр провел в Дании еще две недели. Они стали для него радостными и приятными. Король Христиан использовал помолвку своей дочери с наследником русского престола и в политических целях. В Германии грохотали залпы австро прусской войны, а в Датском королевстве с нарочитой пышностью отмечали новую династическую унию между Домом Романовых и Домом Шлезвиг Гольштейн Зондербург Глюксбургских.

День летел за днем, и приближалось время разлуки. Об этом ни Александру, ни Дагмар не хотелось думать. Они были счастливы и веселы, как никогда еще не были прежде. В один из дней они поднялись на верхний этаж дворца во Фреденсборге и на окошке нацарапали перстнем свои имена. И много раз потом, приезжая сюда, они, как молодые влюбленные, непременно будут подниматься на антресольный этаж дворца, «навещая» эту надпись талисман, и будут стоять обнявшись и вспоминать.

В том июне было много фотосъемки. Придворный фотограф Хансен делал фотографии групп и портреты. Впервые Александр снимался с Минни. Потом все те фотографии будут вклеены в несколько специальных альбомов, которые останутся с Марией Федоровной до сокрушительного 1917 года. Эти мемориальные документы переживут всех действующих лиц того фреденсборгского июня, переживут падение династии и монархии в России. В обшарпанном и поврежденном виде, на дальних стеллажах архивов, они сохранятся до конца XX века. И почти через сто пятьдесят лет эти пожелтевшие и местами попорченные изображения донесут память тех дней, память радости и надежды людей, обреченных на неповторимую, феерическую и трагическую жизнь. Сидящий в кресле наследник русского престола в темном костюме и галстуке в полоску (рисунок и цвета датского государственного флага), с гвоздикой в петлице. А рядом стоит Дагмар, молодая, улыбающаяся, с непокорными вьющимися волосами, расчесанными на прямой пробор. На ней простое закрытое светлое платье, на шее, на темном шнурке, камея… Непринужденно разместившаяся, прямо на лестнице королевского дворца, группа лиц: король Христиан, королева Луиза, принц Фредерик, принц Вольдемар, принцесса Тира, великий князь Владимир, а в центре – Дагмар и цесаревич Александр. Они молоды, и у них еще столько всего впереди.

День расставания жениха и невесты наступил 28 июня 1866 года. Цесаревича провожала вся королевская семья. Накануне Александр и Дагмар провели несколько часов в уединении, о многом в очередной раз переговорили, объяснились в любви. Минни плакала, а Александр с трудом сдерживал слезы. Ему очень не хотелось покидать милую Данию, таких добрых и теперь уже почти совсем родных хозяев, но надо было возвращаться. Он увозил сладкие воспоминания и послание Дагмар царю, составленное накануне.

«Это письмо Вам передаст Саша, потому что, к несчастью, момент нашего расставания уже пришел. Я очень сожалею, что он уезжает. Но я также очень признательна Вам, дорогие родители, что Вы позволили ему так долго побыть у нас. Мы воспользовались этим, чтобы лучше узнать друг друга. Каждый день сближал наши сердца все больше, и я могу сказать Вам, что уже чувствую себя счастливой. Заканчивая, я хочу еще раз выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши дорогие письма, адресованные нам обоим, которые нас так тронули! Шлю Вам также просьбу прислать ко мне его осенью! Я Вас покидаю, дорогие родители, чтобы побыть с ним еще немного до его отъезда. Обнимая Вас от всего сердца, остаюсь навсегда Вашей Минни». Свадьба была назначена на май следующего года, а до того времени русский принц обещал часто писать и непременно еще приехать.

Великий князь Александр Александрович вернулся в Россию 1 июля 1866 года и быстро понял, что теперь ему без Дагмар будет трудно, очень трудно! Принцесса вспоминалась все время, и эти мысли окрашены были такой нежностью, так согревали душу, и представить было невозможно, как же ему теперь быть так долго вдали от милой суженой! Уже в день приезда записал в дневнике: «Так грустно без милой душки Минни, так постоянно об ней думаю. Ее мне страшно не достает, я не в духе и долго еще не успокоюсь». У Александра созрел план: дождаться приезда Мама, все ей рассказать и попробовать добиться приближения срока свадьбы. Ну почему надо ждать еще почти целый год; неужели нельзя все решить хотя бы осенью? Он написал об этом Дагмар, не скрыв, что главная причина такого решения – его любовь. Ответ не заставил себя долго ждать: принцесса согласилась.

10 июля 1866 года в Петергофе во дворце «Коттедж» состоялось объяснение наследника с родителями. Александр показал письма Дагмар, рассказал о своих чувствах и заметил, что ему очень хотелось бы ускорить свадьбу. Мария Александровна сказала, что ей тоже этого бы хотелось, но она не знает, как это поделикатней и получше осуществить, но немедленно напишет королю и королеве об этом предложении. Цесаревич не сомневался, что король и Дагмар будут целиком на его стороне, но вот королева… Здесь возникала неуверенность, так как «мама Луиза» была слишком щепетильна, слишком придавала большое значение формальной стороне дела, и не исключено, что у нее могли возникнуть возражения. В этих видах сын попросил мать написать послание в сильных и решительных тонах, что Мария Александровна и обещала. Они все подробно обговорили и пришли к заключению, что Минни могла бы приехать в сентябре, с тем, чтобы свадьба состоялась в октябре.

Через три недели из Копенгагена пришло долгожданое известие: Дагмар и ее родители согласны.

Глава 4

СЧАСТЬЕ ПРИНЦЕССЫ

Последующие недели были для цесаревича полны разнообразных забот. К тем, что были раньше: встречи, военные учения в Красном, присутствие на докладах у императора, вечера у императрицы, беседы с друзьями, чтение, – прибавились и новые. Они были связаны с будущей семейной жизнью. До того Александр жил вроде бы и самостоятельно, но под крылом родителей, а теперь надлежало готовиться к устройству семейного гнезда, собственного дома.

Александр II и Мария Александровна договорились с сыном, что ему переходит Аничков дворец. Это было большое здание в самом центре Петербурга на берегу реки Фонтанки. Дворец боковым фасадом выходил на главную магистраль столицы – Невский проспект и был окружен тенистым парком. Это здание очень нравилось Александру, и он с энтузиазмом принялся за обустройство. Дворец несколько обветшал и требовал основательного ремонта. Но в Аничков они переедут на зиму, а первое время будут жить в Царском Селе, в Александровском дворце, который был построен когда то по распоряжению императрицы Екатерины II для ее любимого внука Александра, будущего императора Александра I.

1 сентября 1866 года в Копенгаген отбыла на «Штандарте» представительная русская делегация под руководством флигель адъютанта и контр адмирала графа А. Ф. Гейдена, которая должна была сопровождать в Россию датскую принцессу. Через две недели, 14 сентября, цесаревич уже встречал свою невесту. Стояла удивительная погода. В Петербурге было по летнему тепло (более 20 градусов в тени), и небо казалось каким то особенно голубым и бездонным, что необычайно редко случалось в «Северной Пальмире». По пути в Россию Дагмар многое пережила и многое перечувствовала. Она давно знала, что ей предстоит покинуть отчий дом и навсегда переселиться в далекую, неведомую страну.

Встречать Дагмар в Кронштадте выехали царь, царица и их дети: Владимир, Алексей, Мария, ну и, конечно, Александр. Навстречу королевскому «Шлезвигу» вышла императорская яхта «Александрия» с членами царской семьи, а по периметру акватории стояла русская военная эскадра из более чем 20 судов. Все было исполнено высокой торжественности. На палубе «Шлезвига» Александр наконец то обнялся с Минни. Затем датчане перешли на катер и поехали на «Штандарт». Здесь была устроена шумная встреча. Объятия, поцелуи, вопросы, рассказы.

«Александрия» отбыла в Петергоф, и ей салютовали корабли и орудия прибрежных фортов. На петергофской пристани творилось что то невообразимое: такого количества народу здесь давно никто не видел. Сюда собрались не только жители этого столичного пригорода, но многие специально приехали ради такого события из Петербурга. Дагмар впервые сошла на русскую землю в Петергофе. Императрица Мария Александровна сразу взяла под свое покровительство принцессу, посадила ее с собой рядом в открытый экипаж, который скоро двинулся по направлению Царского Села, где Дагмар предстояло провести несколько дней.

И наступило 17 сентября – торжественный въезд невесты цесаревича в столицу. День был ясный, солнечный, и многие удивлялись: что это за итальянская погода установилась! И какой контраст во всем, через полвека, когда русская царица Мария Федоровна, холодным и серо безликим днем, без всяких торжественных церемониалов, выедет в своем поезде из Петербурга (к тому времени переименованного уже в Петроград) в Киев. Ей думалось, что она ненадолго отлучается из столицы, а окажется, что – навсегда. Но она свято верила в предначертанность жизненного пути. На пороге своего сорокалетия написала: «Это все Божия милость, что будущее сокрыто от нас, и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой». К этому времени она уже была умудрена опытом, пережила немало невосполнимых потерь и невзгод.

Но тогда, в том 1866 году, она о своем будущем ничего не знала и старалась вести себя с подобающим торжественности момента достоинством. Датская принцесса вместе с императрицей Марией Александровной ехала в золотой карете в Петербург и поражалась пышности церемонии, атмосфере праздника, которой была захвачена многочисленная публика на всех дорогах. Невесте кричали «ура», махали руками и шляпами. Особо ретивые посылали воздушные поцелуи, и она с трудом сдерживала улыбку. С левой стороны кареты ехал цесаревич и время от времени отдавал какие то распоряжения. Почти через два часа доехали до центра Петербурга и у Казанского собора, фамильного собора династии Романовых, сделали остановку. Вышли из экипажей, приложились к образу Казанской Божией Матери. Затем тронулись дальше к Зимнему Дворцу – главной императорской резиденции.

В Зимнем неспешно поднялись по парадной лестнице, прошли по нарядным залам и вошли в церковь. Здесь был молебен. Затем – завтрак в покоях императрицы, но Дагмар почти ничего не ела, и царица заставила ее хоть немножко подкрепиться. После трапезы принцессу проводили в отведенные ей комнаты, где она смогла перевести дух. Вечером в окружении царя, царицы, цесаревича и почти всех членов фамилии Дагмар присутствовала на иллюминации. Толпы народа приветствовали высоких особ. Крики «ура» почти не смолкали.

Принцессу внимательно разглядывали и придирчиво оценивали. Одним она показалась очень миловидной, другие нашли, что она «слишком проста», третьи решили, что она красавица. Умный и язвительный министр внутренних дел граф Петр Александрович Валуев записал в дневнике: «Торжественный въезд состоялся при великолепной погоде с большим великолепием земного свойства. Да будет это согласие неба и земли счастливым предзнаменованием. Видел принцессу, впечатление приятное. Есть ум и характер в выражении лица». Общее мнение, несомненно, было в пользу будущей цесаревны.

На пути к брачному венцу Дагмар предстояло преодолеть несколько рубежей. Главный – миропомазание. Она была девушкой воспитанной и благонравной, соблюдавшей все христианские обряды, знавшей и почитавшей символы веры. Но в православии имелось много специфического, существовали вещи и явления, неизвестные в Датском королевстве. Там не было монастырей, монахов, чудотворных икон и еще много чего не было из того, что принцессу ждало в России. Да и власть монарха воспринималась в империи двуглавого орла совсем иначе. В Дании король правил, опираясь на мирские учреждения, по воле своих подданных, а русский царь – по благоволению Всевышнего, перед которым только и держал ответ за дела свои. В России даже время оказалось другим. Здесь все еще жили по Юлианскому календарю, тогда как в Европе перешли на Григорианский, а разница составляла 12 дней. Она приехала в Россию 14 сентября, в то время как в Дании уже было 26 е, а 14 го она была еще дома.

Дагмар предстояло научиться определенным правилам, молитвам и кодексу поведения. Но не только этому. Нужно теперь научиться чувствовать и жить по иному. Понимая это, изо всех сил стремилась стать своей среди нового, но уже дорогого для нее мира. Царская фамилия трогательно опекала принцессу, которую все как то сразу стали за глаза любовно звать Минни. В ее присутствии никто не позволял себе говорить по русски; все старались изъясняться или по французски, или по немецки. На этих языках при русском дворе говорили многие, и ими свободно владела и датская, пока еще, гостья.

Но, конечно, основное внимание уделял ей цесаревич Александр Александрович, находившийся рядом каждую свободную минуту. Он многое показывал и объяснял. В первые же дни отвез невесту в Петропавловскую крепость, в Петропавловский собор, на могилу Никса. Молча стояли рядом со слезами на глазах. Рассказал о других родственниках, покоившихся рядом: дедушке императоре Николае I, бабушке императрице Александре Федоровне, старшей сестре Александре («Лине»), умершей в семилетнем возрасте в 1849 году.

Дагмар были внове величественность и богатство, окружавшие царскую семью. Бессчетное количество прислуги, готовой удовлетворить любое желание, строгие придворные ритуалы, множество сопутствующих лиц при любых выходах и проездах императора и его близких, роскошная сервировка стола и изысканные яства на царских трапезах. И эти бессчетные толпы народа на улицах, красочность кортежей… Она приняла новую обстановку как должное и со стороны могло показаться, что в атмосфере богатства и надменной чопорности дочь Христиана IX прожила все предыдущие годы. Но это было не так. До того как отец стал королем в 1863 году, она была удалена от придворного мира. В ее детстве все было скромным, тихим, бесхитростным. Прекрасно научилась обходиться без слуг, умела сама убирать поутру постель, причесываться и умываться без посторонней помощи, запросто общаться с простыми людьми. Когда же судьба сделала ее дочерью короля, многое вокруг стало иным. С легкостью и удовольствием приняла новые правила жизни игры.

В России Дагмар пришлось меняться. Нельзя было задавать лишних вопросов, предосудительным считалось более мгновения смотреть на кого либо, начинать самой разговор с царем и царицей, надевать туалеты по собственному усмотрению, без предварительного согласования с гофмейстериной. Здесь немыслимо было выбежать после дождя в парк и босиком пробежать по теплым лужам, или, заскочив перед обедом в столовую, утащить со стола тартинку, или пойти одной на конюшню и кормить лошадей, или, без напыщенных придворных, посидеть в одиночестве с книгой в парке. Иногда правила приличия озадачивали. С некоторым удивлением, например, узнала, что увлекательные романы француженки Жорж Санд, которые она читала с большим интересом, в России хоть и не были запрещены, но считались почти вульгарными. И многое другое ей надо было открывать, узнавать и осваивать без предубеждения в этой странной, своеобразной стране, в которую она прибыла навсегда. Природная чуткость, доброжелательность и воспитанность помогли ей справиться с новой ролью. Многое удивляло на первых порах, но она не показывала вида и никогда не ставила неловких вопросов.

Принцесса Дагмар приехала в Россию уже влюбленной в русского престолонаследника и чувствовала, что и он к ней питает большое чувство. Нельзя было не заметить, как он волнуется, когда остаются одни, с какой нежностью смотрит, как трепещет при поцелуе. Она старалась не разочаровать своего жениха. Не отличаясь яркой природной красотой, принцесса покоряла добротой, искренностью, какой то чарующей женственностью, что на такого открытого человека, как цесаревич Александр, производило самое благоприятное впечатление. Дочь датского короля была удивительно элегантной на вечерах, балах, царских охотах. Когда впервые, в том сентябре 1866 года, присутствовала на царской охоте в окрестностях Царского Села, сумела произвести должный эффект. В облегающей ее еще совсем девичий стан амазонке, в маленькой, под стать наезднице шляпке, на рысистой лошади со стеком в руке Дагмар выглядела великолепно и невольно выделялась из группы дам, сопровождавших охотников мужчин. Александр был очарован, и даже образ его кузины и подруги, принцессы Евгении Лейхтенбергской («Эжени»), слывшей первой красавицей династии, сильно поблек рядом с «его Минни».

Александр Александрович видел ее раньше на праздниках в копенгагенских дворцах, но был приятно удивлен, что и в России, в мало знакомой еще обстановке, невеста вела себя так же непринужденно. При этом ни на секунду не выходила за рамки принятого этикета, что говорило об уме и воспитанности. На первом своем балу в Царском веселилась от души; танцевала и танцевала. Жених исполнил с ней мазурку, но на большее духу не хватило. Она же, почти без перерыва, два часа не останавливалась. Партнеров было более чем достаточно, так как каждому молодому великому князю и члену императорской фамилии (не говоря уже о чинах двора) хотелось исполнить тур с будущей цесаревной.

Дагмар всю жизнь любила блеск огней, звуки музыки, калейдоскоп туалетов, лиц, настроений. Она обожала балы. И всегда чувствовала себя легко и свободно в водовороте веселой суеты. Став женой, матерью, а затем – императрицей, не изменила этой своей привязанности. До последних лет жизни Александра III с удовольствием, с каким то даже самоотрешением, погружалась в бальную стихию; часами, со знанием дела, исполняла все полагающиеся тому или иному танцу проходы, наклоны и фигуры. Император Александр III знал об этой слабости жены и даже, когда себя неважно чувствовал, порой оставался на балу дольше желаемого, лишь бы «сделать приятное» жене. Та же могла до трех – четырех часов утра танцевать, не утомляясь. Лишь возвратившись домой, ощущала изнеможение и падала в постель почти без сил. Но наступал следующий вечер, начинался новый бал, и опять все повторялось. Это был какой то сладостный наркотик, от которого ее с трудом избавили лишь время и годы.

Чем ближе узнавал принцессу Александр, чем больше с ней общался, тем сильнее и удивительней были впечатления. В один из дней он сидел у нее, они мирно беседовали, и вдруг будущая цесаревна совершенно неожиданно встала, оперлась руками на два кресла и совершила переворот через голову. Жених был потрясен, и потом они вдвоем хохотали от души. Он знал, что Дагмар каждое утро делает гимнастику, что она ежедневно тренируется, обливается холодной водой, но что она способна на нечто подобное – даже не подозревал. Цесаревич видел выступление акробатов в цирке, а теперь выяснилось, что и его будущая жена способна выделывать «подобные кренделя». При этом Дагмар сказала, что не очень хорошо себя чувствовала, так как грустила после полученных из Дании писем и к тому же целый день мучилась желудком. Но внешне это было совсем незаметно. Она была такая шаловливая, такая непосредственная, и это тоже вызывало симпатию. Она и потом много раз, к вящей радости мужа, будет делать при нем «колесо», и эти «забавные манипуляции» прекратятся лишь в зрелых летах.

По своему темпераменту они были довольно разные люди, но это различие не отдаляло друг от друга, а – сближало. Принцесса была благодарна жениху, такому большому, милому, доброму. Ей нравилось, как он улыбался, как он курил свои любимые сигары, как гордо восседал на лошади; нравилась его молчаливая сосредоточенность, серьезная основательность. У него была своя лодка, и когда ей перевели, что она называется «Увалень», она не могла не рассмеяться. Увалень, ее увалень… И не было сомнений, что цесаревич защитит ее, слабую иностранку, от всех жизненных неурядиц, от злых, нехороших людей. Рядом с ним было надежно и спокойно.

Во всем же остальном существовало полное взаимопонимание. Они начали играть дуэтом: он – на корнете, она – на фортепьяно. Незатейливые, веселые мелодии Штрауса и Оффенбаха у них стали получаться сразу. Вместе рисовали. Дагмар уже неплохо владела карандашом и пером, а ее излюбленной темой были морские пейзажи. Она выросла у моря, и водная стихия никогда не оставляла ее равнодушной. Каждый день Дагмар приходилось по нескольку часов заниматься. Нормам православия ее обучал священник Иван (Иоанн) Леонтьевич Янышев (позднее он станет духовником царской семьи), помогал и Александр. Она ему вслух читала по русски молитвы, и цесаревич удивлялся, как хорошо и быстро она выучилась. Службу миропомазания несколько раз повторили, а затем показали императрице. Мария Александровна была удовлетворена и в маленькой домовой церкви учила будущую невестку, как надо подходить к образам и как делать поклоны. Все получалось неплохо.

В среду, 12 октября 1866 года, наступил день миропомазания. Церемония происходила в Зимнем дворце. Около 11 часов из царских апартаментов по залам дворца тронулась торжественная процессия. Виновница торжества была в простом белом платье и впервые – без всяких украшений. Она была сосредоточенна. Вошли в Большую дворцовую церковь. Молитва прочитана безукоризненно. Свидетельницей по чину миропомазания была сама императрица, которая подводила будущую жену сына к иконам и святому причастию.

В России появилась новая благоверная великая княгиня Мария Федоровна. Затем отслужили обедню. Вся процедура заняла не более полутора часов. В этот день была перевернута последняя страница в книге о датской принцессе Дагмар. Начиналась совсем другая жизнь. Еще давно, когда впервые возникли предположения о переходе в православие, она получила заверение императора Александра II, что в России будет сохранено ее первое имя – Мария. Все исполнилось, как хотела, и она была благодарна.

На церемонии присутствовала блестящая публика: члены императорской фамилии, дипломаты, высшие сановники империи. Некоторые из них впервые увидели ту, которой суждено в будущем стать царицей. Интерес был неподдельный, и все детали, малейшие нюансы процедуры и поведения пристально запечатлевались, чтобы затем рассказывать и пересказывать бессчетное число раз в богатых гостиных впечатления того дня. Формально придраться было не к чему, но все равно, как всегда бывало, какие то вещи кого то непременно не устраивали. Одним казалось, что принцесса говорила «металлическим голосом», что она произносила слова, не понимая их смысла; другим привиделось, что она не чувствовала торжественности момента, так как у нее «были сухие глаза». Находились и такие, кто горевал об императрице, которая, как показалось, была «излишне» грустна. Когда они стояли рядом, Мария Федоровна и Мария Александровна, молодость и зрелость, то впечатление было не в пользу царицы. Но ведь по другому и быть не могло: весна всегда (почти всегда) радостней глазу, чем осень…

На следующий день, 13 октября, состоялся обряд обручения. Опять, тем порядком, что и накануне, процессия прошла по залам Зимнего и вошла в церковь. Службу служил митрополит. Император взял за руку сына и его невесту и подвел их к алтарю. У молодых сильно бились сердца, и цесаревич позднее написал, что его сердце никогда раньше «так не билось». Слова были сказаны, молитвы прочитаны. Александр и Мария вышли из церкви с кольцами на руках. Все было трогательно и торжественно. «Итак первый шаг сделан! Дай Бог мне и ей счастливую супружескую жизнь».

Свадьба была назначена на 26 октября. Но затем, по нездоровью императрицы, была перенесена на два дня.

За день до свадьбы состоялось освящение церкви в Аничковом. Был молебен и затем окропление всех комнат. Присутствовали царь, царица, их дочь Мария. Императрица лично взялась украшать будуар Минни. В тот день отец дал наставления сыну насчет семейной жизни. Днем была еще встреча с принцем Уэльским, который позабавил веселым рассказом о своей свадьбе и времени накануне ее. Этот последний предсвадебный день так долго тянулся. Вечером отец и мать благословили Александра и Марию образами, обняли, поцеловали, пожелали счастья. Императрица не могла сдержать слез, а Минни хоть и крепилась, но тоже была недалека от того, чтобы разрыдаться. Вечером была еще одна беседа, очень важная для цесаревича. К нему пришел лейб медик Николай Федорович Здекауэр и имел с женихом разговор весьма интимного свойства. Он сообщил ему то, что должен знать невинный юноша, которому предстоит встреча с новобрачной в опочивальне. В ночь перед свадьбой Александр плохо спал, его мучили разные мысли, да к тому же брат Владимир, с которым его поместили в одной комнате в Зимнем дворце, «храпел как лошадь». Наконец то наступило это долгожданное число, этот день – 28 октября, который навсегда останется в их жизни самым радостным и счастливым. Не только они его будут отмечать; на несколько десятилетий он станет праздником всей императорской фамилии. Встали около половины девятого. Чашка кофе, приход друзей и родственников. Затем – обедня в Малой церкви, где присутствовали только четверо: царь, царица, Минни и Александр. По окончании разошлись по своим комнатам и стали одеваться к свадьбе. Цесаревич быстро надел щеголеватый мундир казачьего Атаманского полка, шефом которого состоял. Но потом долго пришлось ждать, когда закончат облачать в свадебный наряд невесту. Когда двери отворились, Александр замер в восхищении: на его Минни был сарафан из серебряной парчи, малиновая бархатная мантия, обшитая горностаем, на голове – малая бриллиантовая корона. Невеста была великолепна.

Процессия тронулась в церковь. В начале второго часа по полудни состоялось бракосочетание по обычному чину. Император Александр II взял их за руки и подвел к алтарю. Венцы над головами держали: у него – братья Владимир и Алексей, над ней – датский принц Фредерик и Николай Лейхтенбергский. Вся церемония не заняла много времени, но стоила многих переживаний и жениху, и невесте, теперь соединивших свои жизни перед алтарем.

Последующее явилось утомительным и малоинтересным для новобрачных. Парадный обед в Николаевской зале с музыкой и пением. Поздравления, тосты за счастье молодых. Вечером в концертном зале молодые принимали поздравления дипломатического корпуса, а по окончании в Георгиевском зале – полонезный бал. Народу «была пропасть», и стояла страшная духота. Затем, пройдя торжественным шествием по всем парадным залам, молодые в золотой карете отбыли в Аничков, где был накрыт ужин для членов фамилии. Цесаревна первый раз оказалась в своем доме, она теперь здесь хозяйка, но мало что видела и никак не могла освоиться. Ужин тянулся утомительно долго, все устали, особенно новобрачные. Наконец гости разъехались, остались лишь Александр II и Мария Александровна. Царица удалилась в комнаты Минни, а император остался с сыном. Родители готовили детей к брачному ложу.

Согласно старой традиции, в первый раз жених должен войти к невесте в тяжелом и громоздком халате из серебряной нити. Но Александр не чувствовал ноши. Он был как в лихорадке, плохо соображал, мысли путались. Без четверти час ночи императрица вошла к мужчинам и со слезами на глазах сказала, что «пора, Минни ждет». Александр встал, попросил родительского благословения и на подгибающихся ногах вошел в спальню, запер за собой дверь. Огни были потушены, горела лишь одна свеча на маленьком столике. В полумраке на постели он увидел испуганное лицо Минни. Он подошел, обнял ее… И провалились куда то, и закружились, и полетели вдвоем. И перестал существовать весь остальной мир, а лишь он и она, вместе, в едином порыве, в радостном вздохе, навсегда. Они стали мужем и женой.

Глава 5

РОДИТЕЛЬСКИЕ ЗАБОТЫ

Переезжая в Россию, принцесса Дагмар понимала, что среди ее обязанностей будет одна, самая важная – стать матерью. Девушка впечатлительная и романтическая, она боялась этого, сознавая, что должна произвести на свет здоровое потомство, умножающее царский род. Об этой страшной ответственности она много раз говорила с мужем, который и сам переживал, однако всецело полагался на милость Господа. Она тоже усердно молилась, но ее тревожила мысль, что человек, изменивший один раз своей вере, – грешник, и он заслуживает кары небесной.

Близкие уверяли, что ее переход в православие – угодное Богу дело. Однако тревога оставалась, и мысль о собственной греховности невольно возвращалась снова и снова. Тем более что долго не удавалось забеременеть. Несколько раз казалось, что наконец случилось, но выяснялось, что это ошибка. Порой, просыпаясь ночью, тихо плакала, а Саша, который спал очень чутко, тут же пробуждался, начинал утешать. Он был такой милый, такой «душка», и Марии больше всего хотелось доставить ему радость. Лишь только в конце 1867 года врачи определенно заявили, что она действительно беременна.

К весне 1868 года уже все окружающие знали, что цесаревна к началу лета будет матерью. Новость была «горячей», и в свете внимательно наблюдали и оценивали поведение Марии Федоровны, ее вид. Интерес подогревался слухами о том, что цесаревна не может стать матерью, что у нее все время открываются болезненные кровотечения. Беременность действительно протекала сложно, ей нередко приходилось проводить по нескольку дней в постели, но все же она появлялась на публике и держалась при этом безукоризненно. Действительных поводов для злословия молодая великая княгиня не давала. Как и раньше, аккуратно выполняла свои обязанности: посещала свекровь, бывала на вечерах, в театрах, на приемах. Внешне она мало изменилась. Только при внимательном взгляде можно было различить некоторую деформацию фигуры, да те, кто достаточно знал, не могли не заметить, что фасоны платьев стали более свободными.

Об истинном состоянии цесаревны были осведомлены лишь единицы, но и этого хватало, чтобы все стало секретом полишинеля. Аристократический мир не умеет хранить тайны. Все так или иначе становилось известно, обрастая попутно немыслимыми подробностями. Достаточно было императрице Марии Александровне за утренним туалетом лишь выразить сочувствие состоянию здоровья невестки. Дальше шло обычным порядком: ближайшая фрейлина сказала об этом сестре, матери или подруге, та – другой, а затем пошло – поехало. Некоторые светские дамы целый день тем и занимались, что объезжали дома людей своего круга, чтобы поделиться последними новостями. В числе главных – здоровье цесаревны.

Как только Мария Федоровна появлялась на публике, сотни внимательных глаз буквально впивались к ее невысокую фигуру. А тем же вечером и на следующий день начинали обсуждать. Вы видели, как она бледна? Вы заметили, с каким трудом она ходит, как она неулыбчива, какие у нее появились странные пятна на лице? Некоторые так увлекались нагнетанием страстей, что приходили к выводу: «Цесаревна угасает».

Подобные предположения были совершенно беспочвенными. Несмотря на приступы болезненной слабости, Мария Федоровна сохраняла крепость духа. Она была счастлива. Счастлив был и Александр. Оба знали, что, если появится сын, его назовут Николаем, в память о дорогом Никсе, который «там, на небесах», молится за них…

С конца апреля 1868 года семья цесаревича жила в Александровском дворце Царского Села, а рядом, в Большом дворце, обосновались царь с царицей. С начала мая важного события можно было ждать в любую минуту. Александр в эти дни почти не отлучался (лишь в самом крайнем случае), находясь все время или вместе с женой, или поблизости. 6 мая, в начале пятого утра, Мария Федоровна проснулась, ощущая сильную боль в нижней части живота. Она тут же разбудила мужа, но тот не знал, что делать. Позвал акушерку, которая сказала: «Начинается»…

Цесаревич отправил записку матери: «Милая душка, Ma! Сегодня утром, около 4 х часов, Минни почувствовала снова боли, но сильнее, чем вчера, и почти вовсе не спала. Теперь боли продолжаются, и приходила м ль Михайлова, которая говорит, что это уже решительно начало родов. Минни порядочно страдает по временам, но теперь одевается, и я ей позволил даже ходить по комнате. Я хотел приехать сам к Тебе и Папа, но Минни умоляет меня не выходить от нее. Дай Бог, чтобы все прошло благополучно, как до сих пор, и тогда то будет радость и счастье». Но прошло еще порядочно времени, пока все окончательно определилось.

Дальнейший ход событий запечатлен в дневнике цесаревича: «Мама с Папа приехали около 10 часов и Мама осталась, а Папа уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по временам. Около 12½ жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папа вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец, в ½ 3 час. пришла последняя минута и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и так легко было на душе и приятно».

Чувства были естественны и понятны. У них – сын! Они дождались наконец благословения Господня! И палили пушки, и гремели салюты, и сыпались высочайшие милости. У императора Александра II появился первый внук. Родился последний русский царь, человек, которому уготована была небывалая судьба…

Через две недели были крестины. Великий князь Николай Александрович впервые покинул отчий кров. В золотой царской карете его отвезли в Большой дворец. Воспреемниками были: царь, великая княгиня Елена Павловна, датский наследный принц Фредерик, датская королева Луиза и русская царица Мария Александровна. Датские бабушка и дядя специально ради этого случая приехали в Россию. Почти через тринадцать лет Николай Александрович станет цесаревичем, а через двадцать шесть лет – императором. С того времени 6 (18) мая будет государственным праздником России вплоть до последнего, 1917 года. А затем эта дата превратится в день памяти последнего русского царя. (Порой неверно датируют это событие 19 мая по Григорианскому календарю, хотя разница между новым и старым стилем для XIX века составляла 12 дней.)

Ребенок был здоровым и жизнерадостным. Он редко плакал; няньки и кормилицы поражались его спокойному нраву. Но больше всех радовались родители. Минни после родов сразу как то заново ожила, а Александр испытывал чувство блаженства. Он каждый день, как только вставал, направлялся к сыну, и душа радовалась глядеть на улыбчивого малыша, который почти всегда «был в духе». Вскоре после появления сына цесаревич записал: «Да будет Воля Твоя, Господи! Не оставь нас в будущем, как Ты не оставлял нас троих в прошлом, Аминь». Их теперь уже было трое, и цесаревич молился за всех.

Императрица Мария Александровна находила, что мальчик очень похож на отца. Сейчас трудно установить, насколько подобное утверждение справедливо (младенческих изображений Александра III просто нет), но фотографии юного Николая Александровича, несомненно, свидетельствуют, что он очень походил на мать. Датская принцесса не только наградила сына правильными чертами лица, выражением и цветом глаз, но и передала ему то, чем всегда владела, – очарованием натуры. Это был тот ребенок, который неизменно всем нравился, и многие любили его искренне.

В июне царь с царицей переехали в Петергоф, куда последовали и цесаревич с цесаревной. Они разместились во дворце «Коттедж», в том самом, где много времени в раннем возрасте проводил Александр Александрович. Лето было спокойным и радостным. Спал с души груз затаенных страхов и опасений. Мария Федоровна была умиротворена сознанием того, что смогла произвести на свет здорового сына, а то уж, в какой то момент, начала разувериваться в возможности стать матерью. Цесаревич тоже все время находился в ровно спокойном настроении. У них теперь был сын, и, что бы ни случилось, продолжение рода обеспечено. И не надо больше ничего объяснять, и не надо бояться снисходительно сочувственных взглядов родных и придворных. Они веселились, как молодожены. Сами давали балы, ездили на праздники к другим. Благо в Петергофе в тот год собралось блестящее общество. Почти все родственники и «родственники родственников»: Лейхтенбергские, Ольденбургские, Мекленбург Стрелицкие. Цесаревича каскад балов и гуляний впервые не раздражал. Сам усердно танцевал и с удовольствием наблюдал за женой, которая танцевала почти без перерыва, часами.

Прошел еще год, и 20 мая 1869 года Мария Федоровна разрешилась от бремени сыном, которому дали имя Александр. В роду Романовых было много Александров, и вот одним стало больше. Двое детей – какое это счастье, какое богатство, какая отрада родительскому глазу. Мария Федоровна проводила с ними каждую свободную минуту.

А в апреле 1870 года случилось большое горе: второй сын Александра Александровича и Марии Федоровны малютка Александр заболел. Он простудился. Первое время не было никаких опасений, но через пару дней состояние одиннадцатимесячного великого князя резко стало ухудшаться. Пригласили лучших врачей: Шмидта, Раухфуса, Гирша. Мария Федоровна не отходила ни днем ни ночью от ребенка. И Александр был рядом. Он отменил (впервые в жизни) прочие дела и находился возле малютки. Ездили в соборы, молились там, молились и в своей церкви. 17 апреля – день рождения Александра II, царю исполнилось 52 года. Радости не было. В Аничковом впервые царила тягостная атмосфера.

Наступило 20 апреля. В половине четвертого дня маленький Александр Александрович умер на руках у Марии Федоровны. Родители были убиты горем. «Боже, что за день Ты нам послал и что за испытание, которое мы никогда не забудем до конца, нашей жизни, но «Да будет Воля Твоя, Господи», и мы смиряемся пред Тобой и Твоею волей. Господи, упокой душу младенца нашего, ангела Александра», – записал цесаревич. Художник Иван Крамской сделал карандашный рисунок умершего. На следующий день рассказали старшему сыну Николаю, что его братик умер. Двухлетний Николай воспринял все спокойно и, когда повели прощаться с Александром, совсем не боялся, поцеловал мертвого в лоб и положил на него красную розу, как ему было сказано.

Тяжелей же всех переживала мать. На Марию Федоровну было жалко смотреть. Она за несколько дней осунулась, почернела и постарела. Опять смерть вслед за радостью, снова слезы, горе, когда казалось, что все вокруг так светло и безоблачно. Неисповедимы пути Господа и замысел Его смертным не ведан. Надо смириться, надо жить.

Господь послал Марии Федоровне и Александру Александровичу еще четверых детей. 27 апреля 1871 года родился Георгий, 25 марта 1875 года – Ксения, 22 октября 1878 года – Михаил. Младшенькая Ольга появилась на свет 1 июня 1882 года. Она – единственный порфирородный ребенок, так как к тому времени отец уже находился на троне.

«Дорогая Мама» являлась для детей непререкаемым авторитетом, как и отец, но с последним им видеться доводилось меньше, хотя Александр III был даже более склонен баловать детей и смотреть сквозь пальцы на их шалости и забавы. Мария Федоровна, напротив, наследовала принципы воспитания, проверенные на ней самой при датском дворе. Она не занималась мелкой опекой, никогда не сюсюкала с сыновьями и дочерьми, но всегда требовала выполнения ими своих обязанностей и безусловного подчинения. Еще требовала правдивости, честности и открытости.

Со стороны семья Александра III производила впечатление патриархальной русской семьи. Признанным главой являлся отец, которому все подчинялись. Повседневный уклад и духовные ценности тоже были традиционными: почитание старших, вера в Бога, соблюдение всех церковных обрядов и бытовых норм. Но внешнее восприятие фиксировало лишь формальную сторону. На деле все было не совсем так. Муж, оставаясь безусловным хозяином, передал Марии Федоровне все права по управлению семейной жизнью. Как воспитывать детей, каких учителей к ним приглашать, куда ехать отдыхать, какие книги им читать, кому писать письма, когда читать молитвы – за это, как и за многое другое отвечала именно мать. Конечно, она согласовывала свои действия и решения с мужем, но тот почти никогда не менял ничего по существу, а порой только вносил некоторые коррективы.

Мать, не уставая, все время повторяла детям: никогда не забывайте о своем происхождении и предназначении, ни на минуту не позволяйте себе забыть, что на вас всегда обращено множество глаз и вы не имеете права своим поведением бросить тень на высокий общественный статус семьи, на роль и престиж своего отца. Ноша царскородного происхождения была трудна, порой непереносима, и не все дети Александра III достойно прожили свою жизнь. Случалось всякое. Лучше всех следовать наставлениям родителей с детства удавалось именно Николаю Александровичу.

Дети делились на «старших» (Николай, Георгий, Ксения) и «младших» (Михаил, Ольга). Родители любили всех, но некоторые нюансы этого чувства все таки можно уловить по сохранившимся документам. Мария Федоровна отдавала предпочтение старшим. Нельзя сказать, чтобы она их больше любила. Нет. Просто им больше уделяла внимания именно в силу того, что с ними были сопряжены более серьезные в семейном и важные в общественном отношениях проблемы. Николай – первенец, будущее рода, наследник престола. Все, что его касалось – первостепенный вопрос. Георгий – «Милый Джорджи» – нежный и ласковый, отрада матери. Когда стал взрослеть, обнаружилась его болезненность. А затем этот кошмар – чахотка. И почти десять лет борьба за жизнь сына, и слезы, и молитвы. И ужас преждевременной кончины, и материнская душевная рана навсегда.

Ксения же была любимицей. Она так походила на мать: тот же овал лица, взгляд, походка, манера поведения. Старшая дочь не копировала мать; она просто унаследовала от нее многое. Ей не хватало лишь очарования Марии Федоровны, душевного магнетизма, рождавшего симпатию. В великой княжне было то, что начисто отсутствовало у родительницы: желчность, пренебрежение к людям. После того, как стала в 1894 года женой великого князя Александра Михайловича («Сандро»), эти качества, которые ранее только просматривались, под покровительством красавца мужа расцвели с невероятной пышностью. Ксения Александровна, беспредельно любя и восхищаясь своим Сандро, сделалась его вторым «я». Она мыслила, как он, оценивала все и всех, как он, видела мир, как «ненаглядный Сандро». Невольно напрашивается сравнение с чеховской «Душечкой», но в Ксении было слишком много амбициозной фанаберии. К матери она относилась с ровной симпатией, которая со временем стала лишь данью традиции.

Младшие же дети, Михаил и Ольга, так на всю жизнь для матери и остались «маленькими». Ольгу она вообще до самых последних лет и называла по привычке «беби». Покорность младшей дочери слову «дорогой Мама» стала причиной ее семейного несчастья. Она безропотно вышла в августе 1901 года замуж за болезненного и индифферентного принца Петра Ольденбургского. Принц был всего на четырнадцать лет старше Ольги Александровны, но был уже почти рамоликом. Мария Федоровна, настояв на этом браке, потом не хотела себе признаться, что совершила ошибку. Ей долго казалось, что Ольга сама виновата в неудачной семейной жизни. Прозрение давалось с большим трудом.

Михаил же много лет был неотлучно при матери. Мария Федоровна оставалась с ним, когда другие дети обзавелись семьями, у них появились свои заботы, и они отдалились от матери. Миша же был рядом, с ним она ездила навещать Георгия на Кавказ, отдыхала в Ливадии, посещала родных в Копенгагене и Лондоне. И только когда в 1899 году, после смерти Георгия, Михаил Александрович сделался наследником престола, мать поняла, что ее «душке Мише» может выпасть великая и тяжелая судьба. Но согласиться с тем, что он взрослый, не могла и продолжала относиться к нему как к ребенку, со снисходительной любовью. Уже когда сыну было за тридцать, мать писала ему: «Ты должен подавать всем хороший пример и никогда не забывать, что ты сын своего Отца. И это только из за любви к тебе, мой дорогой Миша, я пишу эти слова, а не для того, чтобы огорчить тебя. Но иногда я так беспокоюсь за твое будущее и боюсь, что по причине твоего доброго сердца ты позволяешь себе втягиваться в какие то истории, и тогда ты кажешься не таким, какой ты есть на самом деле. Я прошу у Бога, чтобы Он сохранил тебя и управлял тобой и чтобы Он сохранил в тебе веру в Него».

Много лет мать беспокоило устройство семейной жизни младшего сына, но долго из этого ничего не получалось. Михаил Александрович все время увлекался дамами, которые ни при каких обстоятельствах не могли стать женами. Значительная часть мужского состава императорской фамилии отличалась страстностью натур, и Михаил был в их числе. Его увлечения, бурные и эмоциональные, беспокоили Марию Федоровну. Несколько раз брала с сына слово, что он не совершит недопустимого и не вступит в разнородный брак. Он давал обещания. Долго крепился. Но осенью 1912 года все рухнуло. Великий князь Михаил Александрович в возрасте 34 лет тайно, за границей, обвенчался с дочерью присяжного поверенного (адвоката) из Москвы Натальей Сергеевной Шереметьевской (по первому браку Мамонтовой, по второму – Вульферт).

Это известие стало для матери потрясением. 4 ноября 1912 года она писала из Дании императору Николаю II: «Теперь я должна тебе сказать о новом ужасно жестоком ударе! Я только что получила письмо от Миши, в котором он сообщает о своей женитьбе! Даже не верится и не понимаю, что я пишу, так это невыразимо отвратительно и меня совершенно убивает! Я только об одном прошу, чтобы это осталось в секрете… Я думаю, что это единственное, что можно сделать, иначе я уже больше не покажусь, такой позор и срам! Бог ему простит, я только о нем могу сожалеть».

Но скрыть скандальный брак брата царя не было никакой возможности. Император уволил Михаила Александровича со службы, ему был воспрещен въезд в Россию. Лишь с началом мировой войны великий князь был прощен, восстановлен в званиях. Его жене была пожалована фамилия Брасова (по названию имения Михаила Александровича), а их сыну Георгию присвоен титул графа Брасова. Мария Федоровна, сохранив нежные отношения с сыном, так и не смогла преодолеть себя и ни разу не встретилась с женой Михаила. Даже в изгнании, где Брасова очень бедствовала, императрица не изменила к ней своего отношения.

Но центром внимания и забот матери всегда был старший сын, «милый Ники». Он рос крепким, здоровым и с ранних пор совершал с родителями дальние поездки и прогулки. Первый раз он отправился за пределы России в 1870 году. Семья цесаревича тем летом гостила в Дании. В следующий свой приезд, через два года, в возрасте четырех лет он заметно превосходил даже более старших детей по своей физической крепости. Александр Александрович сообщал матери, что старший сын «делает огромные прогулки и никогда не устает».

Мальчик был живым, любознательным и с ранних пор отличался воспитанностью и учтивостью. Он, как и другие, шалил и проказил, но всегда беспрекословно подчинялся воле отца и матери. Он их любил искренней и неизбывной любовью, а когда отец умер, сохранил о нем самые светлые воспоминания. С матерью же был всегда нежен, неизменно проявлял в отношениях с ней деликатность, внимательность. И уж после крушения, находясь в заточении, переживал, что разлучен «с дорогой Мама». В свой последний земной час, на пороге небытия, поверженный царь горевал о том, что лишен общения с родным, навсегда близким человеком, с которым связан неразрывными узами душевной близости.

Мария Федоровна с малолетства приучала Николая к неукоснительному выполнению своих обязанностей, и под ее постоянным контролем сын вырос аккуратным, даже педантичным человеком, редко позволявшим себе расслабиться и отложить исполнение «того, что надо». И взрослого мать не оставляла без внимания. Когда Николай уже служил офицером в лейб гвардии Преображенском полку (самом престижном подразделении императорской гвардии), наставляла: «Никогда не забывай, что все глаза обращены на тебя, ожидая, каковы будут твои первые самостоятельные шаги в жизни. Всегда будь воспитанным и вежливым с каждым, так, чтобы у тебя были хорошие отношения со всеми товарищами без исключения, и в то же время без налета фамильярности или интимности, и никогда не слушай сплетников».

Когда цесаревич находился в Индии в 1891 году, Мария Федоровна писала: «Я хочу думать, что ты очень вежлив со всеми англичанами, которые стараются оказать тебе лучшие, по мере возможности, прием, охоту и т. д. Я хорошо знаю, что балы и другие официальные дела не очень занимательны, особенно в такую жару, но ты должен понять, что твое положение тебя обязывает к этому. Отставь свой личный комфорт в сторону, будь вдвойне вежлив и дружелюбен и, более того, никогда не показывай, что тебе скучно. Будешь ли ты так делать, мой Ники? На балах ты должен считать своим долгом больше танцевать и меньше курить в саду с офицерами, хотя это и более приятно. Иначе просто нельзя, мой милый, но я знаю, ты понимаешь все это прекрасно, и ты знаешь только одно мое желание, чтобы ничего нельзя было сказать против тебя, и чтобы ты оставил о себе самое лучшее впечатление у всех и всюду».

Будучи цельной и честной натурой, Мария Федоровна учила тому, в чем не сомневалась, призывала к тому, чему сама всю жизнь следовала. Она, как никто, знала, что это очень нелегко. Став императрицей, не сомневалась и в другом: умение держать себя в руках, мастерство самообладания, не только показывает воспитание, такт. Эти качества позволяют преодолевать жизненные невзгоды, не дают совершить под влиянием минутного настроения опрометчивого поступка, сказать резкость и этим нанести кому то душевную рану. В их положении обидеть человека, сокрушить его можно походя. Общественный статус семьи обязывал быть великодушным. Этому мать учила детей, и сын Николай сумел усвоить подобные истины. Он, как и мать, не сомневался в том, что если иметь доброе сердце, открытую перед Богом душу, тебе воздастся по заслугам. И, подвергая тяжелейшим, порой просто немыслимым испытаниям, Господь никогда тебя не оставит. То была школа воспитания смирения. Императрица Мария Федоровна и ее сын император Николай II всей своей жизнью показали, что этой великой добродетелью они овладели в полной мере.

Порой же возникали ситуации, когда мать ничего толком своему сыну объяснить не могла. Так случилось осенью 1880 года, когда семья цесаревича по просьбе Александра II приехала отдыхать в Ливадию. Николай с детства любил бывать в Крыму, но то, с чем он, двенадцатилетний, столкнулся здесь тогда, озадачило, удивило. Мать и отец не знали, как рассказать об ужасном происшествии, потрясшем династию.

Император Александр II, похоронив в мае 1880 года свою супругу императрицу Марию Александровну, уже в июле женился на княгине Екатерине Михайловне Юрьевской, с которой более десяти лет был в связи и которая к тому времени имела от императора уже троих детей. Этот эпатирующий брак держался в секрете, но тайна императора всех интересует и всем принадлежит. Придворные и родственники монарха прекрасно обо всем знали, но молча склонялись перед волей самодержца, хотя и понимали, что переступил канон, нарушил законы и традиции тот, кто первым должен был их охранять. Царь сам сообщил наследнику о браке, сказав об этом таким тоном, что возразить было нельзя.

Цесаревич Александр и Мария Федоровна, отправляясь со всеми детьми в Крым (о чем особо просил Александр II), тешили себя надеждой, что государь сдержит обещание и не будет навязывать им общество своей новой семьи. Они знали, что в прошлые годы, во время пребывания в Крыму императора, Юрьевская тоже бывала там, но жила уединенно и при дворе не показывалась. Как то будет теперь? Дорога была длинной: от Петербурга до главной военно морской базы русского флота на Черном море Севастополя ехали в поезде почти двое суток. Затем еще надо было плыть на пароходе. Но лишь одна тема волновала, хотя вслух ничего не говорили.

Ситуация сразу же стала проясняться по прибытии на рейд Ялты. Их встретил Александр II. После первых приветствий и поцелуев он огорошил заявлением, что княгиня нездорова и не могла приехать на встречу. Мария Федоровна не знала, как реагировать, а лишь спросила: «Как же я могу с ней видеться, если ваш брак содержится в тайне?» Императора вопрос не смутил, и с видом беспечного ребенка он заявил: «О, здесь так трудно что либо скрыть, моя свита не может ничего не знать». «Но моя то совершенно ничего не знает, потому что я верно хранила доверенную мне тайну», – возразила цесаревна и разрыдалась к неудовольствию императора.

Цесаревич сохранял самообладание, но для цесаревны все походило на непрекращающийся кошмар. Войдя в Ливадийский дворец, прибывшие были встречены Юрьевской и ее детьми, и сразу стало ясно, что она здесь – полноправная хозяйка. И это в доме, который так долго, любовно и заботливо создавался покойной императрицей, где все было пронизано воспоминаниями о Марии Александровне, где кругом были ее портреты и личные вещи! Мария Федоровна находилась в состоянии глубокого потрясения. (За что нам такое наказание, чем мы провинились перед Тобой, Господи, получив эту страшную душевную муку!) Цесаревна испытывала стыд перед слугами, и ей казалось, что все они возмущены и опечалены происходившим. Беззаботна была лишь новая хозяйка. Да и император не чувствовал неловкости и двусмысленности сложившейся ситуации.

Александр II, несомненно, не только любил эту женщину, но и находился под сильным ее влиянием, не замечая даже бестактностей по своему адресу, которые всем остальным бросались в глаза. Она на людях говорила ему «ты», могла, без стеснения, прервать его на полуслове, и тот принимал все как должное! Однажды Александр II пригласил цесаревича и цесаревну с собой на прогулку в коляске и не нашел ничего лучше, как привести их к тайному домику, где он встречался раньше с Юрьевской, заставил их пить там чай, и «ублажал» рассказом о том, как ему здесь было хорошо вдвоем с княгиней! Во время этой интермедии Марии Федоровне все время казалось, что она вот вот упадет в обморок!

Александр держался как мог, а Минни плакала чуть не каждую ночь, и однажды «эта женщина» позволила ей, цесаревне, сделать замечание, что у нее почему то по утрам красные глаза! Поводы для слез возникали постоянно. Как можно было сдержаться, когда видишь собак, лежащих в кресле покойной царицы; как можно было сохранять самообладание, когда за семейным обедом княгиня по любому поводу начинала учить и давать советы. И эта брошка на ее груди, с выложенной бриллиантами датой тайного брака: 6 июля. Она ее почти не снимала, хотя у нее имелось вдоволь других украшений, и Мария Федоровна, понимая в этом толк, не могла не заметить, что все драгоценности Юрьевской – высокого качества и очень дорогие. Уже позже, комментируя это обстоятельство, она язвительно заметила, что «у императора, несомненно, был вкус».

А эти ужасные дети, эти «бастарды»! Они совершенно не воспитанны и ведут себя, «как в конюшне». Особенно досаждал старший, Георгий, «их Гого». Редкий день он не выделывал что нибудь такое, от чего хотелось встать и выйти. Он все время приставал то к императору, то к матери, то к ее Ники. И никакой управы на него не было.

Мария Федоровна не могла не заметить, что император с такой нежностью и лаской относился к нему, с какой никогда не относился к своим законным внукам. И невольно возникали в душе смутные опасения и всплывали в памяти, как казалось, совершенно абсурдные слухи о том, что император со временем намерен короновать Юрьевскую и сделать этого самого Гого наследником. Конечно, подобный шаг мог совершить лишь безумец. Это привело бы к катастрофе, к распаду всех основ, к трагическому расколу не только династии, но и всей империи. Об этом страшно подумать, и самодержец не сможет подобного допустить. Но, с другой стороны, то, что казалось абсурдным в Петербурге, здесь, при каждодневном общении, не виделось столь уж нереальным. Царь, несомненно, полностью закабален, почти лишен воли, и «эта дама» может заставить его сделать что угодно.

Особенно нестерпимым было то, что все это неприличие разворачивалось на глазах ее детей, и она горько сожалела, что послушала мужа и привезла их в Ливадию. Какое воздействие подобное зрелище окажет на них, в первую очередь на старшего, Николая, которому исполнилось двенадцать лет, и он уже многое видит и понимает. Мария Федоровна воспитывала его честным и правдивым человеком. Теперь же ей самой приходилось лукавить, а иногда и просто лгать, объясняя происходящее.

Уже на первом семейном обеде Юрьевская так амикошонски вела себя с императором, что мальчик спросил: «Эта дама нам родственница?» Мария Федоровна обомлела и рассказала сыну сочиненную наскоро историю о том, что император женился на вдове и усыновил ее детей. Матери показалось, что Ники ей не поверил, так как тут же последовал новый вопрос: «Как он мог это сделать, мама? Ты ведь сама знаешь, что в кашей семье нельзя жениться так, чтобы об этом не узнали все». Позднее он сказал своему гувернеру: «Нет, тут что то неясно, и мне нужно хорошенько поразмыслить, чтобы понять». У Марии Федоровны разрывалось сердце от горечи и досады.

Александр II забыл об обещании «не навязывать общество княгини» и всячески старался сблизить родственников. Тут проявила характер цесаревна. Она мирилась, когда их ставили в оскорбительные ситуации, но интересы детей – выше собственных амбиций. При молчаливо отстраненном поведении мужа она одна встала за защиту своего потомства и выиграла это тяжелое сражение. Уже вернувшись в столицу, поделилась с одной доброй знакомой «незабываемыми» впечатлениями «от отдыха» в Крыму.

«Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать. Чтобы избежать этого отвратительного общества, мы часто уходили в горы на охоту, но по возвращении нас ожидало прежнее существование, глубоко оскорбительное для меня. Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но, как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и императором разыгрались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться. Однажды в воскресенье перед обедней, в присутствии всего общества, он жестоко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила мне, что не понимает, почему я отношусь к ее детям, как к зачумленным».

Николай видел, что родители расстроены, что вокруг происходит много непонятного, но вопросами не досаждал. Он уже в том юном возрасте понимал, что ему надо знать лишь то, что надо, и не более.

Глава 6

НА ПУТИ К ЦАРСКОМУ СЛУЖЕНИЮ

Великий князь Николай Александрович появился на свет тогда, когда его отец был наследником престола. Сын цесаревича становился в перспективе сам цесаревичем, а затем – монархом. Его готовили к будущей ответственной роли правителя с малолетства. Воспитывали по нормам, принятым в то время в высшем свете, давали образование в соответствии с порядком и традицией, установленными в императорской фамилии. Регулярные занятия у великого князя начались в восьмилетнем возрасте.

Руководителем их и воспитателем Николая был назначен генерал Г. Г. Данилович. Он составил специальную учебную программу, которую внимательно изучили и одобрили родители. Она включала восьмилетний общеобразовательный курс и пятилетний – высших наук. В основе лежала измененная программа классической гимназии: вместо латинского и греческого языков было введено преподавание минералогии, ботаники, зоологии, анатомии и физиологии. В то же время курсы истории, русской литературы и иностранных языков были существенно расширены. Цикл высшего образования включал: политическую экономию, право и военное дело (военно юридическое право, стратегию, военную географию, службу Генерального штаба). Кроме того, были еще занятия по вольтижировке, фехтованию, рисованию, музыке.

Учителям и воспитателям отец Николая Александровича наказывал: «Ни я, ни великая княгиня не желаем делать из них оранжерейных цветов. Они должны хорошо молиться Богу, учиться, играть, шалить в меру». «Учите хорошенько, послаблений не делайте, спрашивайте по всей строгости, не поощряйте лень в особенности. Если что, то адресуйтесь прямо ко мне, я знаю, что нужно делать. Повторяю, что мне фарфора не нужно. Мне нужны нормальные, здоровые русские дети. Подерутся – пожалуйста. Но доказчику – первый кнут. Это самое мое первое требование». Александр III, при всей своей внешней строгости и, как считали многие, жесткости, по отношению к близким неизменно оставался преданным семьянином и любящим отцом. Ни разу в жизни пальцем детей не тронул и даже резким словом никогда не обидел.

В десятилетнем возрасте Николай Александрович имел еженедельно 24 урока, а к пятнадцати годам их количество превысило 30. Весь день был расписан по минутам, и старшему сыну цесаревича, а затем императора надо было почти каждодневно проводить по нескольку часов на уроках, а затем заниматься самоподготовкой. Даже летом, когда оказывались вдалеке от дома, в гостях, распорядок мало менялся.

Летом 1883 года пятнадцатилетний престолонаследник сообщал из Дании своему другу юности великому князю Александру Михайловичу («Сандро»): «Вот описание дня, который мы проводим здесь: встаем позже чем в Петергофе, в четверть восьмого; в восемь пьем кофе у себя; затем берем первый урок; в половине десятого идем в комнату тети Аликс и все семейство кушает утренний завтрак; от 10 до 11 наш второй урок; иногда от 11 – половины двенадцатого имеем урок датского языка; третий урок от половины двенадцатого до половины первого; в час все завтракают; в три – гуляют, ездят в коляске, а мы пятеро, три английских, одна греческая двоюродные сестры и я, катаемся на маленьком пони; в шесть обедаем в большой средней зале, после обеда начинается возня, в половине десятого мы в постели. Вот и весь день».

Преподаватели выбирались тщательно и должны были не только давать сумму знаний, но и прививать отроку духовно нравственные представления и навыки: аккуратность, исполнительность, уважение к старшим. Генерал Г. Г. Данилович регулярно сообщал родителям о ходе обучения, и те строго и пристрастно относились ко всему, что касалось столь важного вопроса. Царь Александр III и мать, царица Мария Федоровна, и сами интересовались успехами сына.

В числе преподавателей, как уже говорилось, – блестящие знатоки своего предмета, заметные государственные и военные деятели: К. П. Победоносцев (маститый правовед, профессор Московского университета, с 1880 года обер прокурор Святейшего Синода); Н. X. Бунге (профессор экономист Киевского университета, в 1881–1886 годах – министр финансов); М. И. Драгомиров (профессор Академии Генерального штаба); H. H. Обручев (начальник Генерального штаба, автор военно научных трудов); А. Р. Дрентельн (генерал адъютант, генерал от инфантерии, герой русско турецкой войны 1877–1878 годов); Н. К. Гире (министр иностранных дел в 1882–1895 годах).

Преподаватели не могли ставить оценки за успеваемость высокородному ученику, но все они отмечали усидчивость и аккуратность Николая Александровича. Он имел прекрасную память. Раз прочитанное или услышанное запоминал навсегда. То же касалось и людей, их имен и должностей. Общавшиеся с последним царем поражались порой тому, что монарх мог в разговоре с кем нибудь вдруг вспомнить эпизод служебной биографии собеседника многолетней давности. Прекрасно владел английским, французским и немецким языками, писал очень грамотно по русски. Из всех предметов ему особо нравились литература и история. Еще с детства он стал страстным книгочеем и сохранял эту привязанность буквально до последних дней своего земного бытия. Всегда переживал, если в какой то день у него не было достаточно времени для чтения. Его пристрастия с годами вполне определились: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов.

С ранних пор последний русский царь испытывал большой интерес и тягу к военному делу. Это было у Романовых в крови. Многие его родственники служили с юности в различных войсках, занимали командные должности в гвардии, в системе военного управления. В 1887 году в письме великому князю Александру Михайловичу наследник престола писал: «Это лето буду служить в Преображенском полку под командою дяди Сергея, который теперь получил его. Ты себе не можешь представить мою радость; я уже давно мечтал об этом и однажды зимой объявил Папа и Он мне позволил служить. Разумеется, я буду все время жить в лагере и иногда приезжать в Петергоф; я буду командовать полуротой и справлять все обязанности субалтерн офицера. Ура!!!»

Николай Александрович был, что называется, прирожденным офицером; традиции офицерской среды и воинские уставы он неукоснительно соблюдал, чего требовал и от других. Любой командир, запятнавший недостойным поведением мундир офицера, для него переставал существовать. По отношению к солдатам чувствовал себя покровителем наставником и не чурался общаться с ними, а в пасхальные дни обязательно христосовался со служащими конвоя. Смотры, парады, учения Николая Александровича никогда не утомляли, и он мужественно и безропотно переносил случавшиеся неудобства армейских будней на лагерных сборах или маневрах.

В марте 1889 года писал: «Я проделал уже два лагеря в Преображенском полку, страшно сроднился и полюбил службу; в особенности наших молодцов солдат! Я уверен, что эта летняя служба принесла мне огромную пользу, и с тех пор заметил в себе большие перемены. Через месяц поступаю в Гусарский полк, чтобы начать и кавалерийскую службу».

Природной педантичности, аккуратности и обязательности Николая с юности импонировала армейская среда. Но главное было в другом: Русская армия олицетворяла для него величие и мощь империи, незыблемость и силу России, что вызывало в душе самые восторженные чувства. В августе 1890 года он впервые оказался на больших военных маневрах, проводившихся в тот год в районе Луцка. В письме Александру Михайловичу восклицал: «Войска произвели на меня такое отрадное впечатление, о котором я вовсе не помышлял, и, по моему, не только можно, но и должно сравнивать их действия с действиями гвардии, и по виду также. Все время стояла холодная, дождливая погода, местность для маневрирования была трудная, переходы огромные и, несмотря на все эти невзгоды, на параде все войска представились в таком виде, в котором, дай Бог, они всегда бы оставались впредь. В строю было 128 000 человек и 468 орудий, из которых был дан залп в момент поднятия императорского штандарта. Я в жизнь свою не забуду этого чудесного зрелища; каждое орудие дало по три выстрела в течение двух минут, и все это сливалось с потрясающим ура! Приятно было видеть и чувствовать эту мощь, сосредоточенную на небольшом пространстве, и сознавать, что это только десятая часть всей нашей армии. Я тебя уверяю, что у меня редко так сильно билось сердце».

Согласно традиции первый внук императора Александра II сразу после рождения был зачислен в списки гвардейских полков (Преображенского, Семеновского, Измайловского, Егерского, Кавалергардского и других) и назначен шефом 65 го пехотного Московского полка. В пятилетнем возрасте, в 1873 году, Николай Александрович назначен шефом лейб гвардии Резервного пехотного полка, а в 1875 году зачислен в лейб гвардии Эриванский полк. Шли годы, мальчик взрослел, и служебная «военная карьера» продолжалась. В день именин, 6 декабря 1875 года, Николай Александрович получил свое первое воинское звание – прапорщика. В 1880 году молодой великий князь производится в подпоручики.

Коренной перелом в судьбе Николая Александровича произошел 1 марта 1881 года, когда от рук убийц погиб император Александр II. Одна из фрейлин позже записала рассказ самого Николая II о событиях того давнего дня, когда в центре имперской столицы раздался страшный взрыв. Эхо того взрыва, как говорил сам Николай II, навсегда запечатлелось в памяти. Последний монарх редко делился с окружающими воспоминаниями; лишь только с самыми доверенными из родни, членов двора и свиты. В число этих близких входила и фрейлина, баронесса Софья Карловна Буксгевден, сохранившая верность царской семье до конца и после отречения Николая II последовавшая за ней в Сибирь. Позже ей удалось выбраться из России и написать воспоминания, куда включен и фрагмент о перво мартовских событиях 1881 года в том виде, как его запомнила мемуаристка.

Баронесса благоговейно относилась к памяти венценосной семьи, бережно сохраняла и описывала самые мелкие подробности ее быта и времяпрепровождения. В силу этого рассказу баронессы безусловно можно доверять.

В середине дня 1 марта 1881 года семья наследника завтракала в Аничковом дворце, когда вбежал слуга и сообщил, что с царем несчастье. Цесаревич тотчас бросился на улицу, крикнув детям, Николаю и Георгию, чтобы они немедленно ехали в Зимний дворец. И они в сопровождении генерала Г. Г. Даниловича поехали.

Обо всем, что там представилось их взору, Николай II так рассказывал баронессе: «Когда мы поднимались по лестнице я видел, что у всех встречных были бледные лица. На коврах были большие пятна крови. Мой дед истекал кровью от страшных ран, полученных от взрыва, когда его несли по лестнице. В кабинете уже были мои родители. Около окна стояли мои дяди и тети. Никто не говорил. Мой дед лежал на узкой походной постели, на которой он всегда спал. Он был покрыт военной шинелью, служившей ему халатом. Его лицо было смертельно бледным. Оно было покрыто маленькими ранками. Его глаза были закрыты. Мой отец подвел меня к постели: «Папа, – сказал он повышая голос, – Ваш «луч солнца» здесь». Я увидел дрожание ресниц, голубые глаза моего деда открылись, он старался улыбнуться. Он двинул пальцем, он не мог поднять руки ни сказать то, что он хотел, но он несомненно узнал меня. Протопресвитер Бажанов подошел и причастил Его в последний раз. Мы все опустились на колени и Император тихо скончался. Так Господу угодно было». Императором стал Александр III. В тот день его старший сын стал цесаревичем и одновременно Атаманом всех Казачьих войск.

В 1884 году Николай Александрович поступает на действительную военную службу, а 6 мая того года приносит воинскую присягу в Большой церкви Зимнего дворца. Очевидец этого события великий князь Константин Константинович (президент Российской академии наук, переводчик, поэт – литературный псевдоним «К. Р.») записал в тот день в дневнике: «Нашему цесаревичу сегодня 16 лет, он достиг совершеннолетия и принес присягу на верность Престолу и Отечеству. Торжество было в высшей степени умилительное и трогательное. Наследник, с виду еще совсем ребенок, и очень невелик ростом. Прочитал он присягу, в особенности первую, в церкви детским, но прочувствованным голосом; заметно было, что он вник в каждое слово и произносил свою клятву осмысленно, растроганно, но совершенно спокойно. Слезы слышались в его детском голосе. Государь, Императрица, многие окружающие, и я в том числе, не могли удержать слез».

Изменение общественного положения Николая Александровича не отразилось существенно на чинопроизводстве, и воинские звания присваивались почти всегда лишь по выслуге лет. В августе 1884 года цесаревич стал поручиком. В июле 1887 года девятнадцатилетний юноша приступает к регулярной военной службе в Преображенском полку и производится в штабс капитаны. В апреле 1891 года наследник престола получает звание капитана, а через год, в мае 1891 года, – полковника. На этом производство завершилось, и в чине полковника он оставался до самого конца. Считал неприличным, в силу своего положения, присваивать себе новые воинские звания.

Наследник русского престола получал высшие награды иностранных государств, что служило выражением уважения к России, признанием ее роли мировой державы. Главами и правителями многих стран цесаревичу Николаю Александровичу жаловались ордена: Подвязки (Великобритания), Святого Льва (Нидерланды), Восходящего Солнца (Япония), Белого Сокола (Саксен Веймарское герцогство), Золотого Руна (Испания), Черного Орла (Пруссия), Святого Стефана (Австро Венгрия), Почетного легиона (Франция), Спасителя (Греция), Слона (Дания), Звезды (Румыния), Святого Александра (Болгария), Южного Креста (Бразилия), Чакр Ки (Сиам – Таиланд), Леопольда (Бельгия), Османие (Турция) и другие.

С ранних лет его отличала одна черта, которая, с одной стороны, свидетельствовала о нравственном облике, а с другой – предвещала трудную жизнь: он не умел врать. Этим напоминал своего отца, всю жизнь не терпевшего вранья и с трудом выносившего лицемеров. Но монарх находился в эпицентре власти, там, где перекрещивались все нити скрытых интересов, закулисных интриг, высокого лицедейства. Николаю II с трудом приходилось овладевать искусством повседневного дипломатического маневрирования. Не все у него получалось так, как надлежало, так, как издревле принято было на Руси, и к чему давно привыкли и управители, и управляемые. Императрица Мария Федоровна однажды сказала про своего старшего сына: «Он такой чистый, что не допускает и мысли, что есть люди совершенно иного нрава». Мать не заблуждалась. Николай II был, как тогда говорили, «натуральным человеком», ценившим и принимавшим простое, ясное, искреннее, доброе.

Александр III «умел поставить на место», мог без обиняков прилюдно назвать труса трусом, бездельника бездельником, дурака дураком, в одночасье выгнать со службы и лишить регалий. Последний же царь, в силу природной деликатности, благожелательного характера, подобного никогда не делал. Если даже не любил кого то, то никогда не высказывался уничижительно, а публично лишь демонстрировал холодность. Расставаясь с должностным лицом, старался обставить все учтиво, награждая при увольнении «своих слуг» чинами, орденами, благодарственными рескриптами, денежными пособиями. Но редко вступал в прямые объяснения, понимая, что это будет неприятно, тяжело и ему, и тому, кто потерял расположение и должность.

Николай Александрович рос в атмосфере патриархальной русской семьи, которая, в силу исторических обстоятельств, занимала исключительное место в общественной жизни. Он мог себе позволить мало из того, на что имели право сверстники. Нельзя было себя шумно вести, возбранялось привлекать к себе внимание играми и детской возней, не допускались неразрешенные прогулки, бесконтрольные забавы. Все свое детство Николай Александрович провел в императорских резиденциях: зимой жили в Петербурге в Аничковом дворце, а летом – или в Гатчине, или в Царском Селе, или в Петергофе. Кругом были придворные, слуги и наставники, и нельзя было побежать на пруд, когда хотелось, и невозможно было общаться, с кем хотелось. Его друзьями могли быть только лица определенного происхождения.

В юности царь Николай II постоянно общался с небольшим кружком сверстников родственников и детей близких ко двору царедворцев. Это были: брат, великий князь Георгий Александрович; двоюродные дяди – великий князь Александр Михайлович и великий князь Сергей Михайлович, а также дети министра императорского двора графа И. И. Воронцова Дашкова и дети обер егермейстера графа С. Д. Шереметева. Зимой они вместе катались на коньках, строили ледяные горки в парке Аничкова дворца, а летом плавали на лодках, удили рыбу, играли в различные игры и обязательно пекли в укромном уголке парка картошку на костре. Это кушанье считалось лакомством, и молодые аристократы воспринимали весь этот ритуал как некое таинство, а участвовавших и посвященных называли «картофелем».

Но жизнь не состояла только из учебных занятий и приятного времяпрепровождения с друзьями. Постоянно приходилось сталкиваться со сложными, а порой и трагическими обстоятельствами. Первая такая ситуация возникла весной 1877 года, когда его отец, которого Николай обожал, покинул семью и почти целый год отсутствовал, принимая участие в русско турецкой войне. Сыну тогда еще и десяти лет не было, но он знал, что его «дорогой Папа» выполняет свой долг, и ужасно переживал вместе с матушкой, ожидая известий с фронта. И когда Александр Александрович вернулся в феврале 1878 года, радость была в семье великая.

Когда 1 марта 1881 года отец Николая Александровича стал императором, а сам он – наследником престола, в его жизни немало произошло изменений. Родители стали очень занятыми, им меньше удавалось проводить времени вместе. Много общались лишь во время совместных путешествий, которых в первые годы после воцарения Александра III было немного. Раньше часто навещали дедушку и бабушку в Копенгагене, где собирались шумные компании родственников со всех концов Европы. Здесь редко устраивались учебные занятия, почти отсутствовали различные представительские обязанности, да и придворный этикет не так строг, как в России. Данию Николай II полюбил с детства и всегда отправлялся туда с большой радостью. Куда бы теперь ни приезжали, везде встречали иное отношение. Его «дорогой Папа» теперь – царь, а он сам – наследник русского престола.

В 1881 году выехали всей семьей лишь один раз: летом посетили Москву, Нижний Новгород, затем проехали на пароходе до Рыбинска, откуда вернулись в Петербург. На следующий год вообще никаких путешествий не было. Зато 1883 год оказался наполненным событиями и впечатлениями. В мае в Москве состоялись пышные коронационные торжества, и цесаревич был в центре событий. Сама коронация Александра III происходила в Успенском соборе Кремля 15 мая, но приехали в первопрестольную за неделю до того и оставались здесь до конца месяца. И каждый день был полон торжественных церемоний, праздничных шествий, официальных приемов, красочных салютов, величественных парадов. В те дни пятнадцатилетний цесаревич посетил Троицко Сергиеву лавру под Москвой и был на освящении грандиозного Храма Христа Спасителя, построенного в память победы России над Наполеоном.

Николай, на удивление всех, ни разу не пожаловался на усталость. Он осознавал торжественность момента и уезжал из Москвы с радостным чувством. Именно тогда впервые по настоящему, глубоко и искренне, почувствовал свой непростой земной удел, ощутил тяжесть и ответственность царского предназначения. Но это все было еще слишком удалено от настоящего, и молодой человек оставался таким, каким был до того, сохранял все те черты поведения, наклонности и пристрастия, которые имел и раньше.

К началу 80 х годов относится и еще одно примечательное событие в жизни Николая Александровича: он начал вести дневник. До нас дошло пятьдесят толстых тетрадей, последняя запись в которых оставлена за три дня до убийства семьи Николая II в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. Первая же запись сделана 1 января 1882 года, когда ему еще не исполнилось и четырнадцати лет. Более тридцати шести лет постоянно, каждый вечер, с неизменной аккуратностью цесаревич, потом император записывал несколько фраз о прошедшем дне. Потом уже, когда рухнула монархия, когда достоянием публики стали многие свидетельства и документы, исследователи (и неисследователи) стали с пристрастной скрупулезностью изучать царские тексты, находя в них, как им казалось, ответы на важнейшие вопросы русской истории: почему пала монархия, почему власть оказалась бессильной отстоять исконные основы и принципы. Ну и, конечно же, всех интересовал вопрос: что представлял из себя последний царь; что это был за человек и политик? На основании дневниковых записей бессчетное количество раз делались выводы, в подавляющем большинстве случаев неблагоприятные для Николая II.

Самое удивительное в подобных умозаключениях, что они построены на документе, который, не позволяет делать никаких широких исторических обобщений. Но их, тем не менее, делали и делают. На самом деле дневники Николая II – своеобразный каждодневный каталог встреч и событий, позволяющий с достаточной полнотой и последовательностью установить лишь два момента его биографии: где он был и с кем общался. Это сугубо личный, глубоко камерный документ, отражавший в самой общей форме повседневное времяпрепровождение.

Николай Александрович не думал оставлять потомкам историческое свидетельство; никогда не предполагал, что его личные, лапидарные поденные заметки будут использовать в политических целях. Он писал, потому что «так надо», потому что это было принято в его кругу. Первоначально его мать, тогда еще цесаревна Мария Федоровна, рекомендовала сыну обзавестись дневником. Затем вел его уже по привычке и любил в зрелые лета иногда перечитать о своем житье бытье в давние годы. И сколько всего высвечивалось в памяти, и как приятно было вспоминать ушедшее, но такое милое и радостное время. На страницах дневника довольно редко встречаются эмоциональные пассажи, а с годами они почти совсем исчезают. Что же касается каких либо политических оценок и суждений, то они практически отсутствуют.

Только в последние месяцы своей жизни, находясь в унизительном положении заключенного, запечатлел на бумаге свою боль за судьбу страны, за положение дорогой и любимой России. Не о себе думал, не о себе пекся и переживал, когда через год после отречения, 2 (15) 1918 года, занес в дневник горькие слова: «Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего делать? А все таки никто как Бог! Да будет воля Его Святая!» Но никогда последний царь даже не пытался лично себя оправдать или возвеличить, чем отличались авторы многих других дневников и мемуаров, стремившихся запечатлеть свой образ в истории «в благоприятном освещении». Николай II начисто был лишен подобных устремлений.

Помимо династических (присутствие на семейных собраниях, посещение родни в дни их праздников, участие в различных фамильно государственных мероприятиях), существовали и конкретные служебные обязанности. Чем старше становился Николай Александрович, тем больше времени ему приходилось отдавать подобному служению. Надо было представлять особу государя и Россию за границей. В марте 1888 года цесаревич присутствовал на погребении германского императора Вильгельма I в Берлине; в ноябре того же года представлял русского царя на 25 летнем юбилее царствования датского короля Христиана IX в Копенгагене; в июне 1889 года с подобной же миссией был на торжествах в Штутгарте у короля Вюртембергского, а в октябре представлял царскую фамилию в Афинах на бракосочетании наследника греческого престола Константина и принцессы Прусской Софии.

Представительская миссия входила в круг его обязанностей и в последующие годы. В октябре 1892 года присутствовал в Афинах на двадцатипятилетнем юбилее свадьбы короля Георга и королевы Ольги, в январе 1893 года – в Берлине на бракосочетании сестры императора Вильгельма II принцессы Маргариты с принцем Фридрихом Карлом Гессенским. В июне того же года провел десять дней в Англии по случаю бракосочетания принца Йоркского (будущего короля Георга V) и принцессы Марии Текской. Это был фактически первый его визит в Лондон (в Англии с родителями бывал еще в 1873 году, на от той поездки ничего в памяти не сохранилось). Матери сообщал: «Я никогда не думал, что город так сильно мне понравится». Здесь собралось приятное общество: родственники со всей Европы, большинство которых он хорошо знал. В тот визит случались забавные истории: из за их сходства с принцем Георгом придворные несколько раз путались, поздравляя Николая со счастливым браком!

Обязанностей год от года становилось все больше. В 1889 году цесаревичу было пожаловано флигель адъютантство. Теперь не только по положению, но и по должности, как член свиты, выполнял определенные функции (присутствия, дежурства). Одновременно с этим именным высочайшим указом он был назначен членом Государственного Совета и членом Комитета министров. Вскоре, описывая свое житье бытье в послании Сандро, Николай Александрович заметил: «Во первых, я стал твоим товарищем по свите, сделавшись флигель адъютантом; мой восторг не имел границ! Кроме того, я назначен членом Государственного Совета и Комитета министров, предоставляю тебе судить об этом! Во вторых, я служу с 1 мая в Гусарском полку и крепко полюбил свое новое дело».

Несомненно, что ему всегда была в радость военная служба. Сидеть в Государственном Совете и Комитете министров, слушать споры и пререкания сановников по различным вопросам государственного управления не всегда интересно. Здесь было много рутины, утомительных и продолжительных схоластических споров. И хоть своими обязанностями он никогда не пренебрегал и аккуратно высиживал на заседаниях, душа рвалась в родную и близкую гвардейскую среду, где властвовали порядок, дисциплина, где он был нужен, где чувствовался дух товарищества и дружбы. Но его положение и здесь налагало ограничения: нельзя забывать о своем происхождении и непозволительно сближаться с кем либо более положенного по службе.

Родители зорко следили за поведением старшего сына. Особенно щепетильной была мать, придававшая огромное значение соблюдению писаных и неписаных норм и правил, всему тому, что называлось «приличием». Цесаревич это знал и старался ничем не огорчать «дорогую Мама», которой постоянно отправлял подробные письма отчеты о своих служебных делах. В одном из первых таких посланий, относящихся к лету 1887 года, сообщал: «Теперь я вне себя от радости служить и с каждым днем все более и более свыкаюсь с лагерною жизнью. Каждый день у нас занятия: или утром стрельба, а вечером батальонные учения, или наоборот. Встаем утром довольно рано; сегодня мы начали стрельбу в 6 часов; для меня это очень приятно, потому что я привык вставать рано… Всегда я буду стараться следовать твоим советам, моя душка Мама; нужно быть осторожным во всем на первых порах!».

С января 1893 года цесаревич служил в должности командира 1 го («царского») батальона лейб гвардии Преображенского полка. Очень дорожил службой, безусловно исполнял требования уставов, весь «воинский артикул». Его непосредственный начальник – командир Преображенского полка великий князь Константин Константинович – записал в своем дневнике 8 января 1893 года: «Ники держит себя совсем просто, но с достоинством, со всеми учтив, ровен, в нем видна необыкновенная непринужденность и вместе с тем сдержанность; ни тени фамильярности и много скромности и естественности». Прошел год, и впечатления командира не изменились: «Ники держит себя в полку с удивительной ровностью; ни один офицер не может похвастаться, что был приближен к цесаревичу более другого. Ники со всеми одинаково учтив, любезен и приветлив; сдержанность, которая у него в нраве, выручает его».

Никто не знал, когда наступит срок воцарения старшего сына Александра III. Не знал этого и сам Николай Александрович. Но мысль о том, что ему в будущем грядет невероятно тяжелая и ответственная царская ноша, как позже признался, повергала его в ужас. Никогда и ни с кем, ни письменно, ни устно, цесаревич ни разу не затронул эту тему. Он старался об этом не думать и делал то, что ему надлежало делать. В 1890 году окончились его учебные занятия, «раз и навсегда», как заметил в дневнике. Дальше ждала регулярная военная служба и участие в деятельности государственных учреждений.

Присутствие в заседаниях Государственного Совета и Комитета министров расширяло кругозор и, хоть эти «сидения» удовольствия не доставляли, но позволяли многое и многих узнать и понять. В январе 1893 года был назначен председателем Комитета Сибирской железной дороги, в ведение которого входили все вопросы по сооружению самой протяженной в мире железнодорожной магистрали. А еще раньше, в ноябре 1891 года, цесаревич возглавил Особый комитет для помощи нуждающимся в местностях, постигнутых неурожаем. В тот год в ряде губерний наблюдался сильный недород и положение крестьян там сделалось критическим. В видах оказания им поддержки и был учрежден вышеназванный орган, нацеленный на организацию помощи нуждающимся. Комитет собирал частные благотворительные пожертвования со всей России и распределял их по районам, охваченным бедствием.

Цесаревич тогда понял, как много в повседневной русской жизни нераспорядительности, халатности, преступного безразличия. Его, человека, ревностно исполнявшего свой долг, поражала легкомысленная бездеятельность многих должностных лиц, игнорирование своих обязанностей. Летом 1892 года, когда на восточные районы Европейской России стало надвигаться бедствие – холера, в письме великому князю Александру Михайловичу заметил: «А холера то подвигается медленно, но основательно. Это меня удивляет всякий раз, как к нам приходит эта болезнь; сейчас же беспорядки. Так было при Николае Павловиче, так случилось теперь в Астрахани, а потом в Саратове! Уж эта русская беспечность и авось! Портит нам половину успеха во всяком деле и всегда и всюду!».

С ранних пор Николай Александрович испытывал большую тягу к театру, его особенно увлекали музыкальные и балетные спектакли. Интерес к драматическому искусству у него пробудился позже. Незамысловатые оперетты, комедии положений веселили и развлекали. Но и большие, серьезные вещи волновали и запоминались. В пятнадцатилетнем возрасте, 6 февраля 1884 года, был на премьере в Мариинском театре и вечером записал: «В половине восьмого поехали в Большой театр, где давалась в первый раз опера Чайковского «Мазепа». Она мне совершенно понравилась. В ней три акта, все одинаково хороши, актеры и актрисы пели превосходно». Музыка Петра Ильича Чайковского вообще была особенно им почитаема. Он навсегда остался любимейшим композитором.

Театр являлся непременным атрибутом жизни, увлечением, которое не прошло с годами. Зимними месяцами успевал побывать на десятках спектаклей. Вот, например, январь 1890 года. Цесаревич три раза был в балете «Спящая красавица», четыре – на опере «Борис Годунов», наслаждался «Русланом и Людмилой», «Евгением Онегиным», «Мефистофелем». Посмотрел 6 пьесок водевилей в Михайловском (французском) театре; в Александрийском театре присутствовал на спектакле «Бесприданница» (бенефис знаменитой М. С. Савиной) и на спектакле «Царь Федор Иоаннович» на сцене домашнего театра князей Волконских. Не менее напряженный «театральный график» – и в последующие недели.

Той зимой в жизни молодого русского принца произошло и одно удивительное событие: он дебютировал на сцене. Жена его дяди великого князя Сергея Александровича великая княгиня Елизавета Федоровна загорелась мыслью поставить пьесу на сцене своего домашнего театра. После долгих размышлений и собеседований выбор пал на популярного «Евгения Онегина». Решили сыграть некоторые сцены, причем роль Татьяны должна была исполнять сама Елизавета Федоровна, а роль Онегина – цесаревич. Николай согласился на предложение тетушки не без некоторых колебаний. В силу своей стеснительности ему было очень непросто выйти на сцену, но в конце концов принял предложение. В феврале 1890 года начались репетиции. Обладая прекрасной памятью, очень быстро выучил текст, а вот «тете Элле» русские стихи давались значительно сложней. Репетиции проходили под наблюдением великого князя Сергея Александровича, внимательно и придирчиво оценивавшего результаты, так как спектакль приурочивался к дню рождения императора Александра III, которому 26 февраля исполнялось 45 лет.

На следующий день, 27 февраля 1890 года, во дворце великого князя Сергея состоялась премьера. Вечером цесаревич записал в дневнике: «В 5 часов началось представление нашими двумя сценами с тетенькой, прошедшими удачно. Публика – одно семейство». Были аплодисменты, поцелуи, поздравления. Всем было весело. Слух об этом необычном спектакле быстро распространился в высшем свете, и актерам, под воздействием просьб и увещеваний, пришлось выступать еще раз, но уже перед более широкой аудиторией. По окончании «сценического дебюта» тетя Элла наградила племянника лавровым венком, а он послал ей браслет. Через неделю после спектакля Елизавета Федоровна и Николай Александрович поехали к известному петербургскому фотографу Бергамаско, где запечатлели себя в сценических костюмах. Один альбом с этими изображениями потом хранился у Николая II, а второй – в доме великой княгини Елизаветы Федоровны. Николай Александрович взрослел, радовался жизни сам и радовал других. Все, кто его знал, относились к нему с неизменной симпатией. Он был, как тогда говорили, «шармёр».

Глава 7

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III

Уже более ста лет ведутся страстные дискуссии и споры о личности императора Александра II, о его планах и делах. Он вошел в историю под именем Царя Освободителя. Этот человек, несомненно, обладал широким кругозором и большим личным мужеством. Взойдя на престол, видя неполадки в работе государственной машины, несуразности в экономике и быту, он, после нескольких лет колебаний и раздумий, сделался сторонником глубоких преобразований. В его правление произошла грандиозная перестройка всей хозяйственной и общественной жизни России.

19 февраля 1861 года был подписан высочайший Манифест и «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости». Юридическая принадлежность простого земледельца барину безусловно ликвидировалась, и крестьяне получали личную свободу и участок земли. Так как эти наделы выделялись из угодий помещиков, главным образом дворян, крестьянам надлежало выкупать недвижимость. В виду их неплатежеспособности эти деньги вносило государство, которому крестьяне и должны были погашать свою задолженность небольшими ежегодными взносами («выкупные платежи»).

Существовавшее несколько столетий унизительное крепостное право было упразднено при сильном сопротивлении влиятельной части дворянства, но по желанию самодержца. Хотя значительная часть населения Российской империи не испытывала уже на себе тягот крайней личной несвободы, реформа 19 февраля 1861 года освободила от уз полурабства почти 20 миллионов селян, или около 25 % населения России.

В царском манифесте говорилось: «Самый благотворный закон не может людей сделать благополучными, если они не потрудятся сами устроить свое благополучие». Раскрепощалась частная инициатива и частное предпринимательство. Эпоха жесткого административного контроля за общественной и хозяйственной деятельностью уходила в прошлое. В 1864 году было утверждено Положение о земских учреждениях, и в России стало вводиться местное самоуправление, построенное на избирательной основе. К земствам перешло попечение о местных нуждах: пути сообщения, медицинское обслуживание, образование, продовольственное дело. Каждому земству в пределах своей территории разрешалось устанавливать свои налоги («земские сборы»).

В 1862 году началось осуществление коренной реформы судопроизводства. На смену суду зависимому, сословному, долгому, закрытому и часто неправому, должен был прийти суд самостоятельный, независимый, гласный. Вводилось участие присяжных заседателей, выбираемых от населения. Устанавливалось полное равенство обвинения и защиты и устное их состязание между собой. Каждый подданный русской короны получал возможность отстаивать свои права в суде. Была проведена и военная реформа. Срок службы в армии первоначально сокращался с 25 до 15 лет, а в 1874 году была введена всеобщая воинская повинность, уравнявшая в правах лиц всех сословий и распространявшаяся и на дворянство, ранее свободное от этой государственной обязанности.

В царствование императора Александра II было осуществлено и еще много более локальных мер, нацеленных на превращение России из закрытой, авторитарной страны в правовое государство, где властвует не безотчетный и всемогущий начальник, а закон. Бурно развивалась экономика, росли города, строились железные дороги. Были существенно облегчены цензурные ограничения, и в 60–70 е годы число газет и журналов умножалось с каждым годом. Повышалась грамотность населения; открывались тысячи новых школ, училищ. Увеличилось и количество университетов. Власть разрешила свободный выезд за границу, и тысячи русских туристов и путешественников ежегодно начали посещать Европу и иные места; многие обучались там.

Хотя изменений в системе политического управления не производилось, но в последние годы своей жизни Александр II стал склоняться к мысли о возможности конституционных преобразований, к учреждению высшего представительного органа с законодательно совещательными функциями. Но прозвучали первомартовские взрывы, и все эти мечты и проекты рассеялись как дым.

В политике царя Александра II Николаевича отчетливо проступали либеральные черты, и он, несомненно, хотел перенять опыт западноевропейских стран в деле создания правового государства. Но этот процесс рассчитан был на длительный срок; ему требовались поддержка и понимание всех политически сознательных элементов. Формирование гражданского общества, социальное структурирование его в перспективе неизбежно должны были привести к появлению на политической арене общественных сил и течений, способных стать полноправными партнерами верховной власти. Однако курс императора встречал скрытое, но ожесточенное сопротивление со стороны русских консерваторов, считавших незыблемыми исконные традиции и основы, исключавшие развитие самодеятельности и инициативы снизу.

Несравненно большей являлась другая опасность, проявившаяся во всей своей угрожающей силе в 60 е, но особенно в 70 е годы XIX века: левый радикализм. Европейские эгалитарно социалистические учения опьянили немало русских сердец и стали в России необычайно популярными, особенно в среде учащейся молодежи и выпускников различных учебных заведений. Либеральный внутригосударственный курс и прекращение преследований за вольнодумство привели к тому, что теории о радикальном переустройстве всей жизни сделались в этой среде необычайно модными. Некоторые юноши и девушки, как правило, выходцы из малообеспеченных семей, в подавляющем большинстве получившие образование и профессии благодаря реформам Александра II, стали с маниакальной одержимостью ратовать за уничтожение не только политического строя, но и всего традиционного жизненного уклада, намереваясь на этих обломках построить «царство света и справедливости».

Русский характер всегда отличал максимализм во всем, что касалось веры и преданности. Или безграничная вера в Бога и Царя, безмерное раболепие перед земной и небесной властью, или полное отречение от того и другого, абсолютное игнорирование традиций и национальных святынь. Русская натура – это чаще всего стихия, порыв. Ее обуревают страсти, заставляющие совершать труднообъяснимые с прагматических позиций (или вообще необъяснимые) поступки, приносить себя в жертву во имя веры, любви – или ненависти. Русскому человеку тесно в «сегодня». Его душа, мысли и мечты устремлены во «вчера», в «завтра», а нередко и вообще в запредельную высь. Поэтому именно на русской почве дали такие страшные плоды схемы и теории, направленные на насильственное разрушение реального мира и сочиненные по большей части в благополучной Западной Европе. Русский радикализм – это болезнь души, отринувшей Бога, болезнь личности, потерявшей национальную почву и исторические корни.

Этих анархистов и радикалов, с легкой руки писателя Ивана Тургенева называемых в России нигилистами, насчитывалось всегда немного, но они являлись чрезвычайно деятельными и отличались фанатической преданностью своим фантастическим идеям. Эта одержимость производила сильное впечатление не только на последователей, но даже на врагов. Начитавшись сочинений Прудона, Фурье, Маркса и других светочей теорий социализма и радикализма, они были уверены, что только социальная революция может открыть дорогу к «светлому будущему людей». Но так как, по их представлениям, народ пребывал в темноте и невежестве, не мог сам освободиться от грабителей и угнетателей, его необходимо было «просветить и просветлить».

В 60 е годы толпы одержимых молодых людей отправились в русские деревни, чтобы там вести «разъяснительную работу». Они устраивались фельдшерами, учителями, агрономами, ветеринарами и в свободное от трудов праведных время вели беседы «с бедными тружениками», не скупясь на критику общественного устройства. Подобные собеседования заканчивались почти всегда одинаково: возмущенные богохульными речами «стриженых девок» и «худосочных мужиков» крестьяне или сдавали их полиции, или расправлялись с ними сами, и немалому числу «борцов за народное счастье» с трудом удавалось уносить ноги от разъяренной толпы. Несколько лет продолжалось это «хождение в народ», закончившееся полным провалом.

Осознав, что поднять восстание таким путем не удается, радикалы избрали тактику беспощадного террора против представителей власти. В их воспаленном мозгу возникла маниакальная идея: убить монарха и этим вызвать повсеместное брожение, а может быть, и революцию. Каждая либеральная мера властей воспринималась ими как уступка, как проявление слабости. Они не хотели преобразований, они грезили о крушении.

Самодержавный Олимп был немало озадачен: реформы, нацеленные на мирное преобразование жизни, улучшение материального благосостояния и правовой защиты населения, казалось бы, должны были встретить поддержку грамотных и просвещенных подданных империи. Получалось же наоборот. Но чего добивались эти молодые люди, вместо того чтобы учиться и служить стране, становившиеся ненавистниками государства? Здравомыслящим и ответственным людям невозможно было принять очевидное и согласиться с тем, что юноши и девушки жертвовали карьерой, благополучием, а иногда и жизнью (и не только своей) лишь для того, чтобы сделать абсурдное реальным. Но это было именно так.

Разгул террора вызывал возмущение и негодование в различных кругах общества. Причем возмущались не столько нигилистами, сколько беспомощностью властей, не умеющих (а может, «не желающих»?) принять надлежащие меры и покончить с этой кровавой оргией. Чего стоил один эпизод с некой Верой Засулич! Говорили, что это девушка из хорошей дворянской семьи, закончившая пансион, которая почему то связалась с этими ужасными анархистами и в январе 1878 года совершила дерзкое покушение на жизнь петербургского градоначальника (шефа столичной полиции) Ф. Ф. Трепова. Террористку предали суду, но на суде, проходившем под" гром обличительных тирад в адрес властей, коллегия присяжных оправдала ее, покушавшуюся на убийство и ранившую верного царского слугу! Правоверным монархистам было от чего негодовать.

Цесаревич Александр Александрович, как верный сын и преданный подданный, никогда не ставил под сомнение распоряжения и указы «дорогого Папа». У него иногда возникало внутреннее несогласие, он порой не одобрял назначения на высшие посты в империи, но никогда публично не выражал неудовольствия и не стремился изменить свершившееся. На заседаниях Государственного Совета ему случалось спорить и пререкаться с всесильным шефом жандармов графом П. А. Шуваловым, с министром внутренних дел П. А. Валуевым, министром финансов М. X. Рейтерном, другими высшими сановниками империи по частным вопросам, но цесаревич никогда не критиковал правительственный курс.

Престолонаследник знал, что отцу наушничают на него, что недоброжелатели в невыгодном свете рисуют его слова. Однажды он прямо сказал отцу, что есть люди, желающие их поссорить, и спросил, не потерял ли самодержец к нему расположение? В ответ же услыхал слова, которые помнил всегда и которые согрели его сердце: «Я скорее начну сомневаться в себе, чем в тебе». Потом были другие случаи, иные эпизоды, вызывавшие неудовольствие монарха поведением наследника, но расположение к сыну он сохранял до последних дней своей жизни. Только в конце царствования Александра II цесаревич почувствовал, что государь начал меняться; что то в нем надломилось, и сын уже не был уверен, что пользуется прежней любовью отца. Потом наступило 1 марта 1881 года, и Александр Александрович навсегда отбросил душевные неудовольствия, а память его об отце осталась высокой и светлой.

С душевным трепетом, со слезами на глазах читал Александр III завещание Александра II. «Я уверен, – писал отец, – что сын мой, Император Александр Александрович, поймет всю важность и трудность высокого своего призвания и будет и впредь во всех отношениях достоин прозвания честного человека, которым величал его покойный старший брат его Никса. Да поможет ему Бог оправдать мои надежды и довершить то, что мне не удалось сделать для улучшения благоденствия дорогого нашего Отечества… Благодарю его, в последний раз, от глубины нежно любящего его сердца, за его дружбу, за усердие, с которым он исполнял служебные свои обязанности и помогал мне в Государственных делах». Александр Александрович не мечтал о короне, но, когда смерть отняла отца, проявил удивительное самообладание и смирение, приняв то, что давалось лишь по воле Всевышнего.

Тринадцать с половиной лет Александр III находился на троне и после смерти получил имя «Царя Миротворца». За время его правления не случилось ни одной войны и ни капли русской крови не пролилось на полях сражений. Такого давно уже не бывало. Жестокие военные кампании случались в царствование всех его предшественников: Александра I, Николая I, Александра II. Войны непрестанно происходили и в более отдаленные времена. За всю историю России можно с трудом отыскать лишь несколько мирных периодов, длившихся более десяти лет. Один из них – время царствования Александра III. Он проводил уверенную и открытую дипломатию, и с мнением России приходилось считаться всем мировым державам.

В 60 е и 70 е годы XIX века в Европе происходили важные пертурбации, менявшие всю геополитическую расстановку сил. Франция потерпела сокрушительное поражение в войне с Германией в 1870 году и вынуждена была уступить ей свои западные области. Образовалось консолидированное Итальянское государство на Апеннинском полуострове под главенством Савойской династии. Турецкая империя находилась в состоянии коллапса. Война с Россией 1877–1878 годов ее серьезно ослабила, а независимость балканских государств укрепилась. Но самым важным событием той эпохи было создание единой и сильной Германской империи под главенством Прусской династии Гогенцоллернов. Ее экономическая и военная мощь постоянно возрастали, а ее агрессивные амбиции и претензии вызывали беспокойство во многих столицах. Стало уже ясным, что Австро Венгерская империя, сломленная войной с Пруссией еще в середине 60 х годов, не может больше служить противовесом германской экспансии в Европе, постепенно превращаясь во второстепенную державу с политической ориентацией на Берлин.

К началу 80 х годов XIX века у России не было надежных союзников на политической арене (крошечное княжество Черногория, затерянное в Балканских горах, в счет идти не могло). Германский император Вильгельм I, которому Александр III приходился внучатым племянником, выказывал признаки дружеского расположения к России, но в Петербурге хорошо знали, насколько коварной и лицемерной была позиция Берлина по отношению к России на протяжении предыдущих десятилетий, хотя Александр II проявлял несомненную симпатию к Пруссии. К тому же кайзер стар (он родился еще в 1797 году), всей политикой вершит канцлер Отто фон Бисмарк, которому доверять нельзя. Александр III, в отличие от отца, начисто был лишен прогерманских симпатий.

После заключения в 1882 году Тройственного союза между Берлином, Веной и Римом, их ближайшие соседи не чувствовали больше себя в безопасности. И в конце концов Россия пошла на политический и военный союз с Францией, со страной, где господствовали республиканские порядки и где находили пристанище чуть ли не все русские анархисты, нигилисты и прочие престолоненавистники. Но интересы геополитики требовали отказа от старых предубеждений, и в 1891–1892 годах Париж и Петербург взяли на себя обязательства по взаимной обороне и политической поддержке.

Еще в 1870 году, в письме к матери, императрице Марии Александровне, размышляя о последствиях франко прусской войны (симпатии цесаревича были целиком на стороне Франции), Александр Александрович заметил: «Как укрепится и увеличится вся Германия, что невыгодно для нас, и рано или поздно, я убежден, мы должны будем на собственных плечах почувствовать силу Германии». Его предвидение сбылось через 44 года, когда началась первая мировая война.

С Лондоном отношения оставались традиционно прохладными. Правительство Ее Величества неизменно придерживалось антирусских настроений, питаемых все время вспыхивавшими трениями между двумя ведущими державами. Сложные коллизии возникали на Балканах, на Ближнем Востоке, но особенно в Средней Азии. Россия медленно, но верно продвигалась в глубь обширных, малонаселенных территорий на Востоке от Каспийского моря. По мере этого движения русская граница все ближе и ближе подходила к владениям Британии в Индии. Естественно, что в Лондоне с большим опасением относились к русской экспансии, видя в ней угрозу своим владениям в Азии. Уже вскоре после воцарения Александра III наметился конфликт из за района Мерва, чуть не приведший к войне между двумя крупнейшими мировыми империями.

Не менее острая обстановка сложилась через четыре года в том же районе Средней Азии. В начале 1885 года отряд афганских племен, вооруженный англичанами и под руководством английского инструктора, занял территории, расположенные по соседству с крепостью Кушка, угрожая форпосту русских войск. Возмущенный русский царь отправил командующему грозный циркуляр, предписывавший выгнать пришельцев и «проучить их как следует». Воля монарха была исполнена: афганцы бежали, а англичанин инструктор попал в плен. Посол Британии в Петербурге получил предписание потребовать от царского правительства извинений. Александр III не только не собирался извиняться, но даже демонстративно наградил начальника пограничного отряда полковника Александра Комарова Георгиевским крестом. В Лондоне негодовали. Была произведена частичная мобилизация армии, а флот приведен в боевую готовность.

Петербург получил новую, еще более грозную ноту, и русские дипломаты нервничали. Но сам царь сохранял хладнокровие и на замечание министра иностранных дел Николая Гирса, что России угрожает война, меланхолически изрек: «Хотя бы и так». Тема была исчерпана, а Англии пришлось уступить и проглотить «горькую русскую пилюлю». Через два месяца, находясь в Дармштадте, королева Виктория передала через брата царя, великого князя Сергея Александровича письмо Александру III, где писала, что «искренне желает мира и только журналисты кричат о войне».

Ситуация выглядела довольно необычно. В Англии и в России на престолах находились монархи, связанные тесными родственными узами. Женой одного сына королевы Виктории была сестра русского царя, а другого – сестра царицы. Но это не делало отношения более теплыми. Интересы империй нередко прямо противоречат желаниям людей, перечеркивают простые и искренние отношения и разрушают родственные связи. Когда уже в XX веке началась эта жуткая, беспощадная и такая абсурдная первая мировая война, она не только погубила миллионы человеческих жизней, принесла неисчислимые страдания, но и внесла глубокий раскол в семью европейских династий, поссорила (часто навсегда) людей одного мира, одного общественного положения, связанных не только узами родственной близости, но и психологией, культурными ориентациями, своим прошлым и прошлым своих предков. Эта война нанесла непоправимый исторический удар по монархическому принципу.

Во внутренней политике Александр III придерживался твердого авторитарного курса. Были введены некоторые ограничения в права местного самоуправления, урезана автономия университетов, ставших анклавами противоправительственных настроений; упорядочена система финансов, кредита, судопроизводства. Царь не сомневался, что будущее России зависит от развития нравственных и духовных начал народа, и чрезвычайно был озабочен двумя вещами: строительством школ и церквей (за годы его правления было открыто более 25 000 церковно приходских школ и построено около 5000 церквей и часовен).

Его заботило и экономическое положение страны. Вопросам промышленности и торговли уделялось немалое внимание. Была отменена подушная подать, сокращены выкупные платежи, приняты меры для развития кредита и стабилизации государственных финансов. Бюджет России в его царствование стал сбалансированным (ранее расходы неизменно превышали доходы), что позволило, уже при Николае II, перейти к золотому обращению. Развивалась промышленность, в том числе и в новых районах, а начатое при Александре III строительство Транссибирской магистрали дало тяжелой индустрии мощный импульс. Росло благосостояние населения: если в 1881 году в сберегательных кассах России общая сумма вкладов едва достигала 10 миллионов рублей, то в год кончины Александра III она превысила 330 миллионов.

Самодержец ценил людей честных, знающих дело и умеющих его делать и не стеснялся приглашать на государственную службу, на высшие посты, совсем безвестных лиц. Среди этих выдвиженцев находился и один из самых известных политиков последних двух царствований Сергей Витте, которого Александр III в 1892 году назначил министром путей сообщения, а затем – министром финансов.

Новый царь немало изменил и в повседневной жизни династии. Было сокращено количество помпезных торжественных церемоний, уменьшен придворный штат и введены ограничения в составе императорской фамилии. Званием великого князя, соответствующим денежным содержанием и титулом «императорского высочества» могли теперь пользоваться исключительно дети и внуки императора и их жены. Все же остальные получали звание князей императорской крови и право на титул «высочества». Они уже не могли рассчитывать на постоянное денежное довольствие; им полагалась лишь единовременная субсидия. Решение царя вызвало ропот среди родни, некоторые негодовали.

Жена председателя Государственного Совета великого князя Михаила Николаевича (дяди Александра III) великая княгиня Ольга Федоровна желчно заметила в январе 1885 года: «Если императрица попросит меня дать бал, то я отвечу, что у меня нет средств для этого, так как я должна делать сбережения для своих внуков». В некоторых великокняжеских дворцах зазвучали непозволительные речи о том, что Александр «плохо правит», что он «не годится для этой роли», что в молодости отказывался от короны и т. д. и т. п. Но неудовольствия амбициозных членов династии не поколебали волю монарха.

Изменилась география жизни венценосцев. Александр III не любил главную императорскую резиденцию – Зимний дворец, а став царем, просто возненавидел это место. С ним было связано столько горького, тяжелого, невыносимого. Здесь умер его дед, здесь скончалась обожаемая матушка, здесь простился с жизнью и «дорогой Папа». А вечера с Юрьевской, эта пошлость и глупость, разве можно такое забыть? И никогда не было ощущения, что ты у себя дома. Все время казалось, что ты или на плацу, или в манеже. Толпы придворных, какой то вечный шум и гам. И погулять некуда выйти. Разве в этот чахлый садик у западного фасада да в оранжереях внутри. Вокруг же дворца какая то каменная пустыня! В плохую погоду, особенно зимой и осенью, так дуло, что чуть с ног не сбивало у самого дворца.

Марии Федоровне этот помпезный дворец тоже не нравился. Она любила природу, тишину, а здесь разве мыслимо это? Они менее двух недель прожили в Зимнем: переехали сюда через два дня после смерти Александра II и уехали сразу после его похорон. С тех пор цари уже здесь не жили. Огромное здание в центре Петербурга осталось главной императорской резиденцией, где порой проходили приемы и балы, но этот дворец уже не был царским домом.

Семья Александра III зимой жила в Аничковом дворце, а с весны переезжала в Гатчину, в двенадцати верстах от имперской столицы. В 60 е годы XVIII века это было имение известного фаворита императрицы Екатерины II графа Григория Орлова, одного из главных участников переворота 1762 года, приведшего к власти Екатерину. После его смерти в 1783 году усадьба была куплена императрицей, подарившей ее своему сыну Павлу – будущему императору Павлу I. Более десяти лет нелюбимый сын провел здесь, деятельно занимаясь переустройством дворца и благоустройством парка. С тех пор Гатчина стала одной из загородных резиденций царской семьи. Казавшийся огромным Гатчинский дворец (некоторые даже находили сходство с Виндзорским замком) был устроен внутри так удобно, что масштабы здания почти не ощущались. Небольшие светлее комнаты, пологие лестницы, изумительная отделка стен, изысканная и уютная мебель. Дворец окружал великолепный парк с множеством павильонов, искусственных озер, каналов, мостов. Здесь было приятно жить, работать и отдыхать. Мария Федоровна особенно ценила это, понимая, что мужу очень трудно, а в Гатчине он часто может бывать на воздухе и совершать полезные для здоровья прогулки.

Император работал много и напряженно. Редко ложился раньше полуночи, а вставал часто еще затемно. Мария Федоровна обычно уже ложилась, а император все еще работал в кабинете, и просыпалась, когда мужа уже не было. Она все понимала и никогда не упрекала, а только сочувствовала. В исключительных случаях удавалось целый день провести вместе. Это случалось лишь на короткое время или когда плавали на яхте, или во время отдыха в Ливадии, Спале, Беловеже. Да еще были счастливые семейные дни, когда раз в год выезжали к родителям в Данию. Там уже не разлучались. Но император не мог долго отсутствовать и, погостив неделю две у тестя и тещи, уезжал. Мария Федоровна позволяла себе в этом случае большую свободу и оставалась подольше, а порой совершала поездки к своим многочисленным родственникам в различные районы Германии.

Александр III не раз говорил, что «его дело за него никто не сделает» и он не имеет права игнорировать свои обязанности. Царица, конечно, все понимала, видя постоянно множество папок с докладами и бумагами, требовавших высочайших резолюций. Александр III не раз возмущался, что от него требовали санкций по второстепенным вопросам, спокойно решаемым на уровне ведомств. Но нет, чтобы не попасть впросак, «на всякий случай», посылали на его «благоволение».

Он на всю жизнь запомнил «дурацкий случай», происшедший с ним еще в молодости, когда он решил перестроить свои конюшни. Все было обсуждено и решено с управляющим двором и архитектором, но шло время, а работы не начинались. Когда спросил через несколько недель, почему, узнал, что прежде чем начинать работы, необходимо одобрение проекта царем. Чертежи посланы на высочайшее имя, но ответа еще нет. (Боже мой, на такую ерунду отвлекать государя!) Александр Александрович был возмущен. Возмущение еще более усилилось, когда выяснилось, что посланные бумаги «где то потерялись». Почти полгода длилась эта канитель, пока цесаревич получил у монарха необходимую резолюцию. «Случай с сараем» многому научил. Когда сам стал императором, сделал немало для упрощения и ускорения решения текущих государственных дел. Однако качественно изменить психологию служилого люда Александр III был не в силах, да такое «преображение» было и невозможно при авторитарной власти.

Строгая административная иерархия неизбежно заставляла нижестоящих должностных лиц ждать санкции сверху, а возможности проявления чиновной инициативы были весьма ограниченны. Редко кто готов был брать на себя ответственность в тех случаях, когда можно было ее избежать. На закате империи все это вело к параличу государственной власти, так как Николай II в силу деликатности натуры почти не прибегал к серьезным наказаниям в тех случаях, когда его распоряжения не исполнялись и даже откровенно игнорировались. С его же отцом шутки были плохи, Расхлябанности, неделовитости и краснобайства терпеть не мог, о чем знали все.

Распоряжения Александра III исполнялись, и самодержавная система работала на полную мощность, но это требовало огромных затрат времени и душевных сил от самого самодержца. Царь не жалел себя. И лучше всех об этом знала царица. Мария Федоровна всю свою семейную жизнь боролась против чрезмерностей в жизни мужа, но добиться победы «на этом фронте» ей так и не удалось. Александр III всегда выслушивал сетования жены, но к «царской работе» относился с полной самоотдачей. Он ведь себе не принадлежал и ничего в собственной судьбе изменить не мог.

Несмотря на солидную комплекцию, император в пище себя ограничивал, очень хотел похудеть. Его с юности мучило неудовольствие от собственного вида, который он находил «нехорошим». Пилка и рубка дров, разгребание снега, езда на лодке, колка льда и тому подобные занятия, по его мнению, способствовали уменьшению веса. Царь отдавался таким трудам с рвением и усердием.

Он никогда не злоупотреблял алкоголем. Про него же пустили сплетню, ставшую непременным атрибутом многих сочинений об Александре III: будто бы он чуть ли не заправский пьяница. Злонамеренную ложь с упоением тиражировали (и до сих пор тиражируют) многочисленные враги трона и династии. Иногда выпивал рюмку другую водки, но ни разу в жизни не был пьян. На официальных приемах употреблял лишь шампанское, разбавленное водой. Из всех напитков больше всего любил квас, угощал им и иностранных гостей, для которых напиток являлся «русской экзотикой».

Мария Федоровна радовалась, когда семье удавалось уехать из Петербурга. В Дании или в царских резиденциях в Ливадии, Спале (недалеко от Варшавы), в Беловеже было значительно спокойней. Хоть и туда через день два прибывали фельдъегери с толстыми пакетами бумаг из столицы, но там «ее Саша» имел возможность больше отдыхать. Она понимала, как ему тяжело, видела, что с каждым годом он выглядел все хуже. Но не могла сломить упорство мужа, категорически не соглашавшегося обследоваться у докторов. Симпатией царя пользовался лейб медик Сергей Петрович Боткин, известнейший врач, родоначальник школы русских клиницистов, но он умер в 1889 году.

К другим же «эскулапам» у Александра III доверия не было, и когда случались простуды или недомогания, он лечился народными средствами. Малина, мед, парная баня, обтирание холодной водой, травяные настои – вот основные методы лечения. Мария Федоровна, напротив, к врачам относилась с большим почтением и даже делала иногда невероятные исключения из правил повседневной жизни. Так, с лейб хирургом Густавом Гиршем она говорила на его родном языке – немецком, хотя в иных случаях никогда не пользовалась «языком гуннов». Царица внимательно слушала рекомендации врачей, которым непременно следовала, когда это касалось здоровья ее и детей. Побороть же медицинский скептицизм мужа у нее не хватало сил.

На отдыхе царица имела больше возможностей находиться неотлучно около супруга и устанавливать более щадящий для него распорядок дня. Муж любил бывать на охоте, и Мария Федоровна с удовольствием разделяла это давнее увлечение. Она сама стреляла и затаив дыхание могла часами сидеть «на номере», ожидая появления дичи. В Спале охотились главным образом на оленей, и стены двухэтажного царского дворца были увешаны огромными рогами. По окончании охоты устраивались трапезы в лесу, во время которых живо обсуждали впечатления происшедшего.

Мария Федоровна там всегда распоряжалась. Все, что касалось стола, ее живо интересовало, она вникала в малейшие детали организации как торжественных застолий, так и камерных завтраков и обедов в кругу своих. А дневной чай – это в буквальном смысле целиком и непременно ее рук дело. Сама заваривала его и разливала гостям. Заботливая хозяйка никого не обделяла вниманием. Царица устраивала «чайную церемонию» в английском вкусе, которая продолжалась обычно около часа.

Царь в семейной жизни почти всегда повиновался жене, но некоторые вещи вводились в оборот по его инициативе. С детьми разговаривали всегда только по русски, и некоторое время лишь для маленькой княжны Ольги делалось исключение: выросший на руках няни англичанки порфирородный ребенок первые годы умел изъясняться лишь по английски. Сама императрица тоже старалась говорить на языке своей «второй родины», но акцент сохранился, и некоторые слова она так и не научилась правильно произносить. Например, вместо «воспрещается» упорно говорила «уоспрещается». Между собой царь и царица говорили нередко и по французски. Этим же языком пользовались часто и в обществе, где французский давно являлся вторым (для многих и первым) родным языком. На официальных церемониях, на встречах при поездках по России, из уст венценосцев слышалась только русская речь.

Александр III и по прошествии десятилетий неизменно питал к своей Минни чувство искренней и большой любви. Она делалась ему все ближе и нужнее. Расставания становились мучительными. Даже когда не видел жены, работая часами у себя в кабинете, или присутствовал на различных мероприятиях, и тогда сердце согревала мысль, что вот только освободится и сразу же пойдет к ней. Если она была рядом, ему было хорошо и спокойно. Но как только супруга уезжала (к родственникам в Европу или к сыну в Абастуман), царю становилось несказанно пусто и тоскливо.

С годами у Александра III все реже проявлялось желание общаться в своем доме с чужими. Пустые разговоры, жеманные позы, льстивые и лживые слова… Сам преданный и верный, он ценил преданность и верность других, но, кроме самых близких, ни у кого не находил ни того, ни другого. Без Минни царь всегда скучал, а ее письма читал и перечитывал по многу раз. У него не было друзей (а у какого правителя они были?). В ранние годы переживал по этому поводу, но потом успокоился и стал воспринимать обделенность дружбой как должное, как неизбежную плату за свое происхождение и положение. Поэтому так любил собак и когда они умирали, то переживал искренне.

«Сегодня я воздержался кого либо приглашать. Была закуска у меня в кабинете и я ел один. В подобных случаях страшно недостает хотя бы собаки; все же не так одиноко себя чувствуешь, и я с таким отчаянием вспоминаю моего верного, милого Камчатку, который никогда меня не оставлял и повсюду был со мною; никогда не забуду эту чудную и единственную собаку! У меня опять слезы на глазах, вспоминая про Камчатку, ведь это глупо, малодушие, но что же делать – оно все таки так! Разве из людей у меня есть хоть один бескорыстный друг; нет и быть не может, а пес может, и Камчатка был такой», – делился своими мыслями в письме Марии Федоровне от 14 апреля 1892 года. Через две недели вернулся к этой теме: «Теперь я много бываю один, поневоле много думаешь, а кругом все невеселые вещи, радости почти никакой! Конечно, огромное утешение дети, только с ними и отдыхаешь, наслаждаешься ими и радуешься, глядя на них».

Но старшие дети уходили в свой мир, у них появлялись собственные интересы и привязанности, где места «дорогому Папа» не было. В апреле 1892 года, когда императрица в очередной раз поехала к сыну Георгию на Кавказ, царь писал ей из Гатчины: «Ники все еще в Петербурге, что он делает – не знаю, он ничего не телеграфирует, не пишет и не спрашивает у меня какие либо известия от тебя. Я должен сознаться, что для меня лично это приятно, так как здесь он скучает, не знает что делать, а знать, что он остается здесь только по обязанности и видеть скучающую фигуру для меня невесело. С маленькими детьми гораздо лучше, и они, и я довольны, и нам отлично вместе. Вообще, когда дети подрастают и начинают скучать дома – невесело родителям, да что же делать? Так оно в натуре человеческой».

Одинокая душа русского царя! Об этом никто не знал, никто не догадывался, кроме самой близкой и дорогой. Мария Федоровна, находясь в вынужденном отъезде, часто писала супругу, понимая и чувствуя, как ему грустно. Она подробно сообщала о переездах, встречах, времяпрепровождении. Успокаивала и старалась развеять тоску супруга, описывая всякие мелкие происшествия и бытовые детали. В Абастумане у Джорджи ездили в горы на пикники, и Мария Федоровна посылала затем подробный отчет мужу, сообщая, как было хорошо и они «почти весь день смеялись». Она хотела, чтобы он все, все знал и чувствовал, что и на расстоянии они вместе. Она любила Александра, как и раньше, и все, что его касалось, оставалось для нее делом первостепенной важности. Но царица видела окружающее в более радужных красках и считала, что меланхолия пройдет, так как «мир прекрасен».

И сын Ники тоже так считал. Жизнь была полна впечатлений, удивительных событий, трепетных встреч. Все самое главное у него было впереди…

Глава 8

ГОДЫ И ДНИ

В 1890–1891 годы в жизни престолонаследника произошло примечательное событие: он совершил многомесячное путешествие вокруг Азии. Смысл этой экспедиции состоял в том, чтобы, с одной стороны, способствовать расширению кругозора будущего царя, а с другой – научить его самостоятельно принимать решения и нести полную ответственность за слова и поступки. Программа путешествия обсуждалась несколько месяцев и предусматривала осмотр достопримечательностей различных стран, посещение высших должностных лиц и правителей. Для Николая II эта поездка стала важным экзаменом на зрелость, а впечатлений хватило на многие годы.

Разрабатывались различные маршруты: один вокруг Азии до Японии, затем в Америку и далее домой. Второй, который понравился самому Николаю, пролегал из Японии через всю Сибирь. Он никогда ранее не был в столь экзотических местах и заметил, что пребывание в таких странах, как Япония и Китай, «должно быть крайне интересно». Когда же ему говорили, что надо обязательно посмотреть Америку, не считал это первоочередным делом. Его манила, притягивала Сибирь, представлявшаяся сказочной, заповедной страной. В Соединенных Штатах Америки он намеревался побывать «когда нибудь потом». Но этого не произошло, и ему так и не довелось посетить Американский континент.

В сопровождении небольшой свиты цесаревич Николай и его брат Георгий выехали из Гатчины 23 октября 1890 года. По железной дороге прибыли в Вену, а оттуда в Триест и там 26 октября пересели на фрегат «Память Азова». Сошли на берег в Греции, недолго погостили у короля Георга и королевы Ольги, здесь к экспедиции присоединился двоюродный брат цесаревича греческий принц Георгий. Русский фрегат покинул греческие воды 7 ноября и через три дня причалил в Порт Саиде. Затем отправились по Суэцкому каналу на юг, до Исмаилии; там их встречал правитель (хедив) Египта Хусейн. Далее в экипажах отбыли в Каир. Здесь ждали высшие сановники, дипломатический корпус и представители различных европейских стран, засвидетельствовавшие свое почтение наследнику царской короны. Пробыли в Каире несколько дней, и цесаревич сожалел, что нельзя задержаться там подольше: программа поездки была насыщенной. Путешествовали по Нилу, осматривали древние храмы, любовались неповторимыми пейзажами.

Все три брата были молоды: Николаю – 22 года, греческому принцу – 21, а великому князю Георгию Александровичу – 20. Их, несомненно, тяготили почти каждодневные торжественные церемонии и обязательные многочасовые экскурсии по историческим местам. Всем, но особенно Николаю, хотелось побродить по узким арабским улицам, по базарам, посетить всякие экзотические заведения. В Луксоре выдался случай: в резиденции русского консула специально для высоких гостей организовали представление, гвоздем которого были танцы восточных красавиц. Визитеры напоили танцовщиц, и далее, как писал цесаревич, «они разделись и проделывали все в костюме Евы. Давно мы так не катались со смеху, при виде этих темных тел, которые набросились на Пули (брата Георгия. – А. Б. ). Одна окончательно присосалась к нему, так что только палками мы его освободили от нее». Пребывание в Египте длилось три недели.

Затем через Аден проследовали в Бомбей, куда пришли 11 декабря. В Индии и на Цейлоне провели почти два месяца. Впечатлений было много. Но случалось и неприятное: брат цесаревича великий князь Георгий Александрович тяжело заболел и из Бомбея отправился обратно домой. Несчастье с «милым Джорджи» опечалило Николая. У великого князя обострилась болезнь, которую потом диагностируют как туберкулез. По предписанию врачей Георгий Александрович (наследник престола в 1894–1899 годах) будет находиться все последующие годы почти безвыездно в высокогорном местечке Абастуман, находившемся на дальнем юге империи, почти на границе с Турцией. Здесь он и скончается 28 июня 1899 года в возрасте 28 лет.

Но и приятного в путешествии было много. В феврале, после нескольких дней путешествия цесаревича по Цейлону, в порт Коломбо прибыла яхта «Тамара», на которой находились друзья: родственники цесаревича великие князья Александр и Сергей Михайловичи. После радостной встречи состоялась совместная охота. Николай еще в Индии отказался стрелять в слонов, считая, что «такое полезное животное» убивать нельзя. Он всю жизнь, как и его отец, был заядлым охотником, называя это занятие настоящим «мужским делом».

В Индии пришлось много увидеть нового, непривычного. Английские колониальные власти и местные правители несколько раз устраивали для русских гостей выезды на охоту. Хотя самому Николаю, кроме мелкой птицы, никого добыть не пришлось (другим везло больше, даже пантер убивали), но было столько яркого, незабываемого. Мир джунглей завораживал. Огромные деревья, полумрак, какие то нескончаемые звуки отовсюду. Кругом множество разноцветных птиц, и молодого человека не переставало удивлять, что попугаи, которых раньше видел лишь в клетках, свободно порхали повсюду.

После Индии и Цейлона посетили Сингапур, остров Яву (Индонезия «Батавия»), Сиам (Таиланд), Сайгон (Французский Индокитай), Гонконг, Ханькоу, Шанхай (Китай). 15 апреля 1891 года экспедиция русского престолонаследника прибыла в Нагасаки (Япония), где была торжественно встречена. Затем началась поездка по Японии, а 29 апреля 1891 года, при посещении города Отцу, на Николая Александровича было совершено покушение. Второй раз в жизни он оказался буквально на волосок от смерти.

Первый раз это случилось еще осенью 1888 года. Тогда царская семья в полном составе возвращалась после посещения Кавказа. Царский поезд тянули два локомотива. Состав включал пятнадцать вагонов и двигался со средней скоростью 65 верст в час. 17 октября был обычный дорожный день. В полдень сели завтракать. В столовой собралась вся царская семья и свита – всего 23 человека. За большим столом сидел Александр III, Мария Федоровна, несколько свитских дам, министр путей сообщения генерал адъютант Константин Посьет, военный министр Петр Ванновский. За невысокой перегородкой, за отдельным столом, завтракали дети и гофмаршал Владимир Оболенский. Трапеза должна была скоро закончиться, так как до Харькова, где ожидалась торжественная встреча, оставалось ехать менее часа. Лакеи, как всегда, обслуживали безукоризненно. В ту минуту, когда уже подавали последнее блюдо, очень любимую Александром III гурьевскую кашу, и лакей поднес государю сливки, все вдруг куда то исчезло.

Сохранился рассказ императрицы об этом событии. Мария Федоровна помнила, что все вокруг как то сразу закачалось, раздался страшный треск, и она пришла в себя под грудой обломков. В разорванном платье, с растрепанными волосами, с ссадинами на теле выбралась на свет и оказалась перед грудой щепок и исковерканного металла – это все, что осталось от вагона ресторана императорского поезда. И ни одной живой души… Ужас объял ее. И вдруг откуда то перед ней появилась дочь Ксения. «Она, – вспоминала императрица, – явилась мне как ангел, явилась с сияющим лицом. Мы бросились друг другу в объятия и заплакали. Тогда с крыши разбитого вагона послышался голос сына Георгия, который кричал мне, что он цел и невредим, точно так же, как брат его Михаил. После них удалось наконец государю и цесаревичу выкарабкаться. Все мы были покрыты грязью и облиты кровью людей, убитых и раненых возле нас. Во всем этом была видна рука Провидения, нас спасшего».

Выяснилось, что поезд сошел с рельсов и большинство вагонов полностью разрушены. Погибли 23 человека, в том числе и лакей, подававший сливки государю. Из царской семьи серьезно не пострадал никто. Лишь у Марии Федоровны была помята левая рука, а у шестилетней княжны Ольги ушиблена спина. Имелось много раненых из числа прислуги и свиты. Позднее была образована государственная следственная комиссия, на основании выводов которой принимались надлежащие меры: кого то уволили в отставку, кого то повысили в должности. До конца своих дней Николай Александрович будет вспоминать тот трагический случай, рассматривая спасение как милость Господа.

В 1891 году, в Японии, все обстояло иначе, но угроза жизни цесаревича была не меньшей. 29 апреля, после двух недель пребывания в Стране восходящего солнца, престолонаследник и сопровождающие из древней японской столицы Киото отправились в город Отцу. Осмотрели древний храм, затем состоялся обед у губернатора. По окончании трапезы сели в повозки рикши и отправились обратно. Вот тут то и произошло покушение, которое наследник описал в письме к матери: «Не успели мы отъехать двухсот шагов, как вдруг на середину улицы бросается японский полицейский и, держа саблю обеими руками, ударяет меня сзади по голове! Я крикнул ему по русски: что тебе? и сделал прыжок через моего джиприкшу. Обернувшись, я увидел, что он бежит на меня с еще раз поднятой саблей, я со всех ног бросился по улице, придавив рану на голове рукой». Все произошло так быстро, так неожиданно, что сопровождающие просто оцепенели. Быстрее всех опомнился кузен Николая греческий принц Георгий – рослый и крепкий молодой человек, бросился на убийцу и одним ударом повалил на землю. Позже выяснилось, что злоумышленник – психически ненормальный человек.

Вокруг негодовали, выражали сочувствие цесаревичу. Японский император с семьей принесли свои извинения. На его имя пришло более тысячи телеграмм со всех концов Японии с выражением сожаления. Все переживали, но больше всех – в России, куда весть об этом пришла по телеграфу в тот же день. Поэт Аполлон Майков под впечатлением события написал стихотворение, посвященное чудесному спасению.

Царственный юноша, дважды спасенный!

Явлен двукраты Руси умиленной

Божия Промысла щит над Тобой!

Вихрем промчалася весть громовая,

Скрытое пламя в сердцах подымая

В общем порыве к молитве святой.

С этой молитвой всей русской землей,

Всеми сердцами Ты глубже усвоен…

Шествуй же в путь свой и бодр и спокоен,

Чист перед Богом и светел душой.

Но больше всех известие потрясло родителей. Мария Федоровна чуть не лишилась чувств и первые дни не раз плакала. Император Александр III через неделю после инцидента написал сыну: «От всей души благодарим Господа, милый мой Ники, за Его великую милость, что Он сохранил тебя нам на радость и утешение. До сих пор еще не верится, чтобы это была правда, что действительно ты был ранен, что все это не сон, не отвратительный кошмар… Я воображаю отчаяние Микадо (императора. – А. Б. ) и всех сановников японских, и как жаль: для них и все приготовления и празднества – все пропало и не к чему! Но Бог с ними со всеми, радуюсь и счастлив, что благодаря всему этому, ты можешь начать обратное путешествие скорее и раньше, дай Бог, вернешься к нам! Что за радость будет снова быть всем вместе и дома, дождаться этого не могу от нетерпения».

Все обошлось. Фанатик психопат не успел нанести смертельного удара: цесаревич увернулся, и сабля лишь задела его голову, не причинив серьезных повреждений. Александр III приказал прервать путешествие и возвратиться в Россию, куда цесаревич и прибыл 11 мая 1891 года. Здесь уже ждали домашние обязанности. Наследник престола присутствовал во Владивостоке на закладке памятника адмиралу Г. И. Невельскому и сухого дока во владивостокской гавани. На Дальнем Востоке цесаревич получил императорский рескрипт на свое имя, где говорилось: «Повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дарами природы Сибирские области с сетью внутренних рельсовых сообщений, Я поручаю Вам объявить таковую волю Мою, по вступлении Вами вновь на Русскую землю, после обозрения иноземных стран Востока». Наследнику поручалось совершить закладку Уссурийского участка Сибирской магистрали. Все было исполнено в точности: сын царя принял участие в начале строительства главной железной дороги России, а 19 мая 1891 года – в закладке здания вокзала на станции Владивосток.

Затем – длинная дорога домой, через всю Сибирь, знакомство с людьми и природой этого замечательного края. Виденное здесь произвело неизгладимое впечатление на молодого человека, и сила этого воздействия была не меньше, чем от увиденного за границей. Все осматривал с жадным интересом. Через Хабаровск, Благовещенск, Нерчинск, Читу, Иркутск, Красноярск, Томск, Тобольск, Сургут, Омск, Оренбург, Москву и прибыл 4 августа в Петербург, где с большой радостью встретили его родственники. Через несколько дней отправил весточку своему другу великому князю Александру Михайловичу: «Я перед тобой страшно виноват за то, что не отвечал на твои письма, но подумай сам, где мне было сыскать время в Сибири, когда каждый день и без того был переполнен до изнеможения. Несмотря на это, я в таком восторге от того, что видел, что только устно могу передать впечатления об этой богатой и великолепной стране до сих пор так мало известной и (к стыду сказать) почти незнакомой нам, русским! Нечего говорить о будущности Восточной Сибири и особенно Южно Уссурийского края». По возвращении из кругосветного плавания череда дел и забот обступила, закружила. Николай Александрович вел обычную жизнь для столичных гвардейских офицеров, большая часть которых происходила из известных дворянских семей. Здесь были и пирушки в дружеском кругу, посещения различных зрелищ, непременные романтические увлечения и, конечно же, театр, в первую очередь музыкальный. Как уже говорилось, его всегда восхищала музыка П. И. Чайковского, а любимыми сценическими постановками были оперы «Пиковая дама», «Иоланта», «Евгений Онегин», а балетами – «Щелкунчик», но в первую очередь «Спящая красавица». Эти спектакли он смотрел много раз и всегда испытывал радостное чувство. Интерес к балету сохранил на всю жизнь.

Помимо служебных обязанностей и приятного времяпрепровождения в кругу сослуживцев, приходилось задумываться и над своим семейным будущим. Многое определяла родительская воля. Брак наследника русского престола – важное политическое событие, и все имело значение. Это была сфера высокой государственной политики. Но многое зависело и от самого Николая, хотя решающее слово принадлежало императору и особенно императрице. В 1888 году Николаю Александровичу исполнилось двадцать лет, и хотя время женитьбы еще не наступило, Мария Федоровна уже думала о его семейном будущем. Ничего определенного долго не было. Она знала, что германский император Вильгельм II, после восшествия на престол в 1888 году, первое время вынашивал абсурдный план женить цесаревича на своей сестре Маргарите.

Прусская принцесса не блистала красотой, но была молода (родилась в 1872 году) и, как говорили, довольна умна. Но это ничего не меняло. Антипрусские настроения царя и царицы были непреодолимы. Марию Федоровну глубоко возмутило отношение кайзера к другой своей сестре, принцессе Софии Прусской, вышедшей в 1888 году замуж за племянника царицы, наследного греческого принца Константина. Когда германский император узнал, что София приняла православие, а во время пребывания в Берлине бывала в церкви русского посольства на службе, он потребовал от Софии обязательно посещать и лютеранские храмы. Когда же та отказалась, взбешенный Вильгельм II вообще запретил родственнице наведываться в Германию!

Цесаревич не проявлял никакого желания связать свою жизнь с костлявой Маргаритой. Отец и мать никогда не смогли бы заставить сына жениться. Они слишком дорожили счастьем своих детей, чтобы принуждать их. Но для Ники подыскать невесту было нелегко. Брак непременно должен быть равнородным. Этого требовала традиция, престиж династии и империи. Одно время Мария Федоровна хотела заинтересовать сына принцессой Еленой – дочерью претендента на французский престол Людовика Филиппа Альбера герцога Орлеанского, графа Парижского, но в душе Николая Александровича эта партия не вызвала никакого отклика.

У Николая Александровича было несколько сердечных увлечений. В юношеские лета воображение захватила кузина ровесница, дочь Альберта Эдуарда и Александры, английская принцесса Виктория Уэльская. Цесаревич начал с ней переписываться еще почти ребенком. Виктория нравилась ему своей серьезностью, основательностью, «неженским» умом. В 1889 году, характеризуя принцессу кузину, он писал Александру Михайловичу: «Она действительно чудное существо, и чем больше и глубже вникаешь в ее душу, тем яснее видишь все ее достоинства и качества. Я должен сознаться, что ее очень трудно сначала разгадать, т. е. узнать ее взгляд на вещи и людей, но эта трудность составляет для меня особую прелесть, объяснить которую я не в состоянии».

Английская принцесса, помимо цесаревича, очаровала еще двух русских великих князей. Она очень нравилась великому князю Александру Михайловичу («Сандро»), а уже значительно позже в нее влюбился брат Николая II великий князь Михаил Александрович. Но жизнь распорядилась так, что Виктория умерла старой девой в 1935 году, пережив всех своих русских поклонников.

Какое то время русский престолонаследник симпатизировал княжне Ольге Александровне Долгорукой (в замужестве – Дитрихштейн), а позже у него возникла связь с балериной! Это была восходящая звезда императорской сцены Матильда Кшесинская (1872–1971). Их роман развивался исподволь несколько лет.

Они познакомились в марте 1890 года на выпускном акте императорского балетного училища. В дальнейшем встречались от случая к случаю. Цесаревичу все больше и больше нравилась эта маленькая танцовщица, и, глядя на нее, он чувствовал, как в нем просыпалось странное чувство восторга и трепета. Не знал, что происходит, но раньше ничего подобного не случалось. Правда, в театр выдавалось вырваться не всегда: то спектаклей не было, то ему приходилось быть или на службе, или в отъезде.

Сестре Ксении рассказал о том, что у него есть теперь «друг» – балерина Кшесинская. Сестра, сгоравшая от любопытства, стала хранителем его сердечной тайны. Через несколько дней после отбытия Николая в кругосветное путешествие, в октябре 1890 года, она писала ему из Гатчины: «Жалею, что не могу рассказать тебе кое что о твоем друге Кшесинской, т. к., к несчастью, она слишком далеко от меня. Надеюсь часто ее видеть зимою, чтобы тебе сообщать о ней». Через месяц продолжала: «Видела твоего друга, маленькую Кшесинскую тот раз в Пиковой даме! Она танцевала в балете на балу, и мне очень тебя напомнила». Ничего особенного она о балерине не знала, хотя очень хотела узнать. Ведь все актриски, как в том не сомневалась великая княжна, должны быть «страшно развратны». Но ничего скандального не выяснялось. Брату передавала лишь невинные слухи: где выступала, что о ней говорили. Ксения не умела хранить тайны: многим рассказывала «по секрету» об увлечении брата и с упоением обсуждала его сердечные дела.

Роман с «Малечкой» достиг кульминации зимой 1892/93 года. Цесаревич регулярно посещал живую, раскованную, лишенную предрассудков и условностей танцовщицу, оставался нередко у нее на ночь. Дневник Николая позволяет довольно точно установить «хронологию» любовного увлечения молодого наследника престола. Здесь постоянно встречаются записи такого рода: «В 12 час. отправился к М. К., у которой оставался до 4 час. Хорошо поболтали, посмеялись и повозились»; «отправился к М. К.; провел чудесных три часа с ней»; «закусывали в 7½ час, как раз в то время начиналась «Спящая красавица», и думы мои были там, так как главным действующим лицом являлась М. К.», «посетил мою М. К., где оставался до 6 часов»; «провел большую часть вечера у М. К.»; «отправился к М. К., где ужинал по обыкновению и провел прекрасно время» и т. д.

В столичном обществе связь наследника с танцовщицей стала темой пересудов. Хозяйка влиятельного петербургского салона генеральша Богданович заносила в дневник самые острые столичные новости, в том числе и о романе престолонаследника: «Она (Кшесинская) не красивая, не грациозная, но миловидная, очень живая, вертлявая, зовут ее Матильдой. Цесаревич говорил этой «Мале», что упросил царя два года не жениться. Она всем и каждому хвалится своими отношениями с ним» (21 февраля 1893 года); «Кшесинская очень заважничала с тех пор, как находится для особых милостей» (10 апреля). В свою очередь, издатель влиятельной петербургской газеты «Новое время», писатель и публицист Алексей Суворин записал 8 февраля 1893 года: «Наследник посещает Кшесинскую и е… ее. Она живет у родителей, которые устраняются и притворяются, что ничего не знают». О том увлечении цесаревича много и другого насочиняли.

Почти через семьдесят лет после того, в Париже, «Великолепная Матильда» обнародовала свои воспоминания, где написала немало о последнем русском царе и об их мимолетном романе. Правдивость этого повествования приняли на веру многие. Утверждения знаменитой балерины стали фигурировать в книгах, кинофильмах, спектаклях, посвященных императору Николаю II. На самом деле словам старой женщины, отдавшей свою жизнь сцене и любви, следует доверять с большой осторожностью. Она многое перепутала, переиначила и не обо всем написала. Ее мемуары – это скорее художественное произведение, чем правдивый рассказ о давних временах и встречах.

Николай Александрович действительно увлекся молодой балериной, но никогда не забывал о том, «кто он» и «кто она», и знал, что дистанция между ними непреодолима. Как человек, преданный долгу, уж по одной этой причине не мог ставить под сомнение свое будущее, престиж династии и связывать жизнь с танцовщицей. Между тем о том, что у него существовало подобное намерение, «Малечка» намекала не раз. Обладая богатым воображением, Кшесинская запечатлела слова и ситуации, свидетелем которых никто не был.

Но многое другое, о чем написала, опровергается достоверными документами. О важном умолчала. Например, «забыла» упомянуть о том, что, когда цесаревич был уже обручен, отвергнутая прима императорской сцены отправляла его невесте в Англию подметные письма, где чернила бывшего возлюбленного как могла. И Николай Александрович возненавидел некогда «свою М. К.», все рассказал будущей жене, а когда после длительного перерыва увидел в 1896 году Матильду на сцене Императорского Мариинского театра, то признался сестре Ксении, что ему «было очень неприятно».

Императрица Мария Федоровна знала об увлечении сына. Ей обо всем подробно рассказала ее верная подруга, бывшая фрейлина и жена гофмаршала Александра Оболенская (урожденная графиня Апраксина, которую близкие называли «Апрак»). Но и без рассказов Апрак Минни знала, что сын, живший с родителями под одной крышей в Аничковом дворце, возвращается или очень поздно, или даже утром. Установить же, где он проводит вечера и ночи, не представляло особого труда. Мария Федоровна сочла нужным уведомить мужа, но тот не придал всей этой истории серьезного значения. Увлечения молодости! Императрица тоже особо не переживала, не сомневаясь, что ее Ники достаточно серьезен и слишком ответствен, чтобы позволить себе перейти допустимые пределы. Эту тему родители ни с кем не обсуждали.

Разрыв между балериной и цесаревичем произошел за несколько месяцев до его помолвки. Инициатором стал наследник. У него была своя судьба. У нее – своя. Первое время Матильда ужасно переживала, рыдала, несколько раз, сославшись на болезнь, не выходила на сцену. Но вскоре она нашла утешение в объятиях великого князя Сергея Михайловича (двоюродного дяди Николая II), сожительствуя при этом еще и с кузеном царя, великим князем Андреем Владимировичем, от которого в 1902 году родила сына Владимира. В 1921 году, в Париже, Андрей Владимирович и Малечка обвенчались и прожили вместе потом еще более тридцати лет.

Разрыв с Матильдой произошел тогда, когда Николай окончательно решился расстаться с холостой жизнью. Он давно уже об этом думал. Еще в 1891 году признавался другу Сандро: «Я знаю, что мне пора жениться, так как я невольно все чаще и чаще начинаю засматриваться на красивенькие лица. Притом мне самому ужасно хочется жениться, ощущается потребность свить и устроить свое гнездышко». Он уже знал имя той, с кем «хотел бы свить гнездышко». Это была немецко английская принцесса Алиса (полное имя: Алиса Виктория Елена Луиза Беатриса). Она родилась в 1872 году в семье гессенского герцога Людвига (1837–1892), ставшего правителем Гессена в 1877 году. Ее мать – вторая дочь королевы Виктории, урожденная английская принцесса Алиса (1843–1878).

21 декабря 1891 года наследник занес в дневник: «Вечером у Мама втроем с Апрак рассуждали о семейной жизни теперешней молодежи из общества: невольно этот разговор затронул самую живую струну моей души, затронул ту мечту и надежду, которыми я живу изо дня в день… Моя мечта – когда либо жениться на Аликс Г. Я давно ее люблю, но еще глубже и сильнее с 1889 года, когда она провела шесть недель в Петербурге! Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты. Но когда Eddy (сын принца Эдинбургского, делавший предложение Алисе, но получивший отказ. – А. Б. ) оставил или был отказан, единственное препятствие или пропасть между нею и мною – это вопрос религии! Кроме этой преграды, нет другой; я почти уверен, что наши чувства взаимны! Все в воле Божией. Уповая на Его милость, я спокойно и покорно смотрю в будущее». Через месяц вернулся к этой теме и записал: «В разговоре с Мама она мне сделала некоторый намек насчет Елены, дочери графа Парижского, что меня поставило в странное положение. Это меня ставит на перепутье двух дорог: самому хочется идти в другую сторону, а по видимому Мама желает, чтобы я следовал по этой! Что будет?» Никто тогда на подобный вопрос ответить не мог.

Но жребий пал на гессенскую принцессу. Перипетии судьбы императрицы Александры, высокая история любви последнего царя и царицы описывались и комментировались многократно. Может быть, и не надо было бы подробно говорить об этом в очередной раз, если бы не некоторые существенные обстоятельства. Во первых, сколько нибудь достоверно эта история так и не была описана, хотя браку последнего царя и роли царицы Александры очень многие придавали (и придают) роковой для России характер.

Именно она, как нередко уверяют сочинители, «закабалила» царя, «подчинила» его своей «сильной воле» и «заставляла» проводить гибельную для империи политику. Этот плоский, но очень расхожий исторический стереотип часто используется для объяснения «скрытых причин» крушения монархии. Во вторых, в большинстве случаев историю жизни и судьбы последних венценосцев излагали явные недоброжелатели, а нередко и откровенные невежды. Исключения единичны.

Но вне зависимости от степени объективности и компетенции авторов все признают одно: Александра Федоровна играла в жизни Николая II огромную роль, что, конечно же, соответствовало действительности. Они прожили в мире и согласии почти четверть века, и никогда этот союз не омрачила ни одна ссора или серьезная размолвка. И через годы после свадьбы они любили друг друга, как молодожены. А люди злословили, сочиняли небылицы, распространяли всякие пошлости о сторонних «интимных привязанностях» царицы, о каких то «греховных утехах» императора. Отголоски тех лживых измышлений до сих пор можно найти в некоторых публикациях. Никогда эти сплетни не имели под собой никакой реальной основы.

Что бы ни происходило вокруг них, какие бы крушения и разочарования ни испытывали, Николай II и Александра Федоровна в одном были абсолютно уверены всегда: в нерасторжимости собственных чувств и собственных жизней. Трудно себе даже представить, как один из них мог бы (и мог ли?) пережить другого. И Господь наградил их горькой, но сладостной судьбой: они покинули земные пределы вместе, в один и тот же миг.

Алиса Гессенская родилась в столице Гессенского герцогства городе Дармштадте. В семье Людвига IV (стал правителем в 1877 году) родилось семеро детей: Виктория (1863–1950), Елизавета (1864–1918), Эрнст Людвиг (1868–1937), Ирена (1866–1953), Фридрих (1870–1873), Алиса (1872–1918), Мария (1874–1878).

Когда Алисе исполнилось шесть лет, в Дармштадте случилось большое горе: во время эпидемии дифтерии умерла сначала младшая сестра Мария, а через две недели и мать, которой было всего 35 лет. Осиротевшую малютку взяла на воспитание бабушка, и большую часть своего детства и юности Алиса провела в Англии при дворе королевы Виктории, которая души не чаяла в своей младшей внучке. Алиса не отличалась в юные годы красотой (это пришло позднее), но являлась удивительно ласковым, нежным ребенком. Близкие называли ее «Санни» (Солнышко). Все биографы уверяют, что смерть матери серьезно повлияла на характер будущей царицы, и из жизнерадостного ребенка она превратилась в замкнутое и печальное создание. Не подлежит сомнению, что то трагическое событие маленькая Алиса Аликс переживала глубоко и долго. Душевная рана от потери матери сохранилась на всю жизнь. Она до самого замужества чувствовала себя сиротой.

О том, в какой степени это действительно повлияло на натуру, сказать сложно, так как достоверных свидетельств той поры ее жизни сохранилось чрезвычайно мало. В то же время хорошо известно, что из всех детей Людвига IV именно Алиса с ранних пор отличалась невероятной аккуратностью, как и тягой к серьезным занятиям и предметам. Была чрезвычайно религиозна. Великолепно выучилась играть на фортепьяно, и ее мастерство граничило с виртуозностью, прекрасно шила, вязала, вышивала, знала названия многих растений и птиц, разбиралась в европейской литературе и истории.

Окружающих удивляло, что принцесса еще с юности тянулась к серьезным сочинениям по теологии и философии. Она не увлекалась чтением романтических рыцарских романов, которыми упивались сестры и сверстницы ее круга. Ее интересовали сущностные вопросы бытия, вопросы жизни и смерти. Она читала и конспектировала сочинения философов и мыслителей, и это занятие не могло не вызвать добродушных снисходительных улыбок у сестер, которых подобные вещи совсем не занимали. Позже получила степень доктора философии Оксфордского университета.

Впервые в Россию принцесса Алиса приехала в начале лета 1884 года. Ей было тогда двенадцать лет. Она прибыла вместе с родственниками на свадьбу своей старшей сестры Елизаветы, выходившей замуж за брата царя Александра III великого князя Сергея Александровича. Церемонность встречи, грандиозность всего происходившего поразили Алису. Подобной роскоши и великолепия, такого скопления народа, величия и торжественности никогда раньше она не видела. Принцесса была очарована и смущена, так как целыми днями приходилось быть на публике, находиться под пристальными взорами тысяч глаз. Для нее это стало тяжелым испытанием. По складу своего характера она была затворницей, и многолюдье ее пугало, утомляло. Но судьба так распорядилась, что ей пришлось стать объектом пристального внимания толпы на протяжении десятилетий.

Тогда, в 1884 году, свою дальнюю родственницу (бабка Николая II императрица Мария Александровна приходилась сестрой деда Алисы гессенской герцога Людвига III) впервые увидел и цесаревич Николай. Молодой человек сам находился в состоянии волнения, так как ему на предстоящей свадьбе предназначалась ответственная роль шафера. Но он не мог не заметить, как красивы эти «дармштадтские цветы». После первого дня, проведенного вместе, записал: «В ½ восьмого обедали со всем семейством. Я сидел с маленькой двенадцатилетней Аликс, которая мне ужасно понравилась; Ella – еще больше». Но прошло немного времени, всего несколько дней, а Николай уже полностью был очарован молодой золотокудрой принцессой, которая при близком знакомстве оказалась умной и приятной девочкой. Ей он тоже очень и очень понравился. Пройдет 32 года и, в 1916 году, в письме Николаю II, вспоминая давнее время, Александра Федоровна напишет, что тогда «мое детское сердце уже стремилось к тебе с глубокой любовью».

31 мая (9 июня) 1884 года они тайком от всех нацарапали свои имена на окошке итальянского домика в Петергофе: Alix, NiKi. Вечером цесаревич занес в дневник: «Мы друг друга любим». Но все имело свой срок. Через две недели по приезде родственники принцессы Елизаветы, ставшей после свадьбы благоверной русской великой княгиней Елизаветой Федоровной, должны были уезжать. Цесаревич был опечален. «Мне очень и очень грустно, что Дармштадтские уезжают завтра, а еще больше, что милая Аликс покинет меня», – запечатлел он свои чувства в дневнике 8 (20) июня 1884 года.

В следующий раз Алиса приехала в Россию зимой 1889 года, когда провела несколько недель в гостях у своей сестры Елизаветы. Тогда она неоднократно встречалась на балах и вечерах с престолонаследником. В четверг, на масленой неделе, традиционно давался большой танцевальный вечер («фолль журнэ»). В тот год он состоялся 19 февраля в Александровском дворце Царского Села, где Алиса стала «дамой мазурки» цесаревича. Они провели несколько часов в оживленной беседе, много танцевали.

Записные знатоки «светской кухни» уверенно уже утверждали, что гессенская принцесса вскоре будет обручена с Николаем Александровичем. Но тогда под этими разговорами не существовало никакой почвы. Нет, самому наследнику Аликс более чем нравилась; он был просто очарован. Но выбор невесты для будущего русского царя был сопряжен с интересами большой политики; здесь всегда фокусировались различные скрытые стремления и потаенные намерения. Это являлось делом первостепенной государственной важности, и решать его мог лишь сам монарх. Но ни Александр III, ни императрица Мария Федоровна не считали тогда, что наступило необходимое для их дорогого Ники время.

Сам Николай не решился поднять эту тему в разговоре с родителями, и все окончилось ничем. В марте 1889 года престолонаследник с грустью писал великому князю Александру Михайловичу: «Ты, разумеется, слышал, что моя помолвка с Аликс Гессенской будто состоялась, но это сущая неправда, это вымысел из ряда городских и газетных сплетен. Я никогда так внутренне не страдал, как в эту зиму; даже раньше, чем они приехали в город, стали ходить слухи об этом; подумай, какое было мое положение перед всеми на вечерах, в особенности когда приходилось танцевать вместе. Она мне чрезвычайно понравилась; такая милая и простая, очень возмужала…»

Не прошло и года, как гессенская принцесса приехала снова в гости к сестре Элле, но наследника тогда не видела: он находился в кругосветном плавании. Однако разговоры о нем неизбежно возникали, и окружающие не могли не заметить, что гостью чрезвычайно волнует эта тема. Сестра Николая, великая княжна Ксения Александровна, писала ему в конце декабря 1890 года: «Милую Аликс видим каждую субботу; она действительно прелестна! Помнишь наш разговор в Спале про нее? Тебя ей очень не достает. Она всегда думает о тебе».

Трудно сказать, как бы развивались в дальнейшем отношения между русским престолонаследником и гессенской принцессой, если бы на стороне этой партии не оказались мощные союзники: брат Александра III великий князь Сергей Александрович и его жена, великая княгиня Елизавета Федоровна. Об этом мало знали тогда, почти не писали потом, хотя без их содействия вряд ли на русском престоле оказалась бы Александра Федоровна.

Елизавета Федоровна, став женой Сергея Александровича и переселившись в Россию, поддерживала близкие отношения со своими сестрами, особенно с Аликс, и довольно быстро узнала, что ее сердце целиком завоевано русским принцем. Будучи рассудительным человеком, княгиня Елизавета вначале не придала этому особого значения, так как все это походило лишь на детское увлечение. Но годы шли, и Аликс своих симпатий от старшей сестры не скрывала, а когда в 1889 году приехала погостить в Россию, то давнее чувство вспыхнуло с новой силой. Цесаревич Николай ответил ей взаимностью, но признаться никому не мог, кроме дяди и тети. И пять лет Сергей Александрович и его жена были не просто хранителями этой тайны, но всячески стремились помочь молодым влюбленным. В силу династических традиций и великосветского этикета переписываться наследник русского престола и гессенская принцесса не могли. Каналом связи для них стали письма Елизаветы Федоровны. Сергей Александрович исподволь зондировал почву на предмет возможного брака у своего тестя гессенского герцога, а через него и у королевы Виктории.

Конспиративная деятельность по устройству брака цесаревича длилась несколько лет. Здесь были свои периоды подъемов, моменты всплеска надежд, сменявшиеся временем безысходности и уныния.

ЧАСТЬ II

Царское служение

Глава 9

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

Роль дяди и тети в брачной истории цесаревича была ключевой. Елизавета Федоровна проявила необычайную целеустремленность, делая все возможное (и невозможное) для устройства женитьбы престолонаследника на своей младшей сестре, которой надлежало преодолеть немало препятствий. Труднейшее среди них – перемена религии. Будущая русская царица не имела права оставаться вне православия. Алиса Гессенская любила русского принца и не скрывала от Эллы своих чувств. Летом 1890 года принцесса посетила Россию в третий раз, однако с Ники тогда встретиться не удалось. Но ее мысли и чувства уже все время устремлены на Восток. Вернувшись в Англию, сообщала сестре: «Мне было так грустно уезжать из России. Не знаю отчего, но каждый раз, когда я покидаю место, где мне было хорошо, и страну, где живут особенно дорогие мне люди, к горлу подступает комок. Когда не знаешь, вернешься ли сюда снова когда нибудь, и что произойдет за это время, и будет ли так же хорошо, как прежде».

Старшая же сестра была более уверена в будущем. В октябре 1890 года в письме цесаревичу заметила: «Посылаю тебе фотографию, которую она передала мне для тебя и просила, чтобы ты хранил ее тайно, только для себя. Твоя фотография, которую я послала ей, находится на ее письменном столе под моей фотографией, невидимая и близкая. И она может в любое время смотреть на нее. Мы можем лишь молиться и молиться. Я верую в то, что Бог даст решимость и силу». Тетушка постоянно сообщала русскому престолонаследнику о своей сестре, о ее любви к нему. Весной 1891 года она определенно уже утверждала, что Аликс обожает русского принца. В мае 1891 года Елизавета Федоровна писала Николаю Александровичу: «Теперь все в руках Божьих, в твоей смелости и в том, как ты проявишь себя. Будет трудно, но я не могу не надеяться. Бедняжка, она так страдает, я единственный человек, кому она пишет и с кем она говорит об этом, и оттого ее письма часто так печальны».

И великий князь Сергей Александрович деятельно был занят тем, чтобы «свеча любви» не погасла в душе Ники. 30 августа 1890 года делился своими соображениями с наследником престола: «Большое смущение – религия – оно понятно, но это препятствие будет преодолено – это можно заключить из ее разговоров. Элла смотрит на это так серьезно и добросовестно, по моему, это хороший залог и верный. Вообще ты можешь быть спокоен – ее чувство слишком глубоко, чтобы могло измениться. Будем крепко надеяться на Бога; с его помощью все сладится в будущем году». Завершая свое интимное послание, великий князь изрек: «Если кто осмелится прочесть это письмо кроме тебя – да будет ему постыдно во веки!!!». Закулисная деятельность по устройству брака русского престолонаследника выплыла наружу лишь в конце 1893 года.

Императрица думала о будущей женитьбе сына, но была спокойна и уверена, что все решится по милости Всевышнего, для счастья самого Ники и благополучия России. Ей и в голову не могло прийти, на это просто не хватило фантазии, что в столь важном, первостепенном деле они с императором окажутся в стороне до самого последнего момента. Цесаревич несколько раз говорил ей о свой любви к гессенской принцессе, но Мария Федоровна не принимала близко эти уверения и старалась переключить беседу на другие темы. Эта партия ей не нравилась.

Нет, ничего компрометирующего Алису она не знала. Но какое то тайное женское чувство ей подсказывало, что эта холодная красавица не может сделать Ники счастливым. Перед ней неоднократно возникал такой простой, вечный материнский вопрос: что сын в ней нашел? Ответов вразумительных не было. Ники лишь сказал, что «любит Аликс». Он то, может быть, ее и любит, но вот любит ли она его? Мария Федоровна знала, что гессенская принцесса не хочет менять религию, а раз это так, то и говорить не о чем. Значит, надо думать о других комбинациях. И вдруг она узнает, что Сергей и Элла несколько лет заняты устройством брака Ники! Это был страшный удар. Мария Федоровна была потрясена и решила во всем разобраться до конца.

Сын, который никогда не обманывал мать, показал ей всю переписку по этому случаю с дядей Сергеем и тетей Эллой. Выяснились потрясающие вещи! Оказывается, Сергей и Элла давно вели переговоры и с Аликс, и с ее отцом, а после его смерти в 1892 году – с ее братом Эрнстом Людвигом, ставшим владетельным гессенским герцогом. К осени 1893 года дело очень подвинулось вперед, и Элла была убеждена, что вопрос о религии уже не станет препятствием. Дядя Сергей убеждал цесаревича поехать в Германию и самому провести решительное объяснение. Однако наследник не мог отправиться в путешествие без согласия отца и матери. Он спросил у Марии Федоровны соизволения поехать. У той возникли вопросы, и мало помалу стала вырисовываться вся картина. Императрица была оскорблена до глубины души. Она немедленно все рассказала мужу, и того «эта странная история» удивила и озадачила. Согласия на поездку сына император не дал.

Еще ничего не зная о том, что эта история уже стала достоянием царя и царицы, но получив ответ Ники, где тот сообщал о невозможности своего приезда в Германию, великий князь Сергей Александрович, в состоянии крайнего возбуждения, 14 октября 1893 года писал племяннику: «Какое фатальное впечатление произведет на нее твой ответ. Или у тебя нет ни характера ни воли, или же твои чувства совсем изменились, а в таком случае более чем прискорбно, что ты прямо не сказал это жене или мне, когда мы с тобой об этом говорили в августе. Ты сам уполномочил жену поднять с нею этот вопрос; она все сделала и когда все было готово – появляется твой непонятный ответ. Еще раз повторяю, что после этого все кончено и жена тебя просит больше с нею никогда не поднимать этого вопроса». Но все еще лишь только по настоящему начиналось.

Когда Сергей и Элла вернулись из за границы в ноябре 1893 года, для них и грянул гром. Мария Федоровна просто клокотала от негодования. Она имела резкое объяснение с Сергеем, но тот проявил, как потом она говорила, «удивительную бестактность» и не только не ощутил неловкости от всей этой истории, но и стал выговаривать ей, матери, и даже уверять ее, что она губит счастье своего сына! Царица же заявила, что требует от Сергея и его жены, чтобы они никогда больше не касались этой темы и раз и навсегда усвоили, что это не их дело. Но великий князь Сергей считал, что это и «его дело», что как член династии и как русский человек он обязан содействовать тому, чтобы женой наследника и будущей русской царицей стала девушка серьезная, образованная, любящая своего супруга, и лучше гессенской принцессы невесты для Ники не найти.

После неприятного объяснения с царицей Сергей Александрович сообщал брату Павлу, что свидание Ники и Аликс могло бы все решить, но оно «не состоялось только из за каприза Минни, из глупого чувства ревности к нам! Теперь ей горько придется в этом каяться; конечно, Ники теперь пустится во все нелегкие… Просто страшно подумать – и мне делается нравственно и физически холодно ! Все это тем кончится, что Ники женится без любви на первой попавшейся принцессе или, чего доброго, на черногорке! (князь имел в виду двух слишком эмансипированных дочерей князя Черногорского Милицу и Анастасию, ставших женами членов династии) и все из за каприза Минни… Вот уж именно «счастье было так близко, так возможно», ибо, разумеется, при личном свидании любовь пересилила бы рассудок. Я глубоко скорблю и возмущаюсь на преступное легкомыслие Минни – это страшный грех на ее душе».

Александр III ни с братом, ни со свояченицей обо всей этой истории не говорил, но Мария Федоровна знала, что он одного с ней мнения. Ну хорошо: Сергей мог себе это позволить. От него всего можно ожидать. Но Элла? Казалась такой чистосердечной, такой открытой. Она то как посмела? И хватило же характера, нашла в себе мужество так вести себя! Какая интриганка! Когда императрица стала с ней об этом говорить, Мария Федоровна не заметила у Эллы ни тени раскаяния.

Мало того, великая княгиня заявила, что без ее помощи уговорить Аликс не удастся. И почему кого то надо годами уговаривать? Ее сын – наследник престола великой империи, он красивый и умный молодой человек, и царицу шокировали все эти «уговоры». Они ей казались оскорбительными. Боже мой, ни на кого нельзя положиться, только и жди неприятностей от родственников. И этот «дармштадтский цветочек» тоже многого стоит. Не хочет менять религию, а не может отказаться от Ники, все водит его за нос. Но как день ясно: без православия у нее нет никаких шансов. Все это не добавляло Марии Федоровне симпатий к будущей невестке.

В декабре 1893 года царица заключила, что гессенская история завершилась. Ники получил сообщение от Аликс, что она окончательно решила не менять свою веру, а следовательно, вопрос о браке, как казалось матери, отпал сам собой. Но Николай все еще не терял надежды и упросил родителей позволить ему самому переговорить со строптивой принцессой, которую одну он только и любит. Ну что ж, пусть попробует и сам во всем удостоверится, решила Мария Федоровна.

Случай представился весной 1894 года, когда в Кобурге должна была происходить свадьба гессенского герцога Эрнста Людвига с дочерью Марии и Альфреда Эдинбургских принцессой Викторией Мелитой («Даки»). В столицу Саксен Кобург Готского герцогства съезжались именитые гости со всей Европы во главе с королевой Викторией. Цесаревич должен был возглавить делегацию, представлявшую Дом Романовых. Мария Федоровна была убеждена, что вся эта «скучная история» близка к завершению и сын лишь испытает новые моральные мучения. Она сочувствовала ему. 2 апреля 1894 года из Петербурга вышел поезд, в котором ехали: наследник Николай Александрович, великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Владимир Александрович, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Павел Александрович.

Мария Федоровна оставалась в России, ждала известий и переживала. 7 апреля она писала сыну Георгию на Кавказ: «Бедный Ники был на грани отчаяния, потому что именно в день его отъезда Ксения получила письмо от сестры Эллы, в котором она сообщала, что никогда не переменит религию и просит сообщить об этом Ники. Ты представляешь, как приятно нам было это узнать и, главным образом, Ники уезжать под ударом этой новости. Если бы она написала об этом раньше, он бы, конечно, не поехал. Но в последний момент уже невозможно было изменить решение. От всего этого я ужасно переживаю за Ники, которого все эти годы ложно обнадеживали «два Сержа». Это же настоящий грех. В этот раз я говорила об этом с Сержем, а он ответил, что разочарован моими взглядами. Ну в общем – это самая идиотская история, какую только можно представить. Она не только грустная, но и показательная. Все мои надежды только на Бога. Он все делает к лучшему, и если Он хочет, чтобы это свершилось, это свершится, или же Он поможет нам найти настоящую (невесту. – А. Б. )».

Действительно, накануне отъезда брата Ксения Александровна получила письмо, где, размышляя о возможности своего брака с Ники, Алиса писала: «Душка, зачем ты опять говорила об этом предмете, который мы не хотели упоминать никогда? Это жестоко, ведь ты знаешь, что этого никогда не может быть – я всегда говорила это, и подумай, как это тяжело, если знаешь, что ты причиняешь боль тому человеку, которого больше всех ты хотела бы порадовать. Но этого не может быть – он это знает – и потому, молю тебя, не говори об этом снова. Я знаю, Элла опять начнет, но что в том толку, и жестоко все время говорить, что я ломаю ему жизнь, если для того, чтобы сделать его счастливым, я совершила бы осознанный грех. Все и так уже тяжело, и начинать все снова и снова так немилосердно».

На исходе дня 4 апреля 1894 года поезд из России подошел к Кобургу. На станции ждала пышная встреча: помимо герцога и герцогини Эдинбургских, много и других лиц, в том числе и Алиса с братом Эрнстом. Мысли цесаревича были заняты лишь одним предстоящим объяснением, но как это произойдет и где это случится – того не знал. Тетя Элла еще в поезде дала твердое обещание посодействовать, то же обещал и дядя Сергей. Гостеприимные хозяева разместили русских гостей в огромном Кобургском замке, возвышающемся монументальной глыбой над всей окрестностью. Виды из окон были замечательные, но Николай Александрович, всегда любивший изучать незнакомую местность, в окна не глядел. Некогда было. Да и настроение не соответствовало такому занятию. Вечером состоялся фамильный обед, а затем поехали в театр. Шла веселая оперетта «Продавец птиц». Золотоволосая гессенская принцесса на спектакле не появилась.

Следующий день прошел в суете и без радости. Главным событием для цесаревича стал разговор с Алисой. Около десяти утра он встретился с ней в комнатах тети Эллы и дяди Сергея, которые немедля оставили молодых людей вдвоем. Сразу же начался разговор, который мысленно Николай Александрович вел уже не один раз, но который в действительности совсем не походил на рисовавшийся в воображении. Сказал ей о любви, о том, что только ее может любить, что лишь о ней думает. Просит стать его женой. Старался доказать, что перемена религии – не есть грех, что так случается. Вот тетя Элла, ее сестра, приняла же в 1891 году православие по зову сердца, и ничего, все поняли. Сказал, что родители очень просят дать согласие и сделают все, чтобы она чувствовала себя в России как дома.

Звучавшие фразы казались ему плоскими и скучными, мучило сознание недосказанности, собственного неумения выразить и донести словами до Аликс то, что накопилось в душе. Он надеялся, что она – умная, чуткая, образованная – сама поймет остальное. Два часа продолжался разговор, больше походивший на монолог русского престолонаследника. Аликс мало говорила. Плакала почти не переставая, и сквозь слезы лишь произносила «не могу» и «прости». Николай сам был готов разрыдаться, комок подступал к горлу, голос дрожал, но сдержался. Уже в конце все таки услыхал и нечто обнадеживающее: принцесса призналась, что любит его. Готов был с ней не расставаться, говорить и говорить о собственных чувствах и снова услышать ее признания. Однако надо было уходить. Ждали иные, совсем неинтересные для него дела.

Вскоре после полудня состоялся общий завтрак, далее – визиты вежливости. Около четырех часов все поехали встречать английскую королеву Викторию. Это было крупнейшее событие: во многих странах пристально наблюдали за тем, что происходило в маленьком, затерянном в глубине Германии герцогстве, куда съезжались именитые гости. Первая среди них – королева Великобритании и Ирландии и императрица Индии.

С Кобургом ее многое связывало: ее мать, Виктория, была урожденной принцессой Саксен Саальфельд Кобургской, и будущая английская королева провела детство в этих местах. Ее отец, герцог Кентский – четвертый сын короля Георга III (1760–1820), не был королем; она взошла на престол в 1837 году, так как прямых наследников по мужской линии в Ганноверском доме уже не осталось. Ее дяди, короли предшественники: Георг IV (1820–1830) и Вильгельм IV (1830–1837) вели слишком фривольный образ жизни, и хотя у них имелись дети, но все – незаконнорожденные.

Когда Виктория заняла престол в 1837 году, правившая в Англии с начала XVIII века династия находилась в полном упадке. Скандальные любовные истории, пьяные оргии, незаконнорожденные дети, мотовство, душевные болезни Ганноверов дискредитировали королевскую власть, престиж которой в Англии был очень невысоким. Многие во весь голос говорили о необходимости упразднения института монархии и перехода к республике. Республиканские настроения в середине XIX века в Англии были чрезвычайно сильны. Монархию не просто критиковали, ее поносили. Известный философ Герберт Спенсер публично называл королевскую семью «преступным классом»; на страницах газет и журналов публиковалось множество карикатур и язвительных памфлетов. В центре Лондона регулярно собирались шумные митинги антироялистов, где королеву именовали «мусором», а ее супруга Альберта – «вшивым ублюдком».

Ум и сила характера молодой королевы мало помалу меняли критическое отношение в обществе. Через пятьдесят лет после восшествия на престол уже мало кто в Англии ставил под сомнение и само монархическое устройство, и огромный моральный авторитет королевы. Она умела проявлять ум, такт и волю, а ее беззаветное служение интересам Британии признавалось даже врагами и недоброжелателями. Росту престижа королевы способствовала и ее безупречная семейная жизнь: никаких скандалов и адюльтеров. Такого в Англии уж давно не бывало.

В 1840 году она вышла замуж за 22 летнего принца Альберта Саксен Кобургского и любила его беззаветно. Принц был видным молодым человеком, но не блистал умом, и в обществе злословили, что «у королевы великая любовь к великому ничтожеству». Викторию все это не смущало: она знала многому и многим истинную цену. Однажды, когда ей передали отзыв о ней одного министра, заметила: «Меня не интересует, что он обо мне думает. Важно, что я думаю о нем». Это была ее «социальная философия». Когда Альберт умер в декабре 1861 года, королева испытала страшное потрясение и до конца жизни не снимала траур. У Виктории и принца консорта (специально изобретенный официальный титул для Альберта, означавший «принц супруг») было девять человек детей. К концу XIX века английская королева имела уже 40 внуков и являлась общепризнанным патриархом среди европейских монархов.

В Кобург, в свою родовую вотчину, принадлежавшую теперь ее второму сыну принцу Альфреду, герцогу Эдинбургскому, она приехала на свадьбу его дочери, своей внучки принцессы Виктории Мелиты, выходившей замуж за владетельного гессенского герцога. Статус Гессенского дома в европейской династической иерархии котировался очень высоко, и королеве льстила партия «милой Даки». Она знала и другое: в Кобург приехал наследник русского престола Николай, чтобы просить руки ее внучки Алисы. Королева лично познакомилась с русским принцем за год до того, в Лондоне, на церемонии бракосочетания ее внука Георга. Русский юноша произвел хорошее впечатление. Воспитанный, красивый молодой человек и, очевидно, искренне любит ее внучку, как ей о том передавали.

Если бы она была просто бабушкой, то, конечно, не стала бы спорить и только приветствовала такой брак. В данном же случае все было значительно сложней. Королева все еще не могла забыть унижения, пережитого в 1887 году, когда в Лондон приезжал другой русский – великий князь Михаил Михайлович. Тогда между нею и Александром III существовала неофициальная договоренность, что князь Михаил будет просить руки ее внучки принцессы Виктории Уэльской (первой влюбленности цесаревича Николая). Но случилось невероятное. При первом же объяснении этот странный русский сразу заявил потенциальной невесте, что ее «не любит и любить не будет», но что «если это нужно», он готов на ней жениться. С принцессой случилась истерика, родители были потрясены, а королеву эта история возмутила до глубины души. Какой стыд! Какое неприличие! Как можно себя вести таким образом! Виктория лишний раз утвердилась в своем давнем убеждении, что от этих русских «всего можно ожидать».

Она долго однозначно выступала против всяких возможных брачных комбинаций, где фигурировали русские. Когда впервые услыхала о том, что ее внучка Алиса любит Николая, не стала даже это обсуждать, сочтя такие разговоры недоразумением. У нее были свои виды на брак любимой внучки. Она хотела, чтобы та соединилась в браке с ее внуком, старшим сыном принца Уэльского принцем Альбертом Виктором. Но Алиса категорически ему отказала. Бабушка была обескуражена и в одном из писем заметила, что «это показывает ее фамильную силу характера, поскольку вопреки всем нам, желавшим этого, она отказалась от возможности занять самое высокое положение».

Сильные характеры у королевы всегда вызывали симпатию, и она предоставила самой Алисе право выбора, прекрасно понимая, что гессенская внучка никогда не пойдет против ее воли. Когда возникла тема «русской партии», Виктория однозначно высказалась против, заявив, что не подобает «двум сестрам находиться в одной стране». Внучка красавица Елизавета состояла в браке с великим князем Сергеем Александровичем, и королева считала, что по этой причине «русская тема» должна быть закрыта. Конечно, это был слабый аргумент. Ее дочери Виктория и Беатриса были замужем за немцами и жили в Германии, а младший сын Артур состоял в браке с Луизой, принцессой Прусской. Но одно дело родная Германия, а совсем другое – чужая Россия.

Самым стойким ходатаем оказалась Елизавета, не раз говорившая бабушке о желательности брака Алисы и Ники. В ноябре 1893 года великая княгиня писала королеве: «Теперь об Аликс. Я коснулась этого вопроса, но все как и прежде. И если когда нибудь будет принято то или иное решение, которое совершенно закончит это дело, я, конечно, напишу сразу. Да, все в руках Божиих… Увы, мир такой злобный. Не понимая, какая это продолжительная и глубокая любовь с обеих сторон, злые языки называют это честолюбием. Какие глупцы! Как будто трон заслуживает зависти! Только любовь чистая и сильная может дать мужество принять это серьезное решение. Будет ли это когда нибудь? Хотела бы я знать. Я прекрасно понимаю все, что Вы говорите, только я желаю этого потому, что мне нравится этот молодой человек». Королева сама имела разговор с Алисой и спросила: правда ли, что она любит Николая. Та потупилась, сильно покраснела, но ясно и твердо сказала: «Да». Бабушка не нашлась, что возразить, и больше к этому разговору не возвращалась.

Когда королева прибыла в Кобург, она сразу же узнала, что внучка сказала цесаревичу «нет», впав при этом в состояние, близкое к обмороку. Бабушка искренне жалела «бедное дитя» и провела успокоительную беседу. Она уговаривала внучку дать согласие и даже пыталась убедить ее в том, что православие и протестантство в своей основе «мало отличаются друг от друга». Прошло еще два дня, наполненных различными событиями и церемониями. Но так уже получилось, что помолвка русского престолонаследника затмила все свадебные торжества. Об этом только все и говорили, сочувствовали, стремились помочь. Когда 6 апреля в Кобург приехал внук королевы Виктории император Вильгельм II, то и он не упустил случая и «по братски» поговорил с кузиной.

Все решилось 8 апреля. Вскоре после первого завтрака Ники сообщили, что Аликс ждет его в апартаментах дяди Владимира и тети Марии («Михень»). Пошел, сердце сжималось, но было приятное предчувствие. Оно его не обмануло. Их оставили вдвоем. Аликс почти сразу согласилась. Не прошло и двадцати минут, как вышли в соседнюю комнату, где их ждали. Первыми поздравили дядя Сергей, тетя Элла, дядя Павел и кайзер, который воспринял это как свою победу. Он много говорил, жестикулировал, все время бросал какие то реплики. Но теперь Николая поведение Вильгельма II не раздражало: он почти на него и внимания не обращал. Целиком погрузился в блаженное состояние. Сразу же пошли к королеве Виктории, которая обняла и поцеловала обоих, пожелала счастья. Затем и другие поздравляли, а после завтрака в церкви отслужили благодарственный молебен. Но больше всех ликовал цесаревич, написавший вечером в дневнике, что 8 апреля – «чудный, незабываемый день в моей жизни».

В тот же день цесаревич послал письмо родителям. «Милая Мама, я тебе сказать не могу как я счастлив и также как я грустен, что не с вами и не могу обнять Тебя и дорогого милого Папа в эту минуту. Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, все кажется милым, добрым, отрадным. Я не мог совсем писать, руки тряслись… хотелось страшно посидеть в уголку одному с моей милой невестой. Она совсем стала другой: веселою и смешной и разговорчивой и нежной. Я не знаю, как благодарить Бога за такое благодеяние». Жениху было почти 26 лет, а невесте – 22 года.

В Россию весть о помолвке цесаревича пришла в тот же лень, вечером. Событие сразу стало первоочередным. Как всегда, все обсуждали с видом знатоков. Вроде бы все решилось наконец то благополучно, но вопросы оставались. Брат Николая Георгий, как только узнал новость, сразу же написал сестре Ксении: «Ты не поверишь, как я этому обрадовался; это великое счастье, что она согласилась в конце концов, а то могла бы выйти весьма неприятная история, в особенности из за Малечки… Интересно бы знать, почему Аликс сначала отказала Ники, что очень странно».

Царь и царица послали поздравительную телеграмму, с нетерпением ждали подробностей. Через несколько дней в Петербург вернулись великий князь Владимир Александрович и великая княгиня Мария Павловна, привезли письма от Ники и свои свидетельства очевидцев. Александр III и Мария Федоровна несколько часов слушали их подробный рассказ. Лишь после этого император отправил с фельдъегерем личное послание, датированное 14 апреля, которое Николай получил утром 16 го.

«Милый, дорогой Ники, ты можешь себе представить, с каким чувством радости и с какой благодарностью к Господу мы узнали о твоей помолвке! Признаюсь, что я не верил возможности такого исхода и был уверен в полной неудаче твоей попытки, но Господь наставил тебя, подкрепил и благословил и великая Ему благодарность за Его милости. Если бы ты видел, с какою радостью и ликованием все приняли это известие; мы сейчас же начали получать телеграммы и завалены ими и до сих пор… Теперь я уверен, что ты вдвойне наслаждаешься и все пройденное, хотя и забыто, но я уверен принесло тебе пользу доказавши, что не все достается так легко и даром, а в особенности такой великий шаг, который решает всю твою будущность и всю твою последующую семейную жизнь! Не могу тебя представить женихом, так это странно и необычно! Как нам с мама было тяжело не быть с тобой в такие минуты, не обнять тебя, не говорить с тобой, ничего не знать и ждать только письма с подробностями».

Мария Федоровна была счастлива тоже. Она предала забвению все свои опасения и неудовольствия. На все воля Божья, а с этим спорить было невозможно. Императрица писала сыну: «Наша дорогая Аликс уже совсем как дочь для меня… Я более не хочу, чтобы она звала меня «тетушка»; «дорогая мама» – вот кем я для нее буду с этого момента».

Свадьба предположительно намечалась на весну следующего года. Надлежало основательно подготовиться к важному государственному событию. Но события вскоре начали принимать трагический оборот, и все пошло совсем по другому…

Еще в январе 1894 года Александр III простудился и тяжело заболел. У него была высокая температура, беспрестанно мучил кашель. Старый лейб медик Гирш успокаивал царицу, говорил, что это инфлюэнца, но волнение не проходило. По настоянию царицы пригласили других врачей, которых сначала не хотел видеть царь. Но Минни проявила такой напор, что он отступил и позволил себя осмотреть и прослушать. Мнение было единодушным: положение серьезное, но не очень опасное. Так оно и оказалось. Но теперь он выполнял все предписания врачей, и жена зорко следила за этим. В конце января монарх оправился от простуды. Мария Федоровна взяла в свои руки заботу о здоровье супруга. Однако даже тогда обстоятельного обследования не провели. Врачи не разглядели острую форму сердечной недостаточности, что в конечном итоге и свело царя в могилу.

После нескольких недель болезни и связанных с ней переживаний вроде бы все нормализовалось. Царь стал появляться на официальных церемониях, принимал, посещал смотры и парады. 26 февраля ему исполнилось 49 лет, и никто не предполагал, что это последний день его рождения. Внешне он мало изменился, но состояние было неважным. Летом же наступило резкое ухудшение, скрывать это уже было невозможно. Гирш диагностировал хроническое заболевание почек.

Однажды на учениях в Красном Селе царю стало очень плохо, от резкой опоясывающей боли он чуть не потерял сознание, и его пришлось спешно отправить домой, прекратив учебные занятия войск. То лето царская семья жила в Петергофе, в милом Коттедже. Одно время наступило кратковременное улучшение. В начале августа для консультаций был приглашен известный врач – терапевт из Москвы Григорий Захарьин. После осмотра пациента он без обиняков сказал царице, что опасается за ближайшее будущее и что следует принимать решительные меры. Во первых, необходима строжайшая диета, а во вторых, следует немедленно перейти на лечебный режим и покинуть столицу.

После обсуждения с придворными, родными и лейб медиками решили ехать в Беловеж, где император любил бывать на охотах. В начале сентября перебрались еще западнее, в Спалу. Положение не улучшалось. Здесь, 8 сентября 1894 года, Александр III написал письмо дочери Ксении, находившейся в Крыму, где рассказал о самочувствии: «Прости, что только теперь отвечаю на твои милейшие письма, которые доставили мне огромное удовольствие. С тех пор, что переехали сюда, чувствую себя немного лучше и бодрее, но сна – никакого, и это меня мучит и утомляет ужасно, до отчаяния. В Беловеже я совсем не охотился, и бывали дни, что не выходил из дома, такая мерзкая была погода. Здесь я почти каждый день на охоте, и погода чудная, летняя… Сегодня катались с мама и беби (дочь Ольга). Мама и беби набрали много грибов, а я больше сидел в экипаже, так как очень слаб сегодня и ходить мне трудно. К сожалению, я не обедаю и не завтракаю со всеми, а один у себя, так как сижу на строгой диете и ничего мясного, даже рыбы не дают, а вдобавок у меня такой ужасный вкус, что мне все противно, что я ем или пью. Больше писать сегодня не могу; так меня, утомляет это». Он больше уже вообще никому не написал. Ему оставалось всего 42 дня жизни.

В Спале пробыли недолго, и 21 сентября были уже в Крыму. Врачи полагали, что сухой южный климат может улучшить состояние. В Ливадии царь поселился не в Большом дворце, а в той сравнительно небольшой вилле, где жил еще цесаревичем. Ему все время было плохо. Пульс не опускался ниже 100, ноги сильно опухли, полная бессонница по ночам и сонливость днем, мучительное чувство давления в груди, невозможность лежать, сильная слабость. Он почти не мог ходить. Последний раз его вывели на улицу 2 октября, когда с женой совершил небольшую поездку в коляске. Со следующего дня он уже больше не покидал комнат на втором этаже. Ужасно похудел. Некогда большой и мощный, он как то усох; исчезли его могучие плечи, большая голова вдруг стала маленькой, с трудом державшейся на тонкой шее.

К началу октября 1894 года почти все приближенные чувствовали и знали, что царь долго не проживет (об этом вполне определенно говорили врачи). Цесаревич, все время находившийся рядом с отцом, полагался на милость Всевышнего. Императрица тоже не теряла надежды и верила, что Господь не допустит такой несправедливости: она останется жить, а Саша умрет? Не раз говорила мужу, что уверена в том, что умрет раньше. Александр III не любил таких ернических разговоров и всегда порицал ее за них. Никому не дано знать о своем земном сроке. Но она даже вообразить не могла, что расстанется с бесценным мужем.

Царица делала все, что могла. В Ливадии Мария Федоровна почти полностью изолировала монарха от всех визитеров (кроме врачей и членов семьи, к нему никто не допускался), день и ночь не отходила от больного. Последние недели своей жизни Александр III передал большинство поступающих к нему бумаг на рассмотрение цесаревича, оставив за собой лишь дела по дипломатическому и военному ведомствам (последний приказ подписал за день до кончины).

По настоянию императрицы в Ливадию приглашались не только самые лучшие врачи из России. Сюда прибыл европейская знаменитость, профессор нескольких германских университетов доктор Эрнст Лейден. Уже потом выяснилось, что этот врач имел конфиденциальное поручение кайзера Вильгельма II каждый день сообщать о положении дел в Ливадии. Через потайную систему профессор регулярно отправлял агентурные данные в Берлин.

Врачи осматривали умирающего, что то советовали, но Александр III отказывался исполнять их предписания, и лишь мольбами и слезами жене удавалось заставить мужа принять лекарство, сделать новую перевязку, согласиться на осмотр медиков. У царя, вследствие сильного отека ног, все время был сильнейший кожный зуд, и он из последних сил расчесывал руки и ноги. Врачи умоляли этого избегать, и императрица сама часами делала ему легкий успокаивающий массаж. Но как только она отвлекалась, случалось непредвиденное.

Царь несколько раз заставлял сына Михаила, предварительно заперев дверь на ключ, чесать ему ноги щеткой. Узнав это, Мария Федоровна весь свой гнев обрушила на сына. Все кругом находились в каком то оцепенении, и Марии Федоровне часто приходилось неоднократно просить о чем то, прежде чем ее желание повеление исполнялось. Одному из врачей она в сердцах призналась, что «ее опутывают интригами даже в эти тяжелые минуты». А минуты были действительно тяжелые. Александр III убедил супругу, что надо послать вызов невесте цесаревича принцессе Алисе Гессенской. Он хотел успеть благословить детей. Со слезами на глазах Мария Федоровна дала согласие, и принцесса уже шестого октября была на пути в Крым.

С начала октября в Ливадию стали съезжаться члены династии. Приехали братья царя великие князья Владимир, Алексей. Сергей, Павел, великие княгини Александра Иосифовна, Мария Павловна, Елизавета Федоровна. Из Афин с детьми прибыла греческая королева, кузина царя Ольга Константиновна. Недалеко от Ливадии в своем имени Ай Тодор находился великий князь Михаил Николаевич, его сыновья и великая княгиня Ксения Александровна со своим Сандро.

Настроение у всех было подавленное, и, чтобы его поднять у окружающих, царь распорядился устроить 9 октября фамильный завтрак с оркестром. Когда все собрались за большим гофмаршальским столом и под музыкальное сопровождение, казавшееся кощунственным, пытались принимать пищу, царь у себя, тайно от всех, кроме императрицы, исповедовался и причастился Святых Тайн у своего духовника отца Иоанна Янышева. Многие чувствовали, что грядет трагическое событие, способное перевернуть весь ход вещей. В Ливадию пригласили и известного проповедника отца Иоанна Кронштадтского, находившегося рядом с царем до последней минуты.

10 октября в сопровождении великой княгини Елизаветы Федоровны прибыла Алиса Гессенская. Ее на дороге из Симферополя встретил цесаревич, около пяти вечера они прибыли в Ливадию и сразу же из экипажа прошли к царю. Невеста держала в руках большой букет белых роз, который и оставила в комнате императора. Царь был очень рад встрече, обнял, поцеловал. Он так изменился, что Алиса в первое мгновение даже его не узнала. «Будьте счастливы, дети мои», – сказал император. Принцесса вышла из комнаты со слезами на глазах. Это были ее первые слезы в России. Здесь их у нее потом будет еще очень много.

И наступило 20 октября. Всю ночь царь не смыкал глаз, закуривал и тут же бросал одну папиросу за другой, чтобы хоть как то отвлечь себя. С ним в комнате были императрица и один из врачей. Они пытались занять больного разговорами. В пять утра он выпил кофе с женой. Больного посадили в кресло в середине комнаты. В восемь утра пришел цесаревич. Затем стали приходить другие: брат, великий князь Владимир, и сестра, герцогиня Эдинбургская, только накануне вечером приехавшая. Постепенно собралась вся фамилия.

Государь был со всеми ласков, но мало говорил. Большей частью лишь улыбался и кивал головой. Полулежал в глубоком, кресле, рядом сидела царица, а остальные стояли: кто ближе, кто дальше в коридоре. Но почти никто не говорил. Все в каком то оцепенении смотрели на того, кто олицетворял силу и мощь огромной империи, был повелителем всех и вся, символом и хранителем власти и страны, а теперь готовился покинуть земные чертоги. Монарх сохранил самообладание до последней минуты. Вспомнил и поздравил с днем рождения великую княгиню Елизавету Федоровну, которой в этот день исполнилось тридцать лет.

В половине одиннадцатого Александр III пожелал причаститься еще раз. Вся семья встала на колени, и умирающий неожиданно уверенным голосом стал читать молитву «Верую Господи…». И не было ни одного человека в ливадийском доме, кто бы не плакал. Императрица была в сомнамбулическом состоянии. Она измоталась вконец. Почти не спала последние ночи и ничего не ела. Но усталости не было. Наступило какое то отупение. Происходившее, всех окружающих она видела как в тумане и лишь одного различала ясно, за одного молилась, не переставая. Ее Саша, ее любовь, радость, жизнь, ее – все. Нет, нет этого никогда не может случиться! Господи, спаси нас, пощади!

Она готова пожертвовать чем угодно, только бы он остался с ней! Не плакала. Не было сил. Стояла на коленях у края кресла, обняв его голову руками, закрыв глаза, и крепко крепко, как только могла, прижимала его к себе. Голова к голове, сердце к сердцу, как всегда, как всю жизнь. Никто и никогда их разлучить не сможет! Она чувствовала его тихое дыхание и не слышала и не чувствовала больше ничего. Священник читал отходную молитву, вокруг рыдали. Около трех часов дня доктор Лейден потрогал руку императора и сказал, что «пульса нет». Самодержец скончался. Обливаясь слезами, родные стали подходить прощаться, но Мария Федоровна все сидела в том же положении, и, когда прощание уже заканчивалось, лишь тогда заметили, что царица без сознания.

Русская великая княгиня и греческая королева Ольга Константиновна через несколько дней в письме своему брату, великому князю Константину Константиновичу, описала смерть императора в Ливадии и свое состояние: «Надо только удивляться, что сердце человеческое может вынести подобное волнение! Императрица убита горем; с каждым днем это горе становится тяжелее, потеря ощущается все больше, пустота ужасная! Конечно, один Господь может утешить, исцелив такую душевную боль. Перед ее скорбью как то не решаешься говорить о своей, а ведь нет души в России, которая бы не ощущала глубокой скорби, это собственная боль каждого русского человека! Он умер как Он жил: просто и благочестиво; так умирают мои матросики, простой русский народ… В 10 часов утра, когда Он причащался, Он повторял каждое слово молитв: «Верую Господи и исповедую» и «Вечери Твоей тайный» и крестился. Всем нам он протягивал руку, и мы ее целовали… Никогда не забуду минут, когда Ники позвал меня под вечер посмотреть на выражение Его лица… Мы долго с Ники стояли на коленях и не могли оторваться, все смотрели на это чудное лицо».

Греческая королева стояла вечером 20 октября 1894 года на коленях перед гробом усопшего монарха рядом с новым императором Николаем II. Уже через полтора часа после смерти отца, в маленькой ливадийской церкви ему стали присягать лица императорской свиты и другие должностные чины. Началась эпоха последнего царствования, длившаяся более 22 лет. «Милый Ники» превратился в самодержца, наделенного огромными властными функциями. Он стал руководителем великой мировой державы и главой императорской фамилии. Ему только в мае исполнилось 26 лет.

Глава 10

МОНАРШИЙ ДОЛГ

Очень много всегда говорили о том, что Николай II «не был готов» к царствованию, что «он был слишком молод», «неопытен» для того, чтобы управлять огромной империей и принимать ответственные и «мудрые» решения. Он действительно страшился участи правителя, той ответственнейшей роли, которой не искал, но в судьбе своей ничего изменить не мог. А кто был готов к царской роли?

Из пяти монархов, правивших в России с начала XIX века, лишь двое – Александр II и Александр III – приняли монарший скипетр в зрелых летах: первому было при восшествии на престол 37 лет, а второму – 36. В то же время Николай I стал царем в 29 лет, а Александр I – в неполные 24 года. И никто из них не считал, что «он готов». Все, в большей или меньшей степени, неизбежно испытывали сомнения, страхи, колебания. И при каждом воцарении придворные и всезнающие «светские кумушки» всегда шушукались о том, что «царь не тот», что «у него мало опыта», что он «недостаточно образован».

Николай II надел корону на 27 м году жизни, хотя до последней земной минуты Александра III надеялся на то, что Господь не допустит несчастья и оставит на земле его искренне почитаемого отца. Но случилось то, что случилось, и «милому Ники» пришлось принять бразды правления в огромной стране, полной противоречий и контрастов, скрытых и явных несуразностей и конфликтов. Никто не знал, когда наступит срок воцарения старшего сына Александра III. Не ведал того и сам Николай Александрович. Но мысль о будущей грядущей тяжелой царской ноше, как он позже признавался, повергала его в ужас. Никогда и ни с кем, ни письменно, ни устно, цесаревич о том раньше не говорил.

Для Николая II смерть отца стала глубоким потрясением. 20 октября 1894 года занес в дневник: «Боже мой, Боже мой, что за день! Господь отозвал к себе нашего обожаемого, дорогого, горячо любимого Папа. Голова кругом идет, верить не хочется – кажется до того неправдоподобной ужасная действительность».

Любящий и послушный сын переживал не только потерю близкого человека. Его мучили страхи и опасения, связанные с новой для себя общественной ролью, с той невероятной ношей, которая была возложена судьбой на его плечи. Через шесть месяцев после воцарения Николай II писал своему дяде, великому князю Сергею Александровичу: «Иногда, я должен сознаться, слезы навертываются на глаза при мысли о том, какою спокойною, чудною жизнь могла быть для меня еще на много лет, если бы не 20 е октября! Но эти слезы показывают слабость человеческую, это слезы – сожаления над самим собой, и я стараюсь как можно скорее их прогнать и нести безропотно свое тяжелое и ответственное служение России».

При жизни Александра III цесаревич хоть и касался дел государственного управления, однако никаких ответственных решений не принимал. Теперь же все взоры устремлены на него. Он стал центром огромной империи, ее верховным хранителем и поводырем. В связи с воцарением Николая II много было разговоров о том, успел ли отец передать сыну какие либо наставления по управлению государством. В некоторых публикациях можно даже найти цитаты из завещания Александра III, содержащие перечень рекомендаций и заповедей. На самом деле это не более чем апокриф.

Великий князь Константин Константинович имел разговор по этому поводу с молодым царем. «Я спрашивал, – записал К. Р. в своем дневнике 7 декабря 1894 года, – слыхал ли Он советы от Отца перед кончиной? Ники ответил, что Отец ни разу и не намекнул Ему о предстоящих обязанностях. Перед исповедью отец Янышев спрашивал умирающего Государя, говорил ли Он с наследником? Государь ответил нет: он сам все знает». Да и не существовало никаких магических секретов, никаких сформулированных правил по управлению державой, которые умирающий монарх мог бы открыть сыну. Надо было иметь чистое сердце, искренне любить Россию и верить в Бога. Этими качествами Николай Александрович обладал, и Александр III знал об этом.

Для Николая II самодержавие было священным символом веры, тем догматом, который не мог подлежать не только пересмотру, но и обсуждению. Россия и самодержавие были вещи неразрывные. В том никогда не сомневался, и когда уж в конце, под воздействием трагических событий, отрекся от прав на прародительский престол, с болью в сердце увидел правоту своего давнего убеждения: падение власти царей неизбежно ведет и к крушению самой России. Он прекрасно знал русскую историю, дела своих предков, а любимыми и особо почитаемыми среди них были второй царь из династии Романовых Алексей Михайлович и отец, император Александр III.

Через три года после смерти отца Николай II написал матери, что «Его святой пример во всех его деяниях постоянно в моих мыслях и в моем сердце; он укрепляет меня и дает мне силы и надежды. И этот же пример не дает мне падать духом, когда приходят иногда минуты отчаяния – я чувствую, что я не один, что за меня молится Кто то, который очень близок к Господу Богу, и тогда настает душевное спокойствие и новое желание продолжать то, что начал делать дорогой Папа!!!».

Николай II на первых порах во многие таинства государственного управления не был посвящен. Но одно он знал наверняка с самого начала: надо следовать курсом, каким вел страну его отец, при котором, как он это знал наверняка, страна добилась социальной стабильности и завоевала прочные позиции на мировой арене. Но в первые недели царствования знакомиться с глобальными проблемами просто не имелось никакой возможности. Навалилась такая лавина текущих дел и забот, что и дух перевести было некогда.

Надлежало немедля решать уйму вопросов, и все обращались теперь к нему. Самые первоочередные: похороны и бракосочетание. Невеста находилась в Ливадии и 21 октября в 10 часов утра в маленькой ливадийской дворцовой церкви была миропомазана, став православной благоверной великой княгиней Александрой Федоровной. Надлежало определиться со свадьбой. Гессенская невеста получила благословение Александра III. Но возникла драматическая коллизия: как устроить свадьбу, чтобы не оскорбить память ушедшего и не нарушить церковный закон и традицию. Жизнь и смерть, горе и радость, надежда и безысходность, можно ли их совместить? Как соединить несоединимое?

И мать и сын пришли к мысли, что уместно провести скромный обряд венчания сразу же после миропомазания, под крышей ливадийского дома, пока их незабвенный отец и муж находится с ними. Но это предложение вызвало бурную реакцию в императорской фамилии. Большинство родственников считало, что нельзя этого делать в семейной обстановке, что брак царя – акт государственного значения, и это все надлежит осуществлять лишь в столице. У Марии Федоровны не было сил спорить, а Николай II еще слишком терялся перед своими старшими по возрасту родственниками и не находил в себе мужества им противоречить. Было решено отложить бракосочетание до Петербурга. Пока же главные заботы вызывали предстоящие похороны.

Молодой монарх целыми днями был затормошен, передыху в первое время почти и не было. Страшное горе, растерянность, страх владели душой. Какое счастье, что рядом находилась Аликс, теперь «его невеста». Она скрашивала скорбные дни, и он с ней проводил каждую свободную минуту. Вечерами она помогала ему разбирать телеграммы, составлять ответы. Царю допоздна каждый вечер приходилось знакомиться с государственными бумагами, которые привозили специальные курьеры из Петербурга целыми кипами. Алисе Александре было трудно, но она никак не выказывала это, понимая, что дорогому Ники еще тяжелей. Все близкие императора, свита, многочисленные должностные лица были целиком заняты траурными событиями и на будущую царицу мало обращали внимания.

И опять, как уже случалось раньше в этой огромной и холодной стране, она порой ощущала себя лишней и одинокой. Однако теперь на душе было значительно спокойней. Одиночество скрашивали сестра Элла и, конечно же, Николай, который, однако, был так занят. Она ничего не просила, ни на чем не настаивала, ничем не возмущалась. Бесконечно долго, не шевелясь, могла сидеть в углу комнаты и созерцать обожаемого жениха за работой. Когда тот оборачивался, дарила ему улыбку, и он улыбался в ответ. Радость молчаливого общения друг с другом они пронесли через всю жизнь. Они могли часами находиться рядом, не говоря ни единого слова, и быть бесконечно счастливыми.

Николай и Александра понимали, что, отдавая долг умершему отцу, необходимо уделять особое внимание императрице, скорбь которой была беспредельной. Они старались облегчить ее горе любовью, вниманием, заботой.

Царица вдова была безутешна. 23 октября в Ливадию прибыли ее сестра Александра, герцогиня Уэльская, с мужем. Мария Федоровна была счастлива горьким счастьем, что ее милая Аликс будет с ней теперь. И герцогиня Уэльская осталась надолго. Она провела в России два с половиной месяца, не отходя почти от «несчастной Минни».

Через неделю после смерти Александра III, 27 октября, в половине девятого утра гроб с телом покойного покинул царскую резиденцию в Ливадии. Его на плечах несли казаки и стрелки конвоя. Эти несколько километров до Ялты Мария Федоровна шла пешком за гробом, и из уважения к ней все остальные тоже двигались пешком. Сохранились фотографии той печальной церемонии, на которой с большим трудом можно разглядеть небольшую женскую фигуру Марии Федоровны, почти слившуюся с толпой женщин в траурных одеяниях. В тот же день, ближе к вечеру, прибыли в Севастополь, где уже ждал специальный поезд.

Царица мать по дороге в Петербург написала письмо сыну Георгию, где многое сказала о своем состоянии: «Ты знаешь, как тяжело опять быть в разлуке с тобой, особенно теперь, в это ужасное время! И это путешествие в том самом вагоне, где только пять недель назад наш Ангел Папа был вместе с нами! Видеть его место на диване всегда пустым! Повсюду, повсюду мне кажется, что в любой момент он может войти. Мне чудится, что я вижу, как сейчас появится его дорогая фигура. И я все не могу осознать и заставить войти в мою голову эту страшную мысль, что все кончено, правда кончено, и что мы должны продолжать жить на этой грустной земле уже без него!»

В Петербург прибыли 1 ноября в 10 часов утра. Траурная процессия от вокзала до Петропавловской крепости двигалась почти четыре часа. Там каждый день служились панихиды в крепости и в Аничкове, и ни одной императрица не пропустила. Было неимоверно трудно. 2 ноября Мария Федоровна потеряла сознание по пути в церковь. Забеспокоились, забегали. Но, как только пришла в себя, не сетуя и не плача, продолжала нести земную тяжелую ношу и как вдова, и как царица. Мысль о Саше ее не оставляла и, порой делалось так спокойно за него. «Мое единственное утешение сознавать, что он покоится в мире, что он счастлив и больше не страдает… Сейчас он молится за нас и готовит нам дорогу. Мы должны стараться следовать его хорошему примеру, который он показал здесь, и жить так, как Бог считает достойным, а затем присоединиться к нему, когда настанет наш час», – писала сыну Георгию.

Погребение Александра III состоялось в Петропавловской крепости 7 ноября. Царь миротворец нашел последнее пристанище рядом с гробницами дороги его Александра II, Марии Александровны, деда, императора Николая I, и брата Никса. День был теплый, но густой туман заволакивал все перспективы «Северной Пальмиры». Когда гроб опускали в могилу, зазвучали оружейные выстрелы, загремели артиллерийские залпы. Люди снимали шапки, крестились. Народу в крепости собралось великое множество, и у большинства на глазах были слезы. Плакали дети: Ксения, Ольга, Михаил. Даже Николай, теперь уже император, и тот не сдержался.

На лице Марии Федоровны слез не было. Она была величественна в своей горести и страдание своего сердца не выносила на обозрение. Боль оставалась внутри и никогда не проходила. Когда подходила к гробу для прощального поцелуя, не открыла глаз и не помнила, как это произошло. Она так ни разу своего обожаемого супруга после Ливадии и не видела. Ей рассказывали, что лицо мало изменилось, а в профиль он совсем «как живой». Ей не говорили, конечно, что бальзамирование провели неудачно и признаки разложения стали проступать на теле царя уже вскоре после смерти. Их в течение двух недель скрывали различными медицинскими и косметическими ухищрениями. Она этого не знала, и ей этого не надо было знать.

«О как это было страшно и ужасно – последнее прощание. Это было повторением незабываемого 20 октября, когда добрый Бог отобрал у меня того, которого я лелеяла и любила больше всего на свете и который всем вам был лучшим из отцов», – признавалась в письме больному сыну. Она все время думала: почему так случилось, почему именно он, «ее Саша», должен был уйти так рано, так необъяснимо скоро. Ведь Александр нужен не только ей и детям, но и стране. Она ощущала людскую скорбь, видела, как искренне оплакивают его кончину разные, большей частью совсем незнакомые, люди, и понимала, что это не только ее потеря. Но для нее она самая большая и невосполнимая.

Воспитание и самообладание помогали Марии Федоровне соблюдать все траурные ритуалы. Она не только присутствовала на траурных церемониях, но и встречалась со множеством людей. На похороны Александра III приехали делегации со всех концов света, в том числе и представители королевских домов: король Дании Христиан IX, король Греции Георг I, наследник британской короны принц Альберт Эдуард, князь Черногорский, брат германского кайзера Генрих Прусский, брат Австрийского императора эрц герцог Карл Людвиг, герцог и герцогиня Эдинбургские и многие другие принцы и принцессы. Более ста именитых гостей почти изо всех владетельных домов Европы сочли необходимым отдать последний долг русскому царю. Такого представительного съезда столица Российской империи уже больше не видела.

Через неделю после похорон, 14 ноября 1894 года, в день рождения императрицы Марии Федоровны, когда православная традиция позволяла ослабить строгий траур, в большой церкви Зимнего дворца состоялось бракосочетание Николая II и Александры Федоровны. Торжественное шествие в церковь по дворцовым анфиладам открывала Мария Федоровна под руку со своим отцом, датским королем. За ней шли Николай II и Александра Федоровна. По окончании венчания из церкви двигались другим порядком, и вторая пара шествовала первой.

В тот день в России появилась новая царица, а Мария Федоровна получила официальный титул «вдовствующая императрица». Но переход на вторую роль мало беспокоил. Ее сердце переполняли совсем другие чувства, и горечь одиночества осознавалась все острее. Чуткий и наблюдательный великий князь Константин Константинович после церемонии записал в дневнике: «Больно было глядеть на бедную Императрицу. В простом, крытом белым крепом вырезном платье, с жемчугами на шее, она казалась еще бледнее и тоньше обыкновенного, точно жертва, ведомая на закланье; ей невыразимо тяжело было явиться перед тысячами глаз в это трудное и неуютное для нее время».

Марии Федоровне все это казалось дурным сном, ее душа не принимала этих торжеств чуть ли не у свежевырытой могилы. Но так было надо, а следовать долгу – ее земной удел, ее святая обязанность. В письме же сыну Георгию позволила выплеснуться потаенным чувствам: «У нас два дня назад наш дорогой Ники женился. И это большая радость видеть их счастливыми. Слава Богу, этот день прошел. Для меня это был настоящий кошмар и такое страдание. Эта церемония с помпой при такой массе народа! Когда думаешь, что это должно проходить публично, сердце обливается кровью и совершенно разбито. Это более, чем грех. Я все еще не пониманию, как я смогла это перенести. Это было жутко, но добрый Бог дал сверхчеловеческие силы, чтобы перенести все это. Без Него это было бы невозможно. Ты представляешь, как же должно быть страшно, несмотря на эмоции и резкую боль, присутствовать на свадьбе Ники без любимого Ангела Папы. Однако я чувствовала его присутствие рядом с нами и что он молился за счастье нашего дорогого Ники и что его благословение все время снисходит на нас свысока».

Публично же свой душевный дискомфорт она не демонстрировала. Из Зимнего дворца уехала первой и в Аничкове готовилась к торжественному приему новобрачных. Когда те прибыли, встречала их на пороге с хлебом солью, а затем распоряжалась на торжественном обеде. Но в тот день праздничного настроения в этом дворце, где все еще витал дух умершего Александра III, не было. Зато в других местах почти открыто выказывали радость.

В Виндзорском замке в день свадьбы русского царя был устроен большой банкет, на который было приглашено все высшее, общество и русское посольство в полном составе. На нем престарелая королева подняла бокал и провозгласила: «Хочу предложить тост за здоровье их величеств русского императора и императрицы, моих дорогих внучат». Затем Виктория стоя выслушала русский гимн, а по окончании банкета имела любезную беседу с русским послом. Она открыто проявляла расположение к новому правителю России, как бы подчеркивая, что эпоха англо русских размолвок подходит к концу.

Марии Федоровне было неприятно ощущать новые веяния. Она видела в этом оскорбление памяти умершего монарха. Трудно было не заметить, как быстро становится прошлым все, связанное с правлением ее Саши, как моментально стали переориентировать внимание на новый двор многие сановники и царедворцы, которых царица вдова переставала интересовать. Лишь отношение Ники оставалось неизменным. Николай Александрович любил мать, и никогда это светлое сыновнее чувство не омрачали интриги, наветы и недоразумения, которых было немало более чем в 22 летней истории последнего царствования.

Император сохранил все прерогативы и привилегии, принадлежавшие раньше Марии Федоровне: назначение статс дам и фрейлин, заведование Ведомством учреждений Императрицы Марии (крупнейшее благотворительное ведомство России, занятое призрением больных и бедных, учреждено еще в конце XVIII века женой императора Павла I Марией Федоровной, урожденной принцессой Софией Доротеей Вюртембергской) и Обществом Красного Креста. На всех же церемониях вдовствующая царица занимала место впереди царствующей. За Марией Федоровной сохранялись все прежние резиденции и двор, содержание которого новый монарх принял на свой счет.

Живя зиму 1894/95 года под одной крышей в Аничковом дворце, встречаясь ежедневно, молодой царь проявлял к матери не только теплые сыновние чувства. Он советовался с ней и по вопросам государственного управления, особенно внимательно прислушиваясь к ее рекомендациям при назначениях на высшие административные посты. Она, конечно же, знала сановный мир лучше, чем он. Другие политические темы с «дорогой Мама» мало обсуждались, а в скором времени они вообще почти исчезли из разговоров и корреспонденции. Весной 1895 года Мария Федоровна уехала на несколько месяцев к родителям в Данию.

Тем летом произошло недоразумение между сыном и матерью. Николай II впервые отказался удовлетворить ее просьбу. Повод был малозначительный. В Копенгагене к вдовствующей царице сумела попасть княгиня Ольга Лопухина Демидова (урожденная Столыпина), жена свитского генерала Николая Петровича Лопухина Демидова. Она рассказала печальную историю своей жизни. Семья оказалась совершенно без средств, имущество заложено, нет денег платить проценты, кругом одни долги, княгине не на что жить и «в пору идти по миру с сумой». Она была так убедительна, так искренне плакала, что сердце Марии Федоровны не выдержало и она написала сыну, прося его помочь несчастной, списать долги и выдать миллионную ссуду из казны.

Император был обескуражен. Он не хотел отказом обидеть «дорогую Мама», но, с другой стороны, сумма долга была очень значительной (500 тыс. руб.), а выдача ссуды вообще выходила за все рамки возможного. Он написал ответ матери, преподав ей первый в ее жизни урок политэкономии: «Самое большое облегчение, которое ей можно оказать (и то очень много!), – это простить долг; но после этого подарить ей миллион – это сумасшествие, и я, милая Мама, именно зная, как незабвенный Папа относился к такого рода просьбам, никогда на это не соглашусь… Хороши были бы порядки в Государственном Казначействе, если бы я за спиной Витте отдал бы тому миллион, этой два и т. д. Таким способом все то, что было накоплено и что составляет одну из самых блестящих страниц царствования дорогого Папа, а именно финансы будут уничтожены в весьма немного лет».

Царь был возмущен поведением просительницы и задал вопрос: могла бы она с подобным ходатайством обратиться к его отцу? Отрицательный ответ был очевиден, и Мария Федоровна это знала. Ее Саша не только бы не сделал никаких послаблений, но мог бы устроить настоящий разнос и ей, и просителям. Она это понимала, но ей так хотелось помочь. Хотя Николай II распорядился погасить долг княжеской четы, чувство неудовлетворенности у матери осталось. Больше она не обращалась к сыну с подобными просьбами.

Николай II бесконечно почитал отца, память о нем навсегда осталась для него светлой и высокой. Потом нередко думал о том, что бы сказал его «дорогой Папа», как бы оценил его намерения и дела? Он словно вел с умершим заочные беседы, уверенный, что в самые тяжелые минуты отец понял бы его, поддержал советом, утешил словом. Не раз благодарил Бога, что Папа успел благословить их брак с Аликс. Это такое счастье, что они вдвоем, что вместе, ведь без нее он и не знал, как смог бы выдержать.

Вскоре после женитьбы писал брату Георгию на Кавказ: «День свадьбы был ужасным мучением для нее и меня. Мысль о том, что дорогого беззаветно любимого нашего Папа не было между нами и что ты далек от семьи и совсем один, не покидала меня во время венчания; нужно было напрячь все свои силы, чтобы не разреветься тут в церкви при всех. Теперь все немного успокоилось – жизнь пошла совсем новая для меня. Мне еще не верится, что я женат, так все последние события случились скоро. Я не могу достаточно благодарить Бога за то сокровище, какое он мне послал в виде жены. Я неизмеримо счастлив с моей душкой Аликс и чувствую, что также счастливо доживем мы оба до конца жизни нашей. Но за то Господь дал мне нести и тяжелый крест; надежда на Его помощь и светлый пример незабвенного Папа – помогут мне служить и трудиться на пользу и славу нашей дорогой родины».

Первые годы после воцарения и во внешней и во внутренней политике России ничего существенно не менялось. Большое влияние при дворе продолжали сохранять те же лица, которые играли важные роли при правлении отца, царя миротворца Александра III. Это известные деятели консервативного толка, сторонники неограниченной монархии: возглавлявший с 1880 года Ведомство Святейшего Синода его обер прокурор К. П. Победоносцев; издатель правого журнала «Гражданин», неустанный критик всех истинных и мнимых либеральных поползновений государственной власти князь В. П. Мещерский (внук историка Н. М. Карамзина); представитель родовитейшего российского барства, министр императорского двора граф И. И. Воронцов Дашков, военный министр, генерал от инфантерии П. С. Ванновский и другие.

В состоявшем почти исключительно из сановно аристократических персон чванливом «петербургском свете» сначала были убеждены, что царь молод и неопытен, в силу чего ему нужен умный и вполне благонадежный наставник в государственных делах, естественно, из числа тех, кто по праву своего рождения или служебного положения принадлежал к высшему обществу. В богатых столичных гостиных внимательно следили и заинтересованно обсуждали каждый шаг нового правителя, каждый реальный или намечавшийся «извив» политики. Позднее в этих кругах возобладало мнение: император «слишком слаб», чтобы железной рукой навести порядок в стране, покончить с беспрестанной «революционной смутой», а в своей деятельности руководствуется советами «не тех людей».

Для истории последнего царствования характерна особенность, не присущая предыдущему периоду: фрондирование скептическим отношением ко всем начинаниям власти. Либерализация общей атмосферы в стране, отмирание старых приемов и норм государственного управления постепенно меняли отношение к государственной службе, к особе монарха. Решения царя уже не спешили исполнять даже те, кто был связан клятвой верности. Ее давали при вступлении в должность все государственные служащие, как военные, так и гражданские. Какое бы решение он ни принял по совету одних, оно тут же встречало противодействие и критику других. Воля монарха далеко не всегда превращалась в дело России. Традиционный (самодержавный) монархизм сходил на нет.

После восшествия на престол Николая II быстро стало выясняться, что новый царь, в отличие от предыдущего, не обладает крутым нравом, а нерадивое исполнение его поручений и приказов не чревато немедленной потерей должности, содержания и уж тем более ссылкой. А раз так, то не надо спешить делать порученное дело, можно выжидать, волынить. Стало возможным распространять немыслимые домыслы о венценосцах, чему не только не препятствовали, но с жадным интересом подхватывали, их охотно распространяли. За сплетни и слухи уже не наказывали плетьми, не пытали каленым железом и не ссылали в дальние углы империи (как, например, при столь чтимом отечественными интеллектуалами европейцами Петре I).

С первых дней воцарения на имя Николая II шел огромный поток писем и телеграмм с выражением верноподданнейших чувств. В некоторых содержались намеки на желательность привлечения представителей общественных кругов к принятию политических решений. Особенно отчетливо это прозвучало в адресе тверского земства, давно являвшегося лидером либеральных устремлений среди органов местного самоуправления. Через три месяца после восшествия на трон новый император решил положить конец этим поползновениям.

17 января 1895 года, принимая в Зимнем дворце представителей от земства и городов, Николай II сказал: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекающихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный Родитель». Император сказал то, что думал, во что искренне верил и в чем не сомневался.

Эта речь произвела сильное впечатление в России. Одни приветствовали «твердое слово государя», другие же, и таких было немало, выражали неудовольствие и даже возмущение. Конечно, открыто свое несогласие не высказывали. Власть еще побаивались, да и условия общественной жизни были таковы, что не имелось возможности критиковать публично действия самого монарха. Но зато в узком кругу, в частных беседах позволяли себе говорить без обиняков.

Гостиные барских особняков, столичные аристократические салоны, отдельные залы фешенебельных ресторанов и дорогих трактиров стали аренами бурных дискуссий. Здесь формировалось то, что издавна в России считалось «общественным мнением». Оно в общем складывалось не в пользу нового монарха. Постепенно оно распространялось на все новые и новые социальные элементы, и к началу XX века критическое отношение к самодержавию и к самодержцу стало признаком «хорошего тона» в кругах так называемого «образованного общества», где пользовались популярностью либеральные идеи. Прослыть «прогрессивным» было довольно легко: надо было лишь постоянно выступать против «деспотизма», «произвола», критикуя и осмеивая все начинания власти. Подобные сетования в первые годы царствования Николая II мало кто слышал. Эти разрушительные голоса зазвучали со всей силой значительно позднее.

Жизнь, начавшаяся у Николая Александровича 20 октября 1894 года, являлась во многом незнакомой и пугающей. Нужно столько всего узнать о делах управления, о вопросах международных! Как только в России появился новый монарх, сразу стали обсуждать, будет ли он следовать прежним курсом на мировой арене. Особо важным пунктом оставался франко русский союз. За несколько дней до похорон Александра III русским дипломатическим представителям за границей был разослан циркуляр, опубликованный затем и в газете «Правительственный вестник», где говорилось: «Россия ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики, столь мощно содействовавшей всеобщему успокоению». Это служило подтверждением неизменности внешнеполитического курса.

До вступления на престол Николай II не был посвящен во многие подробности дипломатической деятельности, а содержание статей франко русского союза знал в самой общей форме. Но очень скоро он ознакомился со всеми деталями дипломатических переговоров, а также условиями заключенных Россией соглашений и конвенций. Принимая главу официальной делегации Франции генерала Р. Буадефра, прибывшего на похороны Александра III, царь заверил его, что и во внутренней, и во внешней политике «будет свято продолжать дело отца».

Внешнеполитическая ориентация России не изменилась: союз с Францией и поддержание дружественных связей с другими державами. Особая роль отводилась Германии, экономическая и военная мощь которой росла год от года, а ее международное влияние постоянно усиливалось. Берлин был заинтересован в политическом сближении с Петербургом. Вильгельм II пропагандировал идею необходимости возобновления альянса двух монархий для поддержания равновесия в мире и укрепления консервативных принципов в политике.

Эти сигналы не находили желанного для Германии отклика в России. В начале 1895 года русский МИД отправил послу в Берлине директиву, где говорилось, что в случае попыток кайзера возобновить существовавший ранее политический договор необходимо недвусмысленно дать понять, что Николаю II «не угодно возобновлять какое либо письменное соглашение», поскольку оно оказалось бы «в некотором противоречии с установившимися отношениями нашими и Франции». Послу предписывалось «поддерживать и развивать самые дружеские отношения лично с Вильгельмом II и Берлинским кабинетом, не поощряя, однако, его стремление к заключению секретного соглашения».

Германский император не был человеком, способным принять очевидное. Многие годы он питал иллюзию, что ему удастся разорвать опасный для Германии союз России и Франции. В этих видах он использовал свою конфиденциальную переписку с «милым Ники», где много раз подвергал Францию уничижительной критике. В октябре 1895 года Николай II получил от кайзера очередное послание, где тот заявлял: «Французская Республика возникла из великой революции, она распространяет и неизбежно должна распространять идеи революции… Ники, поверь моему слову, проклятье Бога навсегда заклеймило этот народ! Мы, христианские короли и императоры, имеем лишь один священный долг, возложенный на нас небом, – это поддерживать принцип «Божией милостью». Но страстные призывы импульсивного Вильгельма никак не отражались на русской внешней политике.

Великобритания, находившаяся к концу XIX века в политическом «блистательном одиночестве», тоже проявляла признаки внимания к России. Приход к власти нового правителя давал возможность изыскать обоюдоприемлемую формулу сосуществования двух империй. Подобная стратегическая цель манила и Россию: во всех отношениях представлялось гораздо более выгодным иметь с Альбионом если уж не дружеские, то хотя бы приемлемые отношения. Королева Виктория, для которой внешняя политика являлась излюбленной сферой внимания, во имя интересов Британии готова была переступить через свои антирусские предубеждения. Династические матримониальные связи, как казалось, открывали для этого большие возможности.

Николай II уважал престарелую королеву, которую так любила Александра Федоровна. Однако родственные симпатии – симпатиями, а интересы государства – прежде всего. В одном из своих первых посланий в Англию «любимый внук» заметил: «Увы! Политика, это не то, что частные или домашние дела, и в ней нельзя руководствоваться личными чувствами и отношениями. Подлинный учитель в этих вещах – история, а передо мной лично, кроме этого, всегда священный пример моего любимого Отца, как и результаты его деяний!» Виктория все это знала как никто. Упоминание же имени умершего царя не могло не воскресить в памяти королевы неприятные минуты и дипломатические неудачи, которые она всегда остро переживала.

Каждое письмо Николая II «дорогой бабушке» полно изъявлений нежных чувств. Но рядом с этим встречаются пассажи уже совсем иного свойства, где звучит голос правителя мировой державы. В октябре 1896 года царь писал: «Что касается Египта, дорогая Бабушка, то это очень серьезный вопрос, затрагивающий не только Францию, но и всю Европу. Россия весьма заинтересована в том, чтобы были свободны и открыты ее кратчайшие пути к Восточной Сибири. Британская оккупация Египта – это постоянная угроза нашим морским путям на Дальний Восток; ведь ясно, что у кого в руках долина Нила, у того и Суэцкий канал. Вот почему Россия и Франция не согласны с пребыванием Англии в этой части света и обе страны желают реальной независимости канала».

В начале 1899 года царь, обращаясь к Виктории, подчеркнул: «Как Вам известно, дражайшая Бабушка, я теперь стремлюсь только к возможно более длительному миру во всем мире, это ясно доказали последние события в Китае – я имею в виду новое соглашение о постройке железной дороги. Все, чего хочет Россия, – чтобы ее оставили в покое и дали развивать свое нынешнее положение в сфере ее интересов, определяемой ее близостью к Сибири. Обладание нами Порт Артуром и Маньчжурской железной дорогой для нас жизненно важно и нисколько не затрагивает интересы какой либо другой европейской державы. В этом нет и никакой угрозы независимости Китая. Пугает сама идея крушения этой страны и возможности раздела ее между разными державами, и я считал бы это величайшим из возможных бедствий».

Осенью 1899 года, когда развернулась жестокая война Англии против буров, за овладение всей южной частью Африканского континента, царь, гостивший в то время с женой в Гессене, писал британскому монарху: «Не могу высказать Вам, как много я думаю о Вас, как Вас должна расстраивать война в Трансваале и ужасные потери, которые уже понесли Ваши войска. Дай Бог, чтобы это скоро кончилось». Николай II, конечно же, не сообщил «дражайшей бабушке», что его симпатии были целиком на стороне буров. Им же сочувствовала и любимая внучка королевы Алиса.

Зато в письме сестре Ксении от 21 октября 1899 года император писал без обиняков: «Ты знаешь, милая моя, что я не горд, но мне приятно сознание, что только в моих руках находятся средства в конец изменить ход войны в Африке. Средство это – отдать приказ по телеграфу всем Туркестанским войскам мобилизоваться и подойти к границе. Вот и все! Никакие самые сильные флоты в мире не могут помешать нам расправиться с Англией именно там, в наиболее уязвимом для нее месте. Но время для этого еще не пристало». Английская королева и не подозревала, что «милому внуку» могут прийти в голову подобные антибританские идеи. Она искренне верила, что он мягче и покладистее своего отца.

Когда Николай II писал королеве Виктории «о стремлении к длительному миру», это не было с его стороны пустой фразой. Император первые годы серьезно размышлял о путях и средствах решения двух взаимосвязанных проблем: сокращения военной угрозы и сбережения государственных ресурсов. Царь выступил с международной политической инициативой, о которой обычно мало говорили, а то и вообще умалчивали – созвать международную конференцию для обуздания гонки вооружений.

Эта идея несколько месяцев обсуждалась в дипломатическом ведомстве России, а 12 августа 1898 года представителям иностранных держав в Петербурге была вручена нота министра иностранных дел России. В ней излагалась точка зрения царского правительства на мировую гонку вооружений, признавалась ее порочность для финансового благополучия отдельных стран и констатировалась угроза мировому спокойствию. В документе говорилось: «Положить предел непрерывным вооружениям и изыскать средства предупредить угрожающие всему миру несчастья – таков высший долг для всех государств. Преисполненный этим чувством, Государь Император повелел мне обратиться к правительствам государств, представители коих аккредитованы при Высочайшем дворе, с предложением о созвании конференции в видах обсуждения этой важной задачи. С Божьей помощью конференция эта могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века». Россия предлагала конкретные шаги: неувеличение в течение нескольких лет личного и материального состава вооружений; установление процентного соотношения между численностью армии и численностью населения, а также между военными расходами и бюджетом каждой страны; сокращения рекрутского набора уже в 1899 году и другие.

Антимилитаристский призыв из России прозвучал тогда, когда ведущие мировые державы или уже реализовали обширные военные программы, или готовились к тому. В силу этого реакция Берлина, Лондона, Вены, Парижа, Вашингтона и Токио оказалась, мягко говоря, более чем сдержанной. Естественно, никто не мог решиться сразу отбросить подобные предложения, отвечавшие чаяниям и мечтам многих и многих. Но энтузиазма не наблюдалось. В правительственных кругах европейских стран отнеслись к призыву России критически, расценивая его как «несвоевременную акцию».

Однако известный результат русская инициатива имела. В начале лета 1899 года в голландском городе Гааге, под председательством русского посла в Лондоне барона Е. Е. Стааля, состоялась первая международная конференция полномочных представителей двадцати семи стран. На ней были приняты важные международные правовые нормы, касающиеся важнейших вопросов войны и мира: декларации о мирном разрешении военных споров; о законах и обычаях сухопутной войны и о ведении морской войны. В соответствии с решениями конференции был учрежден Международный суд в Гааге (действующий и поныне под эгидой ООН), ставший международной арбитражной инстанцией в разрешении межгосударственных спорных ситуаций.

Однако каких либо существенных изменений в безудержную военную гонку акция России не внесла. К ней отнеслись критически не только руководители иностранных держав, но и многие подданные царя в самой империи двуглавого орла. Среди «либеральной публики» мало кто верил, что данная мера продиктована доброй волей верховного правителя, который, согласно всем модным представлениям, должен был олицетворять лишь «реакцию» и «империализм». Отчуждение от власти той части общества, кого было принято называть «образованными слоями», проявлялось уже вполне отчетливо. Однако этот внутренний социальный разлом со стороны был еще трудноразличим, и в международном ландшафте империя царей представлялась мощным монолитом.

К началу XX века позиции России на мировой арене были прочны и общепризнаны. У нее была самая большая армия в мире (около 900 тысяч человек), третий в мире флот (после Англии и Франции). Хотя вооруженные силы России уступали ведущим мировым странам по уровню военно технического оснащения, с конца прошлого века этот разрыв начал стремительно сокращаться. Противоречия между Россией и европейскими державами на Балканах, в Турции (старая и больная проблема черноморских проливов), в Средней Азии и на Дальнем Востоке сохранялись и порой приводили к острым конфронтациям в различных географических пунктах, но до военного столкновения дело не доходило.

России боялись и с ней считались. Случившаяся в самом начале XX века русско японская война и последующие социальные волнения в Российской империи сильно поколебали эти представления. Некоторые политические лидеры, например, германский император Вильгельм II, буквально начали воспринимать Россию как «колосса на глиняных ногах». Это было опасное заблуждение, неблагоприятно повлиявшее на развитие последующих событий в мире.

Глава 11

ЛЮБОВЬ АЛИКС

14 ноября 1894 года в церкви Спаса Нерукотворного Образа в Зимнем дворце венчался император Николай II Александрович и благоверная великая княгиня Александра Федоровна, ставшая в тот день императрицей. Последней в истории России.

С ранних лет она искала искренности и простоты, безусловно верила в истинную, высшую справедливость, стремилась пройти земной путь смиренно, честно, добродетельно и без лукавства. Но на страницах исторических летописей ее образ запечатлен почти исключительно в мрачных тонах. Ее дела, помыслы и поступки не вызывали ни понимания, ни снисхождения. Царице уверенно приписывали то, о чем она никогда и не помышляла, обвиняли в том, что было чуждо ее натуре. Она жила не понятой и не принятой.

Даже после смерти Александры Федоровны имя ее сочувствия не вызывало: ей в памяти потомков отводилась роль нелицеприятная, роль «злого гения» династии и империи. Она играла свою историческую партию в стране, где у нее не могло быть иной судьбы. Она не знала, что так будет, но, если бы и знала, вряд ли бы пошла иным путем. Последняя царица не умела выбирать удобную дорогу, была не способна «сыграть жизнь». Но ни одного дня своего земного бытия она не сомневалась, что все решает Господь Бог, и коль Он уготовил тяжелый земной удел, изменить того никто не в силах.

Ее связь с Россией стала нерасторжимой в Кобурге, 8 апреля 1894 года, когда Аликс дала согласие стать женой любимого беспредельно цесаревича Николая. Тогда и потом много размышляли над тем: почему же Алиса Гессенская так долго отвергала предложение? Некоторые считали это капризом, другие – самодурством, третьи уверенно говорили о том, что принцесса, «кривляясь», старалась «набить цену». Но все эти объяснения не подходят; они не отражают душевного облика, характера последней царицы. Прагматические расчеты, эгоистические устремления, тонкие интриги – это не ее арсенал средств, и к подобному она никогда не прибегала. Это была искренняя и добропорядочная натура. Как женщина и как мать Алиса Александра проявляла себя безукоризненно.

Перед глазами же публики она представала в первую очередь как императрица, обязанная «играть по правилам», не ею изобретенным, должна была приспосабливаться и участвовать в неинтересных ей церемониях, любезничать с неприятными людьми, лицемерить. Подобное насилие над собой всегда выносила с трудом и нередко переступала через устоявшиеся «нормы поведения». Такого не прощали и не забывали. Ей всегда в обществе не хватало куртуазности, тонкого мастерства «светскости», которым в совершенстве владела ее свекровь, императрица Мария Федоровна.

На свой счет Александра Федоровна не заблуждалась. Уже будучи императрицей, призналась в письме фрейлине Марии Барятинской: «Я не могу блистать в обществе, я не обладаю ни легкостью, ни остроумием, столь необходимыми для этого. Я люблю духовное содержание жизни, и это притягивает меня с огромной силой. Думаю, что я представляю тип проповедника. Я хочу помогать другим в жизни, помогать им бороться и нести свой крест». Но с первых шагов пребывания в России ей нужно было помогать нести свой крест самой себе.

Немецкие принцессы, выходя замуж за членов Дома Романовых, могли сохранять свою преданность фамильной конфессии. Например, Мария Мекленбург Шверинская (в России – великая княгиня Мария Павловна), став в 1874 году женою третьего сына Александра II – Владимира, лишь в 1908 году приняла православие. Сестра последней царицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, только в 1891 году, после семи лет замужества с великим князем Сергеем Александровичем, приняла религию своей новой родины. Несколько десятилетий оставалась вне православия жена великого князя Константина Константиновича Елизавета Саксен Альтенбургская (в России – великая княгиня Елизавета Маврикиевна). Перемена веры считалась личным и сугубо добровольным делом.

Однако у жены наследника русского престола, а уж тем более у императрицы, права выбора не было. Принадлежность к государственной религии – православию считалась обязательной. Это непререкаемая традиция, свято соблюдаемая на протяжении столетий существования монархии. Несомненно, что природное упрямство и незыблемость убеждений Алисы Гессенской не позволяли легко изменить религиозные привязанности.

Принцесса долго мучилась, колебалась и переживала, когда выяснилось, что для соединения с любимым необходимо изменить клятве верности, данной при конфирмации, и отречься от лютеранской веры. При стойкости ее убеждений подобное сделать было очень нелегко. Объясняя собственное упорство, именно это обстоятельство всегда и приводила. Но есть основания полагать, что существовала и еще одна тайная причина, о чем она боялась говорить, но которая многое объясняет. Причина эта была медицинского свойства.

Алиса знала, что ей надлежит не только соединить свою жизнь с жизнью Ники, не только в будущем стать царицей в огромной империи, но и исполнить свой первый и важнейший долг – дать продолжение императорскому роду, подарить мужу и России наследника престола. И здесь возникало опасение, связанное со страшной болезнью – гемофилией (несвертываемостью крови). Недуг передавался по женской линии, но лишь представителям мужского пола. Гемофилия считалась (и до сих пор считается) неизлечимой, но особенно опасной бывает в первые 15–20 лет жизни. У страдающего гемофилией человека любой ушиб, царапина, кашель, удаление зуба и какая нибудь иная жизненная ситуация, связанная с кровотечением, может привести к летальному исходу.

Происхождение недуга было неясным, проявления его являлись неожиданными, и каждый приступ мог стать роковым. Эту болезнь крови, вызываемую загадочными генетическими мутациями и особо распространенную в высшем свете, иногда называли «болезнью королей». По непонятной причине она проявилась у королевы Виктории, прямые потомки которой стали ее носителями. Восьмой ребенок королевы Виктории, ее четвертый сын Леопольд, родившийся в 1853 году, оказался гемофиликом. Мать была потрясена, когда о том узнала. Он скончался в 1884 году, в возрасте 31 года, и королева горько переживала. Матримониальные связи привели к тому, что от английской королевы, через ее дочерей и внучек, гемофилия перешла к монархическим домам Испании, России, Германии.

Когда умер дядя Алисы, принц Леопольд, принцессе исполнилось двенадцать лет. Но еще раньше, в 1873 году, от этой болезни погиб ее старший брат, трехлетний Фридрих. Хотя она сама того не помнила, но, повзрослев, слышала рассказы о мучениях маленького Фритти. Потом, уже в девические лета, узнала, что сыновья ее старшей сестры Ирэны, вышедшей замуж за принца Генриха Прусского в 1888 году, – гемофилики.

Мимо сознания Алисы не могли пройти подобные вещи. Всю жизнь она трепетно относилась к несчастьям, трагическим случаям и предзнаменованиям. Загадочная болезнь, в которой некоторые видели Божью кару за неправедную жизнь, беспокоила внучку королевы Виктории. Известно, что она читала труды австрийского естествоиспытателя Менделя, где анализировались важнейшие факторы наследственности. Она боялась. Боялась, что ей выпадет эта жуткая участь – произвести на свет мальчика гемофилика. Эти страхи в неменьшей степени, чем перемена христианской конфессии, заставляли упорно говорить «нет» на предложения брака из России.

Если бы не полюбила цесаревича Николая так пламенно, так страстно и глубоко, никогда бы не согласилась. Но зов сердца победил потаенные опасения и страхи. Она дала согласие, в конце концов уверившись, что, раз все этого желают, значит, не грех, значит, так угодно Господу. Ведь любовь, искренняя и настоящая, в том не сомневалась, – дар Божий. Это как жизнь, как смерть. Этого нельзя отринуть, нельзя избежать, это надлежит смиренно и благодарственно принимать. Она приняла, став по настоящему счастливой, как никогда уже не была с самого детства. «Да, воистину, любовь высшее земное благо, и жаль того, кто ее не знает», – написала в одном из писем своему жениху.

Знала, что сама любима, любима честным и преданным человеком, и думала только об одном: что сделать, как вести себя, чтобы быть достойной высокого, святого чувства. После помолвки она провела с Ники незабываемые двенадцать дней. Они были такими радостными. Тяжелая ноша спала с души. Цесаревич был просто поражен. Он и не предполагал, что его милая может быть такой веселой, так заразительно смеяться, что делало ее еще красивей, еще желанней. В том весеннем месяце они много фотографировались.

Самая примечательная фотография была сделана в Кобурге 9 апреля, когда у дверей замка фотограф запечатлел тридцать человек. Это удивительный документ эпохи. Аналогов ему просто нет. В центре – с неизменной тростью королева Виктория со своей старшей дочерью, вдовствующей германской императрицей Викторией Фредерикой и сыном последней, своим внуком, германским императором Вильгельмом II. А дальше – другие именитые со всей Европы: князья, герцоги, принцы и принцессы. Здесь запечатлены и цесаревич со своей невестой Алисой (по английски имя ее звучало как «Алиис», а по немецки «Аликс»). Он в строгом темном сюртуке с котелком на голове, она – в светлом платье, поверх которого накинуто длинное меховое боа, в маленькой шляпке, с букетом фиалок на тулье.

Те дни для жениха и невесты пронеслись быстро. Утром непременно пили кофе у королевы Виктории, днем ездили кататься. Только на прогулках удавалось остаться вдвоем, да порой вечером могли посидеть час другой без посторонних. Все же остальное время кругом были люди, бесконечные встречи, завтраки и обеды в присутствии десятков лиц; они получали множество поздравительных телеграмм, на которые непременно следовало ответить. Вечерами – концерты и спектакли. На два дня уехали в Дармштадт, где их радушно встречали Эрни и Даки. Николай внимательно осматривал комнаты Аликс во дворце. Ему здесь все было интересно. Невеста их сама показывала. Повезла на могилы своих родителей, со слезами рассказала, как они умирали. Каждый день лишь укреплял их взаимную любовь, и уж ни он, ни она и представить не могли, как бы жили друг без друга.

Через две недели после помолвки невеста призналась в письме Николаю Александровичу: «Я никогда не забуду этих первых дней, и какая гадкая я была с тобой; прости меня, мой дорогой. Если бы ты только знал, как я тебя обожаю, а годы только укрепили и углубили мою любовь; я бы только хотела быть достойной твоей любви и нежности. Ты слишком хорош для меня».

Сестре цесаревича великой княжне Ксении Александровне писала из Кобурга: «Осталось только 2 дня, а потом мы расстанемся. Я чувствую себя несчастной при мысли об этом – но чего не вылечишь, надо вытерпеть. Тебе можно позавидовать, ведь ты видишь Сандро каждый день, а я не увижу моего Ники более месяца. Не могу описать моего счастья – оно так велико, и я могу лишь на коленях благодарить Бога за то, что он меня вот так наставил. А какой ангел милый Мальчик – как рады вы будете, когда он к вам вернется».

20 апреля наступил день прощания. Он уезжал в Россию, а она в Дармштадт, а оттуда к бабушке в Англию. Все дни обсуждали срок свадьбы: цесаревич хотел устроить ее как можно скорее, желательно уже осенью, а Аликс, напротив, считала, что не надо спешить, что она должна еще серьезно подготовиться к жизни в России. Следовало изучить православные каноны, узнать законы и традиции далекой страны, хоть в самой общей форме овладеть языком. Но последнее слово здесь оставалось за императором и императрицей. Договорились: вернувшись домой, Ники сразу же все выяснит и ей сообщит. Обещал, что как только представится случай и закончатся военные учения, непременно приедет к ней в Англию, «наверное, в июне». Когда наступила последняя минута – не плакали: предстоящая разлука, хоть и была неприятной, виделась непродолжительной. На следующей день, в вагоне поезда, цесаревич записал: «Как ни грустно теперь не видеться, все же при мысли о том, что случилось, невольно сердце радуется и обращается с благодарною молитвою к Господу!»

В апреле 1894 года началась переписка Николая Александровича и Александры Федоровны, тогда еще лишь Алисы. Она длилась 23 года и донесла до потомков мысли, чувства, боль и радость жизни этих людей, их земные заботы, надежды и печали, их живые голоса. Всегда друг перед другом были абсолютно откровенны, никогда не лукавили, думали и воспринимали мир в одних цветах, хотя у Александры Федоровны и преобладали более темные тона. В одном из первых писем гессенская принцесса заметила: «Я такая же, как ты, я тоже стесняюсь выражать мои чувства, и мне хотелось так много тебе сказать и о стольком спросить, но я не посмела. Нам придется побороть эту слабость, как ты думаешь?» С годами они стали понимать друг друга с полуслова без всяких недомолвок. При этом каждый оставался самим собой, и их человеческие индивидуальности в полной мере отразили сохранившиеся послания. Став мужем и женой, они редко расставались: лишь с началом первой мировой войны начались их длительные разлуки. Поэтому и основной массив этих документов отражает главным образом досвадебный и военный периоды их жизни.

В 1922 году в Берлине была опубликована часть этой корреспонденции, нелегально вывезенная из России и охватывавшая последние годы царствования, вызывавшие особый интерес. И сразу же в кругах эмиграции разгорелась полемика: насколько этично «заглядывать в замочную скважину» для установления исторической истины. Писатель Александр Куприн писал: «Не знаю, да и не хочу знать, каким путем были украдены (другого глагола нет) письма Государыни Александры Федоровны к императору Николаю II, где их переписывали, на каких условиях их продали за границу и кто их печатал. Знаю только, что это было темное и подлое дело, но совсем не удивляюсь». В свою очередь, Зинаида Гиппиус считала, что без этих писем «не знали бы мы правды, отныне твердой и неоспоримой, об этой женщине… Не знали бы с потрясающей, неумолимой точностью, как послужила она своему страшному времени. А нам надо знать. Эта правда ей не принадлежит». С последним утверждением «неистовой Зинаиды» нельзя не согласиться.

В то же время трудно без смущения читать такие строки Александры Федоровны из ее писем мужу: «Благословляю тебя, целую твое дорогое лицо, милую шею и дорогие любимые ручки со всем пылом горячо любящего сердца»; «О, если бы у меня были крылья, чтобы прилетать каждый вечер к тебе и радовать тебя моей любовью! Жажду обнять тебя, осыпать поцелуями и почувствовать, что ты мой собственный». Интимными чувствами пронизаны и многие послания Николая. «Как мне благодарить тебя за два твоих милых письма и за ландыши? Я прижимаюсь к ним носом и часто целую – мне кажется, те места, которых касались твои милые губы…»; «Дорогая моя, я тоскую по тебе, по твоим поцелуям и ласкам!»

В середине двадцатых годов в нашей стране было опубликовано три обширных тома переписки царя и царицы, охватывающих последние три года его правления. Самое характерное в этих документах: безграничная, всепоглощающая любовь женщины к мужчине. О глубине и масштабе этих чувств мало кто подозревал в то время. Эта сфера была исключительно внутренним делом, их частной жизнью, неприкосновенность которой они оба так тщательно охраняли, но уберечь не смогли.

Первое свое письмо любимому Алиса написала еще 20 апреля 1894 года, в день расставания. Она напомнила ему о своем самом важном, о чем до того не раз говорили. «Ах, как тяжело расставаться на такой долгий срок, но ты будешь часто писать, не правда ли? Это меня хоть немножко утешит, но как мне будет недоставать твоих поцелуев, дорогой мой!!! Как радостны были эти дни, и еще и еще благодарю тебя за всю твою доброту и любовь. Обладание такой любовью – поистине дар небес. Не забудь поговорить с твоим Отцом, о чем я просила, т. е. о том, чтобы мне не пришлось «клятвенно отрекаться» от моего прежнего вероисповедания. Дорогой мой, ты мне поможешь, не правда ли? Ведь ты знаешь, что будет тяжело, но с Божьей помощью я научусь любить твою религию и постараюсь быть лучшей христианкой, а имея около себя тебя – все будет легче».

Сообщала в письмах о разном, но всегда и неизменно о главном: о своей любви. «О, как я хотела бы прижать тебя к моему сердцу и поцеловать твою голову, дорогой мой, милый! Я так одинока без тебя. Да благословит и да сохранит тебя Бог, дорогой мой, и да ниспошлет Он тебе безмятежный и сладкий сон». «Такое счастье быть любимой – опять начинаешь верить в жизнь. Только бы ты не разочаровался в сове, ты должен ее учить, чтобы она была умная, как ты».

В Дармштадте Алиса провела всего один день и прибыла в Виндзорский замок уже 4 мая. Здесь ей было хорошо, дорогая бабушка была рядом. Но с ней видеться удавалось нечасто: она очень была занята. Много работала, днем отдыхала, а вечером непременно собиралось общество приближенных и родственников. Внучке же так хотелось поговорить с ней подробно обо всем: о своих чувствах, о мучивших страхах, смутных надеждах. Но у королевы совсем не было времени. Она высказывала не раз свою радость по поводу будущего брака Аликс и относилась к ней теперь особенно ласково. Гессенская принцесса чувствовала это. С грустью думала, что скоро покинет Англию, этот свой второй дом, а как часто сможет сюда наведываться, того не знала.

Через четыре дня по приезде писала цесаревичу: «Бабушка сегодня плохо ходит, и это ее, бедную, очень угнетает. Милый мой, ты ведь будешь иногда получать отпуск, чтобы мы могли навещать ее; кто знает, долго ли она проживет среди нас, и она так огорчается при мысли о том, что я буду так далеко, тем более, что мы все постоянно бывали здесь и она была для нас второй матерью и смотрела на нас больше как на своих детей, чем как на внучат. Мне страшно думать, что с ней что нибудь может случиться; ведь тогда вся семья распадется – не будет главы, вокруг которого все собирались! Дай Бог, чтобы она сохранилась на многие годы для нас».

Королева Виктория проживет еще почти семь лет, но любимица, внучка Алиса, после 1894 года сможет лишь один раз навестить ее. В сентябре 1896 года Николай LI, Александра Федоровна и их первенец – дочь Ольга погостят несколько дней у старой королевы в замке Бальморал в Шотландии. В январе 1901 года, когда патриарх европейских монархов скончается, Александра Федоровна не сможет поехать на похороны, будет горевать и плакать в России. Воспоминание о бабушке всегда будет вызывать слезы.

Послания Александры Федоровны очень исповедальны; здесь и признания в любви, и размышления о жизни, смерти, о мире. Она всегда так писала; это существовало в душе нераздельно. Той весной в Греции произошло страшное землетрясение, было много разрушений и человеческих жертв. Ее кузина София (жена наследника греческого престола Константина, урожденная прусская принцесса) прислала письмо с описанием подробностей. Аликс несколько дней не могла успокоиться. «Нет, это слишком ужасно, слов нет, чтобы это выразить, как они жили в постоянном страхе быть распыленными в атомы. Это будто наказание за великий грех – это непонятно, – но Бог знает, за что он ниспослал на них такое бедствие, хотя оно и кажется нам жестоким. Сколько горя в жизни и сколько испытаний, и как трудно перенести их терпеливо, а с другой стороны, дорогой мой, мы недостаточно благодарны за все те радости, которые нам дает жизнь. Я уверена, что эти пять лет были полезны для нас обоих. Знаю, что они заставили думать о Боге гораздо больше, чем прежде. Страдания нас приближают к Богу, не так ли? А когда думаешь о том, что Иисус Христос перенес ради нас, наши горести кажутся ничтожными, а мы жалуемся и ропщем и не терпим, как Он терпел».

Молодая, впечатлительная принцесса не знала того, что грядет. Не ведала, что самые страшные испытания в будущем выпадут не кому то, а именно ей, желавшей жить праведно, смиренно, в соответствии с волей Всевышнего. Именно она окажется в эпицентре грандиозных исторических событий, в водовороте таких политических страстей, такой ненависти и безысходности, что все другие примеры и случаи из жизни, которые знала, померкнут перед собственной участью. Но это все случится потом, в «другом веке», а пока на душе лишь радость и надежда. Она любит и сама любима. Тем летом мир и жизнь для нее являлись особо прекрасными. Летом 1894 года записала: «Поскольку прошлое миновало и никогда не вернется, а будущего мы не знаем, лишь настоящее можно назвать нашей собственностью».

Она хотела умно распорядиться этим своим достоянием. Горела желанием немедленно начать приобщаться к истории и религии своей будущей родины. Особо важным являлся вопрос о языке. Алиса в совершенстве владела немецким и английским. На последнем они почти все время общались с Ники. Французский знала хуже и в разговоре делала ошибки. Понимая, что в России язык Вольтера, Бальзака и Гюго широко распространен в высшем свете, старалась самостоятельно совершенствоваться в нем. Но главное – усвоить русский язык. Сестра Элла в Кобурге пообещала, что сразу же пришлет к ней свою учительницу русского языка Екатерину Шнейдер. Недели шли, а она все никак не приезжала. Алиса несколько раз спрашивала в письмах жениха, «куда подевалась дамочка». Долго не было и священника: ректор Петербургской духовной академии и духовник царской семьи отец Иоанн Янышев прибыл к ней лишь в середине лета. Пока же читала книги о России, о православии, которые оставил ей муж сестры Эллы Сергей.

Постоянно думала о том, как сложится ее жизнь в далекой и непонятной пока еще стране. Своими соображениями и опасениями делилась с Ники. «Дорогой мой, если бы ты был всегда около меня, ты бы помогал мне и направлял меня на путь истины. Я не стою тебя, я знаю, что мне еще надо многому научиться, потому повторяю – отложим пока нашу свадьбу, хоть разлука и тяжела, но лучше не спешить. Подумай хотя бы о религиозном вопросе, – ты не сможешь ожидать, чтобы я все поняла сразу, а знать что либо наполовину нехорошо; я должна хоть немножко знать язык, чтобы быть в состоянии хоть немного следить за службами».

Ее волновал и другой вопрос: как сложатся отношения с родителями Ники. Она хотела, чтобы здесь была полная определенность. 4 мая (22 апреля) писала из Виндзора: «Хорошо представила себе твой восторг по прибытии домой; какое счастье целовать родителей и получить их благословение! Хорошо тому, кто не сирота. Как мило со стороны твоей матери, что она попросила меня не называть ее больше тетей. Я с радостью буду их называть Отцом и Матерью, но говорить Папа и Мама еще не могу пока решиться; это мне слишком живо напоминает прошлое, и опять пробуждается тоска по дорогим моим. Но твои Родители всегда будут моими, и я буду их любить и уважать».

Наконец 3 (15) июня в Англию приехал цесаревич. Почти шесть недель были вместе, разлучившись за это время лишь на два дня. Гостили у старшей сестры Аликс Виктории в ее поместье Уолтон на Темзе, но большую часть времени – у королевы в ее резиденциях: Виндзорском замке и в Осборне, на острове Уайт. Жених преподнес свои подарки: кольцо с розовой жемчужиной, ожерелье из розового жемчуга, браслет цепочку с крупным изумрудом и бриллиантовую брошь с сапфиром. Самое сильное впечатление произвел дар императора и императрицы – массивное жемчужное ожерелье, сделанное специально к этому случаю известным петербургским ювелиром Фаберже. Все родственники с интересом рассматривали великолепные драгоценности, а кузен Алисы Джорджи и его жена Мэй, узнав, что только ожерелье оценивается почти в 25 тысяч фунтов стерлингов, не могли скрыть своей зависти. Ведь это – целое состояние!

Николай и Аликс много времени проводили вдвоем. Королева была так любезна, что разрешила им уединяться без сопровождающих. Они уезжали или уходили в дальние уголки великолепных английских парков, говорили и целовались снова и снова. Погода была жаркая, кругом все благоухало. Позднее Александра Федоровна скажет, что то были «райские дни». Цесаревич показал невесте свой дневник, рассказал его историю. Алиса с трепетом перелистывала страницы, исписанные аккуратным, убористым почерком, и, хотя ничего не могла понять, трепетала, ибо чувствовала – перед ней была жизнь ее любимого, о которой она хотела знать все. Она попросила разрешения писать иногда там от себя, и он с радостью согласился. «С беззаветной преданностью, которую мне трудно выразить словами», – вписала 21 июня. Ники умилился и заметил, что его «глубоко трогают» эти слова.

Тем летом она многое узнала. Из России к ней пришло какое то странное послание без подписи, содержавшее гадости о Ники. Она после первых строк и читать дальше не стала. Но любимого спросила. Он сразу же понял, что это – Малечка. Вечером 7 июля в Осборне жених поведал невесте о своем романе с балериной, рассказал все, ничего не утаил. Она была вначале ошарашена, но, видя, как ему больно и стыдно за ту свою слабость, простила его сразу же и никогда ни одного упрека в дальнейшем не высказала.

На страницах дневника цесаревича 8 июля 1894 года запечатлела свои мысли и чувства: «Мой дорогой мальчик, никогда не меняющийся, всегда преданный. Верь и полагайся на свою девочку, которая не в силах выразить словами своей глубокой и преданной любви к тебе. Слова слишком слабы, чтобы выразить любовь мою, восхищение и уважение – что прошло, прошло и никогда не вернется, и мы можем спокойно оглянуться назад – мы все на этом свете поддаемся искушениям, и в юности бывает трудно бороться и противостоять им, но как только мы раскаиваемся и возвращаемся к добру и на путь истины, Господь прощает нас… Господь прощает кающихся. Прости, что я так много пишу, мне хотелось бы, чтобы ты был во мне вполне уверен и знал, что я люблю тебя еще больше после того, что ты мне рассказал. Твое доверие меня глубоко тронуло, и я молю Господа быть всегда его достойной. Да благословит тебя Господь, бесценный Ники».

Ей временами казалось, что она значительно старше, сильнее своего суженого, которого поджидают опасности со всех сторон. Так хотелось обогреть, утешить лаской, сказать то, что доставит ему покой и радость. И она делала все, что могла. Но не всегда с любимым соглашалась. За время «английских каникул» русского престолонаследника один вопрос, о свадьбе, так и не был решен. Царь и царица считали, что здесь не надо спешить. Пусть молодые сами решают. Сходной была и позиция королевы Виктории. Аликс же оставалась тверда в убеждении, что пока еще рано назначать точную дату, хотя по человечески готова была просто бежать к алтарю. Сдерживалась, убеждала Ники подождать. Он согласился.

10 июля наступил их последний день. Они весь вечер провели вдвоем, говорили, целовались, молчали. Она ему поиграла на фортепьяно некоторые вещи своего любимого Грига. Он тоже пытался исполнить что то, но плохо получилось. Перед сном она записала в его дневнике: «Всегда верная и любящая, преданная, чистая и сильная, как смерть». Всей своей последующей жизнью она доказала это.

Они расстались. Он поехал в Россию, чтобы несколько месяцев находиться при умирающем отце, а она вскоре из Англии уехала в Дармштадт, где много занималась русским языком, изучала православие и переживала за жениха. Писали друг другу почти ежедневно. 26 августа Николай Александрович сообщал сестре Ксении из Беловежа: «Наша переписка в полном разгаре – это меня только и поддерживает во время разлуки; мы уже дожили до 93 номера в письмах». В середине октября (в России было пятое число, а в Германии – 17 е) Аликс получила телеграмму от Ники, где тот, ссылаясь на просьбу отца, просил ее немедленно прибыть в Ливадию. Бросив все дела, она устремилась туда, чувствуя сердцем, что надо спешить. И не ошиблась. Она оказалась у одра умирающего императора. Ники был расстроен, но встретил невесту с восторгом. Она была счастлива.

В те ливадийские дни и в последующие, когда перевозили тело усопшего в Петербург, Аликс, ставшая уже Александрой Федоровной, оказалась в центре драматических событий. Ничего подобного в ее жизни еще не случалось. Нет, сама она ничего не решала и к ней мало кто обращался, но вот Ники стал главным объектом тяжелых испытаний. Чуткая и эмоциональная, сразу же заметила, что вокруг столько лжи и нераспорядительности. За каждой мелочью бежали к царю, а затем, получив его указание, не спешили исполнять.

Как же так можно, неужели люди не понимают, что таким путем во всяком деле можно лишь навредить. А тем более в таком, как управление государством. Она уже знала много из русской истории и не сомневалась, что в России надо править жесткой и властной рукой. Ее же возлюбленный такой деликатный, добросердечный, и она ощущала, что его с первого дня опутывают интригами. 15 октября записала в дневнике Ники: «Будь стойким и прикажи доктору Лейдену и другому, Гиршу, приходить к тебе ежедневно и сообщать, в каком состоянии они его находят, а также все подробности относительно того, что они находят нужным для него сделать… Не позволяй другим быть первыми и обходить тебя. Ты – любимый сын Отца, и тебя должны спрашивать и тебе говорить обо всем. Выяви свою личную волю и не позволяй другим забывать, кто ты». Это наставление она потом будет бессчетное количество раз повторять супругу устно и письменно.

Последнюю царицу не любили. С первого дня «каждое лыко» ставили «в строку». Амбициозный министр финансов Сергей Витте, увидев ее первый раз, нашел, что она красива, но успел разглядеть «нечто сердитое в складке губ». Генеральша Александра Богданович, наслушавшись разговоров сановников, записала в дневнике: «Новую царицу не хвалят, находят, что у нее злое выражение лица и смотрит она исподлобья», а Зинаида Гиппиус уже в эмиграции заметила: «Царица никому не нравилась и тогда давно, когда была юною невестой наследника. Не нравилось ее острое лицо, красивое, но злое и унылое, с тонкими, поджатыми губами, не нравилась немецкая угловатая рослость».

Александра Федоровна, с детства испытав и многократно пережив одиночество и нелюбовь окружающих, встретив подобное отношение в России, о чем она быстро узнала, отнеслась к нему с чувством пренебрежительного безразличия. Почти до самого конца не стремилась ничего изменить. Выполняя многочисленные церемониально династические обязанности, она смотрела на окружающий придворно аристократический мир с холодным отчуждением, прекрасно сознавая всю фальшь и враждебность его. Дорогой Ники заполнял ее жизнь, и она старалась поддержать и утешить этого человека, несшего тяжелое бремя исторической ответственности. Уже через несколько месяцев после замужества царица писала своей немецкой приятельнице: «Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа, неискренни, и никто не исполняет своего долга ради долга и ради России. Все служат ему из за карьеры и личной выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так как чувствую, что мой муж очень молод и неопытен, чем все пользуются».

Не складывались теплые отношения и со свекровью, императрицей Марией Федоровной. Две царицы и один царь. Две женщины и один мужчина. Сама судьба должна была создать внутреннее напряжение, которое неизбежно и возникало. Они так не походили друг на друга. Старая царица – милая, обходительная, умеющая нравиться, знавшая назубок правила поведения во всех ситуациях и почти никогда не пренебрегавшая своими венценосными обязанностями. Александра Федоровна во многом являла прямую противоположность: замкнутая, даже нелюдимая, мало склонная завоевывать популярность, не желавшая знать и видеть тех, кто не отвечал ее представлениям о благонадежности и добропорядочности. Мария Федоровна считала, что Алиса, при всей своей внешней красоте, лишена того, что всегда ценила в людях: душевной экспрессии. Конечно, она не подозревала, что ее невестка походит на потухший с виду вулкан, что у нее внутри пылает пламя безбрежных чувств, беспощадный огонь, сжигавший и ее, и все вокруг.

Нельзя сказать, чтобы Мария Федоровна не любила Александру Федоровну. Нет, нелюбви не было. Но не было и душевного расположения. По отношению к себе она его тоже не ощущала. Отношение свекрови к невестке эволюционировало. Сначала было безразличие, потом ласковая снисходительность, сменившаяся сожалением и сочувствием к сыну, к Александре Федоровне и ко всем, кто оказался заложником драматических коллизий последнего царствования. Она видела, что Ники любит Аликс, и это было самое главное. Своим чувствам здесь она не придавала особого значения. Но самолюбие нередко уязвлялось.

Вот, например, поздней осенью 1900 года, когда Николай II серьезно заболел брюшным тифом в Ливадии. Мать тогда находилась в Дании, но, получив известие, сильно обеспокоилась. Немедленно в Крым из Копенгагена полетели телеграммы, где настоятельно рекомендовалось выписать врачей из Европы и содержалась просьба сообщить, когда ей приехать. Но Аликс сделала все по своему. Она лишь сухо поблагодарила, но приглашения не последовало. Эта холодная деликатность была оскорбительна, но Мария Федоровна не нагнетала страсти.

Нет, формально Александра Федоровна вела себя безукоризненно: она писала свекрови письма, наносила ей визиты, передавала приветы, непременно поздравляла с праздниками, не роптала, когда шла сзади нее на торжественных церемониях. Но Мария Федоровна чем дальше, тем больше убеждалась, что невестке она не нужна, что та тяготится ее присутствием и не расположена продолжать общение дольше приличествующего. Жена сына не искала сближения. Вдовствующая царица платила ей тем же. Это так не походило на отношения, сложившиеся у самой Марии Федоровны со своей свекровью, императрицей Марией Александровной.

Александра Федоровна, любя мужа больше жизни, ни с кем не желала делить свое полное и неоспоримое право на него. Через две недели после свадьбы она записала в дневник мужа: «Отныне нет больше разлуки. Наконец мы соединены, скованы для совместной жизни, и когда земной жизни придет конец, мы встретимся опять на другом свете, чтобы быть вечно вместе». Она не умела отступать и не считала нужным, во имя большого, переступать через личные пристрастия и представления. С трудом шла на компромисс и, часто лишь превозмогая себя, делала «что надо». Она не умела нравиться. Это отражалось на многих ее отношениях, в том числе и с Марией Федоровной.

Вдовствующую императрицу расстраивало дуновение «ледяного ветерка» со стороны Александры Федоровны и ее окружения. О том, что две царицы не питали расположения друг к другу, приближенные знали, как обычно, раньше, чем это нерасположение хоть как то проявилось на самом деле. В салонах, конечно же, появились разговоры о ненависти, о том, что старая царица не хотела отдавать молодой коронные драгоценности, что она устраивает истерики сыну, а молодая царица осаждает мужа жалобами на свекровь и т. д. Словом, пошло – поехало, как обычно бывало в свете. Вдовствующая императрица мало придавала значения великосветским суждениям, хорошо понимая их истинную цену.

Но она не могла не обратить внимания на то, что в подругах у невестки появились три дамы, о которых ничего приятного сказать не могла. Две черногорские принцессы, Милица Николаевна (жена великого князя Петра Николаевича), Анастасия Николаевна (жена герцога Георгия Лейхтенбергского) и великая княгиня Мария Павловна, которую вся родня называла «Михень». Двух первых Мария Федоровна почти не знала; говорили о них разное, часто неприятное. Но вот третья была известна не понаслышке. Там, где Михень, там непременно жди эпатажа, сплетни, скандала. Бедная Аликс, она еще так неопытна в придворном мире, ее могут легко обмануть!

Но Мария Федоровна недооценивала невестку. Александра Федоровна была далеко не так проста, как могло показаться, и уж меньше всего ее можно было сделать управляемой. Напористой и самоуверенной Марии Павловне пришлось быстро убедиться, что невозможно стать ментором Александры Федоровны, и их близкие отношения скоро сошли на нет. У последней царицы в России было только два человека, кому она доверяла бесконечно: любимый муж, обожаемый Ники, и Григорий Распутин. Но последний стал таковым лишь в заключительном акте русской монархической трагедии.

Мария Федоровна постоянно переживала, так как все время до нее доходили какие то безрадостные вести. Нет, сама ничего специально не узнавала. С молодости не любила эти светские разговоры и сплетни. Почти им и не доверяла. Но укрыться от них не имела никакой возможности. Родственники и приближенные обязательно что нибудь неприятное сообщали. Очень и очень многие были недовольны ее невесткой. Мария Федоровна знала, что Аликс не умеет нравиться, что замкнута и даже нелюдима. Она не раз ей говорила, что надо стараться завоевывать расположение, но та считала, что царица не должна «гоняться за популярностью». Но ведь царица должна быть любима! А любовь надо завоевывать, надо ее добиваться, а не делать вид, что тебя это не касается.

Ну что мешает улыбнуться, сказать несколько ласковых слов на приеме? Нет, будет стоять как ледяное изваяние, и только слепой не увидит, что она тяготится официальными церемониями. А это плохо. Люди не прощают пренебрежения к себе даже со стороны царей. Можно же было устроить бал или организовать вечер. Ничего этого нет. Говорят, что Аликс часами молится. Религиозное усердие похвально, но ведь она не монахиня, а императрица. Она обязана блистать и очаровывать. Это так необходимо, когда престиж династии все время подрывается какими то скандалами и компрометирующими разговорами.

Мария Федоровна чувствовала, что милый Ники все время отдаляется от нее. Он был по прежнему любезен и внимателен, но она ощущала, что душа его закрыта от всех, в том числе и от матери. А ведь когда то он был абсолютно откровенен с ней. Сын очень любит Аликс, и та оказывает на него большое влияние. Но сама ни с кем и ни с чем не желает считаться, полагая, что все знает лучше всех. Как она характером напоминает свою бабку, королеву Викторию! Но у той ведь было достаточно здравого смысла, и она никогда не бросала вызов окружающему миру, всегда охраняла свою репутацию. Аликс же ни с кем и ни с чем не считается, думает, что имеет право и возможность вести себя, не глядя по сторонам. Мария Федоровна своими наблюдениями и опасениями мало с кем делилась, но даже те, избранные, кому доверялась, ничего в тайне не сохраняли. Пересказывали, переиначивали, извращали. В пересказах вырисовывалась вражда двух женщин и двух цариц, чего на самом деле не было. Но правда не имела значения. Тема эта стала излюбленной в столичных салонах.

При всей недружественности отношений Александра Федоровна никогда не позволила себе ни одного выпада по поводу царицы матери, зная, что Ники очень ее любит. Во многих других случаях вела себя совершенно иначе и нередко открыто демонстрировала нерасположение и даже пренебрежение. Сановно придворный мир простил бы многое, но только не это. Для отравленных ядом злословия стрел нашлась подходящая мишень.

Глава 12

ЦАРСКАЯ ФАМИЛИЯ

Законы о престолонаследии появились в России в самом конце XVIII века, когда император Павел I в 1797 году издал особый указ и собрание нормативных актов, получившее название «Учреждение об императорской фамилии». Прожив много лет под угрозой отлучения от прав на трон, нелюбимый сын Екатерины II решил придать законодательную форму процессу перехода власти и кодифицировать статус всех членов императорской фамилии. Эти положения определяли права и преимущества членов правящей династии на протяжении почти всего XIX века, вплоть до 1886 года, когда император Александр III внес изменения в династическую практику.

Если раньше все потомки императора имели звания великих князей, титуловались императорскими высочествами и имели право получать ежегодное денежное содержание, то после 1886 года это право получили лишь дети и внуки императора. Остальные же именовались «князьями императорской крови», титуловались просто «высочествами» и получали лишь единоразовую денежную выплату при рождении. Все великие князья награждались при рождении орденом Андрея Первозванного, Александра Невского, Белого Орла и первыми степенями Анны и Станислава. Князья императорской крови получали эти отличия при совершеннолетии.

По своему положению члены фамилии подразделялись на несколько степеней, в зависимости от их родственной близости к монарху. С начала XIX века состав династии постоянно расширялся. У императора Павла I было девять детей, а у его сына, императора Николая I, – семь. За исключением лишь Ольги Павловны (1792–1795), все остальные имели собственные семьи, и эти родственные узы связали царский дом плотной сетью родовых связей со многими владетельными домами, особенно в Германии, которую злоязычный германский канцлер князь Бисмарк называл «племенной фермой Европы». В XIX веке в составе императорской фамилии появились носители иностранных титулов, узаконенные в России: герцоги Мекленбург Стрелицкие (брак племянницы Николая I Екатерины Михайловны с герцогом Георгом Мекленбург Стрелицким в 1851 году); принцы Ольденбургские (брак дочери Павла I Екатерины с принцем Петром Фридрихом Ольденбургским в 1809 году); герцоги Лейхтенбергские (брак дочери Николая I Марии с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским в 1839 году).

С середины XIX века династические связи Романовых заметно расширяются и постепенно выходят за пределы многочисленных германских княжеств, герцогств и королевств. Королевой Нидерландов (Нассаутская династия) с 1840 года являлась сестра Николая I великая княгиня Анна Павловна (1795–1865), еще в 1816 году вышедшая замуж за наследника нидерландской короны принца Вильгельма (Вильгельм II). Женитьба в 1866 году цесаревича Александра Александровича на датской принцессе Дагмар способствовала возникновению династических уний между Романовыми и датским королевским домом, а также английским (Ганноверская династия) и греческим королевскими домами (Шлезвиг Гольштейн Зонденбург Глюксбургская династия).

Старшая сестра Марии Федоровны принцесса Александра (1844–1925) с 1863 года состояла в браке с наследником английского престола Альбертом Эдуардом, принцем Уэльским (король Эдуард VII в 1901–1910 гг.), а брат цесаревны Вильгельм (1845–1913) правил с 1865 года в Греции под именем Георга I (с 1867 года женат на внучке Николая I великой княгине Ольге Константиновне). В 1874 году возникла и еще одна связь между английским королевским домом и царской семьей: единственная дочь Александра II Мария (1853–1920) вышла замуж за второго сына королевы Виктории принца Альфреда Эрнста Альберта, герцога Эдинбургского (1844–1900).

В конце XIX века возникла и личная уния между Романовыми и правившей в маленьком княжестве Черногория династией Негошей. В 1889 году Милица (1866–1951), старшая дочь черногорского господаря Николая I, вышла замуж за внука царя Николая I великого князя Петра Николаевича (1864–1931), а его вторая дочь Стана Анастасия (1868–1935) стала в 1890 году супругой другого внука (по женской линии) императора Николая Павловича герцога Георгия (Юрия) Максимилиановича Лейхтенбергского, князя Романовского (1852–1912).

Согласно законам о престолонаследии, корона могла переходить лишь к лицам мужского пола, и женские ветви династии считались второстепенными. Иностранные же принцы, женатые на великих княгинях, вообще представляли боковые ветви рода и прав на престол не имели никаких. Иное дело русские великие князья – дети и внуки императоров. В конце XIX века в составе династии существовало несколько параллельных фамильных линий, старшинство которых определялось степенью родства с венценосцем. Александровичи (от Александра III), Владимировичи (от имени третьего сына Александра II Владимира), Павловичи (от младшего сына Александра II Павла), Константиновичи, Николаевичи, Михайловичи (от сыновей Николая I – Константина, Николая, Михаила). В конце XIX века в состав императорского дома входило около 50, а к началу 1917 года – более 60 персон. Это было небольшое, но чрезвычайно влиятельное сообщество, представители которого занимали многие важные посты в государственном аппарате и оказывали большое воздействие на различные стороны внешней и внутренней политики империи.

Старшим в роду (не по возрасту, а по положению) всегда был царь, который, согласно закону, являлся «на всегдашнее время попечителем и покровителем» фамилии. Всем прочим членам династии надлежало беспрекословно ему подчиняться и быть первыми и верными слугами государя. Такова давняя традиция. Таковы заповеди предков. В своем духовном завещании император Александр II восклицал: «Заклинаю их (детей) не забывать никогда слов их Дедушки, которые я им часто повторял, что вся их жизнь должна быть посвящена службе России и ее Государю. Чувство, которое в сердце их должно быть нераздельно. Тоже заклинаю и всем прочим членам нашего семейства… Заклинаю всех сыновей моих и всех членов нашего многочисленного семейства любить и чтить своего Государя от всей души, служить Ему верно, неутомимо, безропотно, до последней капли крови, до последнего издыхания и помнить, что им надлежит примером быть другим, как служить должно верноподданным, из которых они – первые».

Император Николай II был своим в европейском династическом мире, где его близкие родственники всегда занимали самые заметные места. Когда он родился в 1868 году, его дедушка был королем Дании, а дядя – королем Греции. Когда же отрекся от престола в 1917 году, один его двоюродный брат являлся английским королем (Георг V), другой – королем Греции (Константин I), а третий – королем Дании (Христиан X). Его кузены и кузины, племянники и племянницы, дяди и тети носили самые высокородные титулы чуть ли не во всех европейских странах, занимали видные места в общественной жизни своих государств.

Правившую в России династию в европейских справочниках с конца XVIII века именовали не как династию Романовых, а как династию Романовых Гольштейн Готторпов. В буквальном, родственно генетическом смысле, это было справедливым: отцом императора Петра III был Карл Фридрих герцог Шлезвиг Гольштейн Готторпский. Но в России подобное титулование официально не употреблялось, хотя разговоры на тему о том, насколько цари были русскими, велись постоянно в различных кругах.

Эти разговоры, малозначительные сами по себе, затрагивают куда более масштабную и важную тему: об этнокультурном и национально психологическом значении понятий «русский» и «русскость». Что делает человека русским? Какие черты характера, привязанности, взгляды и представления примечательны для подобного исторического типа? Это особая, большая и спорная проблема, непосредственно связанная с исторической судьбой русского народа и его национально духовным самоопределением.

Умозаключений по этому поводу существует много, но приведем лишь одно, принадлежащее перу писателя Ивана Шмелева. «Русский тот, кто никогда не забывает, что он русский. Кто знает родной язык, великий русский язык, данный великому народу. Кто знает свою историю, Русскую Историю, великие ее страницы. Кто чтит родных героев. Кто знает родную литературу, русскую великую литературу, прославленную в мире. Кто неустанно помнит: ты – для России, только для России! Кто верит в Бога, кто верен Русской Православной Церкви: Она соединяет нас с Россией, с нашим славным прошлым. Она ведет нас в будущее; Она – водитель наш, извечный и верный». Данная формула в полной мере отражает духовный облик и мировоззренческие ориентиры последнего царя.

Дотошные критики установили, что у Николая II была лишь 1/128 часть «русской крови». С примитивно обывательских позиций это якобы свидетельствует о «нерусскости» царя и косвенно служит подтверждением расхожего тезиса о его безразличии к судьбам России. Но подобные вульгарные построения в действительности ничего не объясняют. Ведь не «состав крови» делает человека русским! Применять же подобный подход к правящей династии вообще абсурдно. Это касается не только русских царей, начиная с детей от второго брака Петра I, но и, в неменьшей степени, других монархов.

В подавляющем большинстве случаев династические браки заключались между представителями различных владетельных домов, что само по себе исключало «чистоту национальной крови». Здесь наиболее яркий пример – английская королева Виктория, находившаяся на троне более шестидесяти лет и ставшая символом целой исторической эпохи. Она представляла немецкую Ганноверскую династию и была замужем за немецким принцем! Но никто в Великобритании не обвинял ее в этом и не занимался подсчетами долей «чисто английской крови»!

Царь всегда находился в эпицентре, где перекрещивались интересы многих и многих персонажей из числа тех, кто или действительно играл историческую роль, или тех, кто не был различим на политическом небосклоне, но кто желал потешить свое самолюбие у подножия трона. С первого дня воцарения и буквально до последнего мгновения приближенные всех уровней часто считали возможным использовать свое положение для воздействия на венценосца. Делалось это порой беззастенчиво. Мотивы и методы были различны: «наставить на путь истинный», «открыть глаза», «предупредить об опасности», «засвидетельствовать свою преданность», «добиться милости», но суть всегда оставалась одна – получить от царя угодное отдельным лицам или группам решение. Трудно найти в истории России другой пример подобного натиска на верховную власть. Такому положению в большой степени способствовала мягкость и деликатность натуры Николая II, его неспособность сказать резкость или грубость и напомнить своему очередному собеседнику просителю о том, кто есть кто.

Шумную и порою довольно надоедливую компанию, от общения с которой царь не мог уклониться, представляли те, кто по праву рождения был вхож в императорские апартаменты, – члены Дома Романовых. Николай Александрович вступил на престол, когда здравствовали влиятельные четыре брата его отца: Владимир (1847–1909), Алексей (1850–1908), Сергей (1857–1905), Павел (1860–1919) и двоюродный дед Михаил Николаевич (1832–1909).

Кроме великого князя Павла, все остальные имели видные должности в государственном управлении. Владимир с 1884 по 1905 год занимал посты главноуправляющего гвардией и командующего войсками Петербургского военного округа. Алексей в 1880–1905 годы являлся главным начальником флота и морского ведомства; Сергей с 1891 по 1905 год был московским генерал губернатором и командующим войсками московского военного округа, а Михаил Николаевич (сын Николая I) с 1881 по 1905 год исполнял обязанности председателя Государственного Совета.

Воспитанный в духе безусловного почитания старших, Николай II первые годы во многом находился под влиянием старших в роду и, хотя далеко не всегда внутренне одобрял навязывавшиеся ему решения, боялся отказом обидеть дорогих родственников. Однако приходилось порой «ставить на место» членов династии. Особенно вызывающе вели себя великий князь Владимир Александрович и его супруга великая княгиня Мария Павловна. Последняя, которой еще Александр III не раз делал выговоры, теперь не желала себя ни в чем ограничивать. Для нее царь был всего лишь «милым Ники», а царица – просто «Аликс». Ее муж придерживался той же линии поведения. Происходили неприятные объяснения.

В 1896 году командующий войсками гвардии великий князь Владимир Александрович открыто проигнорировал прозвучавший как просьба приказ царя о назначении на должность в гвардии одного офицера. Монарх был уязвлен и написал своему дяде: «Чтобы только не ссориться и не портить семейных отношений, я постоянно уступаю и в конце концов остаюсь болваном, без воли и без характера. Теперь я тебя не только прошу, но и предписываю исполнять мою волю».

Но все оставалось по прежнему. Наконец в начале 1897 года дело дошло до скандала. Повод был частный, но характерный. Царская чета посетила спектакль в Мариинском театре, а затем, как нередко до того бывало, ужинала в своих апартаментах при театре. Без предупреждения туда вдруг пришел дядя Владимир с тетей Михень в сопровождении каких то незнакомых царю и царице лиц. Мало того: Мария Павловна пригласила этих людей к столу. Это было возмутительно. Николай II был оскорблен, а Александра Федоровна просто клокотала от негодования. Они покинули застолье тотчас.

После инцидента император написал письмо дяде, в котором заявил: «Моя жена и я считаем это совсем неприличным и надеемся, что такой случай в той или другой царской ложе больше не повторится! Мне было в особенности обидно то, что вы сделали это без всякого разрешения с моей стороны. При Папа ничего подобного не случилось бы; а ты знаешь, как я держусь всего, что было при Нем. Несправедливо пользоваться теперь тем обстоятельством, что я молод, а также ваш племянник. Не забывай, что я стал главой семейства и что я не имею права смотреть сквозь пальцы на действия кого бы то ни было из членов семейства, которые считаю неправильными или неуместными. Более чем когда либо необходимо, чтобы наше семейство держалось крепко и дружно, по святому завету своего Деда. И Тебе бы первому следовало бы мне в этом помогать».

Великий князь Владимир и его супруга приняли волю царя, но остались при убеждении, что правота на их стороне. Эта великокняжеская чета почему то считала, что они и их дети заслуживают отношения, на которые иные члены династии рассчитывать не могли. Когда в 1905 году их сын Кирилл, нарушив закон и свое честное слово, данное царю, женился на своей кузине Виктории Мелите, родители просили Николая II не применять к их отпрыску мер воздействия, полагая, что законы и нормы не для них. Когда же все таки кара последовала, великая княгиня Мария Павловна просто неистовствовала. Главе императорской фамилии она этого не простила. Уже в годы мировой войны ее салон стал одним из центров инсинуаций против царя и царицы. Она настолько вошла в раж, что даже публично, в присутствии многих лиц, в том числе и иностранных дипломатов, обсуждала план династического переворота!

Число кузенов, кузин, племянников, племянниц, не говоря уже о более дальних степенях родства, у последнего императора исчислялось десятками человек. В их числе были лишь несколько близких по духу, тех, с кем император и императрица общались в интимной обстановке. Состав этих особо приближенных лиц менялся со временем, но было несколько человек родственников друзей, остававшихся в этом кругу длительное время. Это дядя Сергей (убитый в феврале 1905 года), дядя Павел, двоюродные дяди Александр Михайлович (Сандро) и Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Федоровна. Очень тесные и теплые отношения Николай Александрович поддерживал со своими родными сестрами Ксенией и Ольгой и братом Михаилом. Последнего, наряду с Павлом, он считал беззаветно верным престолу, в то время как в лояльности большинства остальных Романовых стал сомневаться.

Отношения с родственниками отнимали много времени и сил. Без понимания специфического характера этих связей и их роли в жизни Николая II трудно представить окружающий мир императора. Здесь существовали строгие нормы, своя шкала ценностей. Ближайшим родственникам надлежало жениться или выходить замуж за представителей «владетельных домов», хотя и здесь имелись исключения. Сестра Ксения после нескольких лет сложных переговоров в 1894 году стала женой своего дальнего родственника великого князя Александра Михайловича. Николай Александрович, тогда еще цесаревич, принимал ближайшее участие в устроении их семейных дел и был тогда убежденным сторонником брака по любви, радостно приветствуя «счастье Ксении», питавшей глубокое чувство к своему будущему мужу. Со временем Николай II стал в таких делах руководствоваться исключительно династическими интересами, и ничьи чувства его уже не трогали.

Династические скандалы то стихали, то разгорались с новой силой, но никогда на протяжении практически всего XIX века не прекращались. Особо эпатирующими являлись морганатические союзы, и самый известный среди них – брак Александра II с княгиней Юрьевской в 1880 году. Но и других случаев хватало.

Когда Александр III вступил на престол, ему «по наследству» достались скандальные «амурные истории» его дядей, братьев Александра II. Председатель Государственного Совета великий князь Константин Николаевич (1827–1892) с начала 70 х годов жил с бывшей балериной Анной Кузнецовой, имевшей от него детей. Супруга же, великая княгиня Александра Иосифовна, урожденная принцесса Саксен Альтенбургская (1830–1911), горько переживала крушение семейного счастья.

Она пользовалась авторитетом среди членов династии, и ее любовно называли «тетя Сани». В 50–60 е годы она считалась если и не первой, то одной из первых красавиц русского двора. Константин Николаевич без всякого стеснения ездил отдыхать с Анной Кузнецовой в Крым, прогуливался с ней в людных местах. Передавали, что он, представляя ее знакомым, говорил: «В Петербурге у меня казенная жена, а здесь – законная». Эта история долго волновала императрицу Марию Федоровну. Она не могла понять и уж тем более принять подобное и искренне жалела великую княгиню Александру Иосифовну.

Какое неприличие! Бедная тетя Сани, что ей только приходится переживать! Она, конечно, взбалмошная дама, с причудами. У русских это называется «с зайчиком в голове». Каждый визит к ней – жди сюрприза. Несколько раз Мария Федоровна заставала ее в странном виде: в каком то то ли шлафроке, то ли пеньюаре, с немыслимым чепчиком на голове, с Евангелием в руках, лежавшую почти без чувств на кушетке в комнате с опущенными шторами. Зрелище было не из приятных, и царица первый раз испугалась, тем более что Александра Иосифовна начала говорить, что она ждет смерти, что уже «чувствует ее приближение», а жить ей осталось недолго. Когда нечто подобное царица увидела во второй раз, она уже не беспокоилась, а когда та же интермедия была разыграна снова, это вызвало улыбку.

Сколько же можно сетовать на жизнь и убиваться! У нее ведь пятеро детей (шестой сын, Вячеслав, умер семнадцатилетним в 1879 году). Правда, старший Николай изгнан из столицы, но ведь у остальных все благополучно. Дочь Ольга замужем за ее братом Вильгельмом и, хотя живет в Афинах, часто приезжает в Россию. У них большая и дружная семья. То же и у второй дочери тети Сани, Веры, вышедшей в 1874 году замуж за принца Вюртембергского. А ее сын Константин? Учтивый, образованный человек. Поэт. Он читал Марии Федоровне свои стихи, и они ей понравились. Кроме того, занимается переводами Шекспира, и, говорят, у него хорошо выходит. Живет вместе с матерью в Мраморном дворце и так заботлив и внимателен. Младший же, Дмитрий, такой честный, добрый, серьезный, религиозный. Императрица была бы счастлива, если бы подобный молодой человек стал мужем ее дочери Ксении.

От всех от них, по сути дела, отрекся отец! И во имя кого и во имя чего? Александр III неоднократно рассказывал своей супруге, что в свое время Константин Николаевич (дядя Коко) слыл заядлым либералом, все подталкивал Папа, Александра II, к каким то реформам и чуть ли не за конституцию ратовал. Законник! А Божеский закон преступил и уж сколько лет живет во грехе!

Гордой и самолюбивой великой княгине Александре Иосифовне пришлось испытать множество унижений и во время бессмысленных объяснений с мужем, который ей все рассказал сам, и от сочувственных взглядов и вздохов окружающих. В сорок лет княгиня стала совсем седой. Приняв полную меру женских страданий, она проявила истинное великодушие и настоящее христианское смирение и три последних года жизни своего мужа (умер в январе 1892 года) неотступно ухаживала за ним, впавшим в состояние маразма. Заточив себя вместе с больным в Павловске, днями и ночами находилась она рядом с тем, кто когда то был ее счастьем и любовью. Теперь же перед ней был выживший из ума рамолик, который не отличал ночь от дня, почти никого не узнавал и часами издавал какие то нечленораздельные звуки.

Александре Иосифовне довелось пережить и еще одну тяжелую трагедию, ставшую притчей во языцех. Ее старший сын, умный и воспитанный великий князь Николай Константинович (1850–1918), «ее Никола», в 1874 году опозорил и их семью, и всю династию. Молодой человек увлекся заезжей из «этой ужасной Америки» актриской и певичкой по имени Фанни Лир. Во имя этой кафешантанной дивы, «этой еврейки», готов был всем пожертвовать и собирался даже на ней жениться! А когда она была в Петербурге, осыпал ее подарками и деньгами и совершил страшное святотатство: похитил с оклада их фамильной иконы в Мраморном дворце драгоценные камни, а затем долго отпирался, лгал, сваливая свою вину на других. Чтобы спасти престиж фамилии, Николая Константиновича объявили сумасшедшим и выслали под арестом из столицы. Мать навсегда потеряла сына.

Семейная жизнь другого брата Александра II, генерал фельдмаршала, командующего войсками гвардии и Петербургского военного округа великого князя Николая Николаевича (1831–1891), тоже была далеко не праведной. Он, как и брат Константин, увлекся балериной – Екатериной Числовой. Увлечение оказалось столь сильным, что «дядя Низи» забыл обо всем на свете и целиком попал под влияние смешливой инженю, выделывавшей такие антраша, что видавшие виды салонные завсегдатаи лишь руками разводили. Она, что называется, вертела великим князем как хотела. Перейдя полностью на его содержание, балерина оставила сцену и целиком занялась «устройством гнездышка», где Николая Николаевича ждали не только ласки.

С годами «мадам Числова» вошла в такую власть, что устраивала своему высокородному мужу любовнику скандалы, гремевшие на весь Петербург. Говорили, что она даже била этого высоченного мужчину, а любимым «орудием» служили дамские туфли, которыми она его и колошматила. Балерина содержанка родила от великого князя четверых детей, во имя которых тот забыл двух своих законнорожденных отпрысков: великого князя Николая Николаевича (младшего) и великого князя Петра Николаевича. Жену же свою, великую княгиню Александру Петровну, урожденную принцессу Ольденбургскую (1838–1900), Николай Николаевич выгнал из дома, и та долго скиталась, пока не приняла монашество и не поселилась в монастыре в Киеве.

Ореол скандала, окружавший семейную жизнь братьев Константина и Николая, вызывал неудовольствие императора Александра II. Но что он им мог сказать? Царь, несомненно, понимал двусмысленность собственного положения, но ничего не мог с собой поделать. Его привязанность к княжне Долгорукой (Юрьевской) приобрела маниакальный характер. Чувство долга уступило чувству любви. То, чему учил своих сыновей, нарушалось им самим. Это было тяжелым испытанием и для него, и для его близких.

Когда на престоле оказался Александр III, они с Марией Федоровной не раз обсуждали сложившуюся ситуацию. Положение было скандальным. Император не хотел обижать дядей, но не мог оставить все как есть. Когда в свое время его отец узнал об этих историях, он ужасно негодовал. Потом смирился, а история с Юрьевской была тому причиной. В конце концов Александр III принял решение, порадовавшее «дядю Коко» и «дядю Низи». Их гражданским женам и детям были пожалованы дворянские права и новые фамилии: Князевы (семье Константина Николаевича) и Николаевы (семье Николая Николаевича}.

Этот великодушный акт оказался спасительным в будущем. Когда большевики начали охоту на представителей Дома Романовых, незаконнорожденным внукам и правнукам царя Николая I повезло. Простые и распространенные русские фамилии позволили им затеряться в людской массе. Хотя многие из них немало претерпели, их потомки живут в России и поныне, в то время как почти все другие ветви и линии царской династии или растворились за границей, или были беспощадно уничтожены на родине. Даже престарелого и больного внебрачного сына великого князя Алексея Александровича (брата Александра III) и Александры Васильевны Жуковской (дочери поэта) не пощадили. Алексею Алексеевичу монаршей милостью были пожалованы дворянские права и родовой титул графа Белевского. После революции «бывший граф» тихо и скромно жил на юге в городе Тбилиси. Но здесь его настигла рука советских убийц: в 1932 году его безжалостно расстреляли. Графу был тогда 61 год.

Вступление на престол Николая II совпало со временем затишья брачно династических неурядиц, к которым последний император, Александра Федоровна и вдовствующая императрица относились очень серьезно. Они подробно и внимательно обсуждали каждый случай и непременно выступали на стороне традиции и престижа власти. Осуждению подвергались те, кто личные интересы ставил на первый план. Однако осуждение монархами морганатических (разнородных) браков, шумных адюльтеров, скандальных разводов и мезальянсов мало что меняло: подобные скандалы в царской фамилии не прекратились. Судьба представителей правящей фамилии не всегда была счастливой, и им, во имя соображений династического величия, сплошь и рядом приходилось перешагивать через желания, симпатии, наклонности и приносить в жертву династическому престижу собственную жизнь и личное благополучие. Строгие нравы в среде императорской родни испытывали сильный натиск нового времени, несшего с собой более простые и династически не регламентированные отношения.

Еще когда Николай Александрович был наследником, его двоюродный дядя, великий князь Михаил Михайлович (1861–1929) позволил себе влюбиться и жениться в 1891 году на внучке А. С. Пушкина графине С. Н. Меренберг, что вызвало гнев императора Александра III, заявившего: «Этот брак, заключенный наперекор законам нашей страны, требующий моего предварительного согласия, будет рассматриваться в России как недействительный и не имеющий места». Возмущенные таким решением супруги навсегда поселились в Англии, и хотя через десять лет Николай II их простил, в Россию они уже больше не вернулись.

Много неприятностей доставляли последнему царю семейные дела брата Михаила и сестры Ольги. Николай II был солидарен с матерью в неприятии выбора младшего брата, который умаляет достоинство высшей власти. После получения известия о тайном венчании Михаила Александровича за границей царь горестно заметил в письме к матери 7 ноября 1912 года: «Я собирался написать Тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье, и вот Ты уже узнала об этой отвратительной новости… Между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, на ней не жениться. И я ему безгранично верил!.. Ему дела нет ни до Твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведет в России. И в то же время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея Дома Романовых!!! Стыдно становится и тяжело». Через несколько дней уже более спокойно продолжал: «Бедный Миша очевидно стал на время невменяемым, он думает и мыслит, как она прикажет, и спорить с ним совершенно напрасно… Она не только читает, но и снимает копии с телеграмм, писем и записок, показывает своим и затем хранит все это в Москве вместе с деньгами. (Отцом избранницы был присяжный поверенный С. А. Шереметьевский, игравший заметную роль в финансовом мире Москвы.) Это такая хитрая и злая бестия, что противно о ней говорить».

Михаилу Александровичу воспретили въезд в Россию, уволили со службы, лишили званий, а над его имуществом учредили опеку. Доброта и отходчивость Николая II в этой истории довольно быстро дали о себе знать. После начала первой мировой войны брат императора был прощен и вернулся в Россию. Сердечные отношения между ним и братом монархом постеленно восстановились. Брак его признали, но жену Михаила так ни разу не приняли при дворе.

Сестра Николая, «порфирородная» Ольга, в 1901 году стала женой принца П. А. Ольденбургского. Один из крупнейших сановников, сенатор и член Государственного Совета А. А. Половцев, после свадебной церемонии летом 1901 года в Гатчине записал в своем дневнике: «Великая княжна некрасивая, ее вздернутый нос и вообще монгольский тип лица выкупается лишь прекрасными по выражению глазами, глазами добрыми и умными, прямо на нас смотрящими. Желая жить в России, она остановила свой выбор на сыне принца Александра Петровича Ольденбургского. При родовитости своей и значительности денежного состояния… принц во всех отношениях посредственный, а во внешности своей ниже посредственного человека; несмотря на свои годы, он почти не имеет волос на голове и вообще производит впечатление хилого, далеко не дышащего здоровьем и никак не обещающего многочисленного потомства человека. Очевидно, соображения, чуждые успешности супружеского сожития, были поставлены здесь на первый план, о чем едва ли не придется со временем пожалеть». Автор этих слов оказался прав. Семейного счастья здесь не было, и после пятнадцатилетних фальшиво обязательных отношений сестра царя в 1916 году развелась с принцем и вышла замуж по любви за ротмистра лейб гвардии Кирасирского полка Николая Куликовского.

На царствование Николая II пришлось еще два громких династических скандала. Осенью 1905 года высшие круги России, помимо революционных потрясений, волновала и интересовала еще одна тема: брак кузена Николая II, великого князя Кирилла Владимировича (1876–1938), женившегося в том же году без разрешения на своей двоюродной сестре Виктории Мелите (1876–1936), урожденной принцессе Саксен Кобург Готской. В 1894 году она стала женой брата царицы Александры Федоровны Эрнста Людвига Гессенского, а в 1901 году развелась с герцогом. Бравого морского офицера Кирилла Владимировича, участника войны с Японией, в октябре 1905 года лишили звания флигель адъютанта (звание члена императорской свиты), исключили со службы, и он получил приказ в 24 часа покинуть Россию. Царя и царицу настолько возмутил поступок родственника, что даже обсуждался вопрос о лишении его великокняжеского достоинства.

Его родители, Владимир Александрович и Мария Павловна, всеми путями добивались снисхождения к сыну. Через два года император сменил гнев на милость. Кирилл был прощен, восстановлен в службе, ему возвратили звания и должности. Его с женой, получившей звание великой княгини Виктории Федоровны, стали принимать при дворе.

Много лет слухи и сплетни окружали личную жизнь дяди Николая II, великого князя Павла Александровича (младшего из шести сыновей императора Александра II), входившего в последние годы монархии в ближайшее царское окружение. Этот великий князь заметной политической роли не играл, но имел престижные посты командиров лейб гвардии конного полка и гвардейского корпуса. Первым браком был женат на греческой принцессе и имел двоих детей: Дмитрия (1891–1942) и Марию (1890–1958). Павел овдовел, когда ему был 31 год.

В 1893 году он увлекся женой гвардейского офицера Ольгой Валерьяновной Пистолькорс, урожденной Карнович (1865–1929). В доме Пистолькорсов на Большой Морской в Петербурге и на даче в Красном Селе часто собирался тогда цвет дворянских фамилий из числа чинов гвардии. Бывал здесь и цесаревич Николай, питавший симпатии к хозяйке этого салона. Он даже вел с ней переписку. Например, летом 1893 года писал: «Милая Мама Леля! Очень прошу простить меня, но ввиду более раннего моего отъезда в Англию я не буду иметь удовольствия завтракать у вас в городе, как было условлено раньше. Я тем более сожалею, что завтрак у вас мог бы служить продолжением того прекрасного вечера 8 го июня, который так весело прошел у вас в Красном».

Со временем «дядя Павел» и замужняя «Мама Леля», презрев светские условности, стали появляться вместе на людях. Все это служило темой бесконечных пересудов, но внешне не вызывало нареканий, так как «романтические отношения» сами по себе были в порядке вещей; надо лишь блюсти матримониальные каноны. Положение изменилось, когда влюбленные, имевшие к этому времени сына Владимира, «рожденного во грехе», решили узаконить свои отношения.

В начале 1902 года А. А. Половцев свидетельствовал: «Город занят большим скандалом. Уже много лет великий князь Павел Александрович состоит в связи с женой адъютанта великого князя Владимира Александровича – Пистолькорса. Бесцеремонность влюбленных достигла крайних пределов. Путешествия и прогулки вдвоем, обхождение с рожденным сыном, носящим фамилию Пистолькорса, и т. п., все это принималось публикой как выражение совершившегося факта. Ныне летом г жа Пистолькорс объявила, что в. к. решил на ней жениться и что для сего ею немедленно получен развод… Великий князь Павел объявил, что он женится на г же Пистолькорс во что бы то ни стало, бросив, если нужно, все и уехав из России». Вскоре ему действительно пришлось, потеряв свое положение на родине, отбыть во Францию, где несколько лет супруги дожидались царского прощения.

В России остались сын и дочь князя, которые отца очень любили, и заботу о которых взяли на себя великий князь Сергей Александрович и его жена Елизавета Федоровна. Большое участие в воспитании детей Павла принимал и царь, особенно нежно относившийся к своему двоюродному брату Дмитрию, ставшему для него почти сыном. Последний платил императору ответной любовью и навсегда сохранил к нему большую привязанность, хотя в результате распутинской истории потерял расположение императорской четы.

До того же времени Дмитрий – ближайший член династии, вхожий во дворец постоянно и во время первой мировой войны находившийся около Николая II многие месяцы. Во время отлучек он часто писал царю, которого всегда называл «дядя», и эта корреспонденция наглядно рисует близкий характер отношений между ними. Вот выдержка из письма от 17 ноября 1911 года, посланного из Петербурга в Ливадию: «Дорогой дядя! Страшно благодарю тебя за твое милое письмо… Часто читаю в газетах про то, что ты в Ливадии делаешь. И признаюсь, мне каждый раз жалко делается, думая, что меня там нет с вами. Как танцевальные вечера? Это был бы чудный случай для меня схватить Зизишку (Нарышкину. – А. Б. ) за бока и помчаться с ней, или, например, сладостно прижимать Фредерикс и танцевать с ней, забывая все кругом… До меня доходят слухи, что мамаша моя (царица. – А. Б. ) плохо ведет себя. Плохо в смысле здоровья. Это нехорошо. Скажи ей, что этим очень недоволен. Пускай она меня или бедного чиновника почтового вспомнит, и, может быть, тогда ей лучше станет. Ну, а засим крепко обнимаю тебя… Твой Дмитрий». Одно время упорно говорили о предполагавшейся женитьбе Дмитрия на старшей дочери Николая II Ольге, но в силу ряда причин эта свадьба не состоялась.

Отцу Дмитрия, Павлу Александровичу, пришлось прожить почти десять лет за границей, ожидая перемен в настроениях самодержца. В 1905 году князь приехал ненадолго на похороны своего брата, московского генерал губернатора Сергея Александровича, убитого в феврале террористом. Во время беседы царь заявил дяде, что «уже на него не сердится». Великий князь и его новотитулованная супруга (к этому времени она получила от баварского короля титул графини Гогенфельзен) ликовали, надеясь теперь вернуться в Россию. Однако вскоре пришло известие, что им совместно запрещено появляться на публике. Объясняя мотивы своего решения, император писал дяде Павлу: «Во всяком случае, за мною остается право решения вопроса о времени, когда тебе разрешено будет приехать сюда с женою. Ты должен терпеливо ожидать, не забегая вперед. Позволив тебе приезжать в Россию от времени к времени, я желал этим дать утешение твоим детям видеться с тобою. Они потеряли в дяде Сергее, в сущности, второго отца. Не забудь, что ты покинул их для личного своего счастья».

Великий князь воспринял это как оскорбление и отказался появляться на родине без жены. Не изменил он своему решению даже тогда, когда его дочь, великая княгиня Мария Павловна (младшая), в 1908 году выходила замуж за наследника шведского престола герцога Вильгельма Зюндерманландского (в 1913 году бросила его, а через год развелась с ним). Окончательное примирение между царем и последним его дядей наступило лишь в годы мировой войны, когда жена Павла, получив титул княгини Палей, стала «персоной грата» в царском дворце. Произошло это всего за несколько месяцев до падения монархии.

Вышеуказанные истории непосредственно затрагивали династические интересы, к чему последний царь был очень внимателен. Чувство долга и общественная обязанность стоять на страже престижа власти были для него превыше всего, и здесь личные симпатии не играли определяющей роли. Будучи примерным семьянином и отцом, он не одобрял легкомысленного отношения к супружеским узам и всегда считал такое поведение предосудительным. Николай II был искренне счастлив в своей семейной жизни, и хотя вокруг императорского дома носилось множество сплетен и слухов, он никогда не позволял себе ничего, что могло бы бросить тень на добропорядочный образ его как мужа, отца и главы династии.

Глава 13

ПРАВИТЕЛЬ ИМПЕРИИ ДВУГЛАВОГО ОРЛА

Александр III укрепил монархический авторитаризм, несколько поколебленный в эпоху реформ, а Николай II унаследовал сильную административную власть от отца своего. Самодержавие, как казалось, стояло прочно и нерушимо. Государственная система работала в ранее заданном режиме, и решения монарха становились волей подданных. Страна интенсивно развивалась.

Динамические процессы в народном хозяйстве обозначились еще раньше. В первой составленной для Николая II росписи государственных доходов и расходов на 1895 год министр финансов приводил достаточно наглядные показатели. С 1881 по 1893 год выплавка чугуна в империи поднялась с 27,3 млн. пудов до 70,8 млн. пудов (+160 %), выплавка стали – с 18,7 млн. пудов до 59,3 млн. пудов (+59, 3 %), добыча угля – с 200,9 млн. пудов до 460,2 (+129 %), нефти – с 21,4 до 337 (+ 1475 %). Если средний показатель сбора хлебов за 1881–1887 годы составлял 263 млн. четвертей, то в 1894 году превысил 332 млн. четвертей. Протяженность железнодорожного пути к 1 января 1881 года в России составляла 21 226 верст, а к 1 января 1894 года – 33 869 верст (+60 %).

90 е годы XIX века стали периодом бурного развития промышленного сектора экономики. По темпам среднегодового прироста промышленной продукции Россия в этот период обгоняла все европейские страны и шла вровень с США. С 1890 по 1897 год стоимость продукции отраслей по обработке волокнистых веществ увеличилась с 519 365 тыс. рублей до 946 296 тыс. рублей, а число занятых в этих производствах возросло с 433 320 до 642 520 человек; в горной и горнозаводской промышленности стоимостный показатель изменился с 202 894 до 393 749 тыс. рублей, (рабочих соответственно: 426 635 и 544 333); в металлургии и машиностроении стоимость продукции в 1890 году составляла 127 920 тыс. рублей (рабочих 106 982), а в 1897 году 310 626 тыс. рублей (214 311) и т. д. В конце 90 х годов XIX века средний прирост промышленной продукции в ведущих отраслях промыщленности составлял 12 % и более в год. Россия являла миру пример «экономического чуда».

Особенно ускоренно развивались новые отрасли производства: тяжелое машиностроение, химические производства, электроиндустрия, железнодорожный транспорт, добыча полезных ископаемых. В 1895 году Россия произвела 338 млн. пудов нефти и стала крупнейшим мировым производителем этого важнейшего продукта. В девяностые годы удельный вес промышленного сектора в валовом национальном продукте постоянно возрастал, и страна постепенно превращалась из аграрной в аграрно индустриальную. Наряду со старыми промышленными зонами, такими, как Центральный промышленный район, Польский регион, Урал, к концу XIX века возникли новые, выросшие на волне капиталистической индустриализации: Донбасс, Бакинский район, Кузбасс. В повседневную хозяйственную жизнь уже прочно вошли такие структуры и понятия, как «коммерческий кредит», «коммерческий банк», «биржа», «акционерная компания», «вексель», «дивидендная бумага», «онколь».

Однако при всех очевидных успехах индустриального развития империя все еще оставалась по преимуществу аграрной страной, где подавляющая часть населения была занята в сельском хозяйстве. По данным Общероссийской переписи населения 1897 года в городах проживало чуть больше 13 % (общее число жителей империи составило около 130 миллионов человек, а ежегодный прирост равнялся 5 %). В 1895 году в России насчитывалось 26,6 миллиона лошадей и 31,6 миллиона крупного рогатого скота.

Главными статьями экспорта являлись предметы земледелия и животноводства. Россия с конца XIX века занимала лидирующее положение на мировом сельскохозяйственном рынке. Основная часть экспортной продукции поставлялась большими («помещичьими») аграрными хозяйствами. В крестьянско общинном же землепользовании преобладали рутинные агротехнические приемы и архаичные сельскохозяйственные орудия. Эффективность подобного производства была чрезвычайно низка.

В политическом отношении никаких изменений, по сравнению с предыдущим периодом, не наблюдалось. Главные функции власти (законодательной, исполнительной и судебной) сосредоточивались в руках императора, но реализация каждой из них осуществлялась через систему государственных институтов. Высшим органом оставался Государственный Совет, наделенный законосовещательными правами. Он состоял из лиц, назначенных царем, и министров. В большинстве своем это были известные царедворцы и сановники, многие из которых были в весьма преклонных летах, что позволяло фрондирующей публике в салонах именовать их не иначе как «госсоветовские старцы».

Законодательной инициативы Государственный Совет не имел; его компетенция состояла лишь в том, чтобы обсуждать законопроекты, вносимые по инициативе монарха и при его согласии и разработанные в соответствующих министерствах. В некоторых случаях, когда тот или иной вопрос затрагивал интересы нескольких ведомств, учреждались по монаршей воле специальные межведомственные комиссии, заключения которых рассматривались отдельными департаментами, а затем обсуждались в общем заседании Государственного Совета. Решение этого сановного синклита передавалось императору, который и делал выбор между мнением большинства и меньшинства (если при голосовании обнаруживались различные точки зрения). Проект приобретал силу закона лишь после утверждения императором, вступал в действие со дня опубликования и обратной силы не имел.

Главным органом административной власти являлся Комитет министров, и его возглавлял председатель, функции которого были весьма ограничены. В состав Комитета министров входили не только министры, но и главы департаментов и государственных управлений. На рассмотрение Комитета выносились дела, требовавшие одобрения разных министров. Комитет министров не был единым органом, координирующим деятельность отдельных ведомств. Это было собрание административно независимых друг от друга сановников. Каждый министр имел право прямого доклада императору и руководствовался его указаниями и распоряжениями.

К началу царствования Николая II действовало 15 министерств и равнозначных им государственных установлений: Министерство иностранных дел, Министерство военное, морское, внутренних дел, юстиции, финансов, земледелия и государственных имуществ, путей сообщения, народного просвещения, Министерство императорского двора, Главное управление Государственного коннозаводства, Государственный контроль, Собственная Его Величества канцелярия, Собственная Его Величества канцелярия по учреждениям императрицы Марии, Собственная Его Величества канцелярия по принятию прошений на Высочайшее Имя. Министр назначался исключительно монархом, имел от одного до трех заместителей («товарищей») и особый совет министра.

Наиболее обширную компетенцию имели два министерства: внутренних дел и финансов. Первое занималось поддержанием внутреннего порядка в империи, осуществляло цензуру, ведало общей статистикой, почтой и телеграфом, сословными учреждениями и земским самоуправлением, ветеринарным и медицинским делом, народным продовольствием и общественным призрением, делами исповеданий (кроме православного). В ведении Министерства финансов находились дела финансов, торговли и промышленности, прямые и косвенные налоги, таможенные сборы, винная монополия, вся кредитная часть, торговое мореплавание, железнодорожная тарифная политика.

Император считался главой суда и судебного управления, а весь суд осуществлялся от его имени. На конкретное судопроизводство компетенция монарха фактически не распространялась; ему принадлежала роль высшего и последнего арбитра. Свой надзор за судом и администрацией самодержец осуществлял через Правительствующий Сенат, наблюдавший за тем, чтобы распоряжения верховной власти надлежащим образом исполнялись на местах, и разрешавший жалобы на действия и распоряжения всех властей и лиц до министров включительно.

Царь являлся и главой Русской Православной Церкви, но непосредственными делами церковного управления ведал Священный Синод, учрежденный еще при Петре I. Он состоял из присутствия и собственно управления. Присутствие объединяло высших иерархов православной церкви, выносивших решения по важнейшим вопросам жизни церкви. Компетенции Святейшего Синода принадлежали все дела церкви: истолкование церковных догматов, распоряжения по обрядовости и молитвам, назначение должностных лиц, заведование имуществом, просвещение, борьба с еретиками и раскольниками, церковная цензура, судебные дела духовных лиц. Возглавлял это влиятельное ведомство обер прокурор Святейшего Синода.

В административном отношении Россия делилась на 78 губерний, 18 областей и остров Сахалин. В состав Российской империи с 1809 года входила и Финляндия («Великое княжество Финляндское»). Княжество имело широкую внутреннюю автономию: собственное правительство – Сенат, внутреннюю таможню, полицию, собственную денежную единицу. Кроме того, четыре города (Петербург, Одесса, Севастополь, Керчь Еникале) были выведены из состава губерний и управлялись градоначальниками, непосредственно подчиненными центральной власти. Губернии делились на уезды, а области – на округа. Уезд являлся низшей общеадминистративной единицей, и дальнейшее деление его имело уже специальное назначение: волость – для крестьянского самоуправления, участки земских начальников, участки судебных следователей и т. д. Земское самоуправление было введено только в 34 губерниях Европейской России, а в остальных районах делами местного хозяйства ведали правительственные органы.

В общественном отношении люди не были равны, а, согласно закону, подразделялись на отдельные категории – сословия. В Своде законов Российской империи говорилось, что «в составе городского и сельского населения, по различию прав состояния, различаются четыре главные рода людей: дворянство; духовенство; городские обыватели; сельские обыватели». Дворянство делилось на личное и потомственное. «Благородное сословие» всегда было высшим в сословной иерархии, имело систему льгот и привилегий, законодательно зафиксированных еще при Екатерине II, в Жалованной грамоте дворянству 1785 года. Духовенство подразделялось на «белое» (священники, дьяконы, дьячки) и «черное» (монахи).

В разряд горожан входили следующие сословия: потомственные почетные граждане, купцы, мещане или посадские, ремесленники или цеховые. К числу «сельских обывателей» относились крестьяне и поселяне разных наименований: однодворцы, казаки, бывшие заводские, горнозаводские и фабричные «государственные люди», колонисты поселенцы и некоторые другие категории лиц, занимавшихся сельскохозяйственным трудом в различных районах Российской Империи, а также те, кто порвал с сельскохозяйственным промыслом, переселился в города, но все еще оставался «приписанным» к своему сословию. Так, основная масса рабочих на крупнейших фабриках и заводах числилась «крестьянами».

Существовавшая строгая административная вертикаль власти вела к тому, что все так или иначе замыкалось на пик иерархической пирамиды, на самого монарха. Всякое сколько нибудь значительное решение почти на любом уровне в конечном итоге санкционировалось царем. Эта система, работавшая эффективно не одно столетие, начала давать заметные сбои как раз в период правления Николая II. Суть дела состояла не в том, «хорош» царь или «плох», имелась у него «сильная воля» или нет. Исторические возможности монархического авторитаризма подходили к концу. Время ускоряло бег, социальная природа общества усложнялась, что требовало быстрых, оперативных решений, развития полицентризма и инициативы снизу. А это вступало в принципиальное противоречие со сложившейся практикой, возможностями самодержавной системы, жизнестойкостью империи. Эту трагическую дилемму должны были решить еще реформы Александра II. Но не решили. Следующая попытка пришлась на время Николая II, уже в XX веке.

Как глава государства, имевший огромные полномочия, Николай II обязан был стоять на страже порядка в империи. Консерватизм же политических воззрений отнюдь не означал, что монарх раз и навсегда был противником всяческих новаций и преобразований; если убеждался, что та или иная мера будет способствовать укреплению государства, росту его престижа, то почти всегда ее поддерживал. Он не мог не видеть, что улучшения нужны в различных областях жизни, но в то же время до конца был уверен, что важнейший и основополагающий принцип – самодержавие – является непременным условием существования российского государства.

Самодержавие и Россия в представлении последнего царя существовали неразрывно. В опросном листе первой Общероссийской переписи населения в 1897 году на вопрос о роде занятий написал: «Хозяин Земли Русской». Этому мировоззренческому принципу поклонялся всю жизнь, и никакие политические бури не могли поколебать его. Он целиком разделял точку зрения известного консерватора князя В. П. Мещерского, в 1914 году писавшего: «Как в себе ни зажигай коституционализм, ему в России мешает сама Россия, ибо с первым днем конституции начнется конец единодержавия, а конец самодержавия есть конец России». Эти, как тогда казалось многим, совершенно абсурдные пророчества всего через несколько лет полностью сбылись.

С первых же месяцев по восшествии на престол Николай II убедился, что единого координирующего органа административной власти в стране нет. Каждый министр вел свою политику, и очень часто рекомендации и желания главы одного ведомства прямо противоречили тому, что предлагал другой. Император начал практиковать создание «междуведомственных» комиссий и проводить небольшие совещания, на которых председательствовал сам. На них обсуждались различные общие вопросы, и молодой царь внимательно выслушивал аргументы и доводы сановников, имевших за спиной многолетний административный опыт. Эти меры не привели к созданию единого сплоченного правительства. Оно начало формироваться лишь в конце 1905 года.

Все годы правления Николай II оставался центром жизни огромной империи, главным авторитетом и судьей. Это требовало от монарха огромного напряжения. Целыми днями был занят. От различных должностных лиц, общественных и частных организаций на имя царя шел огромный поток докладов, памятных записок, прошений, ходатайств и другой корреспонденции по самым различным вопросам. Вся эта лавина оседала в Императорской канцелярии и различных других центральных учреждениях. Определенная часть попадала к императору, который все это внимательно читал, на что ежедневно уходило несколько часов. У Николая II, как и у его отца, не было личного секретаря: он считал, что сам должен работать со своими бумагами.

Каждый день на приеме бывали министры, крупные военные чины, родственники, занимавшие различные должности в госаппарате, русские и иностранные дипломаты и многие другие. Почти каждый ставил какой нибудь вопрос, который часто требовал незамедлительного разрешения. Во многих случаях именно императору приходилось формулировать решения в широком диапазоне проблем: от поиска места под строительство царскосельской оранжереи до формы и времени объявления войны. Уклониться от принятия решений было невозможно. Много времени отнимали смотры и парады войск, участие в торжественных церемониях.

Достаточно точное суждение о Николае II принадлежит Уинстону Черчиллю, заметившему: «Он не был ни великим полководцем, ни великим монархом. Он был только верным, простым человеком средних способностей, доброжелательного характера, опиравшимся в своей жизни на веру в Бога». Последнее наблюдение известного английского политика очень точно.

Вера в Бога, искренняя и глубокая, с ранних лет и до последнего земного часа, многое объясняет в жизни последнего русского царя. В 1894 году, еще цесаревичем, он писал матери:

«Во всем волен Бог один, Он делает все для нашего блага, и нужно с молитвой покориться Его святой воле! Это верно, но иногда чрезвычайно тяжело!»

Этот мотив звучит постоянно в письмах Николая Александровича матери. Мария Федоровна сама отличалась глубоким религиозным чувством, любила сына и понимала его. Он ей сообщал самое заветное, что хранилось в глубине души. «Я с покорностью и уверенностью смотрю в будущее, известное только Господу Богу. Он всегда все устраивает для нашего блага, хотя иногда Его испытания и кажутся нам тяжелыми; поэтому надо с верою повторять: «Да будет воля Твоя» (3 августа 1898 года); «Нужно положиться всецело на милосердие Божие в уверенности, что Он знает, зачем нужно испытывать нас здесь. Я постоянно повторяю себе внугренно, что никогда не следует падать духом, а, напротив, нужно с твердою верою смотреть на будущее и надеяться на помощь и благость Господа» (7 марта 1901 года); «Господь поставил меня на трудное место, и я твердо верю, что Он поэтому не оставит меня без своего благословения и помощи» (4 апреля 1902 года); «Господь в своей благости ниспосылает нам грешным людям испытания, в то же время прибавляет нам и силы для безропотного перенесения этих испытаний» (20 августа 1902 года); «Я несу страшную ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно, как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я всегда прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум говорит мне, что я должен так вести дело» (20 октября 1902 года).

Вера давала надежную опору в окружающем мире, помогала мужественно и достойно переносить любые испытания, неприятности, трагедии. Но эта же великая вера делала монарха нередко больше созерцателем, чем активным фигурантом политического действия. Среди цинизма, безверия, нигилизма, конформизма, социальной демагогии и непримиримости, характеризовавших русскую политическую сцену в конце XIX – начале XX века, верующий в Бога, почитающий традицию, милосердный и доброжелательный политик не мог не проиграть свою историческую партию. И его проигрыш стал проигрышем всех и вся в России.

Мысль о грядущем крушении самодержавной империи в конце XIX века казалась совершенно абсурдной. Все кругом представлялось надежным, крепким, привлекательным. Николай II уверен был, что надо лишь поддерживать и развивать то, что создали его предшественники. Бог поможет, не оставит своей милостью. Рядом была Аликс, его другая надежная опора.

Конец 1894 го и почти весь следующий, 1895 год прошли в обстановке траура. Венценосцы никаких путешествий не совершали, народу показывались мало. Сначала обустраивались. Первую зиму провели в Аничкове. Дальше надо было переезжать в свой дом. Аликс, когда муж после свадьбы на пять дней увез ее в Царское, была очарована красотой и уединенностью Александровского дворца. Она здесь оказалась первый раз еще в 1889 году, но тогда не успела толком оглядеться. Теперь дворец ей пришелся по душе. Понравились его просторные коридоры, широкие окна в комнатах, уютная планировка помещений. Дворец располагался в глубине парка, кругом было много деревьев и кустов. Ники рассказал, что весной здесь необычайно хорошо: ароматы сирени, пение соловьев, тишина… Решили весной сюда перебраться. Пока же переделывали левое крыло, правое, где были апартаменты отца и матери, Николай Александрович оставил без изменений.

Весной 1895 года стало известно, что Аликс беременна. Радостное волнение охватило мужа. Он старался еще бережней относиться к своей любимой, которая порой чувствовала себя неважно. В июне сообщал матери: «Почти каждый день к завтраку у нас бывал кто нибудь из семейства, так что даже тут (в Петергофе) мы очень мало видимся вдвоем за едой, а это очень скучно, потому что бедную Аликс все время тошнит (вчера 4 раза), отчего она чувствует себя слабою и очень изводится своим состоянием». Алиса Александра с детства не отличалась физической крепостью. Мигрени случались постоянно, мучили боли в суставах. Она еще невестой переживала по этому поводу и писала жениху, что усиленно лечится, так как не хочет, чтобы у того была «жена инвалид». Николай II всегда с пониманием относился к недомоганиям Александры Федоровны. Его они не раздражали, а вызывали лишь сочувствие.

В июле 1895 года в царской фамилии случилось приметное событие: великая княгиня Ксения Александровна родила дочку, которую назвали Ириной. Это была первая внучка императрицы Марии Федоровны и первая родная племянница Николая II. Но самое большое впечатление это событие произвело на Александру Федоровну. Будущую мать целиком захватила радость Ксении: ее интересовало все, что касалось малютки, которую она несколько раз на дню посещала. Царица была чрезвычайно горда, что та к ней быстро привязалась.

Когда они оставались с мужем вдвоем, проводили время тихо, уединенно. Читали, разговаривали о самом для них важном. Николай Александрович в начале сентября сообщал матери: «Ежедневно мы говорим между собою: я о дорогом Папа, она – о своем отце. Я хочу, чтобы она как можно лучше и вернее знала Его, и я надеюсь, что скоро это мне удастся сделать до конца!»

Александра Федоровна тоже часто писала: брату, сестрам, бабушке. В России у нее адресатов еще не было. Но вот в конце лета 1895 года сестра мужа Ксения вместе с императрицей Марией Федоровной уехала проведать брата Георгия в Абас Туман. Его состояние вдруг резко ухудшилось. Царица оставалась в столице и обещала взять все заботы о маленькой Ирине на себя.

22 августа 1895 года писала Ксении на Кавказ: «Позволь мне прямо тебе сказать, что твоя Крошка вполне здорова. Каждое утро мы заканчиваем нашу прогулку визитом к ней, а затем я езжу к ней в семь посмотреть, как ее купают. Она в самом деле такая милая, могу представить, как ты по ней скучаешь. Она так хорошо растет, такая дружелюбная и улыбается так славно! Малышка спит почти весь день и редко просыпается ночью… В воскресенье мы ходили в церковь, потом смотрели на новых солдат и раздавали медали и фотографии старым. Дядя Владимир завтракал, пил чай и обедал у нас, Павел приехал пить чай и обедать, а Стана, дядя Миша и Сергей (Михайлович. – А Б. ) приехали вечером. Я почти закончила девятое стеганое одеяло, получается так быстро, и оно такое приятное, из толстой шерсти. Я делаю их на все случаи жизни, одно совсем большое сделала синим с малиновым для старого матроса, который живет недалеко от купальни, а остальные – в основном для детских кроваток».

Прибыв в Россию, Алиса Александра не оставила своих давних занятий. Почти каждый день рукодельничала: шила, вышивала, штопала. Еще занималась благотворительностью. В Дармштадте этим рьяно занималась мать, что передалось дочерям. Повзрослев, гессенская принцесса уже сама принимала участие в благотворительных начинаниях и в Германии, и в Англии. Переехав в Россию, с тем не расставалась. Под ее покровительством оказались родильные приюты и «дома трудолюбия», где призревались, получая профессию, сироты и падшие женщины. Уже в первый год своей русской жизни Александра Федоровна загорелась мыслью устроить большой благотворительный базар, чтобы собрать средства на нужды этих богоугодных заведений. Заведующий ее канцелярией, граф Николай Ламздорф, которого она хорошо знала еще по Германии, где тот несколько лет возглавлял российскую миссию в Вюртемберге, посоветовал провести мероприятие в самом центре столицы, в Эрмитаже.

Александре Федоровне идея понравилась. Она сказала о том Ники, и тот сразу же одобрил. Начались приготовления. Но у многих в столице новость вызвала явное недовольство. Возмущались торговцы: их обошли, пригласили организовать торговлю какого то Франсиса, пастора англичанина, выписывавшего массу товаров из за границы. Возмущались великосветские дамы патронессы различных благотворительных организаций: их не нашли нужным привлечь. Чины полиции и дворцового ведомства сетовали: такое мероприятие будет проведено рядом с царскими покоями в Зимнем дворце, туда бесконтрольно привозят множество нераспечатанных ящиков, а вдруг в них спрятана бомба!

Конечно, никто открыто не высказывался, но в своем кругу много шушукались и осуждали, осуждали, осуждали. К началу декабря 1895 года, к открытию самого базара, столичная публика уже была настроена соответственно. Народу в залах собралось множество; все горели желанием не столько принять участие в судьбе «бедных сироток» (хотя и покупок много делалось, но большей частью по мелочи), сколько поглазеть на царский выход. Это было одно из редких за тот год появлений венценосцев перед своими подданными. Впечатления столичного «бомонда» отразил в своем дневнике граф Владимир Ламздорф.

«Появившись вчера на базаре, их величества, видимо, произвели не очень благоприятное впечатление. Они, как рассказывают, имели боязливый вид: особенно застенчиво держала себя молодая государыня; правда, она вошла в зал величественно, но потом ограничилась поклонами, которые были слишком подчеркнутыми и слишком частыми; не произнесла при этом почти ни единого слова. Присутствующие заметили нервные взгляды, которые ее величество бросала на потолок. Имелась целая тысяча других признаков того, что она чувствовала себя далеко не свободно. Руку она протягивала с некоторой напряженностью; поскольку она высокого роста, рука оказывалась прямо у губ тех дам, которых ей представляли, и она лишь предоставляла им поцеловать руку. То немногое, что государыня говорила, выглядело жеманно; она оказалась менее красивой, чем на портретах, где ее лицо изображается овальным, в то время как оно скорее квадратное». Столичный высший свет вынес свой беспощадный вердикт.

Александре Федоровне надо было приложить немало усилий, чтобы побороть предубеждения против собственной персоны. В силу природной застенчивости сделать это было очень непросто. И она специально никогда не пыталась добиться расположения столичного общества, хотя чувствовала, что ей мало симпатизируют. Царица знала: Петербург еще не Россия. Все эти именитые и родовитые слишком тщеславны, амбициозны, а часто и пусты, чтобы считаться с их мнением. Они давно забыли Бога и заняты лишь сплетнями и праздным времяпрепровождением; это какой то закрытый клуб. Высшее столичное общество презрительно называла «бриджистами». Своей сестре Виктории Баттенбергской (Мильфорд Хэвен) написала: «Петербруг – исковерканный город, в котором нет ничего русского. Русский народ глубоко и искренне предан своему царю… Я люблю мою новую страну. Она так молода, могущественна и таит в себе так много добра. Только ужасно не сбалансирована и наивна. Бедный Ники! У него тяжелая и горькая судьба».

Тем годом случилась в семье венценосцев большая радость: у них родился ребенок. Родители решили: если будет мальчик, назовут Павлом, а если девочка – Ольгой. Этот выбор имен согласовали с «дорогой Мама», которая его одобрила. 3 ноября 1895 года в Царском Селе в императорской семье появилась на свет девочка.

Вот как описал это событие счастливый отец: «Вечно памятный для меня день, в течение которого я много много выстрадал! – писал он в дневнике. – Еще в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в сильных мучениях – бедная! Я не мог равнодушно смотреть на нее. Около 2 час. дорогая Мама приехала из Гатчины; втроем с ней и Эллой находились неотступно при Аликс. В 9 час. ровно услышали детский писк, и все мы вздохнули свободно! Богом нам посланную дочку при молитве мы назвали Ольгой. Когда все волнения прошли и ужасы кончились, началось просто блаженное состояние при сознании о случившемся! Слава Богу, Аликс пережила рождение хорошо и чувствовала себя вечером бодрою». Ребенок оказался крупным: 10 фунтов весом и 55 сантиметров ростом! Наступили дни полного семейного счастья. На душе у царя было благостно. «Дай Бог, чтобы он прошел так же мирно, тихо и счастливо для нас и для матушки России, как и предыдущий», – записал он в дневнике накануне наступления нового, 1896 года.

Впереди виделось много светлых и торжественных дней. Главное событие – коронация. По давней традиции, восходящей еще к Византийской Империи, существовал особый ритуал Венчания на Царство. Само название «Помазанник Божий» говорило о том, что монархи в России получали свои прерогативы, неоспоримые права не от народа, а от Всевышнего, наделявшего их властью на земле. По законам империи царь становился правителем сразу же, как только умирал его предшественник. Но то было земное установление. Существовал еще закон сакральный. Он вступал в действие после акта миропомазания, когда правитель молился Всевышнему у алтаря, прося того ниспослать ему премудрость, даровать способность управлять царством. Высшее благословение самодержец получал именно тогда. Коронация являлась великим национальным событием, происходившим через год два после восшествия на престол. К нему всегда долго готовились, подробно разрабатывая все детали. Церемониальные торжества неизменно происходили в древней столице России Руси, в «ее сердце» – городе Москве.

Первого января 1896 года Николай II подписал высочайший манифест, объявлявший «всем верным Нашим подданным, что вознамерились Мы, в мае месяце сего года, в первопрестольном граде Москве, по примеру Благочестивых Государей, Предков Наших, возложить на Себя Корону и воспринять, по святому чину, Святое Миропомазание, приобщив к сему и Любезную Супругу Нашу Государыню Императрицу Александру Федоровну». Император отдал распоряжение, чтобы протокол предстоящих торжеств был таким же, как в 1883 году, когда на царство венчался Александр III. Программа расписывалась по часам и должна была продлиться три недели.

Сразу же после манифеста в Москве начались ремонтные и строительные работы в Успенском соборе, в дворцовых помещениях Кремля. На главных площадях воздвигали триумфальные арки, а на Лубянской площади соорудили огромный павильон в виде шапки Мономаха. Город красился, чистился, украшался. С апреля в Москву стали съезжаться должностные лица. Прибыли императорские регалии: короны, держава, скипетр, царские порфиры (мантии), коронные знаки ордена Святого Андрея Первозванного, Государственный меч, Государственная печать.

В начале мая стали съезжаться гости: греческая королева Ольга, брат германского кайзера принц Генрих Прусский, сын английской королевы Артур герцог Коннаутский, наследник итальянской короны принц Виктор Эммануил, князь Николай Черногорский, наследник датской короны принц Фредерик и другие. Всего в церемонии приняли участие: одна королева, три великих герцога, два владетельных князя, двенадцать наследных принцев, шестнадцать принцев и принцесс. Представительные делегации прибыли из многих стран мира. Коронация Николая II стала первым событием отечественной истории, запечатленным кинохроникой.

В день рождения, 6 мая 1896 года, Николай II с Александрой Федоровной прибыли в Москву. Остановились в старом путевом Петровском дворце, при въезде в первопрестольную. Торжественный въезд в столицу состоялся 9 мая. Процессия растянулась на несколько километров. Зрелище было грандиозным: мундиры всех цветов радуги, величественные всадники на конях с развевающимися плюмажами, живописные одеяния различных народов России, делегации которых принимали участие в торжествах, скороходы со страусовыми перьями на причудливых головных уборах, придворные лакеи в треуголках на головах и в расшитых золотом камзолах, чины царской охоты в старинных кафтанах с кинжалами за поясом. Аксельбанты, эполеты, блеск позументов, праздничные наряды публики – все сливалось в единую, необычайно яркую картину.

Царь ехал на белом коне, подкованном по традиции серебряными подковами. За ним верхом следовали другие члены фамилии, чины двора, генералы свиты, флигель адъютанты. Дамы ехали в каретах. В первой золотой, запряженной четырьмя парами белых лошадей, – вдовствующая императрица Мария Федоровна. Следом, точно в такой же – императрица Александра Федоровна. У Иверской часовни процессию встречали депутации земства и дворянства. В Успенском и Архангельском соборах Кремля царь и царицы прикладывались к мощам и иконам. Затем герои торжеств поднялись на Красное крыльцо, где отвесили поясной поклон народу, что вызвало бурный восторг тысяч приглашенных на церемонию. Звучавшие бессчетное количество раз крики «ура» оглашали центр старой столицы. Все это время не переставая звонили колокола сотен московских церквей. Как на следующий день писала газета «Московские ведомости», «чувствовался величественный подъем народного духа».

Главное событие состоялось 14 мая. В половине десятого началось шествие из дворцовых покоев в Успенский собор. Первой в собор вошла императрица Мария Федоровна. Следом, по специальному помосту, проложенному от дворца до собора, следовали, сопровождаемые колокольным звоном и громогласным «ура», Николай II и Александра Федоровна. На паперти царя встретило духовенство во главе с митрополитом Московским Сергием, сказавшим напутственные слова: «Благочестивый Государь! Настоящее твое шествие, соединенное с необыкновенным великолепием, имеет цель необычной важности. Ты вступаешь в это древнее святилище, чтобы возложить здесь на себя Царский венец и воспринять священное миропомазание. Твой прародительский венец принадлежит Тебе Единому, как Царю Единодержавному, но миропомазания сподобляются все православные христиане, и оно не повторяемо. Если же предложить Тебе воспринять новых впечатлений этого таинства, то сему причина та, что как нет выше, так нет и труднее на земле Царской власти, нет бремени тяжелее Царского служения. Через помазание видимое да подастся Тебе невидимая сила свыше действующая, к возвышению твоих царских доблестей озаряющая твою самодержавную деятельность ко благу и счастью твоих верных подданных».

Уже в храме произнес приветственное слово митрополит Петербургский и Ладожский Палладий, затем последовало богослужение и чтение царем Символа Веры. По окончании ему поднесли большую императорскую корону, и он стоя надел ее, а в руки взял скипетр и державу и сел на трон. Через несколько минут к нему подошла императрица Александра Федоровна и опустилась на колени. Царь снял свою корону, прикоснулся ею ко лбу жены, после чего надел ей на голову малую корону, обнял и поцеловал. Мария Федоровна подошла и обняла сына и невестку, а за нею стали подходить с поздравлениями члены императорской фамилии. Вскоре началось торжественное богослужение. Николай II сошел с помоста и вошел через царские врата в алтарь, где причастился и принял миропомазание. Затем Палладий произнес традиционную речь поучение, входившую в чин венчания на царство. На этом церковная церемония, продолжавшаяся три часа, закончилась.

Царь занес в дневник: «Все, что произошло в Успенском соборе, хотя и кажется настоящим сном, но не забывается во всю жизнь». Александра Федоровна писала сестре Виктории: «Служба меня совсем не утомила, скорее вдохновила сознанием того, что я вступаю в мистический брак с Россией. Теперь я действительно царица».

Далее началась череда приемов и балов. Город был необычайно иллюминирован. В Кремле построили специальную электрическую станцию, и вечером 14 мая, когда на балконе Кремлевского дворца Александра Федоровна зажгла освещение, вспыхнули тысячи электрических лампочек. Мириады огней осветили кремлевские стены, башни и купола; высветили контуры зданий на Софийской набережной. Зрелище было невиданным и вызвало искренний восторг не только у русских, но и у иностранных гостей.

Все сошло ровно, гладко, торжественно и умилительно. Царь и царица находились в приподнятом расположении духа. На душе было тихо и спокойно и, когда поздними вечерами венценосцам удавалось остаться вдвоем, они ничего уже и не обсуждали. Слова глубину впечатления передать не могли. Они чувствовали единым сердцем грандиозность, вселенскую важность события. Александра Федоровна тогда впервые и навсегда поняла и почувствовала, что есть Россия, что есть служение ей, какая великая ответственность возложена теперь на Ники, и она, верная и любящая, должна ему помогать во всем. Это угодно Господу, и в том она теперь не сомневалась.

Глава 14

ПЕЧАЛИ И РАДОСТИ

На коронации случилось и большое несчастье: первое в истории последнего царствования. Никто не мог того предвидеть, и никто его не ожидал. Но случилось… Рано утром 18 мая, на тринадцатый день коронационных торжеств, за Тверской заставой, на Ходынском поле, там, где собрались сотни тысяч людей, чтобы получить царские подарки, произошла давка и погибло 1282 человека, несколько сот было ранено. Как все случилось, почему случилось?

Программа включала традиционную для Руси бесплатную раздачу «царских гостинцев». Для этих целей, как и в коронацию Александра III, определили восточную часть обширного Ходынского поля – место народных гуляний и смотров войск. На пространстве в один квадратный километр выстроили 150 буфетов и 10 павильонов для раздачи вина и пива. Проходы к ним ограждали заборы и рвы. Так было и в 1883 году, тогда раздаточных палаток соорудили меньше, всего 100, а пришедших, в количестве около двухсот тысяч человек, удалось обслужить без всяких происшествий. Коронационная комиссия, сформированная министром Императорского двора И. И. Воронцовым Дашковым, решила в 1896 году воспроизвести в точности то, что происходило тринадцатью годами ранее.

«Народный праздник» начинался в 10 часов утра 18 мая, но уже накануне, вечером 17 го, из прилегающих к Москве районов на Ходынку собралось не менее полумиллиона человек. Много женщин и детей. Все жаждали получить бесплатные гостинцы, которые, как рассказывали в толпе, представлялись необычайно богатыми. Уверенно утверждали, что будут раздавать и деньги. На самом же деле «коронационный подарок» включал памятную кружку, большой пряник, колбасу и сайку.

Вначале толпа вела себя смирно: кто сидел у костра, кто спал на земле, кто угощался водкой, иные пели и плясали. Но вскоре после полуночи атмосфера начала накаляться. Прошел слух: буфетчики начали выдавать «своим» и на всех заготовленного не хватит. Толпа необычайно заволновалась, люди плотным кольцом обступили палатки. С рассветом началось то, что некоторые очевидцы потом назовут «светопреставлением». Народная стихия проявилась во всем своем ужасе. Полицию в количестве примерно двухсот человек смели. Людское море бушевало. Задние ряды напирали на передних, многие падали, проваливались в ямы, наспех закрытые деревянными настилами и присыпанные сверху землей. Живые бежали по телам, не имея уже возможности остановиться и не обращая внимания на крики, вопли и стоны.

Буфеты трещали, раздатчики в страхе выбрасывали в толпу узелки, и это лишь усиливало неразбериху и сумятицу. Один из артельщиков добровольцев позднее рассказал на следствии: «Я выглянул из будки и увидел, что в том месте, где ждала публика раздачи, лежат люди на земле один на другом, и по ним идет народ к буфетам. Люди эти лежали как то странно: точно их целым рядом повалило. Часто тело одного покрывало часть тела другого – рядышком. Видел я такой ряд мертвых людей на протяжении 15 аршин. Лежали они головами к будке, а ногами к шоссе». Сколько продолжалось это безумие, никто точно сказать не мог: одни говорили, несколько часов, другие – всего час, третьи – пятнадцать минут. Но к 7 утра все успокоилось. Прибыли полицейские подкрепления, толпа рассеялась, оставив после себя тела убитых и изувеченных.

Уже в 8 утра к генерал губернатору великому князю Сергею Александровичу поступило сообщение о происшедшем. Первоначально полагали, что погибло около ста человек. Но вскоре стало вырисовываться настоящее положение. В половине десятого утра доложили Николаю II. Он был потрясен. В мирные дни, во время национального праздника – такое несчастье, такие жертвы, такой великий грех! Император сам расспросил полицмейстера, но тот находился в шоке и ничего внятного сказать не мог. Дядя Сергей и граф Воронцов Дашков более вразумительно все объяснили. Но ясность лишь умножила печаль. Император отдал распоряжение провести тщательное расследование причин трагедии.

В полдень царь и царица поехали на Ходынское поле. По дороге им встретились подводы, на которых под рогожами просматривались тела погибших. Николай II остановил карету, вышел, поговорил с возщиками. Те ничего толком не знали, сказали лишь, что перевозят в Екатерининскую больницу убиенных. На самом Ходынском поле уже ничто не напоминало о происшедшем: развевались флаги, радостная толпа кричала, «ура», и оркестр непрестанно исполнял «Боже, Царя храни» и «Славься». Венценосцы проехали в Петровский дворец, где, как было запланировано заранее, им представлялись депутации и где был дан царский обед волостным старшинам. Вечером же Николай II и Александра Федоровна присутствовали на бале, устроенном французским послом графом Густавом Монтебелло. По соображениям высокой политики, отказаться от раута они не сочли возможным.

На следующий день царь и царица присутствовали на панихиде по погибшим, а затем посетили Старо Екатерининскую больницу, где обошли палаты, поговорили с пострадавшими. Многие из них переживали, со слезами на глазах просили царя простить их, «неразумных», испортивших «такой праздник». Николай Александрович зла не держал. Простых людей не винил. Распорядился: выдать по 1000 рублей на каждую семью погибших, для осиротевших детей учредить особый приют, а все расходы на похороны принять на его счет. Хотя страна, как утверждали монархоненавистники, находилась «в тисках самовластья», ограничений на информацию не налагалось, и газеты подробно описывали происшествие.

Великий князь Сергей Александрович записал в дневнике 19 мая: «Вчерашнюю катастрофу раздувают сильно возможно и враги и друзья. Ники спокоен и удивительно рассудителен». Московский генерал губернатор отметил критическое настроение, охватившее различные круги вслед за известием о трагедии. Радикалы и нелегалы всех мастей ликовали: они получили такой сильный козырь! В листках и брошюрах потом на годы Ходынка станет излюбленной темой для политических спекуляций. Вывод радикалы всегда делали один: «виноваты общие условия русской жизни», а для изменения их надо свергнуть тирана, «Царя Ходынского» и тогда только народ сможет свободно вздохнуть.

Тате далеко большинство других общественных групп в своей критике не заходило (пока не заходило!). Но отравленные стрелы были уже пущены во многих должностных лиц. Как могло случиться, что не были приняты соответствующие меры? Где полиция, городские власти? Почему так бездарно обустроили Ходынское поле? В России давно уж повелось: чтобы объяснить причины неудач, надо найти конкретных виновников. И их находили. Кто во всем винил Московского генерал губернатора Сергея Александровича, кто – министра двора Воронцова Дашкова, кто – министра внутренних дел И. Л. Горемыкина, кто чинов полиции, кто всех сразу. Следственная комиссия под руководством министра юстиции Н. В. Муравьева провела расследование и через два месяца подготовила заключение, где назвала фамилии ответственных: московского полицмейстера, его помощников и начальника «Особого установления по устройству народных зрелищ».

Но это уже мало кого волновало. «Просвещенная публика» знала все заранее. Чем выше должностное лицо, тем больше ему вменялось в вину. Некоторые во весь голос говорили в московских салонах, что великого князя Сергея и министра двора надо судить и отправить в Сибирь. Нечто подобное можно было услышать в те майские дни и в ближайшем царском окружении. Особенно неистовствовали двоюродные дяди Николая II, великие князья Николай и Александр Михайловичи.

Их умершая в 1891 году мать, великая княгиня Ольга Федоровна (урожденная принцесса Цецилия Баденская), вполне заслуженно многие годы слыла «первой сплетницей империи». Кто не искал ее расположения, не заискивал перед ней – становился личным врагом. Из ее гостиной вылетали жестокие клеветы, дискредитировавшие среди прочих и членов императорской фамилии. Именно она, например, озвучила гнусность, что великий князь Сергей Александрович, который «тетю Олю» и ее отпрысков терпеть не мог, – «содомит». («Труды» Цили Баденской не пропали даром: бредни о «любовных похождениях» князя Сергея до сих пор встречаются в некоторых работах.)

После кончины «ненаглядной матушки» ее сыновья подхватили эстафету. Несчастье в Москве позволило им показать себя, что называется, во всей красе. Уже с утра 18 мая друзья князья развили бурную активность, каждому говорили о своем возмущении, обвиняли всех, но особенно нелюбимого ими московского генерал губернатора. С царем несколько раз заводили о том разговор. Но Николай II был куда более рассудительным, чем его родственники. Ну при чем тут дядя Сергей? Он что, должен был сидеть в этих самых буфетах или командовать полицейскими? Там имелось достаточно других, непосредственно ответственных, которые многое не продумали и еще больше не учли. Несчастье везде может случиться; нельзя же отдавать под суд безоглядно.

Николаю II некоторые не советовали ехать на бал к французам, так как это «превратно истолкуют». Но ведь такое происходит потому, что толкователи недобросовестны. Они видят плохое везде, и тут ничего не изменишь. Французское посольство готовилось к этому приему несколько месяцев. Он имел важную политическую подоплеку: демонстрацию союза между Россией и Францией. Николай II знал, что в день его коронации Париж был украшен русскими флагами, там прошли дружеские демонстрации. Занятия во французских школах и лицеях в тот день отменили, солдаты получили увольнения, а чиновники раньше времени отпущены по домам. Президент Феликс Фор и члены правительства присутствовали на торжественном богослужении в русском соборе Святого Александра Невского на рю Дарю.

Такого открытого выражения дружеских симпатий к России не наблюдалось ни в одной другой стране. И вот теперь что же, император должен отказаться от посещения приема и этим нанести обиду французским союзникам. Николай II был уверен: за границей этого не поймут, начнутся кривотолки. По соображениям международного престижа на это не мог пойти. Он с Александрой Федоровной поехал к Монтебелло, но оставался там недолго. Большой же бал у австрийского посла, который Берлин и Вена готовили в противовес французскому, был отменен…

Но пока продолжались торжества в Москве, слухи и обвинения не смолкали. Великий князь Александр Михайлович, пользуясь своей ролью зятя, решил воздействовать на тещу – императрицу Марию Федоровну, чтобы та повлияла на сына и Сергея Александровича убрали. Однако со стороны императрицы матери встретил такой отпор, которого раньше никогда не видывал. Марию Федоровну возмущали эти салонные краснобаи. Хотя она уже не питала расположения к великому князю Сергею (история со сватовством Ники не прошла бесследно), но была далека от мысли все сваливать на него и уж тем более не считала, что можно использовать этот печальный случай для безответственной критики.

Она столкнулась с новым для себя явлением, с невиданно резкими чувствами и необычно критическими настроениями. Откуда в людях обнаружилось столько ненависти, нетерпимости? Как многие досаждают бедному Ники, требуя от него безответственных решений. И в других странах случалось такое. Вот в Англии, в 1887 году, когда отмечали «золотой юбилей» – пятидесятилетие вступления на престол королевы Виктории, тоже случилась давка и сотни людей погибли. Но там никто не обвинял власть и не требовал сменить всех высших должностных лиц. В первую очередь ведь сами люди виноваты: ну почему надо было устраивать это столпотворение? Но об этом никто не говорит. Возмутительно поведение «Михайловичей» – Сандро и Николая. Они смеют учить Ники, самодержца и главу фамилии, как ему себя вести и что делать!.. Ее попытки урезонить их успеха не имели.

Расстроенная, с непроходившей головной болью, 26 мая вдовствующая императрица покинула Москву. Лишь вернувшись в Гатчину, смогла перевести дух. Оттуда написала письмо сыну Георгию, полное горьких и печальных чувств. «Наконец то я счастлива, оттого, что все это уже позади. Я благодарна Богу за то, что Он помог мне справиться с моими собственными чувствами, и за то, что Он помог мне выполнить этот страшный, но священный долг, присутствовать на короновании моего дорогого Ники и помолиться за него и рядом с ним в этот самый большой и важный момент, самый серьезный в его жизни. У него был такой трогательный и проникновенный вид, что я этого никогда не забуду». Мать была счастлива за сына императора, но не могла обойти молчанием и печальную сторону события.

«Ужасная катастрофа на народном празднике, с этими массовыми жертвами, опустила как бы черную вуаль на все это хорошее время. Это было такое несчастье во всех отношениях, превратившее в игру все человеческие страсти. Теперь только и говорят об этом в мало симпатичной манере, сожалея о несчастных погибших и раненых. Только критика, которая так легка после ! Я была очень расстроена, увидев всех этих несчастных раненых, наполовину раздавленных, в госпитале, и почти каждый из них потерял кого нибудь из своих близких. Это было душераздирающе. Но в то же время они были такие значимые и возвышенные в своей простоте, что они просто вызывали желание встать перед ними на колени. Они были такими трогательными, не обвиняя никого, кроме их самих. Они говорили, что виноваты сами и очень сожалеют, что расстроили этим Царя! Они как всегда были возвышенными, и можно более, чем гордиться от сознания, что ты принадлежишь к такому великому и прекрасному народу. Другие классы должны бы были с них брать пример, а не пожирать друг друга, и главным образом, своей жестокостью возбуждать умы до такого состояния, которого я еще никогда не видела за 30 лет моего пребывания в России. Это ужасно, и семья Михайловичей везде сеет раздор с насилием и злобой, совершенно неприличными».

Венценосцы выдержали коронационные испытания, хотя Александре Федоровне порой было трудно. Приходилось находиться целый день на публике, улыбаться и разговаривать со многими и многими людьми. Кроме того, понимая уже много по русски, она стеснялась разговаривать. Могла без запинки произнести лишь некоторые молитвы, «Отче Наш», например, и общеупотребительные фразы. Да и французским, широко распространенным в высшем обществе, не владела в совершенстве. Допускала в разговоре досадные ошибки и знала об этом. Родными же ее языками, английским и немецким, в России мало пользовались. Поэтому часто приходилось молчать, что производило неблагоприятное впечатление.

Череда празднеств тянулась до 26 мая, когда все завершилось военным парадом на Ходынском поле и большим обедом для московских властей и представителей сословий. Вечером венценосцы уезжали с радостью от сознания прошедшего великого события, но с привкусом горечи в душе. Ходынская трагедия омрачила праздник. Следующий раз Николай II и Александра Федоровна приедут в Москву лишь через несколько лет: весной 1900 года проведут тут без всякой помпы Страстную неделю и лишь тогда окончательно избавятся от давних, «ходынских» переживаний.

Николай II и Александра Федоровна сразу после коронации решили погостить у Сергея и Эллы в их подмосковном имении Ильинское, которое великий князь Сергей унаследовал от матери, императрицы Марии Александровны. Усадьба была обширна, а местность вокруг необычайно живописна: величественный сосновый лес, широкие луга, изломанное русло Москвы реки. Николай II записал в день прибытия в дневнике: «Радость неописанная попасть в это хорошее тихое место! А главное утешение знать, что все эти торжества и церемонии кончены!»

Ники и Аликс радовались возможности после трехнедельных утомительных празднеств перевести дух на лоне природы. Вместе с ними сюда же приехала старшая сестра царицы Виктория с мужем Людвигом и брат Эрнст с женой Викторией Мелитой. Погостить в Ильинском остановилась и сестра хозяина великая княгиня Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская вместе со своим супругом Альфредом. Почти каждый день бывали: великий князь Павел Александрович (его поместье Усово располагалось рядом), великий князь Константин Константинович, чета князей Юсуповых.

Общество подобралось интересное, и они славно проводили время. Катались на лодках, гуляли пешком и на лошадях, удили рыбу. Царица почти каждый день собирала цветы и букетами сирени, ландышей, васильков, ромашек украшала комнаты. По вечерам много читали, устраивали представления «живых картин», играли на бильярде, дамы музицировали на фортепиано. Разговаривали о многом, но никогда не затрагивали политических тем. Так повелось сразу же после восшествия на престол Николая II: дела государственного управления не подлежат обсуждениям на семейных собраниях. Николай Александрович советовался по некоторым вопросам лишь с матерью, а позже стал рассказывать кое что Аликс.

Несколько раз всем обществом из Ильинского отправлялись в гости к Юсуповым в Архангельское, где слушали в их театре итальянскую оперу, изучали замечательные юсуповские художественные коллекции, знакомились с уникальным парком. У Александры Федоровны сложились в тот период теплые отношения с умной и образованной княгиней Зинаидой Николаевной Юсуповой, с которой проводила немало времени. Княгиня осталась последней представительницей старого и богатейшего аристократического рода. В 1882 году вышла замуж за графа Феликса Феликсовича Сумарокова Эльстона, а в 1891 году император Александр III разрешил мужу, жене и их потомству именоваться князьями Юсуповыми графами Сумароковыми Эльстон.

Так сложилось, что эта графско княжеская семья все время находилась в ближайшем соприкосновении с монархами. Муж Зинаиды Николаевны приходился внуком прусскому королю Фридриху Вильгельму IV, первому германскому императору Вильгельму I (внебрачная связь кайзера и внучки Михаила Кутузова Екатерины Тизенгаузен), а сын Зинаиды Николаевны Феликс Феликсович (младший) в 1914 году женится на первой внучке императрицы Марии Федоровны, племяннице Николая II и его крестнице – княжне Ирине Александровне. Почти через три года после того молодой Юсупов станет убийцей друга царицы Григория Распутина. Зинаида же Николаевна превратится к тому времени в одну из самых ярых противниц царской четы. Но до тех печальных коллизий было далеко, еще шел XIX век, и ничто не предвещало грядущих расколов и разладов.

Тихая сельская идиллия продолжалась более трех недель. Со стороны могло показаться, что здесь пребывает не повелитель огромной державы, а обычный старосветский барин со своими чадами и домочадцами. На самом же деле все обстояло совсем не так. Николай II и удалившись в Ильинское остался главным центром власти великой империи, высшим средоточием ее. Каждые два три дня прибывали из Петербурга фельдъегери, привозившие пакеты бумаг, которые император внимательно изучал.

Несколько раз приезжали должностные лица, до министра иностранных дел включительно. Император уединялся с ними, чтобы решать безотлагательные дела. Государственная машина работала вполне исправно, и царь мог себе позволить времяпрепровождение для души. Однако ношу своего тяжелого служения ощущал постоянно. В те дни, вспомнив пребывание женихом в Англии, заметил: «Какая тогда еще была беззаботная жизнь!» Теперь жизнь была совсем иная. Даже в удалении приходилось много обдумывать, готовиться к важным государственным акциям.

Тем летом Николай II и Александра Федоровна совершили большие поездки! Первая в июле, когда посетили Всероссийскую выставку и ярмарку в Нижнем Новгороде. Грандиозность увиденного поражала. Какая Россия большая, могучая, обильная; сколько заключено в ней всего необычного, чего не встретишь ни в какой другой стране мира. Хозяйственные успехи впечатляли. Николая II особенно привлекли экспозиции текстильного и горнозаводского разделов, а также выставка пушнины. Аликс же интересовало все и, несмотря на изнуряющую жару, с трудом выносимую, она осматривала экспонаты стоически. Раздражала лишь огромная толпа зевак, целыми днями следовавшая сзади, но от этого уже никуда не денешься. Она понимала, что в России с этим надо мириться как с неизбежным.

В середине августа нанесли визит престарелому австрийскому императору Францу Иосифу. Провели у него два дня и из Вены проехали в Киев. Затем посетили Вильгельма II в Германии, который, как всегда, замучил парадами и приемами. Далее проследовали в Данию, где ждала Мария Федоровна и другие родственники. Оттуда – прямиком в Бальморал.

Но самым важным визитом того года стало посещение Франции, куда царь с царицей прибыли из Англии 23 сентября. Провели там пять незабываемых дней. Все они были наполнены необычной торжественностью, отношение президента и правительства – выше всяких похвал, а восторг французов мог сравниться лишь с тем, что ощутили по приезде на коронацию в Москву. Конечно, грандиозность встречи и беспримерное радушие не объяснялись лишь природной экспансивностью французов.

Существовало обстоятельство несравнимо более важное: Россия в то время выступала фактически гарантом суверенитета Франции. Если бы не царская империя, не «русский щит», жестокий «тевтонский меч» неизбежно обрушился бы на «галльского петуха». Еще Бисмарк вынашивал план «довести до конца» войну 1870 года и окончательно уничтожить Францию как мировую державу, присвоив ее имперское наследство. Союзников у нее тогда не было. Однако русское правительство однозначно выступило против, дав понять Берлину, что не допустит этого. Бисмарк отступил.

В дальнейшем угроза не исчезла, но союзнический русско французский договор дал Франции то, чего она искала давно: твердую гарантию существования. В начале первой мировой войны, наперекор стратегическим расчетам, руководствуясь лишь союзническим долгом, Россия бросит в бой против немцев свои лучшие войска и тем спасет Париж, спасет Францию от германского порабощения. Потом, когда рухнет Россия, когда «первого друга Франции», как тогда называли царя в парижских газетах, уничтожат в подвале, бывшие союзники постараются забыть о спасительной миссии России. Историки же начнут обходить эту «щекотливую тему» в своих многостраничных «объективных» и «независимых» трудах. Так будет, но тогда, на заре XX века, все выглядело по другому.

Летом 1896 года, когда царская чета направлялась в Киев, случилось несчастье: прямо в царском поезде умер министр иностранных дел князь А. Б. Лобанов Ростовский. Он являлся вторым министром, назначенным Николаем II (первым был министр путей сообщения князь М. И. Хилков, занявший должность после смерти своего предшественника в январе 1895 года). Князь Лобанов Ростовский заступил на важнейший государственный пост лишь в феврале 1895 года, и вот опять надо решать эту проблему.

Поиск достойных кандидатов всегда волновал и озадачивал царя. Монарх был убежден, что на ответственных постах должны находиться знающие, преданные люди, способные правильно вести дело и умеющие сами намечать перспективу в своей работе и, когда надо, принимать решения, а не прятаться за спину царя. Но эта задача всегда решалась трудно. Легко было ошибиться, а случайный человек у власти мог такого натворить, что долго потом не расхлебаешь. Если царь не знал кого то лично, то интересовался мнением о претенденте у своих высокопоставленных родственников. При этом всегда происходило одно и то же: некоторые чуть ли не с пеной у рта доказывали, что указанное лицо несомненно достойно выдвижения, другие же с неменьшим пылом начинали убеждать, что ни в коем случае этого господина выдвигать нельзя. Постепенно Николай II начал избегать советов своей родни, уяснив, что во многих случаях суждения великих князей слишком пристрастны.

Нередко эту тему он обсуждал лишь с Марией Федоровной, в одном из писем к которой осенью 1897 года заметил: «Просто несносно думать все время о замене старых людей новыми». Многие сановники были в преклонных летах, просились в отставку, другие же плохо вели дело, что приводило к нежелательным последствиям. Даже самые надежные родственники, занимая высокие управленческие должности, доставляли массу хлопот.

Вот московский генерал губернатор великий князь Сергей Александрович, которого назначил на этот важнейший пост Александр III еще в 1891 году. Несколько лет дела шли у него гладко. Но случилась эта Ходынка, а за ней последовали, почти каждый год, различные истории в московских учебных заведениях. До поры все обходилось довольно мирно: собирались группы молодых людей, шумели в аудиториях, принимали резолюции, осуждающие начальство. Этого нельзя одобрять, но особо страшного ничего в том не было.

Но постепенно учащаяся молодежь перестала этим довольствоваться. Начали устраивать уличные шествия, организовывать беспорядки в городе, произносили противоправительственные речи. Это уже было недопустимо; надлежало сразу же подобное пресечь. Не сумели. Николай II знал, что дядя Сергей много делал для водворения порядка в учебных центрах. Несколько раз полиция разгоняла гимназистов и студентов, и, слава Богу, обошлось без жертв. В одном случае полиция вовремя вмешалась, иначе бы смутьянам несдобровать. Послушав кучку бунтарей, толпа обывателей так разъярилась, что чуть не растерзала студентов. Но дядя Сергей погрузился в меланхолию, стал всех и все критиковать и весной 1901 года прислал письмо, говоря, что собирается уйти в отставку. Царь был обескуражен. Быстро составил ответ.

«По моему, действительно сильное правительство именно сильно тем, что оно, открыто сознавая свои ошибки и промахи, тут же приступает к исправлению их, нисколько не смущаясь тем, что подумают или скажут. Меня всего более огорчило из твоего письма то, что ты высказал желание, когда наступит спокойное время, просить об увольнении тебя от обязанностей генерал губернаторской должности. Извини меня, друг мой, но разве так поступать справедливо и по долгу? Служба вещь тяжелая, я это первый знаю, и она не всегда обставлена удобствами и наградами только!.. Я всегда утешаю себя мыслью: что значат эти беспорядки и проявления неудовольствия известной среды в городах в сравнении со спокойствием нашей необъятной России? Пожалуйста, не думай, чтобы я не отдавал себе полного отчета о серьезности этих событий, но я резко отделяю беспорядки в университетах от уличных демонстраций. Тем не менее я сознаю необходимость переделки всего нашего учебного строя». Наставление императора подействовало на Сергея Александровича, остававшегося на своем посту вплоть до гибели его от рук убийц в начале февраля 1905 года.

Уже в первые годы своего правления император удостоверился, что некоторые люди удивительно безответственно относятся к службе, к исполнению долга. А ведь все, принимая важный пост, дают присягу «пред Святым Евангелием», обещая «до последней капли крови» служить «Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу». Когда же случается затруднение, встречается сложная проблема, недоразумение, иные ничего лучше не находят, как уйти с должности, переждать до лучших времен. Размахивают перед ним своими прошениями, надеясь отсидеться в имении, в Париже или на Лазурном берегу.

Истинных служак становится все меньше, а это грустно; без них ему тяжело. Требуются крепкие руководители, люди государственного масштаба, которых так много было в прошлом и имена которых навсегда запечатлены на скрижалях истории России. Сейчас же многие заняты лишь чинами, орденами, семейным благополучием, а служба сама по себе, долг перед Россией далеко не у всех на первом месте.

А ему куда бежать, кому подавать прошение об отставке? Разве не хотелось бы жить тихой, частной жизнью, радостями семьи, которой ему в нынешней роли не удается уделять необходимого внимания. У царя выбора нет. Он поставлен раз и навсегда, и такова его ноша. Какое счастье, что Аликс все это понимает, чувствует его настроение, сочувствует ему, старается поддержать в тяжелые минуты. Каждый день перед сном, в прощальной молитве благодарил Господа за все, что Тот ему дал.

Александра Федоровна с первых шагов своей жизни в России поняла, как тяжело здесь Ники, как много проблем и мало желающих взять их решение на себя. Все идут к нему, каждодневно докучают, на него взваливают груду больших и малых проблем, а он – честный, добрый, смиренный – тянет и тянет. Если бы была способна, если бы имела опыт и знания, то помогала бы день и ночь, отдала бы этому все свои силы. Но не умела и не знала. Лишь прожив два десятилетия в России, увидев, постигнув и перестрадав многое, рискнет предложить делу управления себя. И Николай II примет ее помощь с радостью. Однако это случится уже незадолго до крушения монархии.

Пока же царица лишь жена и мать, целиком погруженная в семейные заботы. Она всегда много читала, отдавая предпочтение книгам духовно назидательного характера. Сохранилась целая тетрадь ее выписок из книги Дж. Р. Миллера «Домостроительство, или Идеальная семейная жизнь». Здесь нашла подтверждение своим мыслям и представлениям. «Смысл брака в том, чтобы приносить радость. Подразумевается, что супружеская жизнь – жизнь самая счастливая, полная, чистая, богатая. Это установление Господа о совершенстве». «Долгом в семье является бескорыстная любовь. Каждый должен забыть свое «я», посвятив себя другому». «Пусть оба сердца разделяют и радость, и страдание. Пусть они делят пополам груз забот. Пусть все у них в жизни будет общим». «Если знание – сила мужчины, то мягкость – это сила женщины. Небо всегда благословляет дом той, которая живет для добра». «Дети – это апостолы Бога, которых день за днем Он посылает нам, чтобы говорить о любви, мире, надежде».

Семья была ее заботой, ее миром, «ее царством». Там она правила нераздельно, для счастья Ники и России. Когда появились дети, целиком погрузилась в материнские заботы. Именно в детской чувствовала себя надежно, уверенно, спокойно. Здесь она полностью раскрывалась, здесь все было интересно. Радость великая видеть этих крошек, таких забавных, трогательно беспомощных, которых надо ограждать от опасностей, воспитывать и выводить в жизнь. Глядя на своих детей, императрица часто улыбалась, в других же случаях улыбка озаряла ее лицо крайне редко.

Она стала матерью четырех дочерей. После Ольги 29 мая 1897 года родилась Татьяна; 14 июня 1899 года – Мария, а 5 июня 1901 года – Анастасия. ОТМА – таково было их условное общее обозначение, составленное по первым буквам личных имен, которым пользовались в царской семье. О великих княжнах известно чрезвычайно мало, так как близко они общались с очень ограниченным кругом лиц, из которых почти никто не пережил кровавый вихрь революции. Здесь особо интересны наблюдения швейцарца Пьера Жильяра, более десяти лет близко наблюдавшего жизнь царской семьи сначала в качестве учителя старших дочерей царя, а затем – гувернера наследника.

«Старшая Ольга Николаевна отличалась быстротой сообразительности и, будучи весьма рассудительной, в то же время проявляла своеволие, большую независимость в обращении и высказывала быстрые и забавные возражения… Она усваивала все чрезвычайно быстро и умела высказывать своеобразное мнение относительно того, что она изучала… Она очень любила читать в часы, свободные от занятий». «Татьяна Николаевна, по натуре более осторожная, очень спокойная, с большой силой воли, но менее открытая и своевольная, чем старшая сестра. Она не отличалась большими способностями, но она вознаграждала этот недостаток своей последовательностью и уравновешенностью характера. Она была очень красива, но не так очаровательна, как Ольга Николаевна… Благодаря своей красоте и качествам, которыми она обладала, Татьяна Николаевна в обществе затмевала свою старшую сестру, которая, менее внимательная к своей особе, была не так заметна. Однако эти две сестры нежно любили друг друга».

«Мария Николаевна была красивая девочка, велика для своего возраста, отличалась цветущим здоровьем и обладала чудными серыми глазами. Будучи простою в обращении, отличаясь сердечною добротою, она была одно самодовольствие… Анастасия Николаевна, наоборот, была очень резвая и лукавая. Она живо усваивала смешное, благодаря чему трудно было противостоять ее остротам. Она была слегка бедовым ребенком, недостаток, который исправляется с возрастом. Обладая ленью, очень присущей детям, она имела прекрасное французское произношение и играла небольшие сцены из комедий с истинным талантом… Словом, то, что было самого лучшего у этих четырех сестер и довольно трудно поддавалось описанию, – это их простота, естественность, искренность и безотчетная доброта. Их мать, которую они обожали, была как бы непогрешимой в их глазах…»

Девочки рождались крепкими и здоровыми, и делу их образования и воспитания Александра Федоровна посвящала много времени. Сама составляла программы занятий, подбирала учителей, много занималась лично, обучая манерам, языкам, рукоделию, беседуя на духовные темы. С годами ей приходилось все больше и больше задумываться над будущим дочерей, которым, в силу исключительного положения, было чрезвычайно трудно устроить семейное счастье. В ноябре 1915 года царица писала мужу: «Жизнь – загадка, будущее скрыто завесой и когда я гляжу на нашу взрослую Ольгу, мое сердце наполняется тревогой и волнением: что ее ожидает? Какая будет ее судьба?»

К тому времени старшей дочери исполнилось уже двадцать лет, и, по всем представлениям того времени, следовало решать вопрос с ее замужеством, но ничего определенного не было. Александра Федоровна твердо знала: любой брак станет возможным лишь на основе взаимной любви. Рассматривалось несколько претендентов. Первого, великого князя Бориса Владимировича (двоюродный брат Николая II), человека почти на двадцать лет старше Ольги, этого великосветского и великовозрастного повесы бонвивана, Александра Федоровна отвергла сразу и бесповоротно. Одно время возникло предположение о партии Ольги и великого князя Дмитрия Павловича, но и здесь сорвалось: Ольга не выказывала симпатии, да и родители не считали Дмитрия серьезным человеком.

Внимание царя и царицы привлек другой жених – наследник румынского престола – Кароль, который, правда, вновь не вызвал в душе Ольги никаких глубоких чувств. Эта партия рассматривалась несколько лет, и в начале 1917 года дело быстро продвигалось вперед, хотя румынскую королеву беспокоила возможная «гессенская болезнь» романовских невест. Однако до брака дело не дошло.

Почти все первые десять лет супружества радость и счастье Александры Федоровны были неполными. Ее все больше мучило чувство вины перед «дорогим Ники» и перед страной за то, что она не может подарить им наследника. Мы не знаем и теперь никогда уже не узнаем, сколько времени она провела в молитвах, как просила Всевышнего смилостивиться и послать ей и Николаю сына.

Терпение и настойчивость были вознаграждены. Летом 1904 года в Петергофе, в самый разгар бесславной русско японской войны и почти через десять лет после замужества, царица родила сына. Это событие запечатлел счастливый отец в дневниковой записи 30 июля того года: «Незабвенный великий день для нас, в который так явно посетила нас милость Божья. В 1¼ дня у Аликс родился сын, которого при молитве нарекли Алексеем. Все произошло замечательно скоро, для меня, по крайней мере. Утром побывал как всегда у Мама, затем принял доклад Коковцова и раненного при Вафангоу арт. офицера Клепикова. Она уже была наверху, и полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет слов, чтобы суметь отблагодарить Бога за ниспосланное Им утешение в эту годину трудных испытаний! Дорогая Аликс чувствовала себя очень хорошо. Мама приехала в 2 часа и долго просидела со мною, до первого свидания с новым внуком. В 5 час. поехал к молебну с детьми, к которому собралось все семейство. Писал массу телеграмм».

Эта радость была вызвана не только естественным чувством отца, получившего известие о рождении сына. На свет появился наследник престола, человек, к которому должно перейти вековое «семейное дело Романовых» – управление великой империей. Александра Федоровна блаженствовала, а Николай Александрович каждый день ощущал непреходящую радость, которой давно уж не испытывал. Но не прошло и шести недель, как выяснилось нечто ужасное. 8 сентября 1904 года император записал: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины!» Пригласили лейб медиков, наложили повязку.

Царица первое время была сокрушена: неужели у маленького эта страшная гемофилия, против которой медицина бессильна? Но остается Господь: Он подарил им сына и дальше не оставит своей милостью. Но эту благодать надо заслужить, а для этого жить по христиански. Она пыталась реализовать это намерение в меру своих представлений, почерпнутых из евангельских текстов и житий православных святых. Царь разделял настроения жены. Надо было вести образ жизни, угодный Богу, и избегать мирской суеты.

Царская чета свела к минимуму демонстрации роскоши и величия императорского двора. Были прекращены пышные, грандиозные и дорогие царские увеселения (последний раз в истории империи грандиозный костюмированный бал состоялся в начале 1903 года).

Постепенно сокращалось количество церемоний, которые царица всегда не любила, а после рождения сына стала просто ненавидеть. Повседневный уклад романовской семьи становился простым и бесхитростным. Венценосцы проявляли удивительное безразличие к изысканности и богатству, не имевшим для них никакого значения. Так, например, дорогие фрукты и сласти, тонкие вина и необыкновенные блюда можно было видеть на царском столе лишь в дни официальных приемов и торжеств.

Однако целиком самоустраниться от традиций, роскоши и представительских обязанностей императрица, конечно же, не могла. Она вынуждена была присутствовать на парадных мероприятиях даже тогда, когда сердце разрывалось от горя, должна была встречаться постоянно с какими то людьми, когда душенных сил для общения почти не было, когда все помыслы были устремлены туда, где лежал ее тяжело больной ребенок.

На свои обязанности императрица стала смотреть как на акт самопожертвования, но в душе негодовала, когда другие начинали жаловаться ей на свою тяжелую участь. По eç мнению, груз ноши самодержцев ни с чем не мог сравниться. Вращение в фальшивой и чванливой придворной среде и бесконечные встречи с докучливыми родственниками ей никогда не доставляли удовольствия, но с этим тоже приходилось мириться.

Радость и покой она обретала лишь в семье, когда там все было благополучно, и этот мир строго охраняла от глаз посторонних, что удавалось с большим трудом. Желание Александры Федоровны изолировать себя и детей от любопытных взоров лишь подогревало интерес в свете, и чем меньше здесь было действительных сведений о жизни царей, тем больше появлялось домыслов и предположений. При такой нелюбви, которую вызывала императрица, они во многих случаях были неблагоприятными.

Злоязыкий и беспощадный аристократический свет скорее бы простил ей адюльтер, чем пренебрежение к себе. Он платил ей фабрикацией слухов и сплетен, к чему постепенно подключились и либеральные круги, где критические суждения, а потом и осуждение Романовых, и в первую очередь Александры Федоровны, сделалось как бы «хорошим тоном». Развитию этого своего рода промысла способствовало два обстоятельства: замкнутость жизни венценосцев и безнаказанность инсинуаторов.

Природа самодержавия не давала возможности воспрепятствовать распространению домыслов. В печати о жизни семьи практически ничего не публиковалось, кроме официальных известий о царских поездках, приемах и присутствиях. Сделать же свой дом доступным для обозрения алчной до сенсаций толпы ни Николай II, ни Александра Федоровна никогда бы не смогли; для них это явилось бы кощунством. Но и опуститься до публичного опровержения циркулировавших слухов также не имели возможности. И все оставалось годами неизменным: одни инспирировали сплетни, которые, не встречая никакого противодействия, охватывали все более широкие общественные круги, а другие старались делать вид, что выше сплетен, и все более обосабливались от этого враждебного мира.

Глава 15

ВРЕМЯ БОЛИ, СТРАХОВ И НАДЕЖД

Рождение цесаревича наполнило жизнь царской семьи радостью, страхами и волнениями за судьбу Алексея Николаевича. Особенно сильно переживала Александра Федоровна. Она так давно и так страстно ждала мальчика, так молила Господа ниспослать им благословение и подарить ей и Ники сына, а России наследника престола, будущего царя. Она всегда была религиозна, но после появления Алексея и обнаружения у него страшного недуга ее вера в милость Всевышнего стала для нее единственной надеждой.

Очень много всегда говорили и писали о том, что царь, а особенно царица, являлись «мистически настроенными» людьми. Из этого часто делали неблагоприятные для них выводы. Само понятие «мистика» происходит от греческого слова «mystika» и в буквальном смысле означает «таинство». Христианство без сакрального, трансцендентного существовать не может. Вера в таинство, принятие его является неразрывной частью мировосприятия каждого христианина. Если для атеиста и прагматика существование сверхъестественного представляется абсурдным, то для верующего «нереальное» не только возможно, но и желанно, а чудо воспринимается как проявление Высшей воли, Божественного промысла.

Царь и царица, как верующие люди, воспринимали происходящее и реагировали на него часто совсем не так, как то делали многие их оппоненты и враги, давно расставшиеся с ценностями православия. Жизненные символы и ориентиры последних находились в иной плоскости: они упивались «прогрессивными моделями», социальными химерами, порожденными или в западноевропейских странах, или сочиненными в России; пели осанну «здравому смыслу». Царь же склонялся перед волей Господа; Ему доносил боль своего сердца. Когда случалось несчастье, вслух не сетовал, а шел в храм, к алтарю, к Божественному Образу и там, на коленях, раскрывал все, что накопилось в душе, все, что волновало и мучило. Так же примерно поступала и Александра Федоровна. Для христианина подобное поведение являлось естественным.

Однако тем, кто воспринимал происходившее со стороны, для кого церковь, крест, икона являлись лишь предметами в лучшем случае эстетического любования, а литургия только впечатляющим действом, поведение царя казалось непонятным, вызывало осуждение. Действительно: случилось неприятное происшествие или даже убийство кого то из сановников, и что же царь? Совсем, как могло показаться, и не переживал. Когда узнавал о том, задумывался лишь ненадолго, а потом вроде бы как ни в чем не бывало продолжал разговор о разных разностях. В соответствии с расхожим представлением это якобы свидетельствовало о «бездушии», «безразличии» монарха. Данное, очень распространенное, умозаключение лишь подчеркивает, что его распространителям неведомы никакие иные формы проявления чувств правителя, кроме публично театральных.

Вот, скажем, один из самых известных случаев. 1 сентября 1911 года в присутствии царя и его дочерей в Киевском театре совершено злодейское покушение на премьера Петра Столыпина. Сколько потом судачили и злословили по поводу поведения царя: не так себя вел, проявил безучастность, не засвидетельствовал расположение! А ведь все было совсем не так. Когда узнал о смерти верного премьера, перво наперво поехал в клинику, где скончался Столыпин, где и состоялась панихида. Там царь молился за упокоение души того, кто несколько лет возглавлял правительственную власть в России. А что он должен был сделать: собрать ассамблею, выступить с поминальной речью? Но такого не могло случиться потому, что Николай II с детских лет твердо усвоил, что сетовать на смерть бессмысленно: срок жизни и последний день определяет Господь, и как распорядился, так тому и быть. Со смертью близких и верных людей последнему царю пришлось соприкасаться множество раз.

Безумная оргия убийств верных царю людей началась за десять лет до гибели Петра Столыпина. Точкой того кровавого мартиролога жертв стал выстрел в феврале 1901 года. Тогда студент недоучка П. Карпович без всяких видимых причин застрелил министра просвещения Н. П. Боголепова. Затем каждый год случались новые и новые убийства, покушения на должностных лиц всех уровней. И царь всегда переживал, узнавая об очередном злодеянии. Но на публике редко выказывал свое возмущение, а в душе оставались горечь и досада. После гибели летом 1904 года министра внутренних дел В. К. Плеве записал в дневнике: «Строго посещает нас Господь гневом Своим».

Случались и происшествия, когда самообладание не удавалось сохранять и на какое то (правда, непродолжительное) время терял душевное равновесие. Когда в апреле 1902 года молодой террорист Балмашев прямо в здании Государственного Совета убил министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина, для царя это стало страшным ударом. Возмущал и сам факт, и дерзкие обстоятельства, ему сопутствовавшие. Негодяй, переодевшись в военную форму, свободно в середине дня под видом адъютанта великого князя Сергея Александровича прошел в государственное учреждение. Потом выяснилось, что ему всего 21 год, но он являлся уже членом боевой организации партии эсеров.

Николай II Сипягина хорошо знал лично. Тот был ранее товарищем министра внутренних дел и несколько лет возглавлял Канцелярию по принятию прошений на Высочайшее Имя. Это был милый, добрый человек, но твердый в своих убеждениях и преданный без лукавства, без лести и бескорыстно. Царь и царица тепло относились и к его супруге, Александре (Аре) Павловне, урожденной княжне Вяземской, внучке поэта Вяземского. Они неоднократно и запросто бывали в доме Сипягиных, и император считал Дмитрия Сергеевича одним из своих немногочисленных друзей. И вот его не стало. Через три дня после покушения в письме матери Николай II признался: «Для меня это очень тяжелая потеря, потому что из всех министров ему я доверял больше всего, а также любил его как друга. Что он исполнял свой долг честно и открыто это все признают, даже его враги… Душою я совершенно спокоен и уверен в себе, разумеется, всецело приписывая это состояние особой милости Божией».

У Александры Федоровны вера в то, что «сердце царево в руках Божьих», проявлялась значительно ярче. Она ко всему относилась более страстно. Это обнаружилось уже в первые годы замужества. Поиск скрытого смысла в окружающем реальном мире заставлял царя, но особенно царицу, серьезно относиться к непонятному, загадочному, необъяснимому. Одно время они увлеклись телепатией. Сохранилось письмо Александры Федоровны Ксении Александровне, где описывается подобный сеанс. Дело происходило во время посещения Дармштадта осенью 1899 года.

Там тогда собралось приятное общество. Родственники и близкие по интересам люди: сестры Виктория и Ирэна с мужьями, герцог и герцогиня Эдинбургские, Эрнст и Виктория Мелита Гессенские, а также греческий принц Николай и три великих князя из России: Кирилл, Борис и Андрей Владимировичи. Время проводили весело: гуляли, читали, играли в различные игры. Дамы были заняты серьезным делом: готовили вещи к благотворительному базару. Несколько дней все вместе вели археологические раскопки в окрестностях Дармштадта, на древнем городище. Археологам энтузиастам повезло. Нашли несколько керамических горшков и изделия из бронзы: семь колец, две серьги и цепь.

Но самым примечательным стало событие, о котором царица поведала в письме от 10 октября. «У нас здесь был весьма занятный телепат вчера вечером. Не прикасаясь к нему, мы его заставили выделывать разные вещи. Мы заставили его найти брошь Вики, которую мы прикололи сзади к пиджаку одного из мужчин. Он не знал, что было спрятано, но нашел ее очень быстро, описав ее как красный камень с белым вокруг, что было правильно. Он способен угадывать слова. Он ни к чему не прикасался и ничего не переворачивал. Слишком долго описывать дальше, но это было совершенно чудесно. Вот одна из самых необычных вещей, что он сделал: заставил нас сесть, как нам нравится, в большой комнате полной вещей, затем один раз хорошо осмотрел нас всех, опустил глаза, мы поменялись местами и он должен был нас рассадить снова на наши стулья (без чьих либо подсказок), когда он ошибся один раз, сразу это заметил и пересадил снова. Никого не забыл и снова усадил Даки (Викторию Мелиту. – А. Б. ) мне на колени».

Александра Федоровна не ради простого любопытства тянулась к непонятному, потустороннему. Она искренне надеялась, что «найдет ключик к заповедной двери», сможет добиться благорасположения небес. Это особенно касалось одного, в первые десять лет ее жизни в России самого важного, первостепенного – рождения наследника. Веря с детства в силу различных примет, пророчеств, знамений и чудес, она уверовала в чудодейственные способности одного хироманта и целителя из города Лиона, француза месье Филиппа. Он ей предсказал рождение сына, и она всегда вспоминала имя этого человека с глубоким почтением.

Царская чета познакомилась с этим гипнотизером и спиритом, лечившим нервные болезни, в замке Компьен, во Франции, 20 сентября 1901 года. Его горячо рекомендовали великий князь Петр Николаевич и его супруга великая княгиня Милица Николаевна, бывавшие на его спиритических сеансах и пользовавшиеся его лекарскими способностями: он излечил их маленького сына Романа от приступов эпилепсии (падучей). Подобная заслуга сразу внушила доверие Александре Федоровне. Этот целитель без диплома, мэтр оккультных наук и гипнотизер произвел сильное впечатление на царскую чету и позднее несколько раз полуофициально приезжал в Россию, где его всегда охотно принимали в великокняжеских салонах и интимных царских покоях.

Во французских правящих кругах с удивлением отнеслись к вниманию и расположению, которые вызывал у императора России этот человек, имевший в полицейских сферах репутацию авантюриста. Секретарь французского президента Эмиля Лубе, после пребывания царя осенью 1901 года во Франции, написал о Филиппе: «Этот печальный персонаж является французским врачом или называющим себя таковым, занимающим должность при дворе императора Николая (он был назначен номинально врачом русской армии и получил чин действительного статского советника. – А. Б. ). У него нет никакого другого патента на занятия медициной, кроме какого то американского диплома… Как может быть, что Николай II проявляет такой интерес к этому псевдоврачу, который в действительности является магнетизером и шарлатаном? Мы уже знаем, что император провел с ним с глазу на глаз добрую часть того вечера, который программа празднеств оставляла свободной».

О чем говорили и чем занимались французский чародей и коронованные особы на тайных вечерах посиделках, остается неизвестным. Придворные сплетничали, что француз вызывал дух императора Александра III и родителей Александры Федоровны. Так или иначе, но несколько раз Николай II и его супруга встречались с «месье Филиппом». При русском дворе, особенно со времен Александра II, европейские маги, хироманты и чародеи появлялись нередко. При Александре III царский дом закрылся для подобной публики, но в аристократических особняках они продолжали оставаться желанными гостями. Трудно было найти в столице империи великосветское «палаццо», где бы не устраивались спиритические сеансы. Николай II и Александра Федоровна, принимая у себя Филиппа, лишь следовали распространенному поветрию.

Колоритную зарисовку этого человека оставил русский полицейский агент, журналист и аферист И. Ф. Манасевич Мануйлов, сопровождавший в России французского визитера: «Я увидел, как вошел толстый человек с большими усами, одетый в черное, скромного и серьезного вида, похожий на учителя в воскресный день, его костюм был очень прост, но удивительно чистый. В этом человеке не было ничего примечательного, кроме его голубых глаз, полузакрытых тяжелыми веками, но которые иногда вспыхивали и светились странной мягкостью. У него на шее был треугольный платок из черного шелка. Я его спросил, что это такое? Он таинственно извинился, сказав, что не может на это ответить».

Мнение французской полиции об этом человеке было доведено до сведения царя, но не произвело на него сильного впечатления. Император и особенно императрица верили в первую очередь себе, своему чувству и собственным ощущениям, что часто и определяло их отношения к людям вне рамок протокола. Николай II обретал в общении с Филиппом душевный покой. О своих ощущениях царь поведал в письме своей тетке Марии Максимилиановне Баденской. Оно написано вскоре после последнего посещения «месье Филиппом» России и датировано 30 апреля 1902 года. «Наш друг, – сообщал Николай II, – провел 4 дня с нами в Петербурге, как раз перед самым этим событием (речь идет об убийстве министра внутренних дел Д. С. Сипягина. – А. Б .), что значительно облегчило мне перенесение ниспосланного испытания. Словами невозможно передать впечатления, через которые мы все прошли от бесед его. Мы часто думали о Тебе и сожалели о Твоем отсутствии. Кажется, летом он снова приедет и будет жить опять на Знаменке. После всего слышанного от него – так легко жить и переносить всякие невзгоды».

Царица жаждала не только покоя; ей нужна была надежда, которую Филипп и давал. С «мэтром оккультных наук» в биографии Александры Федоровны связан один удивительный эпизод. Огромная сила воли царицы проявилась самым неожиданным образом в том, что под воздействием предсказаний лионского чародея тридцатилетняя женщина, мать четверых детей, летом 1902 года заключила, что она беременна. Об этом сразу же стало широко известно. Знаток закулисной придворной жизни статс секретарь А. А. Половцев в дневнике записал, что в середине августа царица «призвала лейб акушера Отта лишь для того, чтобы посоветоваться о том, что она внезапно стала худеть. Отт тотчас заявил ей, что она ничуть не беременна. Объяснение об этом было сделано в «Правительственном вестнике» весьма бестолково, так что во всех классах населения распространились самые нелепые слухи, как, например, что императрица родила урода с рогами, которого пришлось придушить и т. д. Такой эпизод не поколебал однако доверия императорской четы к Филиппу, который продолжает в глазах их быть превосходным и вдохновенным человеком».

Последующие события многое изменили в жизни венценосцев. Они отказались и от всякого рода «светских забав» и всего того, что выходило за пределы православной традиции. Перелом наступил летом 1903 года, когда в июле состоялись национальные торжества, связанные с канонизацией Серафима Саровского. Сам этот акт, долго встречавший сопротивление даже среди церковных иерархов, стал возможным лишь благодаря поддержке Николая II.

15 июля 1903 года из Петергофа в далекую Саровскую пустынь, уединенное место на границе Тамбовской и Нижегородской губерний, вышел императорский поезд, в котором находился царь, две царицы, некоторые члены императорской фамилии. Утром 17 июля прибыли к городу Арзамасу, откуда в открытых экипажах двинулись дальше. Надо было таким путем преодолеть около ста верст. Туда же двигались толпы простого народа, встававшие на колени и замиравшие в благоговейном почтении, как только видели проезжающего царя со свитой. В Саров собралось тогда, по разным оценкам, от 150 до 300 тысяч богомольцев со всей России.

18 июля началось самое важное. Утром царь и другие прибывшие отправились в скит, где проводил свои дни преподобный, умерший еще в 1833 году и давно почитаемый в народе за святого. Затем состоялся перенос мощей праведника в Успенский собор, где проходило торжественное богослужение и прославление. Процедура длилась почти пять часов. Присутствовавшие ощущали необычайный подъем духа, не чувствуя усталости. Даже Александра Федоровна всю службу простояла. Торжества длились три дня.

Именно там, в Саровской обители, царица по новому ощутила свое предназначение, заново многое остро и глубоко почувствовала. Она знала, что если совершить омовение в Саровском источнике, то излечишься от недуга, а еще можно загадать желание, и оно сбудется. Александра Федоровна искупалась в чудодейственных водах. Самое сокровенное желание оставалось неизменным – рождение сына. Через год счастье сбылось.

Алексей Николаевич появился на свет, когда Россия вела войну да далеком востоке, войну, не принесшую славы. Почему она случилась и почему она именно так протекала? Об этом много всегда размышляли, а оценки, как уж давно повелось, делались прямо полярные. Одни уверяли, что это безумная и абсурдная авантюра, в которую правящие круги втянулись, преследуя агрессивные имперские цели (точка зрения, до сих пор воспроизводимая во многих сочинениях). Другие же считали, что России навязали войну ее враги и недоброжелатели. Царь тоже так считал и не сомневался, что его долг – поднять перчатку, брошенную империи, и достойно ответить на вражеский выпад. В любом случае говорить о том печальном событии отечественной истории надо лишь с учетом реальных обстоятельств, глобальной расстановки сил мировых держав, что и определяло имперскую политику России.

Еще со времени Петра I, с 1721 года, Россия именовалась империей. Термин «империя» происходит от латинского слова «imperium», обозначающий собственно власть. В европейской политической культуре XIX–XX веков этим понятием определялись крупные, главным образом монархические, государственные образования, возникшие в результате подчинения различных территорий за пределами исконной метрополии. Такими государствами были Британская империя, Французская империя, Германская империя и некоторые другие.

Имперская судьба России носила немало специфических черт и во многом принципиально отличалась от истории Англии или Франции. Территориальные приращения здесь осуществлялись веками в процессе борьбы за выживание, против агрессии с Юга, Запада и Востока. Россия оказалась сильнее многих своих соседей и еще задолго до Петра I начала интегрировать в свой состав разнородные племена и обширные области. Однако Россия, в общем то, никогда не была колониальной державой в общепринятом смысле и тем качественно отличалась от западноевропейских империй. У нее никогда не было метрополии как таковой; исторический центр был, а метрополии не было. Российская территориальная экспансия носила главным образом стратегический характер, диктовалась потребностями военной безопасности и государственной стабильности.

Существование любой империи определяется факторами, часто не поддающимися прогнозированию и регуляции правительств. Инерция имперского мышления, имперских интересов и амбиций диктует политику, определяет государственные решения, ведущие нередко к трагическим результатам.

Россия имела обширные владения на Дальнем Востоке. Эти территории были чрезвычайно удалены от центра страны и слабо задействованы в общегосударственном хозяйственном обороте. Изменить ситуацию должна была Сибирская железнодорожная магистраль, строительство которой началось в 1891 году. Ее намечалось проложить по южным районам Сибири с выходом к Тихому океану во Владивостоке. Общая протяженность ее от Челябинска на Урале до конечного пункта составляла около 8 тысяч километров. Это была самая длинная железная дорога в мире.

В 1894 году Япония начала войну против Китая за овладение Кореей, являвшейся вассальным Китаю государством. Война сразу же выявила военное и стратегическое превосходство агрессора, и в апреле 1895 года китайское правительство подписало унизительный Симоносекский договор, предусматривавший отторжение от Китая Тайваня (Формозы), некоторых других островов и Ляодунского полуострова. Выполнение этих условий резко усилило бы мощь Японии, что не отвечало интересам европейских государств. Россия, Германия и Франция добились изменения кабальных условий, в результате чего Японии пришлось отказаться от Ляодунского полуострова. В 1898 году по соглашению с Китаем Россия арендовала полуостров и начала создавать здесь укрепленный форпост и военно морскую базу Порт Артур.

В 1896 году русскому правительству удалось добиться от Китая концессии на прокладку восточного участка дороги по территории Маньчжурии. Этим путем достигалось, как казалось в Петербурге, две цели. Во первых, укорачивалась протяженность железнодорожного полотна и резко сокращались строительные затраты, а во вторых, железная дорога становилась удобным орудием утверждения российского влияния в Северном Китае, чтобы не допустить утверждения в этом важном стратегическом районе Японии, вступившей в полосу активного индустриального развития и все явственней демонстрировавшей свои экспансионистские претензии. Между Россией, Японией, Китаем, Англией, Францией, Германий в конце XIX – начале XX века проводились интенсивные консультации и совещания, делались попытки изыскать приемлемую формулу сосуществования разноименных интересов. В правящих кругах России относительно дальневосточной политики отчетливо обозначились две тенденции, два подхода, две партии.

К первой, условно называемой «партией силы», принадлежали: наместник на Дальнем Востоке адмирал Е. И. Алексеев, председатель Комитета министров И. Н. Дурново, министр внутренних дел В. К. Плеве и некоторые другие весьма высокопоставленные лица, а лидером этого направления выступал шурин императора Николая II великий князь Александр Михайлович. Эти деятели, являясь носителями традиционных имперских представлений, ратовали за проведение жесткого внешнеполитического курса в сопредельных с Россией районах, считая, что любые уступки и компромиссы вредны для престижа государства.

Второе направление олицетворяли министры иностранных дел М. Н. Муравьев, В. Н. Ламздорф и министр финансов СЮ. Витте.

Николай II в вопросах внешней политики был чрезвычайно чувствителен ко всему, что хоть как то задевало имперский престиж России. Политика мирного сосуществования была близка и понятна Николаю II, она отвечала его внутренним убеждениям и соответствовала ориентирам, унаследованным от императора Александра III. Но время такой политики еще не пришло.

К началу XX века главным узлом международных противоречий для России стал Дальний Восток и важнейшим направлением внешнеполитической деятельности – отношения с Японией. Русское правительство сознавало возможность военного столкновения, но не стремилось к нему. В 1902 и 1903 годах происходили интенсивные переговоры между Петербургом, Токио, Лондоном, Берлином и Парижем, которые ни к чему не привели. Япония добивалась признания своего господства в Корее и требовала от России ухода из Маньчжурии, на что царское правительство, конечно же, пойти не могло, хотя и готово было на некоторые уступки. Уже в 1903 году стало ясно, что японские правящие круги деятельно готовятся к войне. Россия начала предпринимать ответные действия. В начале 1904 года она имела на Дальнем Востоке стотысячную армию, флот насчитывал 69 боевых кораблей. Однако этого было недостаточно. Япония обладала значительным превосходством и на суше, и на море.

Ночью 27 января 1904 года 10 японских эсминцев внезапно атаковали русскую эскадру на внешнем рейде Порт Артура и вывели из строя 2 броненосца и 1 крейсер. На следующий день 6 японских крейсеров и 8 миноносцев напали на крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец» в корейском порту Чемульпо. Лишь 28 января Япония объявила войну России. Вероломство Японии вызвало бурю возмущения в России. Положение на Дальнем Востоке было постоянно в центре внимания императора, о чем свидетельствуют его краткие дневниковые записи. «Вечером получил известие и прекращении переговоров с Японией и о предстоящем отъезде ее посланника отсюда» (24 января); «Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим… Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этою ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде «Цесаревич», «Ретвизан» и «Палладу» и причинили им пробоины. Это без объявления войны. Господь да будет нам в помощь!» (26 января).

России была навязана война, которой она не хотела, но которая явилась логическим следствием имперской политики. Она продолжалась полтора года и оказалась бесславной для страны. Причины общих неудач и отдельных конкретных военных поражений вызывались различными факторами, но к числу главных относились: незавершенность военно стратегической подготовки вооруженных сил, значительная удаленность театра военных действий от главных центров армии и управления и чрезвычайная ограниченность сети коммуникационных связей. Бесперспективность войны со всей определенностью проявилась уже к концу 1904 года. После падения 20 декабря крепости Порт Артур мало кто в России уже верил в благоприятный исход кампании. Первоначальный патриотический подъем сменился унынием и раздражением. Эта ситуация способствовала усилению антиправительственной агитации и критических настроений.

Власть находилась в состоянии оцепенения; никто не мог предположить, что война, которая, по всем предварительным предположениям, должна была быть непродолжительной, так надолго затянулась и оказалась столь неудачной. Император долго не соглашался признать дальневосточный провал, считая, что это лишь временные неудачи и что России надлежит мобилизовать свои усилия для удара по Японии и восстановления престижа армии и страны. Он, несомненно, хотел мира, но только лишь почетного мира, который могла обеспечить сильная геополитическая позиция, серьезно поколебленная военными неудачами. К концу весны 1905 года стало очевидным, что возможность изменения военной ситуации существует лишь в отдаленном будущем, а в ближайшей перспективе надлежит незамедлительно приступить в мирному разрешению бесперспективного конфликта. К этому вынуждали не только соображения военно стратегического характера, но и осложнения внутренней ситуации в России.

В мае 1905 года Николай II согласился на посредничество президента США Теодора Рузвельта по заключению мира. 29 июня царь подписал указ о назначении С. Ю. Витте первым уполномоченным России на переговорах. На следующий день бывший министр финансов был принят монархом, получил соответствующие инструкции и 6 июля 1905 года вместе с группой экспертов по дальневосточным делам выехал в США, в город Портсмут, где намечались переговоры.

Ситуация для российской стороны осложнялась не только военно стратегическими поражениями на Дальнем Востоке, но и отсутствием предварительно выработанных условий возможного соглашения с Японией. Глава делегации получил лишь указание ни в коем случае не соглашаться ни на какие формы выплаты контрибуции, которую никогда в истории Россия не платила, и не уступать «ни пяди русской земли», хотя к тому времени японцы оккупировали уже южную часть острова Сахалин. Япония заняла первоначально в Портсмуте жесткую позицию, потребовав в ультимативной форме от России полного ухода из Кореи и Маньчжурии, передачи российского дальневосточного флота, выплаты контрибуции и согласия на аннексию Сахалина.

Русской делегации удалось в итоге добиться почти невозможного: удачного завершения трудных переговоров с благоприятным результатом. 23 августа стороны заключили соглашение. В соответствии с ним Россия уступала Японии арендные права на территории в Южной Маньчжурии, половину Сахалина, признавала Корею сферой японских интересов. Стороны обязались вывести войска из Маньчжурии, использовать железнодорожные линии исключительно в коммерческих интересах и не препятствовать свободе мореплавания и торговли. Портсмутские договоренности стали несомненным успехом России, ее дипломатии. Они во многом походили на соглашение равноправных партнеров, а не на договор, заключенный после неудачной войны.

Осенью того же года в России развернулись бурные политические события, не имевшие аналогов в прошлом. Вторая половина 1905 года – время наивысшего подъема того, что одни называли первой русской революцией, а другие – хаосом и анархией.

Отсчет хронологии этого «политического землетрясения» ведется от воскресенья 9 января 1905 года, когда в Петербурге состоялось многотысячное шествие рабочих к Зимнему дворцу, закончившееся трагически. Тот день получил название Кровавого воскресенья и навсегда остался в летописи отечества днем скорби. В центре драмы оказался уроженец Полтавской губернии священник Г. А. Гапон – личность во многих отношениях темная. Обладая даром слова и убеждения, он занял заметное место в рабочей среде Петербурга, организовав и возглавив в

1904 году легальную общественную организацию «Собрание русских фабрично заводских рабочих Санкт Петербурга».

Гапоновская ассоциация пользовалась расположением властей, и ее деятельность первоначально протекала под покровительством Департамента полиции. Этот период, получивший позднее название «полицейского социализма», неразрывно связан с именем полковника С. В. Зубатова, возглавлявшего в 1896–1902 годах Московское охранное отделение, а затем занявшего в центральном аппарате Министерства внутренних дел пост начальника Особого отдела. В молодости он сам увлекался революционным движением, но затем разочаровался в нем и стал убежденным сторонником самодержавия, считая, что гибель монархии станет гибелью России. «Те, кто идут против монархии в России, – наставлял С. В. Зубатов, – идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть».

Широко мыслившие правоверные монархисты, к числу которых относился полковник С. В. Зубатов, еще задолго до

1905 года разглядели новую и невиданную раньше опасность – рабочее движение. Имущественное и бытовое положение этой категории населения было чрезвычайно трудным. Рабочие концентрировались компактными массами вокруг промышленных заведений в крупных индустриальных центрах. Проблемы и нужды рабочего люда капиталистов интересовали мало, что делало их восприимчивыми к радикальной, в первую очередь социалистической, агитации, исходившей от нарождавшихся радикальных группировок марксистского толка. Рабочая среда могла стать угрожающим «взрывным материалом». С целью предотвратить подобное развитие событий С. В. Зубатовым была предложена идея создания под контролем властей легальных союзов, выражающих и отстаивающих интересы рабочих. Идеологически замысел базировался на том, что русский царь находился вне партий, был главой всего русского народа, а не какой то отдельной его части. Поэтому беды рабочих не могли оставаться безразличны властям, монархом поставленным. Министерство внутренних дел и его глава в 1899–1902 годах Д. С. Сипягин выступали в известном смысле антиподом Министерства финансов, возглавляемого С. Ю. Витте, питавшего преувеличенное расположение к промышленникам. Идею создания под патронажем власти рабочих союзов, как и самого С. В. Зубатова, деятельно поддержал дядя Николая II, Московский генерал губернатор великий князь Сергей Александрович. В начале февраля 1902 года князь Сергей писал своему брату Павлу: «Сегодня у меня были приятные минуты: я принимал депутацию рабочих со всех механических заводов и мастерских Москвы, которым я устроил и провел устав общества самопомощи. Дело очень интересное, серьезное, даже скажу опасное – обоюдоострое, но, по моему крайнему разумению, необходимое по теперешним временам».

Власть стремилась выступать бесстрастным арбитром в социальных спорах и конфликтах между рабочими и предпринимателями, дать рабочему люду надежду и поддержку, против «акул капитализма» и «хищников наживы». Подобный социальный романтизм способствовал возникновению и гапоновской организации в Петербурге, устав которой был утвержден Министерством внутренних дел 15 февраля 1904 года. К концу года она уже имела 17 отделений (отделов) во всех рабочих районах столицы. Задача общества состояла в том, чтобы способствовать трезвому и разумному времяпрепровождению, укреплению русского самосознания, правовому просвещению. Члены организации платили небольшие взносы, имели возможность пользоваться бесплатной юридической консультацией, библиотекой, посещать лекции, концерты. Собирались рабочие в специальных помещениях, клубах или чайных, где и происходили встречи и беседы. Такие собрания посещали тысячи человек. И постоянно перед ними выступал Георгий Гапон, страстно клеймивший хищников – хозяев, рисовавший проникновенные картины общественной несправедливости, что вызывало живой отклик у слушателей. «Батюшка» быстро прослыл радетелем за «народное дело».

Трудно точно установить, когда именно возникла идея идти к царю и просить у него «правды и защиты», но уже в декабре 1904 года она широко обсуждалась на собраниях. В начале января 1905 года на крупнейшем предприятии Петербурга – Путиловском заводе вспыхнула стачка, вызванная увольнением нескольких рабочих. Забастовка быстро начала распространяться, и к ней стали примыкать рабочие других предприятий. Это событие ускорило ход дел, и рабочие почти единогласно принимали решение идти к царю с петицией. Но с полным перечнем самих требований рабочие в массе своей ознакомлены не были; он был составлен небольшой «группой уполномоченных» под председательством Гапона. Рабочие лишь знали, что они идут к царю просить «помощи трудовому люду». Между тем, наряду с экономическими пунктами, петиция содержала ряд политических требований, причем некоторые затрагивали основы государственного устройства и носили откровенно провокационный характер. В их числе: созыв «народного представительства», полная политическая свобода, «передача земли народу».

Знали ли сам Гапон и кучка его приспешников, что выдвигают требования, заведомо невыполнимые, что сам акт «народного шествия» может привести к непредсказуемым результатам? Да, безусловно, знал и надеялся как раз на это. Составители петиции не только выдвигали перечень требований, но и желали, чтобы царь тут же перед толпой «поклялся выполнить их», что было совершенно невероятно.

Провокация 9 января 1905 года в полной мере удалась. Уже потом выяснилось, что Гапон давно замышлял общественное действие, способное поколебать устои и вызвать смуту в стране. Этот человек был абсолютно аморален. Он лгал властям, изображая из себя законопослушного гражданина, лгал людям, уверяя, что их интересы и чаяния ему ближе всего на свете, лгал Богу, говоря о мире и любви, а в душе поклоняясь террору и насилию. Он мастерски лицедействовал.

Власти военные и полицейские показали свою беспомощность и вместо того, чтобы изолировать десяток организаторов, полагались на «слово Гапона», уверявшего их, что шествие не состоится. Император ничего не знал о готовящемся действии; ему сообщили о том в последний момент. Министр внутренних дел уверял, что «беспорядков допущено не будет». Вечером 8 января император записал в дневнике: «Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 человек. Во главе рабочего союза какой то священник социалист Гапон».

Николай II в эти дни находился в Царском, и идея вручить ему петицию в Зимнем дворце являлась заведомо невыполнимой. Должностные лица наконец уразумели, что Гапон ведет двойную игру, и 8 января приняли решение ввести в столицу большие контингенты войск и блокировать центр города. В конце концов тысячи человек все таки прорвались к Зимнему дворцу. В разных местах города была открыта стрельба и имелись многочисленные жертвы. Спустя два дня за подписью министра внутренних дел П. Н. Дурново и министра финансов В. Н. Коковцова, было опубликовано правительственное сообщение, в котором говорилось, что во время событий 9 января погибло 96 и ранено 333 человека. Враги же трона и династии во много раз завысили количество жертв и говорили (и до сих пор пишут) о «тысячах убитых».

Кровавое воскресенье случилось. Имелось много виноватых и много жертв. Царь, находившийся в Царском Селе, узнав о случившемся, горько переживал. «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело!» – записал он в дневнике 9 января. Но изменить уже ничего было нельзя. Престиж власти серьезно пострадал.

Недовольство и возмущение охватили даже тех, кто не был замешан в антигосударственной деятельности. Как могло все это случиться? Почему власти проявили такую нераспорядительность? Как могла полиция поддерживать такого негодяя, как Гапон? Вопросы возникали, но ответы мало кого удовлетворяли. Царь уволил начальника петербургской полиции и министра внутренних дел. Но это мало кого удовлетворило. Отрицательное психологическое воздействие события 9 января имели огромное. В выигрыше оказались те, кто грезил о разрушении. Радикалы всех мастей в своей беспощадной политической игре получили такую «козырную карту», о которой еще совсем недавно и мечтать не могли. Революция перевернула весь уклад жизни страны, видоизменила традиционные и привычные формы. Она выдвинула на авансцену много новых людей, а некоторые другие сумели запечатлеть собственное имя в истории лишь благодаря революционным пертурбациям. Именно в период великой смуты, в 1905–1907 годы, на арене политического действия проявили себя два наиболее известных сановника последнего царствования, две наиболее крупные политические фигуры времен Николая II – Сергей Витте и Петр Столыпин.

Глава 16

«РУССКИЙ БИСМАРК»

На русском политическом Олимпе периода царствования Николая II фигура Сергея Юльевича Витте занимает исключительное место. Этот сановник оказал заметное воздействие на различные направления внутренней и внешней политики России. Глава Министерства путей сообщения (1892), министр финансов (1892–1903), глава Комитета министров (1903–1905), первый председатель объединенного Совета министров (1905–1906), затем член Государственного Совета. Его имя неразрывно связано с Русской хартией вольностей – Манифестом 17 октября 1905 года, – с введением в России политических свобод и государственных представительных учреждений. Но в первую очередь деятельность Витте ассоциируется с бурной индустриальной модернизацией России, происходившей под его патронажем.

Витте был человеком резким, целеустремленным, амбициозным, готовым преодолевать неблагоприятные обстоятельства без оглядки на устоявшиеся каноны и представления. Это была широкая русская натура, которой порой было тесно в настоящем; натура, соединявшая противоположные качества, представления и нередко поддававшаяся импульсивным порывам, которые вызывали непонимание и осуждение. Мнение окружающих его мало беспокоило; он с ранних лет был убежден, что должен выполнить на земле некую исключительную миссию.

Родился Сергей Юльевич Витте 17 июня 1849 года в Тифлисе в небогатой дворянской семье. Его отец, Юлий Федорович (потомок выходцев из Голландии), служил в канцелярии Кавказского наместничества. Мать, урожденная Е. А. Фадеева, находилась в родстве с известнейшим княжеским родом Долгоруких. Детские и юношеские годы С. Ю. Витте провел в доме своего дяди, известного военного писателя и адъютанта Кавказского наместника генерала Р. А. Фадеева, близкого к славянофильским кругам. Сдав экстерном экзамен за гимназический курс, Сергей Юльевич поступил на физико математический факультет Новороссийского университета, а в 1869 году начал службу в канцелярии Одесского генерал губернатора, где занимался учетом железнодорожного движения. Через год назначается начальником службы движения казенной Одесской железной дороги. Позже перешел на службу в частную железнодорожную компанию.

В конце 70 х годов Сергей Юльевич женился на Н. А. Спиридоновой, урожденной Иваненко, дочери предводителя дворянства Черниговской губернии, скоропостижно умершей в 1890 году. Примерно через год он случайно в театре встретился с молодой красивой женщиной, которая ему необычайно понравилась. Это была Матильда Ивановна Лисаневич, урожденная Хотимская (по другим источникам – Нурок). Между молодым вдовцом и очаровательной замужней дамой возникло большое чувство, и С. Ю. Витте деятельно способствовал расторжению брака Лисаневичей (в обществе упорно говорили, что согласие на развод было получено благодаря щедрым откупным, врученным мужу). Вскоре действительный статский советник и безродная красавица бесприданница обвенчались, причем Сергей Юльевич удочерил дочь жены от первого брака Веру.

Этот брачный союз стал для С. Ю. Витте радостью, но одновременно служил причиной множества неудобных и щекотливых ситуаций. Действительно: важный государственный чиновник, которому мирволил сам государь, женился, как полагали в свете, на женщине сомнительной репутации («разводка»), да еще еврейке! Чванливое петербургское общество не могло принять эту партию. Более двадцати лет, просто с маниакальной одержимостью, Сергей Юльевич различными путями пытался добиться для своей «дорогой Матильды Ивановны» подобающего ей положения. Но не помогало даже обращение к монархам, хотя император Александр III и императрица Мария Федоровна питали большую личную симпатию к министру. Положение не изменилось и в дальнейшем. Традиционные предрассудки и устоявшиеся нормы были выше личных расположений.

В начале 1895 года будущий министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф записал в дневнике: «Господин Витте хотел во что бы то ни стало добиться, чтобы его жена участвовала в целовании руки у молодой государыни; не добившись успеха в переговорах с гофмейстериной княгиней Голицыной, он обратился к графу Воронцову Дашкову (министр императорского двора. – А. Б .); последний, находясь в хороших отношениях с министром финансов и не видя никаких препятствий к допущению г жи Витте (невзирая на ее прошлое) во дворец, посоветовал ее честолюбивому супругу обратиться к императрице матери; Витте попробовал разжалобить ее, рассказывая о трудностях положения своей жены; ее величество, увидя, к чему клонит, внезапно остановила его, сказав: «Вы пользуетесь доверием императора, чего же Вам больше?» К императорской руке Матильда Ивановна так и не была допущена, несмотря на известность и авторитет мужа, совершившего головокружительный служебный взлет.

Бюрократическая карьера С. Ю. Витте началась в 1888 году. Именно тогда он стал лично известен Александру III, когда предупредил об опасности проводить тяжелые царские поезда с той скоростью, какая требовалась царской свитой, и этим вызвал неудовольствие влиятельных придворных. Этот эпизод мог бы так и остаться лишь курьезным случаем недопустимой строптивости, если бы не последовавшие затем события. Через два месяца, в октябре, около местечка Борки, под Харьковом, императорский поезд потерпел страшное крушение, в результате которого погибло несколько десятков человек. «Инцидент с гнилой шпалой» напомнил Александру III о личной преданности железнодорожного служащего и его предостережениях.

В начале 1889 года Сергею Юльевичу был предложен важный пост директора департамента железнодорожных дел Министерства финансов. Причем Александр III распорядился резко повысить ему оклад по должности, чтобы тот не испытывал «материальных неудобств» (ответственные служащие в ведущих акционерных компаниях получали значительно больше, чем в госаппарате). Сенсацией в сановно бюрократических кругах стало и производство в марте 1889 года молодого директора департамента из титулярных советников (IX класс по табели о рангах) сразу в действительные статские советники (IV класс, соответствующий званию генерал майора в армии). Первое время в Петербурге он чувствовал себя очень неуютно, был здесь «чужаком». Но интерес вызывал, так как необычная история его вознесения в высшие сановные сферы была хорошо известна. Первоначальная скованность, провинциальная сдержанность довольно быстро исчезли без следа.

В феврале 1892 года С. Ю. Витте стал министром путей сообщения, а в августе того же года занял один из ключевых постов в высшей администрации, возглавив Министерство финансов. Это было огромное ведомство, включавшее в конце XIX века одиннадцать подразделений. Ему подчинялись Государственный банк, Дворянский земельный банк, Крестьянский поземельный банк, Монетный двор. Только в центральном аппарате министерства работало свыше тысячи чиновников. Министр финансов имел собственных официальных агентов в крупнейших странах мира.

Один из ближайших сподвижников нового министра позднее писал о «патроне»: «Человек сильного ума, твердой воли, бьющей оригинальности во внешности, образе мыслей и действий. В нем все дышало страстностью, порывом, непосредственностью, нечеловеческой энергией. По натуре борец сильный, даже дерзкий, он как бы искал поприща для состязания и, когда встречал противника, вступал с ним в решительный бой… На глазах у всех со сказочной быстротой проявлялась могучая натура, которая постепенно всем овладевала и всех вольно или невольно подчиняла себе… В работе его интересовала основная мысль и общее направление. К мелочам он никогда не придирался и не требовал условного канцелярского языка. Работать с ним было и приятно, и легко. Усваивал он новый предмет, что называется, на лету». На посту министра финансов С. Ю. Витте оставался бессменно одиннадцать лет, вплоть до августа 1903 года, и с его именем связано осуществление ряда важных преобразований.

Еще в молодости воображение Витте захватила судьба немца Фридриха Листа, уроженца далекого швабского городка Рейтлингена, умершего за три года до появления на свет его русского адепта. Биография Листа, полная самых невероятных приключений и эскапад, интересна сама по себе. Но внимание Витте привлекало главным образом другое: его теория «национальной экономии», которую Лист разработал и пропагандировал в противовес «космополитической политэкономии», олицетворяемой учениями Сея, Смита, Милля, Рикардо. Она оказалась чрезвычайно уместной в Германии, и, по мнению Витте, могла быть применена в России. Витте познакомил русскую публику с мыслями и личностью «истинного сына Германии», издав в 1889 году за свой счет брошюру о нем.

Русский экономист практик был целиком согласен с германским экономистом теоретиком и предпринимателем, что универсальная политическая экономия, базирующаяся на неких абстрактных, вневременных и вненациональных категориях и постулатах, не способна ответить на вопрос о том, как преобразовать аграрную страну в индустриальную. Подобное превращение диктовалось настоятельной необходимостью ускорения экономического прогресса, который без индустриализации был невозможен. В странах, где переход к индустриальной стадии задержался, главным препятствием к развитию собственной промышленности, как считал Лист, а вслед за ним и его русский эпигон, была конкуренция ушедших вперед стран. Для преодоления подобной «дисгармонии» необходима «сильная политика» и непременное соблюдение двух основополагающих условий: последовательная протекционистская таможенная политика и целенаправленное государственное регулирование в области индустрии. Критики потом назовут это «политикой насаждения промышленности», но ее результаты были слишком впечатляющими, чтобы считать подобный курс ошибочным.

Вряд ли мысли и соображения Фридриха Листа произвели бы сильное впечатление на русского политика, если бы у него не стояли перед глазами впечатляющие успехи, достигнутые Германией за относительно короткий срок. Можно ли быстро превратить страну в мощное индустриальное государство? В конце XIX века положительный ответ на этот вопрос был очевидным. Пример Германии убедительно подтверждал возможность подобного превращения. Ведь еще совсем недавно она представляла собой конгломерат отдельных и беспомощных образований и являлась в большей степени географическим и историческим понятием, чем единой государственной структурой. Во внутригерманских делах были непосредственно задействованы иностранные державы и политики, их решали в Лондоне, Париже, Вене и Петербурге. И за какие то два десятка лет Германия превратилась в мощнейшую мировую державу, стала важнейшим фактором геополитики, одним из солистов в «концерте мировых держав».

Витте связывал этот триумфальный взлет с именем канцлера Отто Бисмарка. К числу его главных достижений он относил не только национальную консолидацию, утверждение единого, сильного государства, но и в неменьшей степени – экономический прорыв Германии. По его наблюдениям, именно Бисмарк воссоздал величие государства «по началам доктрины Листа», сочинения которого являлись настольными книгами германского канцлера. По заключению Витте, то, что намечалось Листом, «получило осуществление благодаря тому, что Провидение дало Германии другого великого человека в лице князя Бисмарка».

В ряду политиков современников крупнейшей фигурой ему представлялся как раз Бисмарк, политическая биография которого завершалась в тот период, когда начиналась государственная карьера Витте. Русскому сановнику не довелось встретиться с именитым князем, но ему льстило прозвище «русский Бисмарк», которое иные, кто с издевкой, кто с уважением, применяли по адресу министра финансов, а затем главы правительства.

Амбициозному и самолюбивому Витте было приятно узнать, что, как ему передавал русский посол в Берлине граф Павел Шувалов, отставной канцлер очень интересовался личностью новой «звезды» на петербургском бюрократическом Олимпе. Подтверждение этого он получил во время встречи в начале своей служебной деятельности с близким к экс канцлеру журналистом Максимилианом Гарденом, сообщившим наблюдение Бисмарка касательно русского министра финансов: «В последние десятилетия я в первый раз встретил человека, который имеет силу характера и волю и знает, чего он хочет», – и предрек Витте блестящую государственную карьеру. Предсказание «железного канцлера» сбылось.

При ближайшем участии С. Ю. Витте в империи были проведены крупные экономические преобразования, укрепившие государственные финансы и ускорившие промышленное развитие России. В их числе: введение казенной винной монополии (1894), строительство Транссибирской железнодорожной магистрали, заключение таможенных договоров с Германией (1894 и 1904 годов), развитие сети технических и профессиональных училищ. Узловым же пунктом виттевской экономической программы стало введение в середине 90 х годов в обращение золотого рубля. Это привело к стабилизации русской денежной единицы и стимулировало крупные инвестиции из за границы в ведущие отрасли промышленности.

Нестандартность фигуры С. Ю. Витте, его ум, тщеславие, доходившее нередко до пренебрежительного отношения к людям, постоянно плодили недругов и недоброжелателей. Граф В. Н. Коковцов, много лет близко знавший «русского Бисмарка», справедливо написал, что «самовозвеличение, присвоение себе небывалых деяний, похвальба тем, чего не было на самом деле, не раз замечались людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение».

Вся служебная карьера Сергея Юльевича сопровождалась то нарастающей, то ослабевающей, но никогда не прекращавшейся кампанией оскорбительных измышлений. Какие только небылицы не сочинялись о нем в салонах! Утверждали, что он взяточник, что женился чуть ли не на куртизанке, что он сумасшедший, что продался еврейским банкирам, что Витте – тайный масон, задумавший погубить Россию, и т. д. Симпатии императора Александра III, а затем поддержка Николая II лишь множили завистников и врагов.

Введение золотой валюты резко усилило нападки. Ибо оно существенно затронуло имущественные интересы тех, кто всегда считался в России хозяином положения, – крупнейших земельных собственников. Укрепление положения рубля переходом на универсальный золотой паритет отвечало главным образом задачам развития промышленности. Аграрному же сектору реформа не сулила никаких особых выгод и даже наоборот: стабилизация отечественной денежной единицы, повышение ее курсовой стоимости неизбежно вели к удорожанию экспорта, главными предметами которого традиционно служили продукты сельского хозяйства.

Намечаемые преобразования непосредственно ущемляли экспортные выгоды землевладельцев. Именно их противодействие затягивало давно назревшую реформу. Влиятельные силы из кругов Государственного Совета неоднократно пытались торпедировать законодательные предложения министра финансов. Реализация узловых пунктов виттевской программы, превращение идей в законы происходило прямыми царскими указами, что и гарантировало успех.

Самым важным условием, позволявшим, с одной стороны, приступать к непопулярным реформам, а с другой – надеяться на их благоприятную реализацию, была поддержка Николая II. Царь не питал расположения к сановнику, но в интересах дела считал нужным сохранять его на важнейших государственных постах. О реформах Витте написано невероятно много; почти все всегда высоко оценивали их. Но почти никогда не писали о том, что, по сути своей, они являлись реформами царя, осуществляемыми министром финансов. Без покровительства Николая II звезда сановника закатилась бы очень быстро. В своих мемуарах, говоря о введении золотого рубля, экс министр и экс премьер вынужденно признавал: «Я имел за собою доверие его величества, и благодаря его твердости и поддержке мне удалось совершить эту величайшую реформу. Это одна из реформ, которые, несомненно, будут служить украшением царствования императора Николая II».

Позиции министра финансов в конце XIX века оставались устойчивыми и потому, что наблюдался очевидный и уверенный подъем производительных сил. Так, из 1292 русских акционерных компаний, действовавших в 1903 году, 794 были учреждены в 1892–1902 годах, а из 241 иностранной компании – 205 появились в России в указанное десятилетие. В 90 е годы прокладывалось ежегодно в среднем 2, 5 тысячи верст новых железнодорожных магистралей (этот показатель никогда не был впоследствии превышен). При Витте в русскую экономику было инвестировано из за границы более миллиарда рублей. В частновладельческом секторе наблюдалась бурная деловая активность, подтверждавшая правильность проводимого экономического курса. Однако на рубеже веков ситуация резко ухудшилась. Изменение мировой экономической конъюнктуры привело сначала к спаду, а с начала 1900 года к кризису в ведущих отраслях производства. Иностранные фирмы одна за другой терпели банкротства. В российских деловых кругах царили уныние и растерянность, усугублявшиеся громким крахом нескольких ведущих отечественных промышленных и финансовых групп: П. П. фон Дервиза, С. И. Мамонтова, А. К. Алчевского. Это активизировало противников министра финансов, во весь голос заговоривших о том, что его политика – авантюра. Особенно большой общественный резонанс вызвало крушение промышленного дела Саввы Мамонтова, известнейшего предпринимателя и мецената. Беспощадная молва приписывала его падение не экономическим факторам, а исключительно злой воле министра финансов и якобы стоявших за ним «еврейских банкиров».

Все усилия по капиталистической перестройке народного хозяйства России неизбежно поднимали важнейшую социально экономическую проблему, связанную с характером землевладения и землепользования. Без коренных преобразований в этой области создать устойчивую экономику, емкий внутренний рынок было невозможно. Основная часть российского крестьянства и в конце XIX века замыкалась в традиционной общинной среде, была лишена права собственности на основное средство производства – землю, находившуюся в коллективном владении.

Община – архаичный продукт ушедших эпох – не давала крестьянину умереть с голоду, но эта форма ведения хозяйства не способствовала проявлению хозяйственной инициативы, мешала наиболее способным, трудолюбивым и предприимчивым людям вырасти в крепких самостоятельных хозяев. Она сдерживала прогресс агрокультуры, продуктивность сельского производства. Рост населения и вызванные этим постоянные переделы владений вели к обезземеливанию крестьянства. Община формировала и духовно нравственные представления, особую социальную этику, исключавшую уважительное отношение к «кулакам» и «мироедам».

Разрушение общины и предоставление каждому крестьянину свободы хозяйственной деятельности на собственной земле, испытание его ответственностью и риском свободного рынка было настоятельно необходимо. После отмены крепостного права эту очевидность понимали многие в высших эшелонах власти. Но постоянно возникали опасения социальных осложнений: появление большого числа лишних людей на селе, наплыв их в города и возникновение массы недовольных. Эти соображения мешали принятию сколько нибудь кардинальных решений.

Играли свою роль и соображения фискально полицейского свойства: заключенную в общину крестьянскую массу легче было контролировать, «держать в узде». При подобной организации проще собирались и государственные подати. Сами крестьяне общинники в большинстве своем не проявляли желания расстаться с жизненным укладом, который вели отцы и деды. Власть учитывала и эти настроения, поддерживала их и долго не решалась выступить инициатором преобразований.

Витте не мог не видеть очевидных диспропорций и противоречий экономической и социальной среды. При заметном развитии индустриального сектора в аграрной сфере царил застой. Возникавшие крупные промышленные предприятия, оснащенные по последнему слову техники, выпускавшие первоклассные изделия, сплошь и рядом соседствовали с бедными, убогими жилищами, лишенными элементарных удобств. В разных направлениях были проложены железнодорожные магистрали, а на проносившиеся по ним составы смотрели люди, пользовавшиеся инвентарем, который был в ходу еще до воцарения Романовых.

Эти несуразности российской действительности С. Ю. Витте осознавал, но довольно долго придерживался убеждения, что улучшение, осовременивание хозяйственного уклада в деревне надо проводить лишь после того, как промышленность крепко станет на ноги. В первые годы на посту министра он являлся сторонником сохранения общины и поддержал без всяких оговорок закон 14 декабря 1893 года, запрещавший выход из общины без согласия двух третей домохозяев и ограничивавший залог и продажу выделенных в собственность наделов земли. Он был тогда убежден, что «общинное землевладение наиболее способно обеспечить крестьянство от нищеты и бездомности».

Понадобилось время, чтобы С. Ю. Витте осознал необходимость проведения преобразований и в этой области. Министр финансов возглавил работу специального межведомственного «Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности», действовавшего около трех лет (1902–1905 гг.) и разрабатывавшего новые принципы сельскохозяйственной политики. И внутри этого органа, и в более широких общественных кругах шла в это время ожесточенная тайная и явная борьба между теми, кто отстаивал незыблемость, неизменность организации жизни на селе, считая общину краеугольным камнем стабильности и порядка; и теми, кто, опираясь на трезвый расчет и мировой опыт, выступал сторонником реформ.

Лагерь последних в этот период возглавлял С. Ю. Витте. По его инициативе были проведены такие важные решения, как отмена круговой поруки (закон 12 марта 1903 года) и облегчение паспортного режима для крестьян. Свои взгляды он изложил в специальной работе, вышедшей в 1904 году. Суть его рекомендаций состояла в том, чтобы снять с крестьян административные ограничения, юридически уравнять их с другими гражданами империи и укрепить права собственности, он не призывал ликвидировать общину как таковую, ратуя лишь за ее преобразование в свободную ассоциацию производителей. Он выступал сторонником разрешения для крестьян, внесших выкупные платежи, выходить из общины с наделом. Административные же функции должны были отойти от общины к волостным земствам.

Однако предоставление некоторых юридических прав и закрепление в личную собственность мизерного крестьянского надела вряд ли могли вызвать коренные сдвиги. Крестьянину было очень трудно, а чаще всего и невозможно вырасти в современного агрария, стать полноценным субъектом развитой рыночной экономики. Ему нужна была широкая государственная финансовая и социальная поддержка. Но сколько нибудь внятных рекомендаций в этой области министр не предложил. Очень скоро этот пробел стал очевиден и ему. В своих мемуарах, писавшихся в годы столыпинских преобразований, экс министр и экс премьер пытался задним числом приписать себе заслуги в области аграрного переустройства, которых у него в действительности не было. В начале XX века положение С. Ю. Витте становится шатким. Против него объединяются влиятельные придворные и правительственные силы, недовольные и самим сановником, и многими аспектами его политической деятельности. Помимо возмущения курсом на ускоренную индустриальную модернизацию страны, ущемлявшую интересы крупных землевладельцев, министр финансов стал объектом критики и в связи с его неприятием внешнеполитического курса на Дальнем Востоке, того курса, который в конце концов завершился русско японской войной. Главе финансового ведомства была понятна и близка имперская экспансия России. Однако он неизменно отдавал предпочтение экономическим методам, считая опасным «демонстрацию мускулов» перед лицом своих соседей. Министр финансов не сомневался, что любой военный конфликт неизбежно приведет к финансовым потерям и социальным потрясениям.

Призывы к осторожности не способствовали укреплению позиции министра финансов в правящих верхах. В 1902–1903 годах антивиттевские настроения объединили весьма влиятельные фигуры. Его врагом был муж сестры царя, великий князь Александр Михайлович, министр внутренних дел В. К. Плеве, контр адмирал, управляющий Особым комитетом Дальнего Востока А. М. Абаза, наместник на Дальнем Востоке адмирал Е. И. Алексеев, председатель Комитета министров И. Н. Дурново. В обществе хорошо знали и о нелюбви к главе финансового ведомства императрицы Александры Федоровны, возмущенной и оскорбленной поведением сановника по время тяжелой болезни Николая II осенью 1900 года, когда тот посмел публично обсуждать последствия смерти императора и воцарения младшего брата царя великого князя Михаила Александровича.

Натиску этой сильной партии стал уступать Николай II, его поддержка министра финансов начала ослабевать. Развязка наступила в августе 1903 года, когда С. Ю. Витте был снят с должности министра и переведен на почетный, но почти декоративный пост главы Комитета министров.

Однако это не являлось окончательным крушением карьеры. В последующие несколько лет Сергей Юльевич сумел неоднократно заявить о себе, ему удалось вознестись на вершину успеха и известности. В августе 1905 года делегации во главе с Витте удалось заключить в Портсмуте (США) мир с Японией, лишь незначительно ущемлявший русские интересы. За эту заслугу перед Россией ему был высочайше пожалован титул графа, о чем ему сообщил сам император, которого Витте посетил сразу по возвращении. В письме Марии Федоровне Николай II сообщил: «После длинного разговора, когда я ему объявил о графском титуле, с ним почти сделался «столчок» и затем он три раза старался поцеловать руку!»

Осенью 1905 года С. Ю. Витте становится «крестным отцом» русских политических свобод – Манифеста 17 октября. С середины октября 1905 го до конца апреля 1906 года возглавляет объединенный Совет министров. В период острого дефицита бюджета при деятельном участии главы кабинета в начале 1906 года правительству удалось разместить во Франции заем и стабилизировать финансовую ситуацию. За несколько дней до открытия 27 апреля 1906 года сессии Первой Государственной Думы глава правительства покинул свой пост. 22 апреля 1906 года появился высочайший рескрипт на имя С. Ю. Витте, в котором перечислялись его заслуги (борьба с крамолой, подготовка законодательных учреждений, заключение внешнего займа) и объявлялось о награждении орденом Святого Александра Невского с бриллиантами. Служебная карьера фактически завершилась, и хотя Сергей Юльевич оставался членом Государственного Совета, от случая к случаю появлялся там и даже иногда произносил речи, заметной роли он уже не играл.

До последних дней своей жизни (умер в Петрограде в ночь на 25 февраля 1915 года, немного не дожив до 66 лет), граф не оставлял надежд на возвращение к активной политической деятельности. Будучи опытным царедворцем, не имевшим за собой поддержки никаких общественных групп или течений, но мастерски владевшим правилами закулисных ходов, он не брезговал никакими средствами. При последнем свидании монарх предложил ему обдумать возможность занять пост посла «в одной из европейских стран», но Сергей Юльевич не проявил тогда интереса к подобной должности. Он не мог себе представить, что отлучение от власти продлится сколь нибудь долго. Но прошел год, минул другой, а его все не призывали. Наконец, в октябре 1906 года решил напомнить государю о том давнем предложении и отправил ему приторно льстивое письмо. Ответа не последовало.

В обществе циркулировали слухи о том, что для своего возвращения из политического небытия экс премьер прибегал к протекции Григория Распутина. В этом сюжете до сих пор больше сомнительных утверждений (кочующих из книги в книгу), чем документальных свидетельств. Доподлинно известно мало. Сам С. Ю. Витте общений с одиозным старцем не имел (один раз они лишь виделись в церкви), но жена, Матильда Ивановна, с ним встречалась и, как установила Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства в 1917 году, по крайней мере дважды была в распутинской квартире на Гороховой улице. О чем на этих встречах графиня говорила с «отцом Григорием», неизвестно. Нет до сих пор и надежных подтверждений версии о том, что Григорий Распутин якобы ходатайствовал за опального сановника перед царем. Подобное, несомненно, могло происходить лишь с ведома «его сиятельства».

До своей отставки с поста премьера С. Ю. Витте особой набожностью не отличался, его отношение к вере не распространялось далее общепринятого в высшем обществе, но последние годы жизни стал проявлять признаки необычного религиозного рвения. Близко сошелся с известным монахом, а затем епископом Каргопольским, позднее епископом Тобольским и Сибирским Варнавой, ставшим его духовником и состоявшим в теснейших отношениях с Распутиным. Этот полуграмотный простец с плохими манерами сделался желанным гостем в особняке на Каменноостровском проспекте в Петербурге, где граф и графиня вели с ним в интимной обстановке духовные беседы.

Его сиятельство уверял Варнаву, что является бескорыстным почитателем «старца Григория». Летом 1914 года, когда стало известно, что в Сибири совершено покушение на Распутина (первые сообщения гласили, что он убит), С. Ю. Витте, находившийся в Германии, послал письмо Варнаве, где писал: «Сейчас я прочел телеграмму об убийстве старца. Я его видел один раз в жизни, семь лет тому назад. Отказался от дальнейших свиданий, дабы не давать ядовитую пищу в руки врагов моих и его. Убийство это в высшей степени возмутительно».

Все попытки вернуться к власти разбивались о непреклонность императора, раз и навсегда решившего в 1906 году не прибегать больше к услугам этого человека. В письме матери 2 ноября 1906 года Николай II заметил: «Сюда вернулся на днях гр. Витте. Гораздо умнее и удобнее было бы ему жить за границей, потому что сейчас же около него делается атмосфера всяких слухов, сплетен и инсинуаций… Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела». Еще ранее, в апреле, вскоре после отставки премьера, император заметил В. Н. Коковцову, что «окончательно расстался с графом Витте и мы с ним больше уже не встретимся». По монаршей милости Сергей Юльевич вознесся на сановные верхи и по царской же немилости был оттуда низвергнут!

Нежелание использовать сановника на государственной службе нельзя объяснять каким то капризом монарха, только его личным нерасположением. Император никогда не питал личных симпатий к Витте, но довольно долго считал необходимым в интересах дела использовать его навыки, опыт и организаторские дарования. Но наступили другие времена, менялись условия политической деятельности, что требовало новых людей, иных приемов реализации государственных решений. Когда в 1905 году началось общественное брожение, переросшее в анархию и хаос, когда возникла реальная угроза трону, верховная власть ощутила острую потребность в умных, целеустремленных людях, искренне преданных самому монарху и идее монархизма. К числу этих людей Николай II Витте уже не относил. Его постоянное лавирование и конформизм вели к беспринципности, что являлось чрезвычайно опасным в сложной ситуации.

Граф получил свой карт бланш в октябре 1905 года, сформировал по собственному усмотрению кабинет, но его шестимесячное премьерство было явно неудачным; решения и декларации оказывались порой противоречивыми, что только усугубляло обстановку. Умиротворения не произошло, а это, в свою очередь, исключало возможность проведения реформ. Граф хотел понравиться всем, но не вызвал симпатий ни у кого. Чувствовал, что политическая почва ускользает из под ног, но изменить уже ничего не мог, и прошение об отставке являлось вполне логичным и своевременным. Его время ушло. Он не был способен публично и достойно, с трибуны Государственной Думы, отстаивать правительственный курс, смело и терпеливо разъяснять различные аспекты государственной политики под шиканье, а порой и улюлюканье думской аудитории, как делал это позже премьер Петр Столыпин.

Одно дело интриговать в бюрократических кулуарах (здесь равных Витте трудно было найти), а совсем другое – действовать открыто, при пристальном внимании всей России. И недаром на совещаниях в феврале 1906 года по выработке положения о Государственной Думе С. Ю. Витте, к удивлению всех собравшихся, ратовал за недопустимость публичных заседаний, так как «невежественная публика» забросает министров «мочеными яблоками да ревущими кошками». Эта позиция возмутила даже такого консерватора, как К. П. Победоносцев, заметившего: «Зачем же было заводить все дело, писать Манифесты, проводить широкие программы обновления нашего государственного строя, чтобы теперь говорить, что мы созрели только для скандалов, да моченых яблок и дохлых кошек». Но свои ошибки и просчеты Сергей Юльевич никогда не признавал и всегда, на протяжении всей своей карьеры, неизменно винил в собственных неудачах других.

Сановная биография Витте непосредственно затрагивает важную для понимания причин крушения государственной власти тему: о внутренних убеждениях должностных лиц. Глубина монархических убеждений проявлялась в соотношении личного «я» и основополагающего государственного принципа: безусловного подчинения воле самодержца. Однажды, в 1905 году, министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф преподнес Сергею Юльевичу своеобразный «урок монархизма», сказав, что, когда намечается какое то решение, не отвечающее его представлениям, он обязан довести до государя свою точку зрения. Однако как только та или иная мера утверждена монархом, его обязанность «лишь исполнять».

Витте такой подход уже не принимал. Последние годы своей должностной карьеры не столько служил царю и России, сколько тешил собственное тщеславие, угождал личным амбициям. Когда поступали не так, как хотелось графу, не смирялся: оспаривал, злословил, интриговал. Патологическое самомнение ослепило «его сиятельство», уверившегося в том, что лишь он один – безгрешный, умный, дальновидный, а кругом него – сплошь невежи и ничтожества. Страшно негодовал Витте на Николая II, когда «умного провидца» окончательно устранили от рычагов государственного управления.

Отставной премьер не мог примириться со своим отлучением от власти и решил отомстить «неблагодарному монарху». Орудием мести сделал свои пространные мемуары, к написанию которых приступил в 1907 году. Эту «книгу бомбу» граф сочинял в большой тайне от всех. «Воспоминания», наполненные множеством утверждений, дискредитирующих царя, появились вскоре после падения монархии, когда самого автора уже не было в живых. Оценки опального сановника сразу начали широко использовать, как «бесспорное доказательство» «ущербности» и «мелкости» Николая И. До сих пор выдержки из мемуаров Витте часто воспроизводятся как некие священные тексты, не подлежащие критическому осмыслению, хотя тенденциозность и пристрастность, а местами и откровенную лживость этого сочинения трудно не заметить.

Испытав на своем веку жестокость людской молвы, беспощадность клеветы, Сергей Витте сам явился инспиратором слухов и сплетен. В своем разоблачительном угаре он опускался до невероятной низости, когда, например, писал, что осенью 1905 года Николай II собирался бежать из России, или когда сообщал, что Александра Федоровна якобы «состояла в мистериозной связи» с фрейлиной Анной Вырубовой и генералом Александром Орловым. Много других пошлостей запечатлел граф на страницах своей «книги жизни». Уязвленное самолюбие и непомерные амбиции помешали Витте достойно уйти с политической сцены.

Глава 17

ТРУДНЫЙ ПЕРЕВАЛ

Начиная с 1904 года у Николая II редко выдавался день, когда политические события радовали. Война с Японией оказалась неудачной, и русскую армию преследовали тяжелые потери. Кто мог это представить! Он был уверен, что победа будет на стороне России, подвергшейся вероломному нападению. Никто не сомневался в успехе, и кампания разворачивалась в атмосфере невиданного подъема. Война на какое то время всех объединила. Даже студенты успокоились и провели серию шествий с национальными флагами и с пением «Боже, Царя храни». Но как только стали поступать сообщения о неудачах, ситуация начала меняться. В «его России» происходило странное, непонятное и до сих пор – просто непредставимое. Все, чуть не поголовно, начинали выражать недовольство государственной политикой. Требовали изменений.

Царь был готов обсуждать проблемы управления, не сомневался, что улучшения и реформы нужны во многих областях, но оставался при стойкой позиции, что новации ни в коем случае не должны касаться основополагающего принципа политического устройства. Идея самодержавия – правления единодержавного, полновластного, неограниченного – являлась для него не политической, а религиозной идеей и в силу этого не могла подвергаться реформированию. Но наступил такой момент, когда необходимо было принимать трудные решения, которые ранее считал неприемлемыми. Николай II не являлся преобразователем по натуре. Однако он обладал очень важным для политика качеством: умел соглашаться с новыми реальностями, находил силы переступать через собственное «я».

Признаки грядущей социальной бури делались различимыми уже в 1904 году. Недовольство стало открыто проявляться на страницах газет и журналов, на собраниях земских и городских деятелей. Учебные заведения, в первую очередь университеты, бурлили; по стране прокатилась волна стачек и манифестаций. И на первом месте стояло требование политических перемен, которых желали очень и очень многие. Неудачная война усугубила старые проблемы, породила новые. Вопросы реформирования системы выходили на первый план общественной жизни. В высших коридорах власти отчетливо начинали это сознавать.

В июле 1904 года в центре Петербурга бомбой террориста был убит министр внутренних дел В. К. Плеве – человек крайних консервативных взглядов, не желавший принимать никаких новых идей и считавший, что мир и порядок в империи можно поддержать только жесткой, бескомпромиссной политикой. Подобные представления были все еще достаточно широко распространены. Но вместе с тем в правительственных кругах начинали проявляться и иные подходы, нацеленные на сотрудничество власти и общественных сил в лице земско либеральной оппозиции. В августе 1904 года на ключевой пост министра внутренних дел был назначен бывший товарищ министра, бывший виленский, ковенский и гродненский генерал губернатор князь П. Д. Святополк Мирский, провозгласивший политику доверия к общественным кругам. Началась «осенняя весна» надежд и ожиданий.

В правящих кругах противодействовали две тенденции, два взгляда на будущее развитие. Один представляли русские традиционалисты монархисты, сторонники неограниченной монархии, строгого единоначалия в общественной жизни, приверженцы твердой внешней и внутренней политики. К началу XX века наиболее известными лидерами этого направления, помимо В. К. Плеве, являлись обер прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев, московский генерал губернатор великий князь Сергей Александрович и издатель журнала «Гражданин» князь В. П. Мещерский.

Но консерватизм никогда не был однородным. В его русле существовали различные течения. Некоторые консерваторы признавали необходимость и возможность изменений, считали допустимым проведение политических преобразований при сохранении в неприкосновенности самодержавного института. Они были уверены, что для укрепления власти нужно создать сильное единое правительство во главе с премьером, наделенное широкими полномочиями (объединенного кабинета до осени 1905 года не существовало). Согласно этим представлениям, следует проводить различие между подпольными революционерами и общественными элементами и силами, выступавшими не против системы, а лишь против произвола и мелочной регламентации общественной деятельности. К числу таких либеральных консерваторов относился и князь П. Д. Святополк Мирский.

Назначение его на этот важнейший пост, чему противились непримиримые, отражало изменение позиции императора, склонявшегося к конструктивному диалогу с умеренными оппозиционерами. 25 августа 1904 года князь получил аудиенцию, на которой Николай II сообщил ему о принятом решении. Министр дал несколько интервью газетам, встречался с представителями либеральных кругов и популяризировал свою политическую программу, узловыми пунктами которой были: веротерпимость, расширение местного самоуправления, предоставление больших прав печати, изменение политики по отношению к окраинам, разрешение рабочих сходок для обсуждения экономических вопросов. Эти заявления производили сенсацию. Политические деятели либерального толка отнеслись к ним весьма скептически. Они были уверены, что время самодержавия подходит к концу, и не хотели связывать себя никакими обязательствами с «уходящей властью». Один из самых известных деятелей либерального толка Павел Николаевич Милюков на страницах нелегального журнала «Освобождение» писал летом 1904 года: «Будем патриотами для себя и для будущей России, останемся верными старой «народной поговорке» «Долой самодержавие!». Это тоже патриотично, а заодно гарантирует от опасности оказаться в дурном обществе реакционеров».

В самый разгар «святополковой весны», в конце сентября– начале октября 1904 года, ведущая группа отечественных либералов, группировавшаяся вокруг журнала «Освобождение», который издавался с 1902 года под редакцией П. Б. Струве сначала в Штутгарте, а затем в Париже, инициировала проведение в Париже съезда оппозиционных партий. В нем участвовали различные либеральные и радикальные объединения. Из наиболее заметных отсутствовала лишь РСДРП. Это собрание единогласно одобрило резолюции о необходимости ликвидации самодержавия, о замене его «свободным демократическим строем на основе всеобщей подачи голосов» и о праве «национального самоопределения народностей России».

На съезде присутствовал цвет русской либеральной интеллигенции, составивший позднее костяк кадетской партии. Эти господа, борцы за свободу и «европейские порядки» сочли уместным определять совместные действия с крайними течениями и группами, с теми, кто запятнал себя кровавыми убийствами, например, с партией социалистов революционеров («эсеров»), возникшей в 1902 году и поставившей террор во главу угла своей «стратегии и тактики».

Уже после революции, когда все прекраснодушные мечты либеральных краснобаев развеяла грубая реальность русской жизни, некоторые из них прозрели и осознали свое преступное легкомыслие. В начале 30 х годов в эмиграции известный кадет В. А. Маклаков, говоря о пресловутом парижском конгрессе, писал: «Со стороны либерализма это соглашение было союзом с грозящей ему самому революцией. Спасти Россию от революции могло только примирение исторической власти с либерализмом, т. е. искреннее превращение самодержавия в конституционную монархию. Заключая вместо этого союз с революцией, либерализм «Освобождения» этот исход устранял; он предпочитал служить торжеству революции».

Провозглашенная Мирским «эпоха доверия» очень скоро начала демонстрировать свою бесперспективность. Оказалось, что легко давать обещания, но очень трудно их исполнять. Собственно сразу в центре дискуссий и обсуждений стал уже старый и такой болезненный вопрос о создании общероссийского представительного органа, о его компетенции и путях формирования. Он непосредственно замыкался на незыблемость прерогатив монарха. Князь П. Д. Святополк Мирский был убежден, что самодержавие и представительство совместимы, но многие другие в правящих кругах не разделяли этой позиции. Они опасались, что создание любого, не назначенного, а выборного органа неизбежно породит неразбериху в управлении и будет способствовать параличу власти, чем непременно и воспользуются враги трона и династии. Поводов для таких опасений в конце 1904 года становилось все больше.

Страсти накалились особенно во время и после съезда земских деятелей, происходившего в Петербурге 7–9 ноября 1904 года. Министр внутренних дел съезд разрешил, но попросил участников заняться обсуждением «практических вопросов земской жизни». Однако в атмосфере социальной напряженности и резкой политизации всей общественной деятельности добиться этого было практически невозможно. Земцы вкратце обсудили некоторые свои специфические вопросы, но центр их внимания находился в русле общеполитических проблем. Было признано необходимым созвать «народное представительство», провести политическую амнистию, прекратить «административный произвол» и отменить «положения об усиленной охране», гарантировать неприкосновенность личности, утвердить веротерпимость. Хотя собравшиеся оставили за властью инициативу проведения преобразований и отвергли призывы некоторых участников поддержать требования созыва Учредительного собрания, все равно это событие являлось беспрецедентным. Впервые подданные царя, собравшиеся в имперской столице, не просили монарха по частным поводам, а выступили с требованием политического характера.

Наиболее вызывающим был один, самый важный пункт резолюции, десятый, гласивший, что только конституционный строй, ограничивающий самодержавную власть, может удовлетворить общественное мнение и дать России «спокойное развитие государственной жизни». Этот тезис вызвал решительные возражения умеренных участников съезда во главе с известным деятелем земско либерального движения Д. Н. Шиповым, категорически заявившим, что не разделяет конституционных воззрений. В своей пространной речи он отстаивал старый славянофильский тезис: «Народу мнение, царю решение» и не допускал никаких бумажных договоров и гарантий между властью и народом, считая, что их отношения зиждятся не на юридических, формальных началах, а на незыблемых началах нравственных. Его доводы не возымели действия, и при голосовании большинство голосов было отдано за конституцию.

Решения земского съезда вызвали значительный интерес и стали темой оживленных обсуждений в прессе, в частных собраниях. Первоначально появились предположения, что депутация земцев будет принята министром внутренних дел и царем, в чем усматривали поворот власти к конституционности. Консерваторы традиционалисты негодовали. Великий князь Сергей Александрович 10 ноября записал в дневнике: «Узнал о подробностях земского съезда в Петербурге: вотировали конституцию!! Депутация земцев принята Мирским, будет принята Государем!! (Она принята не была. – А. Б. ) Несчастный человек», – и далее добавил: «Мне иногда кажется, что с ума схожу».

Власть была шокирована; удовлетворить подобные крайние требования она не могла, так как это фактически означало самоликвидацию исторической власти, но и оставить все по прежнему не имела возможности. В начале декабря 1904 года в Царском Селе прошли совещания высших должностных лиц империи, где обсуждались неотложные меры для преобразования внутреннего строя. В центре дискуссий оказалась программа, предложенная министром внутренних дел. Особое внимание участников привлек пункт о выборных представителях в составе Государственного Совета (до того все члены назначались лично монархом). Большинство собравшихся высказалось против. Обер прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев Христом Богом заклинал царя не ограничивать самодержавие, и эту позицию поддержали министр финансов В. Н. Коковцов, председатель Комитета министров С. Ю. Витте и большинство других. Царь вначале колебался, но вскоре однозначно выступил за сохранение незыблемости власти и заметил: «Мужик конституцию не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, а тогда – я вас поздравляю, господа!»

По окончании царскосельских совещаний был опубликован указ Сенату, содержащий положения о расширении местного самоуправления, пересмотре положений о печати, утверждавший необходимость установить веротерпимость. О выборных представителях в нем не было сказано ничего. Либералы же надеялись, что выборное начало там будет оговорено. Но царь еще не считал, что настала пора резких перемен. (Они наступили позднее, в следующем году.)

В январе 1905 года произошли кровавые события в Петербурге, и П. Д. Святополк Мирский получил отставку. Им были недовольны все, а представители «партии власти» обвиняли его в том, что своей мягкотелостью, нерешительностью, заигрыванием с оппозицией он расшатал порядок и в результате случилось это абсурдное и бессмысленное побоище в центре столицы. Министром был назначен бывший Московский губернатор, ближайший друг великого князя Сергея Александровича А. Г. Булыгин. Чтобы смягчить ситуацию, император принял 19 января депутацию рабочих, к которым обратился с речью: «Знаю, что не легка жизнь рабочего. Многое надо улучшать и упорядочивать, но имейте терпение». Далее, возвращаясь к событиям 9 января, заметил, что «мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах преступно». Эта аудиенция ни на кого не произвела особого впечатления.

Страсти в стране накалялись. Зимой и весной 1905 года начались беспорядки в деревне, сопровождавшиеся захватом, разграблением и поджогами дворянских усадеб. Волнения охватили и армию. Летом произошло невероятное событие, произведшее сильное впечатление и в России, и за границей: 14 июня взбунтовалась команда эскадренного броненосца Черноморского флота «Князь Потемкин Таврический». Это был один из лучших кораблей флота, вступивший в строй всего лишь за год до того. Восстание вспыхнуло стихийно и продолжалось до 25 июня. Эти двенадцать дней и командование флотом, и военные власти, и высшая администрация в Петербурге, как и множество других лиц по всей империи, внимательно наблюдали и заинтересованно обсуждали всю потемкинскую одиссею, закончившуюся в румынском порту Констанца сдачей корабля румынским властям.

Император был ошарашен. Ничего подобного не случалось раньше. 15 июня записал в дневнике: «Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца «Князь Потемкин Таврический» взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится». Но это была горькая правда. Опора монархии, «его армия», оказалась не так надежна, как еще недавно думалось.

Натиск на власть все более смелевшего либерального общественного мнения не ослабевал. Общественные деятели открыто уже призывали к конституции. В мае в Москве состоялся съезд земских и городских деятелей, где призыв к конституционным преобразованиям был принят подавляющим большинством голосов. Съезд избрал делегацию, которую 6 июня 1905 года принял в Петергофе император и которая вручила ему свои требования. Это была первая встреча самодержца с представителями либеральных кругов.

К этому времени монарх уже был уверен в необходимости введения представительного органа с выборным началом. В ответ на речь главы делегации князя С. Н. Трубецкого Николай II сказал: «Я скорбел и скорблю о тех бедствиях, которые принесла России война, и которые необходимо еще предвидеть, и о всех наших внутренних неурядицах. Отбросьте сомнения: Моя Воля – воля Царская – созывать выборных от народа – непреклонна. Пусть установится, как было встарь, единение между Царем и всею Русью, общение между Мною и земскими людьми, которое ляжет в основу порядка, отвечающего самобытным русским началам. Я надеюсь, вы будете содействовать Мне в этой работе».

Царь не лукавил. Но в кругах «образованного общества» этим словам значения не придали. Через тридцать лет, когда все участники тех бурных событий «стали историей», один из главных действующих лиц, страстный противник самодержавия, известнейший либеральный деятель В. А. Маклаков написал: «Государь сам не хотел ввести конституцию, боролся против нее и дал ее против желания. По натуре он реформатором не был. Все это правда. Но зато он умел уступать, даже более, чем нужно». Подобные прозрения наступили слишком поздно и ничего уже изменить в истории России не могли.

Конец зимы, весна и лето 1905 года стали временем выработки новых подходов, поиском адекватных форм разрешения социальной напряженности. 18 февраля 1905 года был опубликован царский манифест, объявлявший о намерении создать законосовещате