Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
8-905- 05- 1- 1 Вопросы по оплате счетов: Гл. бухгалтер Свечникова Татьяна Федоровна тел. (48 ) 53-77- 5 Директор Мечетный Сергей Борисович Действует ...полностью>>
'Документ'
Настоящее Положение о проведении краевого конкурса «Летопись добрых день - 2016», (далее – Положение) разработано в соответствии с государственной про...полностью>>
'Документ'
Приглашаем Вас принять участие в работе V1 сьезда Ассоциации анестезиологов-реаниматологов Центрального федерального округа, который состоится 25-29 с...полностью>>
'Документ'
Недалеко от Екатеринбурга, в поселке Шабровском, или просто в Шабрах, есть старый карьер, в котором когда-то добывали тальк. Еще при советской власти ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

В 1903—1905 годах аргонавтическим настроением дышат мои воск­ресенья; позднее бывали собрания — до 1910 года; здесь, кроме друзей и поэтов из "Скорпиона" и "Грифа", бывали: К. Д. Бальмонт, В. Я. Брюсов, Ю. К. Балтрушайтис246, С. А. Соколов, литератор Поярков247, художники Липки,,248 Борисов-Мусатов24', Российский23», Шестерки,,23', Феофилактов232 и Переплетчиков2"; музыканты: С. И. Танеев234, Буюк-ли233 и Метнер; философы: Г. Г. Шнет236, Б. А. Фохт237, М. О. Гершензон238, Н. А. Бердяев, С. II. Булгаков, В. Ф. Эрн, Г. А. Рачинский; здесь проездом бывали: В. И. Иванов, Д. С. Мережковский, Д. В. Философов23'"бывал П. И. Астров. Средь иных посетителей упомяну академика Павлова26», его жену26', палеонтолога проф. И. А. Каблукова262, М. К. Морозову263, И. А. Кистяковского26'. За столом собиралось до 25 человек: музь"ка„или, спори­ли, пели, читали стихи; „о почину всегда одержимого Эллиса часто сдвига­ли столь, и начинались танцы, пародии, импровизации.

"Аргонавты" восторженно относились к поэзии Ьлока, считая поэта своим, "аргонавтом". Впоследствии он посетил "воскресенья" мои263 (в свою бытность в Москве); и, вернувшись в Петербург, он прислал мне стихи, посвященные "Арго" с эпиграфом из стихов "Аргонавты" (моих) и написан­ные как гимн

Забил.

("Аргонавты" имели печать: ее Эллис в экстазе прикладывал ко всему, что ему говорило: к стихам, к переплетам, к рукописям). Вот стихи Блока266:

НАШ АРГО

Андрею Белому

Сторожим у входа в терем, Верные рабы. '

Страстно верим, выси мерим,

Вечно ждем трубы.

Вечно — завтра. У решетки

Каждый день и час

Славословит голос четкий

Одного из нас.

Воздух полон воздыханий,

Грозовых надежд.

Ангел розовый укажет, Скажет — вот Она:

АнГсе„тГнитивяжет

В светлый миг услышим звуки Отходящих бурь. Молча свяжем вместе руки, Отлетим в лазурь.

Стихотворенье пронизано аргонавтическим воздухом: переживанья искателей Золотого Руна отражает оно; строчки же "молча свяжем вместе руки, отлетим в лазурь" передают ту идею конкретного братства, которую мы пытались осуществить

Этой осенью часто встречался — почти каждый день где-нибудь: по воскресеньям мы виделись у меня, а по вторникам собирались иные из нас у Бальмонта, по средам собирались у Брюсова, по четвергам

- в "Скорпионе"; был вечер собрания у "Грифов". Совсем неожиданно "Скорпион" предъявил ультиматум сотрудникам "Скорпиона": должны они были уйти из издательства "Гриф"; мы с Бальмонтом отвергли такой ультиматум; поэтому Брюсов косился на нас; говорили, что Гиппиус интриговала; А. А. меня спрашивал письмами, как быть ему; но узнав, что я с "Грифом", он тотчас же присоединился к ослушникам, сопровож­дая письмо свое шуточным стихотворением, изображающим разоблачение гиппиусовой интриги:

... Опрокинут Зинаидин грозньГй щит...-

И далее — "разбит": "разбит" — Брюсов.

Аргонавтический коллектив процветал; струи жизни в нем оили; а мне

- было грустно; литературная ажитация утомляла меня; и я чувствовал убыль в душе темы внутренней жизни; как будто бы экскламация жизни, попытка построить на „ей ритмы братства - убийственно отзывались в душе; ощущал появление словесного беса; слова тяготили; отчетливей поднимались конфликты сознания, неразгадавшего зори, от зорь отделен­ного испареньями душевного коллективизма; искал ноты гармонии; в вооб­ражении возникали прекрасные формы общения; все мы сидим за столом; мы - в венках; посредине плодов - чаша, крест; мы молчим, мы внимаем безмолвию; тут поднимается голос: "Се... скоро".

Такие картины всплывали; вставали вопросы, как нам подойти к совершению религиозного дела: и как его выразить в формах; попытки гармонизировать коллектив потерпели фиаско; ведь вот: не наденешь на Эллиса тоги; я, бывало, высказывал грусть свою Н. Петровской и А. С. Петровскому; первая — понимала меня, но помочь не могла; а второй меня вез к прозорливому епископу на покой, к Антонию268, личности замечательной и одаренной прозрением. Антоний, вперив в меня сини зрачков, оправляя белейшую шелковистую бороду, сам принимался бросать искрометно словами; и вспыхивали сияющие не­домолвки из слов; и вставало все то, о чем плакало сердце: но не было в этих сияньях венков; не было "аргонавтов"; вставали над вечным покоем упорные шепоты сосен Сарова. И после Антония наши слова о мистерии, о соборности, о братстве казались крикливыми, явно лишенными ритма; но я, стиснув зуоы, пытался привить тихий ритм аргонавтам; "аргонавты" галдели; во внутреннем мире недавней гармонии не было, хлынули волны ветров: благодати; несли меня и принесли прямо к осени 1903 года, там бросили на холодные ок-тябревские камни Москвы, отлетевши бесследно: крутились столбы мерзлой пыли перед невидящим взором.

Заря убывала: то был совершившийся факт; зари вовсе не было; гасла она там в склонениях 1902 года; 1903 год был только годом воспоминаний.

И помнилось прошлое: я отдавался духовной работе; и достигались минуты покоя, в одну из минут я увидел как небо времен лучезарное с горизонта встающими тучами; голос сказал мне: "Смотри - покрывает­ся небо; оно покидает на годы". Я осенью этой не раз возвращался к духовно увиденной пелене на годах. Но сознаться, что мы в пелене, что "мистерия" чувств не вернет благодатного времени, — нет; и я лгал себе; может оыть, лгал я другим? Аргонавты мне верили; я же смятенный, в себе замыкался.

Так ощупьями полусознанной лжи создавались те ноты измученности, от которых искал избавления я в безотчетных мечтах о мистерии с Н. И. Петровской, в беседах с Антонием и в письмах к Блоку.

С особенной нежностью я поворачивался к А. А.; так нуждался в обще­нии с братом по духу. Я помнил, что он в очень трудном, в ответственном: в первьгх месяцах брачной жизни; и думалось, что не увидится такая мне близкая жизнь.

Письма А. А. были так же многосторонни, как прежде; но не было слов о подруге уже; была мягкая грусть, Растерянность. Помню в одном из посланий А. А. упоминает о сплетнях, которые распространяются по поводу его брака, и восклицает, что жить ему стало и легче, и проще. В одном из тех писем он пишет о страхе269: что страх перед страхом есть самый действительный страх; таким, страхом испуганным, он считает философа Канта; он все возвращается к Канту, как к испугавшемуся во веки веков; темы страха и темы Канта не раз повторяются; не оттого ли, что столетняя годовщина со смерти философа приближалась в то время, иль оттого, что вопрос о границах нознанья впервые решительно выступает перед А. А, переплетение темы Канта и темы о "страхе" - весьма показательно; мысль о границе, черте - есть продукт потрясения, страха; граница сознания - тень, мной отброшенная; А. А. посвящает свои стихи Канту; рисуется Кант весь в тенях, скрещивающий и ручки и ножки; химера преследует Блока; творит он мифологему о Канте: по петербургским каналам какие-то люди везут в лодке ящик, а в ящике — Кант; он — увозится к юбилею в родной Кенигсберг подозрительными «олпачниками; этот "шарж" увозимого Канта и шаловливо, и жутко выглядывает в одном из объемистых писем в нешаловливых, скорее очень грустных, страницах. Стихотворения этого времени — грустны, как приводимое:

Я на покой ушел от дня, И сон гоню, чтоб длить молчанье... Днем никому не жаль меня — Мне ночью жаль мое страданье"0.

В ноябре 1903 года А. А. написал мне, что он и жена его собираются ехать в Москву; я, С. М. и кружок "аргонавтов" давно его ждали; „о -отсрочивался приезд.

В это время издательство "Скорпион" выпускало за книгою книгу; стихи Сологуба, Валерия Брюсова, Гиппиус; "Urbi et Orbi""" лежало у всех на столах; в этой книге — стихи, посвященные молодым сим­волистам; одни — посвященные мне, завершаются строчками:

Я многим верил, я проклял многое

И мстил неверным в свой час кинжалом2".

Впоследствии В. Я. Брюсов пытался осуществлять свою месть.

В стихотворении "Младшим" (с эпиграфом "там жду я Прекрасной Дамы ) описывается, как поэт В. Я. Брюсов прижимается к болту желез­ной решетки, чтоб увидеть мистерию храма, увы, недоступную Брюсову; он-воскликнул:

Железные болты сорвать бы, сломать бы... Но пальцы бессильны и голос мой тих"3.

Да, тут смесь подозренья, недоверия, страха ко всей нашей линии, чуждой для Брюсова; на подозрение это А. А. отвечает посланием к Музе:

^КаГо;Говд,:йГлриепещет

Пред кем томится и скрежещет Великий маг моей земли"4.

Брюсов назван "великим" здесь магом; но слово "великий" впоследст­вии заменено иным словом: "суровый". Брюсова А. А. называет здесь магом не в риторическом смысле, — в реальном; в то время В. Брюсов особенный интерес проявлял к спиритизму и всевозможным сортам "ок-культизмов" (до самых сомнительных), интересуясь эксцессами магии и со­бирая "досье" оккультических фактов для зреющего в его сознании "Огнен-„ого Ангела"; А. А. был осведомлен о занятиях Брюсова, и потому он назвал его — магом275. Но почему же "скрежещущий" маг? "Скрежетанье" Брюсова по отношению к А. А. и ко мне из вовсе конкретных причин: "Грифа" мы предпочли "Скорпиону". В то время завязывались переговоры между А. А. и С. А. Соколовым, касающиеся издания стихотворений А. А. в книгоиздательстве "Гриф". Этот сборник выходит через год276 и обложку рисует Владимиров, "аргонавт" как мы все.

Наступал новый год.

Глава вторая а. а. блок в москве

Первая встреча с поэтом1

Мне помнится: в январе 1904 года за несколько дней до помино­вения годовщины смерти М. С. и О. М. Соловьевых, в морозный, пыла­ющий день раздается звонок. Меня спрашивают в переднюю: — вижу: стоит молодой человек и снимает студенческое пальто, очень статный, высокий, широкоплечий, но с тонкой талией; и молодая нарядная дама за „им раздевается; это был Александр Александрович Блок, посетивший меня с Любовью Дмитриевной.

Поразило в А. А. Блоке — (то первое впечатление) — стиль: коррект­ности, светскости. Все в нем было хорошего тона: прекрасно сидящий сюртук, с крепко стянутой талией, с воротником, подпирающим подборо­док, - сюртук не того неприятного зеленоватого тона, который всегда отмечал белоподкладочников, как тогда называли студенческих франтов; в руках А. А. были белые верхние рукавицы, которые он неловко затиснул в руке, быстро сунув куда-то; вид его был визитньгй; супруга поэта, одетая с чуть подчеркнутой чопорностью, стояла за ним; Александр Александ­рович с Любовью Дмитриевной составляли прекрасную пару: веселые, молодые, изящные, распространяющие запах духов. Что меня поразило в А. А. - цвет лица: равномерно обветренный, розоватый, без вспышек румянца, здоровый; и поразила спокойная статность фигуры, напомина­ющая статность военного"может быть, - "доброго молодца" сказок. Уп­ругая сдержанность очень немногих движении вполне расходилась с засте-„чиво-милым, чуть набок склоненным лицом, улыбнувшимся мне (он был выше меня), с растерявшимися очень большими, прекрасными, голубыми глазами, старательно устремленными на меня и от усилия разглядеть чуть присевшими в складки морщинок; лицо показалос! знакомым: впоследст­вии, помню, не раз говорил я А. А. , что в нем — есть что-то от 1 ауптмана (сходство с ГауГтманом не поражало поздней).

Это первое впечатление подымало вопрос: "Где ты видел его?" И каза­лось, что должен бы был дать ответ себе: "Видел духовно, в стихах". Нет, — тот образ, который во мне возникал из стихов, соплетался сознанием с образом, возникавшим во мне неизменно: с фигурою малого роста, с болезненным, белым, тяжелым лицом, — коренастым, с небольшими ногами, в одежде, не сшитой отлично, с зажатыми тонкими, небольшими губами и с фосфорическим взглядом, вперенным всегда в горизонт, очень пристальным, очень рассеянным к собеседнику; я, разумеется, видел А. А. с перечесанными назад волосами; не думал, чтоб он был такой; просто образ во мне подымался при «... cpi,«,

Ах, сам я бледен, как снега,

В упорной думе сердцем беден2.

Или:

Мое болото их затянет. Сомкнётся мутное кольцо; И, опрокин/вшись, заглянет Мой белый призрак им в лицо3.

А курчавая шапка густых чуть рыжеющих и кудрявых, и мягких волос, умный лоб - большой, перерезанный легкою складкой, открытый, так ласково мне улыбнувшийся рот и глаза, голубые, глядящие вовсе не в даль с чуть сконфуженной детскостью, рост, эта статность, - нет, все это было не Блоком, давно уже жившим во мне, "Блоком" писем интимнейших, "Блоком" любимых стихов, мной затверженных уже два года. Скажу: впечатление реального Ьлока, восставшего посредине передней арбатской квартиры (мне Блок рисовался „а фоне заневских закатов, „а фоне лесов, угоры - впечатление застало врасплох; что-то вовсе подобное разочаро­ванию подымалось; от этого пуще сконфузился; бросился торопливо при­ветствовать гостя, супругу его! проявлявСтремительность большую, чем подобало; не по себе мне было; и мое состояние, я чувствовал, передается А. А.: он становится и любезным, светским, смущаясь смущеньем моим и выдавая смущение тем, что он мешкается в передней; вот что я почув­ствовал; происходила заминка, - у вешалки; я старался повесить пальто; а А. А. в это время старался запрятать в карманы свои рукавицы. Одна Любовь Дмитриевна не поддавалась смущенью; нарядная, в меховой своей шапочке, ожидала она окончания церемонии встречи.

С заминкою проходили в гостиную, где я, как мне кажется, познакомил А. А. и Л. Д. с моей матерью; все вчетвером мы уселись. Меня поразила та чуткость, с которой А. А. воспринял впечатление, которое вызвал во мне: впечатление „а нем отразилось, придав всем движениям крепкой и статной фигуры его мешковатость; он внутренне зная, как оыть, что ему говорить; молчала спокойно Л. Д., сев в сторонке и наблюдая „ас; чувствовал я, что А. А. с выжидательным любопытством все ждет я не знаю чего: слов ли, жестов

ли, непринужденности ли (просто ждал разряжения атмосферы, в которой держал его); помню, как мы пренеловко сидели на старых потрепанных креслах оливковой нашей гостиной (в моей "Эпопее"* цвет кресел описан); здесь, в этих креслах, четырнадцатилетием ранее, дедушка Блока сидел, А. Н. Бекетов3, с профессорами Любимовым» и Имшенецким'; я помню: седой, благодушный" с длиннейшею бородою и падающими на плечи кудрями, поглядывал он на меня, меня гладил: и — посадил на колени.

Запомнился ясный морозный денек; и запомнился розовый луч прекло­ненного солнца; и — розово-золотистая сеточка атмосферы, сквозь шторы залившая рыжевато-кудрявую голову Блока, склоненную набок, недо­уменные голубые глаза, и застывшую принужденную улыбку, и локоть дрожавшей руки, упиравшейся неподвижно о полустертую ручку старофа-сопного кресла, - руки, развивавшей дымки папиросы в зарю: слов, которыми мы обменялись, - не помню, „о помню, что мы говорили об очень простых, обыкновенных вещах: о А. А., о Москве, о знакомых, о "Скорпионе", о "Грифе", о Брюсове, все убеждавшего „ас, чтобы мы не писали у "Грифа"; и помнится, говорили о том, что нам следует говорить основательно; вспомнили даже слегка о погоде; и улыбнулись втроем тут визитности тому, что еще не умеем друг с другом мы оыть; лед

затаял; я бросился, совершенно некстати, анализировать тон визита: нам трудно-де выискивать тон после писем друг к другу; у каждого друг ко д£угу за эти-де годы - рой мыслей, мешающих непосредственно видеть.

Замечу: А. А. обо мне верно думал иначе; не соответствовал в письмах я "глупому" виду; в строках, посвященных мне, А. А. писал, что кому-то дано на позолоченных счетах исчислить законы времен; и понять, что — темно; моя бренная личность была этим "кем-то"; теперь эта личность сидела пред Блоком и видом своим хоронила себя самое. Затрудняла общение разность, разительная в темпераментах (меланхолического в А. А., сангвинического во мне), затрудняли общение методы выявления на людях; и мне, и А. А. приходилось страдать от различия наших внутренних биографий и внешних; и мне, и ему приходилось утаиваться; был А. А. близок к матери, „о чужд отчиму" (личности благородной, прекрасной), чужд родственникам, университету, родне Любовь Дмитриевых и военной среде, проникавшей во внешние условия жизни его: ведь А. А. жил у отчима, полковника, в Гренадерской казарме9. И я, в свою очередь, жил в одиночестве (за исключением Соловьевых). До двадцати почти лет не было у меня никого; развивался — "украдкой". Все налагало особую трудность в общении с людьми; наши чаянья, мысли, стихи созревали в подполье, которое оберегали мы оба; и нарастали на нас отложения среды, или — маски; не оттого ли так часто являются маски в поэзии Блока. Здесь — неземная, там — снежная и оттого-то в ту пору писал я о "масках". Так "Маска"10 — название статьи, написанной мною в этом периоде; в ней говорю: появляется среди нас "Маска", — надо быть осторожным.

- Ходили мы в "масках"; замаскированные, - встретились; замаски­рованные сидели в тот день.

Я в А. А. замечал в это время особый жаргон в отношении к людям: нротянутость к корню , к последнему; и вместе с тем — недоверие, настороженность, испуг перед бестактностью, в каждом живущей; да ко ^"предпоследнее-; где конкретная жизнь перемешана с отвлечением в субъективную Майю, - питал отвращение он, закрываяся стилем, который он нес, как естественность "очень хорошего тона". Так ритм облекался в метры; так поэзия Блока в то время, развив свои ямбы, слагала анапест, мой стиль себя выявил чередованием амфибрахических, очень обрывистых строчек; я ямбом еще не владел; такт и тон повеленья во мне были вовсе иными; я был суетлив, говорлив; я себя выговаривал; я ощу­щал себя внутренне тихим, не теоретиком; „о в проявлениях внешних я был непоседою, составляя контраст с очень выдержанным А. А., до­бродушно шутливым, скептичным по отношению к Майе, что делало явно его обладателем хорошего тона.

Взглянув на меня, всякий высказал бы: "Вот — московский интел­лигент, оптимист и чуть-чуть Репетилов, но — Репетилов бывший в круж­ках Станкевича и символистов, — символизирующий подооно тому, как в кружках у Станкевича гегелианизировали, - москвич, и - смешной, и - немного бестактный, не обладающий сдержанностью. Взглянувши на Блока, сказали бы: "Петербуржец, и — с выправкой; интеллигент? Нет, скорее - дворянин, позитивно глядящий, „а вздох натянувший улыбку разочарованной скуки, и вместе с тем: добрая, сострадательная душа, обласкивающая уютом и спрятавшая точку скорби"... доверием веяло мне от А. А, „о доверие это в А. А. сочеталось со строгостью. Да, конечно, сказали бы, что А. А. не бывал в тех салонах, где действовал Репетилов, с Виссарионом Белинским, „ли Мишелем Бакуниным, конечно же, состоя­вший в "друзьях". Вероятно, А. А. долго стаивал у Невы и знал "Медного всадника"Г„е символизировал он: символическое восприятие — физичес­кий факт бытия для него. И то все выражалось в манере держаться: вниманием к собеседнику, наблюдательностью (от А. А. не ускользало ничто) и готовностью ответить — решительно, без абстрактных подходов; но А. А. выжидал действительного подхода к вопросу; на кажущееся не отвечал он „„как, замыкаясь в молча„„е. Я выглядел - интеллигентней, нервнее, слабее, демократичней, рассеяннее; А. А. выглядел: интеллекту­альнее, здоровее, внимательнее.



Похожие документы:

  1. Москва Издательство "Республика" (1)

    Документ
    Алаев Л. Б., Алиханова Ю. М., Альбедиль М. Ф., Бандиленко Г. Г., Глушкова И. П., Горбушина М. Д., Горовая О. В., Ванина Е. Ю., Васильков Я. В., Волкова О.
  2. Москва Издательство «кучково поле»

    Документ
    Вандам (Едрихин) А. Е. Геополитика и геостратегия / Сост., вступ. ст. и коммент. И. Образцова; заключ. ст. И. Даниленко. Жуковский; М.: Кучково поле, 2002.
  3. Рабочая программа по «Литературному чтению» для 3 класса по образовательной системе «Школа -2100» мбоу «Саврушская начальная общеобразовательная школа» Аксубаевского муниципального района Республики Татарстан

    Рабочая программа
    1. Р.Н. Бунеев, Е.В. Бунеева . Литературное чтение, 3 -ий класс. «В одном счастливом детстве», учебник в 2.частях Москва, издательство «Баласс», 2009 г.
  4. Курс лекций Педагогическое общество России Москва 2001

    Документ
    Это — фундаментальный курс по социальному прог­нозированию. Он вобрал в себя опыт многих научных и учебных изданий, вышедших в России на протяжении последних 35 лет.
  5. Владислав зубок неудавшаяся империя советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева Москва 2011

    Документ
    Редакционный совет серии: Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola), А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов, Э. Каррер д Анкосс (Helene Carrere d Encansse), В.

Другие похожие документы..