Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Решение'
ФГБУ «ННИИПК им. акад. Е.Н. Мешалкина» Минздрава России (далее – Институт), ИНН 5408106348, 630055, Российская Федерация, г. Новосибирск, ул. Речкунов...полностью>>
'Отчет'
Удовлетворенность населения деятельностью органов местного самоуправления городского округа (муниципального района), в том числе их информационной отк...полностью>>
'Документ'
Барнаул, Красноармейский проспект, 15, этаж, офис 5 ИНН 5778 34 gaudi_int@ ООО «ГАУДИ» тел/факс: +7(385 ) 5-88-83, 501- 99 Место нахождения: 5 043 Алт...полностью>>
'Рабочая программа'
Рабочие программы учителей составлены основе программ, разработаннных совместно с Инновационным образовательным центром г. Москвы под рук. к.ф.н. Матв...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

" Литературное наследство. Т. 92, кн. 3. С. 795.

в поэзии Блока, а поэзия Блока объясняет Блока-человека — но опять-таки частично.

Блок-человек как целое оказывается для Белого неразрешимой загадкой, тайной, окруженной при жизни столь мучившим "брата Борю" блоковским молчанием*. Поэтому блоковой» "я" в представлении Белого изначально и извечно расколото между двумя полюсами: Блоком-мистиком и Блоком-интеллектуалом: "В А. А. подметил я полную непричастность скептического интеллекта к мистическим дунове-„иям, сквозь „^проходящим..."

Но многостраничные "отклонения" от собственно мемуарного повествования в анализ творчества Блока нужны Белому и для другого. Так, ,Л. Флейт.... не без основания считает, что Белый заполняет ими самые зияющие пустоты, возникающие в "Воспоминаниях" вследствие авторской повествовательной тактики "умолчаний"**. Одновременно, включая опережающий разговор о поэзии Блока в рассказ о том, как строились отношения между ними обоими, Белый незаметно меняет местами причины и следствия: все сложности этих отношений объясняются не его вторжением в семейную жизнь Блока (и без того незаладившуюся), а "духовным отступничеством" Блока, якобы засвидетельствованным в его стихах "неосторожно взятой нотой": уже летом 1904 года Блок ушел из "слепительной розово-золотой атмосферы" аргонавтических чаяний в "тем­но-лиловую ночь". Впрочем, нет, измена произошла еще до встречи Белого и Блока: "...еще в 1902 году Блок оборвался в дремучую чащу; видение Дамы померкло: и - навсегда".

Таким образом Блок кисти Белого --• почти идеальный прообраз человека будущего в жизни и в то же время отступник в творчестве. Все его человеческие грехи и слабости объяснимы духовными срывами: как поэт, то есть существо, посвященное в некое таинств.., он заблудился на путях посвящения. Эти блуждания и составляют сюжетную линию "Воспоминаний* . в которых Блок фигурирует в символической роли участника ритуала посвящения (инициации), так и не суме­вшего пройти все посвятительные испытания до конца: "...в голосе его о России теперь — звуки и голоса Посвященного; и Посвященный сквозь муки падения, ужасы личной жизни гласит: вся трагедия в том, что в себе не познал посвятитель­ных звуков — и третьего испытания не вынес поэтому: оно стало смертью его".

Поскольку ко времени написания "Воспоминаний" Белый, как уже говорилось, почти десять лет был убежденным последователем Р. Штейнера, постольку «'"траге­дию" Блока он хотел бь, объяснить с позиций антропософии: "По книжечкам циклов, прочитанных Штейнером. просто указать, где напутал в пути к посвящению Блок..."

В антропософии Белому привиделся выход из той трагической коллизии, в которой оказалась новоевропейская культура к концу XIX века и которую в цикле философско-пуолицистических этюдов "На перевале" (1918 - 1920) он определил как "кризис жизни", "кризис мысли", "кризис культуры", "кризис сознания" (Блок в том же 1919 году дал ей название "крушение гуманизма''). В основе всех :>тих

* См, строки из едва ли ие ецинетвешюго исповедального письма Блока Ьелому от 1Г>—17

августа 1907 года, написанного в самый разгар их острых отношений: "...н не старался узнать Вас, как не стараюсь никогда узнавать никого, это — не мои прием. H — принимаю или не

но, и устно обменялись а любви Друг ДРУГУ, но делали это но-рази ом у — и лаже в этом не понимали друг друга. Ны, но-моеиу, и од ходили ко мне не так, как в сам ееби сознавал, и до eux пор подходите иТтак. Вы хотели и хотите знать мои, "моральную, философскую, религиозную физиономию"... Я готов сказать лучше, чтобы Вы узнали меня, что я очень верю „ себя, что ощущаю я себе какую-то aщopotyx, целыюгпы. и способность, и умение быть 4tuo#e*co.w вольны», независимым и честным. Но ведь и это не дает Вам моего облика, и н бок.сь, чти Вы никогда не узнаете меня" (Александр Блок — Андрей Белый. Переписка. М., 1940. С. 203 204 ).

** Fleishman Lazar. Bely's meroories // Andrey Bely. Spirit of Symbolism. Jthara and London. <б.г.> P. 221.

переживанием. Но /же и в "позитивистском" XIX столетии доминирующей плоскостной модели мира противостояла иная, связанная с именами Гете, Шопенгауэра, Шеллинга, Вл. Соловьева. Согласно этой, уходящей корнями в древность, модели мира, бытие не исчерпывается физической реальностью, но предполагает наличие иного мира, мира платоновских идей - "эйдосов", обладающего большей реальность^ нежели мир материи, поскольку он пепо-' двластен всеуничтожающему времени. В эту область "сверхчувственного" бытия человечество издревле пь.талось проникнуть разного рода "мистическими" способами. Но при всем их многообразии все они основаны „а "отключении", опустошении сознания, провоцировании особых состояний озарения, ясновидения, транса, вовремя которых человек ощущает свою слитность с божественным

Р. Штейнер, напротив, попытался выработать такую методику проникновения в сверхчувственный мир (а значит, и в область человеческого подсознания), следуя которой у "посвященного" нет необходимости отказываться от бодрствующего "я", заглушать в себе голос разума и воли. Постичь сверхреальное, учил Штейнер, может

душевно-разумный человек станет и новым этапом в истории космоса-- уподобится бессмертному Христу-Логосу. В прошлой истории человечества, проповедовал Штейнер, л„Ушь очному-единственному человеку -Р- Иисусу „з Назарета'- удалось достигнуть этого состояния. Но, став Христом, Иисус открыл подобный путь для

Конечно, когда Белый особенно в первых главах "Воспоминаний" — настой­чиво соединяет Р. Штейнера и Вл. Соловьева, то он приписывает последнему многие идеи немецкого философа. Хотя нетрудно заметить, что стремление Штейнера соединить историю человечества и жизнь космоса, его апелляция к достижениям естественных наук как средству осуществления сверхчеловеческих целей — все это перекликается с пафосом русских антропологических утопий последней трети XIX — начала XX века, русского "космизма", русских теургичес­ких чаяний - всего того, что сам Белый именует "активным антихристианством" (так что есть и своя правда в выстроенном Белым ряду: Вл. Соловьев, Н. Федоров, Р. Штейнер...).

Но у Штейнера апокалипсический "прыжок" человечества в новое состояние бытия заменен долгой, по-немецки упорной, очень скучной духовной ра­ботой-упражнением. Уже за одно это " Блок должен был "штейиериаду" невзлюбить ("Работай, работай, работай, / Ты будешь с уродским горбом"), что он и сделал и чего feiitd. «о со6е,.»,,о«у пр.»...». m ..,„

на "точное" знание (вспомним Белого-стиховеда!), с одной стороны, а с другой

- крайне подверженному мистическим настроениям ("мистик" и "интеллектуал" конфликтовали в нем значительно сильнее, нежели в Блоке), всегда нужен был наставник-руководитель. Так что "школа" доктора Штейнера оказалась ему как нельзя более кстати.

В штейнеровской общине в Дорнахе (а Белый провел там 1914-1916 годы,

туалы древности и символически изображавшие странствие человеческого "я" по областям сверхчувственного мира. "Мистерии" Штейнера, разыгрываемые его "уче­никами", были посвящены тому, как человеческое "я* преодолевает препятствия

— "пороги", отделяющие один этап посвящения от другого, как оно сражается с врагами-искусителями Люцифером и Ариманом... Нет ничего удивительного, что "посвятительный" сюжет "Воспоминаний" во многом складывается из подобного же рода мотивов и тем, превращающих "Воспоминания" в своеобразный аллегоричес­кий "роман". При этом для иллюстрации своих антропософских идей Белый то и дело обращается к "Фаусту" в штейнеровской интерпретации.

Но не случайно имя Гете стоит в "Воспоминаниях" рядом с именем Данте, создателя поэмы о путешествии-посвящении избранной души в тайны иного мира — "Божественной комедии". Композиция "Воспоминаний" ин­вертированно воспроизводит план "Божественной комедии": они начинаются с описания "рая" — заревого неба 1901 года, шахматовской идиллии 1904 года, в центре которой неподвластный времени образ Любови Дмитриевны: "Л. Д.... задыхаясь, сгорая взошла на крыльцо — не на крыльцо, на террасу: сейчас, вчера, вечно".

Следующий, второй том (по изданию "Эпопеи") - посвящен прохождению Блока через "чистилище": полосу мрака, тени "Нечаянной радости", искушения "мистического анархизма", "утрату лучших друзей", через черту "Снежной маски" — к циклу "На поле Куликовом'', к примирению с Борисом Николаевичем Бугаевым, к "созидающей работе...". Но именно здесь поэт оказывается свергнутым в <'ад": "Этот черный его проникающий воздух, который так естественно напугал меня в 1904 году, во время шахматовской прогулки с А. А. (в поле), — окончательно окружил А. А. в 1912 году". Но как раз в черном воздухе "ада" раскрывается перед ним во всей глубине образ России, в которой неисцелимо раздвоенный, так и не осознавший себя до конца поэт ооретает свое второе "я", столь же распятое между крайностями ("Западом" и "Востоком"), столь же лишенное самосознания и столь же благословенное, "инспирированное" свыше: "...через искусство А. А. заглянул за искусство; и за искусством увидел он жизнь свою, спаянную кармой с судьбой современников;^ переживаниях биографической жизни своей, изживал он трагедию

В странно-противоречивом "диагнозе" Белого автор "Страшного мира", "Возмез­дия", "СРкифов",Р"Две„Радцат„" обозначен, с одной сто'ронь,' как "наро'дник", "бард России", соединившийся "с сознанием масс", а с другой — как жертва адских чудовищ, обставших его со всех сторон. Но в контексте темы самосознания диагноз этот не столь уж противоречив: Блок и Россия обрели друг друга — за пределами самосознания, традиционно-мистическим путем, в Г'музыке", в ''Тайне Нерукотвор­ного Лика".

"Теперь твой час настал, молись" — тютчевско-блоковская строка, заверша­ющая "Воспоминания", относится, конечно же, не к их главному ге'рою; ее Бе'ль.й адресует себе, своим современникам, истекающей кровью России. Но звучит в этой строке и надежда: ведь молятся всегда о спасении.

"Воспоминания" — не просто текст, а некое совершаемое Белым в угаре его берлинского существования* действо: "погребение эпохи", закончившейся со смер­тью Блока, dlucmeo Страшного Суда, в котором он берет „а себя роль Судии,

ГсГмТи ГчТГсе";— 177^—^7^1 '„ГсрТу "JUS довольно странное обстоятельство: большинство людей, фигурирующих на стра­ницах "Воспоминаний" в качестве ушедших из жизни мемуариста, въяве еще живы (а многие надолго переживут самого Белого).

Впрочем, подобный прием использовал еще Данте. Но если творцом "Божест­венной комедии" двигало стремление представить мир мертвых как мир, все еще связанный с миром живых, все еще полный живыми чувствами и страстями, то Белый, напротив, хочет представить еще длящуюся жизнь своих современников как нечто остановившееся, завершенное.

Художественное время "Воспоминаний" — это парадоксальное прошлое, кото­рое и ушло, и продолжается, бросая в настоящее и даже в грядущее свой свет и свои

*См. широко известные мемуары М. Цветаевой "Пленный дух".

тени. Вспоминая, Белый одновременно продолжает начатый еще при жизни Блока и вместе с Блоком спор с 3. Гиппиус на тему "интеллигенция и революция", изобличает противников ^скифства" и ^евразийс/ва", отстаивает "истины" антропо­софии, сводит счеты с В. Брюсовым и Вяч. Ивановым, подчеркнуто солидаризирует­ся^ очень популярным в эмигрантской среде Н. Бердяевым.. этом автор каУбы и не берет в расчет, что сам может быть оспорен, опровергнут, что не только живые, но и мертвые' могут заговорить. Поэтому он был такает публикацией в 1928 году дневников Блока за 1911—1913 и 1917—1921 годы*. Прочитав дневники, Ьелыи пишет Р. Иванову-Разумнику: "Если бы Блок исчерпывался б показанной картиной (...), то я должен бы был вернуть свой билет: билет "вспоминателя" Блока; должен бы был перечеркнуть свои '^Воспоминания о Блоке..."**.

Как известно, попыткой "вернуть билет" и стал переписанный "в сторону

„„чего правдивее и точнее "Воспоминаний о Блоке" Андрей Белый^емуарист не создал. В том же письме Иванову-Разумнику он сам определил эту книгу как '^надгробное слово", понимая, что такое слово всегда произносится перед лицом

С. Пискунова

* Белого должна была потрясти запись Блока от 17 октября 1912 года: "...A. Белый, которого я, вероятно, ненавижу../ (Блок Александр. Собр. соч.: В 8 т. М., 1963. Т. 7. С. 170).

** Цит. по предисловию С. С. Гречишкииа и А. В. Лаврова к их публикации Дневниковых записей Андрея Белого (Литературное наследство. Т. 92, кн. 3. С. 794).

ПРЕДИСЛОВИЕ

Скончался Александр Александрович Блок1, первый поэт со­временности; смолк — первый голос; оборвалась песня песен; в созвездии (Пушкин, Некрасов, Фет" Баратынский, Тютчев, Жуковский, Державин . Лермонтов) вспыхнуло: Александр Блок.

Александр Александрович есть единственно "вечный"™ русских поэтов текущего века, соединивший стихию поэзии нашего

с мировой эпохой, преобразивший утонченность непропетого трепета тем, исключительно углубленных в звук, внятный России, раздольный, как ветер, явивший по-новому Душу России... Невнятны во внятице, внятны в невнятном его Незнакомка2, Прекрасная Дама3, Россия4, Америка Новая5, "Скифы", "Двенадцать", - реальные в символизме, универсальные в субъ­ективности; темы — лишь ноты его темы тем, где сплетаются: мистика, философия, огненное гражданское чувство с метафорой, мифом и ритмом; понятен он специалистам, стилистам, учащейся молодежи, рабочим, всем русским, французам, германцам... Воистину, Urbi et orbi< поэт, он есть наш, исключительный, общий, любимый, пропевший для каждого, для отдель­ного; и оттого средь плеяды совсем исключительных и уважаемых дарова­ний совсем исключительный он; мы ему подарили любовь - мы сыны страшных лет', увидавшие в Музе его наш же лик в неосознанном корне, ей слитые целостность, как бы ее мы „и звали (душою ли России, душою ли всего человечества, мира...); Прекрасною Дамою, Незнакомкою, Мэри6 и "Катькою'- разно проходит в „ас целостность этой поэзии, цельной в целинных глубинах его неразгаданной, замечательной личности.

Нам, его близко знававшим, стоял он прекрасной загадкой то олизкии, то дальний (прекрасный - всегда). Мы не знали, кто больше, - поэт национальный иль чуткий, единственный человек заслоняемый порфи­рою поэтической славы, как... тенью, из складок которой порой выступали черты благородного, всепонимающего, нового и прекрасного человека: kalos kWhos" - так и хочется определить сочетание доороты, красоты и прав­дивости, штриховавшей суровостью мягкий облик души его, не выносящей риторики, аффектации, позы, "поэзии", фальши и прочих "бум-бумов", столь свойственных проповедникам, поэтическим "мэтрам" и прочим "великим"; всечеловечное, чуткое и глубокое сердце его отражало эпоху, которую нес он в себе и которую не разложишь на "социологию", "мисти­ку", "философию" или "стилистику"; не объяснишь это сердце, которое, отображая Россию, так билось грядущим, всечеловеческим; и не мирясь с суррогатами истинно-нового, не мирясь с суррогатами вечно-сущего в данном вокруг, - разорвалось: Александр Александрович, не сказав

суррогатам того и другого "да будет" - задохся; "трагедия творчества"» не пощадила его; мы его потеряли, как... Пушкина; он, как и Пушкин, „скал себе смерти: и мы не могли уберечь это сердце; как и всегда, оережем мы лишь память, а не живую, кипящую творчеством бьющую жизнь...

Светлы, легки лазури. Они темны — без дна.

Лазуреющий цвет его строк, оплеснувший, как крыльями, все поколе­нье наше" при приближении к ним начинает глубиною темнеть до... чер­неющей бездны последнего, третьего тома; и до — "Двенадцати". Блок

— глубиннейший русский поэт — стал, однако, поэт, общий всем: углубля­ются в нем струи времени нашего и человеческий, новый воистину, лик говорит без единого слова молчанием с нами; под покровом явлений -молчание в Тютчеве; под покровом молчания этого -новое, косноязыч­ное пока слово, воистину нового человека, который жил в Блоке, который поэтом, владеющим магией сочетания звуков, не высказан, не вмещен; эта встреча "поэта" с Челом восходящего Века — трагедия Блока:

Молчите, проклятые книги! Я вас не писал никогда!12

Человека, его понимаем: его "Книга Книг" не написана — "Голубиная Книга", "Глубинная Книга"13; но текстами ненаписанной книги порою мерцала нам личность его; и заслоняла поэта; та книга напишется оудущеи эрой, которая выражалась в "поэте" порой в сочетаниях непримиримых, казалось, течений и веяний, нарушивших гармонию зорь и голубого налета исконного в „ем романтизма, - жила в преломлениях гностической фило­софии Владимира Соловьева-, в роскошествах Фетовой лирики- соеди­ненных с терзанием демона-человека (и Врубель-, и Лермонтов"), с рас­ширением русской, "гражданской", общественной мысли, столь чуждой поэтам, могущим сказаться; Блок словом сказал больше их; еще большего он не сказал: промолчал и унес; под тишиной, под поверхностью Светлого озера этой широкой души, отразившей окрестные берега русской жизни

— какие кипения духа! И звоны укрытого Китежа- и клокотанье, как лавовых, струй возмущаемого душевно-духовного мира; под тихой поверх­ностью не стучало/а прядало красною лавою сердце его; но открылся вулкан: и-большой человек отошел.

Отзовемся и двинемся ближе к нему; постараемся распечатать, рас­крыть нашу память о нем: и сотворим ему Вечную Память...

Глава первая период до личной встречи

Первые вести

Воспоминания об Александре Александровиче Блоке простира­ются вспять — далеко, пересекая громовые годы России; и упираясь в эпоху слепительных зорь', „ад которыми оба задумались мы.

С А. А. Блоком я был уже знаком до знакомства и первую весть об А. А. я имею от С. М. Соловьева2 * в 1898, а не то в 1897 году. В эти годы уже узнаю: родственник3 С. М. Соловьева, тогда еще "Саша" Блок, пишет, как веемы, стихи; и как все мы: душой отдается театру Шекспира; я знаю, что он, как и „, - гимназист; уважает о„ дом Соловьевых*, в котором „ при­нят; Михаил Сергеевич Соловьев, брат философа, „ супруга его, поощря­ют меня в моих странствиях мысли; необычайные отношения возникают меж нами; уж юноша 16—17 лет я дружу с маленьким Соловьевым (11—12-летним); особенно слагается близость меж мной и Ольгой Михай­ловной Соловьевой, художницей и переводчицей Рёскина», Оскара Уайль­да6, Альфреда де Виньи7; в душе у О. М. перекликаются интересы к искус­ству с глубокими запросами к религии и мистике. О. М. любит английских прерафаэлитов» (Россетти', Берн-Джонса'-), иных символистов; зачитыва­ется Верленом" и Малларме12; и первая мне открывает миры Метерлин-ка1э, тогда еще всеми бранимого; выписывает художественные журналы "Jugend"- и "Studio"'- впоследствии - "Мир Искусства""; она обостряет и утончает мой вкус; ей обязан я многими часами великолепных, культур­ных пиров.



Похожие документы:

  1. Москва Издательство "Республика" (1)

    Документ
    Алаев Л. Б., Алиханова Ю. М., Альбедиль М. Ф., Бандиленко Г. Г., Глушкова И. П., Горбушина М. Д., Горовая О. В., Ванина Е. Ю., Васильков Я. В., Волкова О.
  2. Москва Издательство «кучково поле»

    Документ
    Вандам (Едрихин) А. Е. Геополитика и геостратегия / Сост., вступ. ст. и коммент. И. Образцова; заключ. ст. И. Даниленко. Жуковский; М.: Кучково поле, 2002.
  3. Рабочая программа по «Литературному чтению» для 3 класса по образовательной системе «Школа -2100» мбоу «Саврушская начальная общеобразовательная школа» Аксубаевского муниципального района Республики Татарстан

    Рабочая программа
    1. Р.Н. Бунеев, Е.В. Бунеева . Литературное чтение, 3 -ий класс. «В одном счастливом детстве», учебник в 2.частях Москва, издательство «Баласс», 2009 г.
  4. Курс лекций Педагогическое общество России Москва 2001

    Документ
    Это — фундаментальный курс по социальному прог­нозированию. Он вобрал в себя опыт многих научных и учебных изданий, вышедших в России на протяжении последних 35 лет.
  5. Владислав зубок неудавшаяся империя советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева Москва 2011

    Документ
    Редакционный совет серии: Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola), А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов, Э. Каррер д Анкосс (Helene Carrere d Encansse), В.

Другие похожие документы..