Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Отчет'
В первичной профсоюзной организации МДОУ «Большегрызловский детский сад общеразвивающего вида «Рябинка» 24 человека. Учёт членов Профсоюза осуществляе...полностью>>
'Документ'
0x1 13 Копылова Анастасия Александровна 5x1 14 Кошелева Екатерина Сергеевна 100x1 15 Круглова Алёна Сергеевна 35x1 1 Левченко Наталья Александровна 45...полностью>>
'Конкурс'
- Настоящее положение регламентирует порядок проведения традиционного конкурса детских работ декоративно-прикладного творчества: «В мастерской Деда Мо...полностью>>
'Урок'
В какое бы время, в каком бы столетии ни жил человек, его всегда волновали вопросы морали, нравственности: что такое доброта, бескорыстие, честность, ...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Акрам Айлисли

Белое ущелье

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Запах черешни

Оказывается, можно и так проснуться: открыл глаза — и будто родился заново; во всяком случае, Саида давно уже не просыпалась такой легкой, такой невесомой, и давно уже мир вокруг не казался ей таким привольным и тихим. Саида увидела небо, на небе луну и звезды. Увидела, что небо уже не ночное — звезды выцвели, луна поблекла, — и поняла, что ночь на исходе.

Пахло черешней, хотя черешня, единственная из фруктов, что прославили эту деревню, лежавшую сейчас под белесым небом, давно уже отошла. В полном разгаре была шелковица. Начали поспевать абрикосы, дозревала алыча — желтая желтела, красная краснела, — а самые пахучие, самые ароматные плоды здешних мест — яблоки, белые и румяные, на вкус не менее великолепные, чем на вид, тоже уже наливались соком. Но пахло черешней... Может, где-нибудь на большом дереве, на самом, самом его верху, на ветке, до которой не дотянуться, уцелели не склеванные птицами ягоды? А может, запах исходил не от ягод, а от самих деревьев, истерзанных, измученных, с ободранной листвой и поломанными ветвями; они стонали от боли, наказанные за хрупкость свою и нежность, и запах этот был запахом их беды...

На небе еще поубавилось света; звезды были пока на месте, но уже меркли, мутнея, словно яркое расплавленное их нутро вытекло, слившись с голубоватой жижей неба; казалось, звезды медленно погружаются в его глубины. Луна же, напротив, поднялась еще выше, и пятна на ней все больше темнели и набухали.

С поезда они сошли засветло, но в деревню попали уже в темноте; и Саида, не видевшая родной деревни с тех пор, как однажды вечером — двенадцать лет назад — уехала с братом в Баку, и теперь еще не разглядела ее толком; подъехали, уже стемнело, а по дороге от мостика, где они вышли из машины (русло речки глубокое, и вброд ее не переезжают), и до самого дома лишь в одном-единственном месте горел на столбе фонарь; только это освещенное фонарем место — родник да желтоватый холмик — и смогла она разглядеть; ну и, конечно, дом, где жил теперь ее средний брат Хабиб. Хабиб женился в тот год, когда она уехала в Баку, женился на Пакизе — Саида училась с ней в одном классе, — живут вроде бы хорошо, Саида ревнивым глазом приметила это еше за ужином.

Много лет они с Пакизой были неразлучны, хотя родились не в соседних домах и даже не на одной улице. Уже через шесть лет после своего рождения они каждое утро и каждый вечер ходили за водой к одному и тому же источнику, вместе собирали на горных склонах чабрец, серебрянку и мяту, а когда в клубе показывали кино, всякий раз садились вместе. С годами, когда подросли, айлисским парням тоже, скорей всего, вместе являлись во сне. Саида от души полюбила подругу, потом девочка понравилась и ее матери, а позднее дело обернулось так, что Пакиза, полюбившаяся матери и сестре Хабиба, пришлась по сердцу ему самому. И вот уже двенадцать лет она живет в этом доме. После того как Саида уехала, Пакиза первое время писала ей почти ежедневно, потом, не имея возможности отвечать на каждое из частых писем золовки, отвечала сразу на несколько, не оставляя, однако, без внимания ни одной мелочи, которая могла представлять интерес для Саиды. Саида была осведомлена обо всех мало-мальски значительных деревенских событиях: кто на ком женился, кто как живет с мужем, у которой из девушек свекровь оказалась «ведьмой», у которой золовка — «сучка», у кого родился сынок, у кого девочка — именно эти новости интересовали Саиду.

Пакиза родила одного-единственного ребенка — Мехти. После сына детей у нее не было и, похоже, не будет...

На крыше мальчику постелили рядом с Саидой (он сам попросил об этом). По другую сторону от нее спала Лейли, дочь Рамазана. Девочке исполнилось двенадцать лет, она была на несколько месяцев

старше Мехти.

Рамазану Пакиза тоже постелила на крыше, рядом с дочерью. Сами же хозяева ушли в спальню и, может, единственные из всей деревни, ночевали в доме, потому что в такую жару больного и то не уложишь дома: на крышах спят, на айванах, а проще всего — во дворе, под деревом. Но, пока Рамазан здесь, Пакиза и Хабиб все время будут ложиться в доме — негоже старшему брату видеть жену младшего в постели. Рамазан наверняка не придает этому никакого значения, да и Хабиб тоже, и тем не менее, останься тут Рамазан хоть навечно, он не увидит, ни как ложится невестка, ни как поднимается с постели. Молча, ни слова не говоря, Пакиза выполнит этот долг добропорядочной женщины, и не потому только, что Рамазан — старший в доме, что он заместо отца, но и потому, что тут, в Айлисе, среди этих гор, у любого человеческого существа, именуемого «женщина», кроме бесчисленных дел, забот, хлопот и болезней имеется еще образец, идол, и, хотя он невидим на своем постаменте, женщина, если она ценит свое женское достоинство, то постоянно — с тех пор, как стоит мир — должна отрывать что-то от своей жизни и приносить в жертву этому идолу, чтобы стоял он вечно.

Привольно разбросав руки и ноги, Рамазан так широко раскинулся на тюфяке, постеленном на серой земляной крыше, словно пытался жадно — спиной, ногами, руками, — всем телом своим вобрать, впитать в себя вместе с желтовато-серой землей крыши и свет луны, и свежий утренний воздух. Саиде вдруг стало жалко его. Она вообще всегда жалела Рамазана. Когда он уезжал в Баку, ее еще не было на свете, но в доме были его фотографии и полно было разговоров о нем, а непонятные и потому пугающие слова «Чего ж он, мальчик мой, опять не приехал?» не сходили у матери с языка, особенно в такую вот летнюю пору. На протяжении многих лет Бике не расставалась с ними: вместе с обедом ставила она их на стол, вместе с выстиранным бельем развешивала на веревке, а когда уставала сетовать на судьбу и долгий летний день проходил без жалоб и ворчания, густую тень этих сердитых слов Саида все равно видела повсюду: на айване, где мать сидела, на дороге, по которой ходила, на дворе, который мела.

Матери уже нет. И года не прошло после смерти Билала-киши, отдала богу душу. Когда умер отец, Рамазан был уже женат, на похороны приехал вместе с Розой. Тогда только и увидела Бике долгожданную свою невестку. Недели две Рамазан и жена пробыли в деревне и уехали очень довольные. А вот хоронить свекровь Роза не явилась, и по этому поводу в деревне долго шли суды и пересуды. (Кто знает, может, они уже и тогда часто ссорились?..) Во всяком случае, сейчас — Саида свидетельница — невестка не виновата; пускай они еще с весны в размолвке, все равно, скажи Рамазан жене одно только ласковое слово, обойдись с ней поприветливей, она, не задумываясь, поехала бы с ними. А он будто нарочно не хотел сказать этого слова. Роза даже и на вокзал не пошла: не проводила их, дочку не поцеловала на прощание. Под слабым светом меркнущей луны белела — так видно было отсюда Саиде — одна-единственная вершина из окруживших деревню гор, остальной Айлис — крыши, дворы, ограды — скрыт был во тьме... Лишь кроны больших деревьев, словно паря в воздухе, недвижно высились над домами.

Саида закрыла глаза — может, снова заснет, — но спать не хотелось, она давно не помнила, чтобы так хорошо выспалась, хотя спала сегодня меньше обычного. А можно было еще вздремнуть. Еще не погасли звезды, еще не зашла луна; пожалуй, нет четырех; тут, в горах, и летом раньше пяти не светает.

Часов в пять или чуть позднее воздух начнет светлеть, становиться все ясней и прозрачнее, погаснут последние звезды, но луна долго еще будет сиять в небе: до той поры, пока солнечные лучи не окрасят багрянцем вон ту светлеющую вершину. Багрянец, растекаясь, будет медленно спускаться вниз, и солнце еще не высунет макушку из-за горы, когда желтоватые холмы по ту сторону деревни засветятся, загорятся в чистоте и прозрачности воздуха, словно сами источают свет. Потом из-за горы высунется солнце, заглянет в очи родников, и те, ослепительные, будто само солнце, засияют сквозь прозрачную воду. Айлисское утро, каким виделось оно Саиде из Баку, всегда начиналось так...

Но до утра было еще далеко. Саида лежала на спине и смотрела в небо. Интересно, а над Баку оно, это небо или свое, бакинское?.. Бакинское небо, бакинская луна?.. Нет, быть не может, чтоб в каждом месте своя луна, тогда их было бы столько же, сколько городов и деревень. Луна одна, и Саида знает это, не зря девять лет ходила в школу и географию учила, и астрономию. Но все равно, что бы ни говорили и ни писали, а айлисская луна особенная. И небо тут свое, айлисское. И голос, который она все время слышит, и запах, которым наполнено все вокруг, могут быть только здесь, под этим небом, под этой луной: голос матери и запах черешни...

И тогда, наверное, было вот как сейчас — предрассветные сумерки. Поспевала черешня, и, наверное, потому, что рассвет еще только пробивался, во всех дворах полыхали высокие шатры черешен... Мать шла впереди, Саида за ней. Они шли за рутой, собрать ее было нужно сейчас, на исходе ночи — только рута, собранная до первых петухов, и сможет возродить Рамазана. Его надо окурить; дымок руты оживит, расшевелит парня, разгонит душевную вялость, порушит «шайтаново гнездо», что паутиной оплело сердце: в ту весну Рамазан приехал из Баку «совсем никуда»... Саида еще не ходила в школу, не знала, когда и зачем уехал Рамазан в далекий Баку, но знала, что уехал он не по своей воле.

Всякий раз, когда об этом заходил разговор, люди почему-то вспоминали ливни, обрушившиеся однажды на Айлис. Рассказывали о тех ливнях одну и ту же сказку, страшную и непонятную. Все годы, что Саида пробыла в Баку, сказка эта оставалась здесь, в Айлисе. Она и теперь жива, эта сказка, она здесь, под этим небом, под этой луной, как запах черешни, как голос матери, тенью слов ее лежащий на земле. Этим голосом и сказала она тогда Саиде: «Не смотри долго на луну. Луна притянуть может...»

Саида зажмурилась. Ей показалось вдруг, что на луне паутина, а из той паутины прямо к ней тянутся тонкие невидимые нити — опутают и утянут. Закрыв глаза, она сразу увидела себя там, в каменистой степи, вдали от деревни, от ярких шатров ее черешен. И тогда стояла над степью эта вот луна. И под этой луной мать опять говорила ей, только на этот раз не про луну — про змей и зловредных насекомых, обитающих тут, в камнях. Самая страшная средь них фаланга — черный большой паучок. Ужалит и сразу — на кладбище. Приползет куда-нибудь на могилу и сидит, ждет, пока ужаленного человека не принесут хоронить, — эта тварь знает силу своего яда. Саида, объятая ужасом, боясь взглянуть под ноги, смотрела вверх, на луну, и ей казалось, что там, как раз посреди луны сидит огромный паук. А другой такой же прячется где-то здесь, на земле. Саиде было страшно, она вся дрожала. С тех пор она и стала бояться. Если б не так всего боялась, не сидела бы чуть не до тридцати лет в девках...

Привычная ноющая боль прошла по телу, наполнив ощущением безысходности, и, придавленная ее тяжестью, Саида сразу огрузла, мгновенно утратив чудесное чувство легкости, впервые за много лет испытанное сейчас. И вместе с ушедшей легкостью ушли, отодвинулись и луна, и небо, заняли свои места, далекие и недосягаемые, как обычно. Все в мире стало на свои места, даже жуткий паук под названием фаланга... Теперь это страшное насекомое сидело не на луне и не где-то посреди мира, сейчас фаланга обитала тут, на знакомом айлисском кладбище, притаившись на могиле Бике-арвад.

Подавленная ощущением своего одиночества, столько лет наполняющего все вокруг отчаянием и страхом, Саида с трудом подняла веки. Увидела, что стало светлее, и села. Не будь прямо перед домом деревьев, она, и сидя, могла бы сейчас увидеть айлисские крыши. Но прямо перед глазами торчали широкие кроны и Саида не видела даже крышу тети Досты, темневшую неподалеку. Ей были видны лишь крыши домов, что стояли на той стороне, за речкой. Под рассветным небом с поблекшими звездами серовато-желтые земляные кровли казались светлее, а рядком расстеленные на них большие и маленькие постели, покрытые серыми одеялами, издали (господи, боже мой!) удивительно напоминали могилы...

Рассветет, и лучи солнца еще не коснутся крыш, а расстеленные на них «могилы» одна за другой исчезнут. Сперва поднимутся матери и, торопливо поругиваясь, начнут будить старших дочек. (Девочку, если ей исполнилось десять лет, никто не должен видеть в постели ни издали, ни вблизи.) Потом встанут мужчины, они, если не предстоит особо важных дел, поднимаются позже женщин. Самыми последними вскакивают ребятишки, и каждый из них — лишь бы хватило силенок — сам сворачивает постель, берет ее в охапку и тащит вниз; если малыш не переложит эти хлопоты на старших, его право спать на крыше будет признано всеми. А спать летом на крыше — великое удовольствие: ни на айване, ни во дворе под деревом, ни тем более дома ничего подобного не испытаешь.

Хотя эти далекие кровли было не отличить друг от друга, особенно сейчас, в предрассветных сумерках, Саида точно знала, под какой кто живет. Пока она оставалась в Баку, под этими кровлями народилось полно детишек; сейчас они сладким сном спали на крышах своих домов. Они, может, и понятия не имеют, что живет на свете такой человек — Саида... От этой мысли ей стало грустно, но грусть эта тут же прошла, потому что она сообразила: это же не Баку — Айлис и просто невозможно, немыслимо, чтоб деревенские ребятишки ничего не знали о ее существовании. Немыслимо потому, что для здешних, айлисских ребят она не просто какая-то Саида, она «тетя Мехти», «сестра Хабиба-муаллима»; матери нынешних школьников учились с ней в школе, и быть не может, чтоб ни разу не обмолвились о человеке, с которым девять лет проучились... «Саида, тетка Мехти, та, что в Баку живет, она со мной в одном классе училась». Или: «Если б у меня был такой брат, как у Саиды, я б тоже в Баку жила». Или: «Ума нет у тех, кто девчонок в Баку увозит. Уедет и будет, как Саида, до старости в девках куковать».

Среди одноклассниц Саиды не было ни одной незамужней. Она знала это из писем невестки. И вот уже сколько лет, ложась спать, Саида одну за другой перебирала в памяти подруг, их мужей, их детей, золовок — всю их неведомую ей семейную жизнь, начиная со сладких тревог брачной ночи и светлой муки рождения первенца; хотелось хотя бы в мечтах своих прожить жизнь этих молодых женщин со всеми ее радостями и невзгодами.

Раздумывать о замужней жизни Саида начала с того самого августовского вечера — это было после окончания седьмого класса, — когда деревню вдруг охватила паника: Мансуру по прозвищу Сорока, самую некрасивую девушку из их класса, застали с парнями в сухом арыке.

Прозвище свое Мансура получила не зря. Вертлявая, быстрая, болтливая, во все на свете совавшая нос, не стыдившаяся и при мужчинах вскарабкаться на любое дерево и скакать там с ветки на ветку, Мансура и впрямь смахивала на сороку. В школе она всегда плелась в хвосте, числясь в злостных лентяйках, зато в работе — помыть, постирать, скосить траву, ходить за скотиной — Мансуре не было равных. Характером она была похожа на мальчишку, от нее можно было ожидать всего, но такого... И не то чтоб насильно, своей охотой... То, что Мансуру застали в саду, в сухом арыке, где трава по стремя коню, застали сразу с тремя, в тот же вечер узнал весь Айлис. Такого вечера Айлис не запомнит. Ужас, словно плотный туман, окутал деревню; казалось, листья на ветках недвижны не от духоты — от страха, страх был растворен в воде источников, и пища, сготовленная из этой воды — даже на вкус! — отдавала в тот вечер страхом. Второй раз в жизни — после той сказки о фаланге — поняла Саида, что страх сильнее всего на свете.

Девушек, все дни проводящих в садах, в поле, у родника, в тот вечер не выпускали на улицу. Чтоб отгородиться от опасной греховности, каждый покрепче запирал дверь; в тот вечер все вокруг — небо, земля, воздух, — казалось, набухло кровью. Но обошлось — даже нос никому не раскровянили. Наутро стало известно, что Мансуру отвели в дом к одному из троих парней — тому, кто был первым. «Припугнули парня», — утверждали одни. «Деньгами его прельстили», — уверяли другие. Но, так или иначе, Мансура стала женой, невесткой. Один ребенок, второй, третий... Прошлый год Пакиза писала, что Мансура родила девятого: три девочки, шесть мальчишек... Старшему сыну Мансуры было сейчас семнадцать, а Саида еще и понятия не имеет, что это такое — муж...

Видно, судьба ей — прожить без мужа. И, если бы Рамазан, твердо решив вдруг, что он один виноват в горькой участи сестры, не привез ее сейчас в деревню, Саида, может, и не помышляла бы о замужестве.

Раньше они ездили летом в Нальчик. В двадцатых числах июля Роза и Рамазан брали отпуск, и через день-другой все уже садились в поезд. Лет семь тому назад, когда дочке было пять лет, Розу послали на курорт, принимать ванны, ванны помогли ей, поясница перестала болеть, а главное — Розе так понравилось тамошнее нежаркое лето и чистый воздух, что, уезжая, она оставила хозяйке задаток, чтобы на будущий год приехать всей семьей. С тех пор они каждое лето ездили в Нальчик, живя у одних и тех же хозяев. Двухэтажный дом, окруженный деревьями, стоял на взгорке, над речкой; полчаса езды от центра. Снимали две комнаты наверху, в одной спали Роза с Рамазаном, в другой Саида и Лейли; хозяева жили внизу. Этот месяц был самый спокойный в году; никто никому не мешал, каждый занимался чем хочет: Лейли целый день не вылезала из речки, Роза с утра до вечера с книжкой в руках валялась на кровати под деревом, Рамазан большей частью бродил где-нибудь. Саида присматривала за девочкой и собирала на берегу черную-пречерную ежевику — каждый день не меньше полведра; что не съедали, несла домой. Вечером все отправлялись в кино. Так проходил отпуск.

Этот год с самого начала весны Рамазан ходил хмурый. С женой у них давно уже не ладилось. Несколько раз Саида замечала, что Роза тайком плачет.

Провести месяц в Баку или в Нальчике — для Саиды особой разницы не было, потому что, находись она хоть в Баку, хоть в Нальчике, мыслями все равно в Айлисе. А справлять домашние дела, ходить на базар, готовить не составляло для нее труда; отводя же девочку в парк или отправляясь с ней в кино, Саида и сама радовалась не меньше ребенка.

Рамазан взял отпуск, даже не предупредив Розу. Он то весь день торчал дома, то где-то ходил с утра до вечера, а потом жаловался, что ноги гудят. Дня три тому назад ушел с утра, весь день пропадал где-то, а вернулся — таким его еще не видели — совершенно пьяный. «Где моя красавица сестра?! — раскинув руки, Рамазан двинулся к дивану, на котором сидела Саида. Обхватил руками ее голову, прижал к груди, стал целовать глаза, волосы. Из глаз у него полились крупные слезы. — Радость моя! Сестричка моя! Бедная девочка! Обездолили тебя!.. Я этого не допущу! — набросился он на жену. — Я не хочу, чтоб она была несчастна!..»

Все смотрели телевизор, когда пришел Рамазан. Роза сразу ушла. Лейли тоже вскочила: «Ой! Пьяный!..» — и убежала к себе. Они остались вдвоем: брат и сестра. От ярости у Рамазана тряслись руки. «Поедем в деревню!.. К нам! В деревню! Может, мужа тебе найдем... Ох, и свадьбу я закачу!..»



Похожие документы:

  1. «Дашкова П. В. Золотой песок: Роман»: аст /Астрель; М.; 2004

    Документ
    ... не сравнить. Особенно если грамотно поддавать да веничком хорошенько… ох, прямо как будто заново родился ... , во всяком случае. Грише уже все равно. Он умеет это делать, глядя в глаза прямо, честно, с такой ...
  2. Ради жизни на земле-86 (сборник)

    Документ
    ... такой танк, как немецкий T-III, русские сделать не в состоянии, даже имея образец. И уж во всяком случаене ... и тело перестало парить в невесомости. Он сразу почувствовал холод и тишину, открыл глаза и увидел, как ...
  3. Вербер Танатонавты «Танатонавты»

    Учебник
    ... , только не со мной, который ее любит… это уже слишком! Я открыл глаза. Я ... Специально своих друзей не выберешь, но… оказывается, можно выбрать себе семью! ... меня спас? Сегодня, во всяком случае… И ускакал прочь с таким видом, будто меня разыграл! 263 ...

Другие похожие документы..