Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Урок'
Как складываются народные песни. Жанры народных песен, их особенности. Обсуждение: как складывается народная песня, какие жанры народных песен знают д...полностью>>
'Программа'
Особенности развития спорта и олимпийского движения в бывших социалистических странах. Пропагандистское воздействие СМИ для создания положительного об...полностью>>
'Документ'
Отдел управления человеческими ресурсами в рамках реализации региональной программы профессиональной адаптации и развития молодых учителей «Три горизо...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Журнал «Новый Мир» 1994, №7,№8 и №9

ДАНИИЛ ГРАНИН

Бегство в Россию

роман

Так уж сложилось, что случай не раз и не два сводил меня с некоторыми

известными или безвестными “нашими” шпионами, и меня время от времени

подбивали написать о них. Романтику шпионажа поощряли в нашей

литературе. Да и на Западе она пользовалась успехом. Но я в ту пору

такого желания почему-то не испытывал, хотя, как и многие, с

удовольствием смотрел фильм “Семнадцать мгновений весны”, читал Ле

Карре, Лоуренса, Грэхема Грина и прочих знаменитых “шпионских”

романистов. Может быть, отталкивало, что эта профессия требует

постоянной, умелой, хорошо отработанной лжи. Жизнь, проведенная во

лжи? Мне она осточертела и без романов. Чего другого, но лжи всех

сортов — от наглой дурацкой, никому не нужной, до самой утонченной — у

нас хватило. Я достаточно много прожил среди вранья, обманов,

притворства, чтобы еще и воспевать героев этого искусства.

Наши советские разведчики, наверное, неплохие разведчики. Даже очень

хорошие. В этом смысле нам есть чем похвалиться. Отчасти объяснить это

можно тем же самым — долгим, по сути пожизненным, пребыванием в

атмосфере лжи. Умением прикидываться, вести двойную жизнь, говорить

одно, думать другое. Нужда заставила заниматься этим почти каждого

советского человека с детства...

Я знал Клауса Фукса, одного из самых знаменитых шпионов второй мировой

войны. На самом деле его не следовало бы называть шпионом. Он был

хорошим немецким физиком, происходил из известной семьи немецких

теологов. Отец его, кажется, был профессором теологии. Когда нацисты

пришли к власти, настоящим немецким интеллигентам многое не нравилось

в их действиях. Чем дальше, тем больше. Клаус этого не скрывал.

Однажды у него произошла стычка со штурмовиками, и его крепко избили.

Европейцы такое переносят плохо. Они не желают послушно сносить, когда

их бьют по физиономии. Фукс бежал во Францию, затем в Англию. А когда

в США развернулись работы по созданию атомной бомбы, его пригласили в

Лос-Аламос к Оппенгеймеру. Может быть, они были раньше знакомы, теперь

я уже плохо помню подробности рассказа Фукса. Я ничего тогда не

записывал, Фукс не был героем моего романа, хотя и отличался от других

шпионов — никто его не вербовал, не обучал, он сам пришел к убеждению,

что США как союзник не имеют права скрывать от СССР свои работы над

новым оружием. Фукс стал искать способы передачи сведений о бомбе

советским людям. Оппенгеймер и руководство атомного проекта ему

доверяли, дружба его с Оппенгеймером крепла, и он ею пользовался.

Каким-то образом он нашел, через американских коммунистов, возможность

связи, не знаю, как у разведчиков называется такая передача сведений,

и вскоре данные от него стали поступать в Советский Союз. После войны

Фукс вернулся в Англию, к тому времени он был уже под колпаком. В

Англии его арестовали, судили. Это был громкий, на весь мир, процесс,

у нас, конечно, неизвестный.

Если бы существовал справочник по шпионам, то Клаусу Фуксу я бы отвел

в нем первое место: шпион-доброволец, идейный шпион-физик, которому

денег за эту работу не платили и который ощутимо помог нашим

Встретились мы с ним в Дрездене. Он прибыл туда из английской тюрьмы,

приговоренный к пожизненному заключению. Через несколько лет его

обменяли на ихнего шпиона. Он стал работать как физик в одном из

институтов и жил довольно замкнуто, женат он был, кстати, на русской.

Я представлял себе Клауса Фукса типичным ученым, малопрактичным,

поглощенным своими занятиями, так оно, наверное, и было, но шпионская

работа тоже наложила свой отпечаток. Он держался весьма светски и в то

же время настороже, в ресторане садился так, чтобы видеть зал и чтобы

его не видели. Когда мы ехали в машине, а вел он машину мастерски,

Фукс все время следил в зеркальце, кто следует за нами. Я спросил —

зачем, он признался, что привык остерегаться; это была одна из

приобретенных на всю жизнь привычек.

О Клаусе Фуксе следовало бы написать интереснейшее исследование. Сюжет

его жизни отличает не только бескорыстие, но и научный склад мышления,

исследовательский подход к шпионской работе. Самоучка, он в одиночку,

без всяких раций, шифров, явок осуществлял передачу ценных материалов.

Ученый-шпион. Причем крупный физик и крупный шпион. Ученый-герой.

Герой не мысли, а действия.

Одно время меня привлекала и судьба известного физика Бруно

Понтекорво, бежавшего к нам, бывшего соратника Энрико Ферми.

Великолепный экспериментатор, он по достоинству стал действительным

членом Академии наук СССР. То, что он мне рассказывал, достаточно

серьезно. Не для шпионского романа, а про то, как возникают и гибнут

иллюзии.

Может, эти две судьбы своеобразно отозвались в образе моего героя.

Вернее, моих героев, которые почти неразделимы, как сиамские близнецы.

I

Знал я его давно, может быть, лет двадцать. Он приезжал к нам домой на

старой, раздрызганной машине, тяжелой и толстой, как броневик. Марку

машины нельзя было установить, машина состояла из множества разных

машин. Слушалась она только его. Когда она ходила, то ходила

самоотверженно вопреки всем законам механики. Грохотала, дымила,

внутри была так же безобразна, как снаружи. Рессору он подвязывал

проволокой, шнурками, эластичным бинтом.

Тощий, бледный, с измятым узким лицом, он сразу же обращал на себя

внимание сильным густым голосом. Стоило ему начать говорить — и слышно

было только его.

В первые годы знакомства он был интересен мне своими мыслями, а не

своим прошлым. Что-то я слышал, какие-то слухи клубились вокруг него и

его друга Картоса. Я не расспрашивал, не выяснял. Кажется, их считали

шпионами, перебежчиками. Между тем они работали в “ящике”. Ленинград

был туго набит секретными номерными институтами, КБ, заводами. Что они

делали, никто не знал. Взрыватели, отравляющие газы, приборы для

стрельбы?..

Оба были иностранцы, оба говорили с сильным акцентом. Оба приехали

неизвестно откуда. “Кому надо, те знают” — висело над ними. Тайна их

жизни привлекала к ним и настораживала. Засекреченные иностранцы, да

еще на свободе, да еще руководители — странное сочетание тех лет. К

тому же люди западной культуры, меломаны, философски грамотные. К тому

же коммунисты. К тому же специалисты самой модной профессии —

эвээмщики, кибернетики...

Того, с драндулетом, звали Брук Иосиф Борисович, второго — Картос

Андрей Георгиевич. Первый был еврей, второй — грек.

Поначалу я все пытался пристроить и Брука и Картоса к какой-то

известной мне категории, но только поначалу. Чем дальше, тем труднее

было с ними управляться. Они перестали кого-либо напоминать. У них

обнаруживалось все больше своего, необыкновенного и неразгаданного.

Приоткрылось это в самом конце восьмидесятых годов, когда многое

высветилось в нашей жизни. Будучи в Штатах, я совершенно случайно

многое узнал о них. К тому времени Картос уже умер, но Брук был жив,

бодр, правда теперь он носил другое имя — Джо, и другую фамилию —

Берт. Какое же считать истинным? То, которое дали родители, или то,

под которым он прожил большую часть жизни? Чтобы ответить, надо начать

с детства. Потому что это — родина. И когда человек в старости

“впадает в детство”, он возвращается на свою родину, которая,

оказывается, никогда не отпускала его...

Бруклин, еврейский район Нью-Йорка. Евреи в черных шляпах, котелках,

ермолках, чернобородые, с длинными пейсами. Крикливая толпа, красный

кирпич, экипажи, помойки, полицейские в черных мундирах, высокие

автомобили с клаксонами. Здесь Джо родился, а вовсе не в

Иоганнесбурге, как записано в его паспорте. В 1916 году, в семье

еврейских эмигрантов. Они уехали из России еще во время первой

революции. Откуда уехали — из Одессы, из Риги, с Украины? Джо не

знает. Не знает он и настоящей фамилии своего отца.

Когда в США прибывали иммигранты, иммиграционные власти переделывали

им фамилии. “Стобишевский? Это невозможно произнести, запишем Стоби”.

“Беркович? Запишем Берт”.

Новая фамилия, новая жизнь...

Тогда, в двадцатые годы, никто не интересовался предками. Да и какой

родословной могли похвастаться бедняки-иммигранты — литовцы, ирландцы,

евреи, украинцы, вся переселенская рать, штурмующая Америку? Они

устремились в будущее, в Новый Свет, и торопились отречься от старого

мира. Почти то же самое, что творилось и с нами... Жизнь начиналась с

1917 года, а все, что до этого, сваливалось в одну кучу старья и

мещанства — этажерки, конторки, подшивки “Нивы”, гамаши, слоники,

бархатные альбомы, самовары, деды, бабки...

К тому времени, когда Иосиф (он же Джо) Брук-Берт родился, семья

прожила в Нью-Йорке одиннадцать лет. Но и отец и мать продолжали плохо

говорить по-английски, так и не сдав языковой экзамен, тогда, кстати,

очень простой. Жизнь в Бруклине позволяла обходиться одним русским.

Или идиш. Жили бедно, беднее не придумаешь. То и дело их выселяли за

неуплату. Выкидывали вещи на улицу. Детей было четверо — три брата,

сестра. Вот они восседают на вещах, сваленных на тротуар, а он, Джо,

хвалится перед мальчишками диковиной тех лет — радиоприемником. Семья,

безалаберная, скандальная, ни с того ни с сего приобретала

необязательные вещи, слишком дорогие — не для голодных ртов.

В тот раз их выселили за драки и шум — соседи жаловались на постоянные

перебранки родителей.

Бруклинская среда, бедность и просто обычаи заставили Джо заняться

бизнесом. С семи лет он принялся развозить на тачке лимонад. Продавал

его строителям. Это было его дело. У него имелся свой район, свой

маршрут, свои покупатели, и дело шло.

Довольно быстро Джо сумел расширить свою торговлю. Бизнес давался ему

легко. Но сбивала с толку музыка. Старшего брата учили играть на

пианино. Джо как завороженный торчал рядом, слушая нехитрые экзерсисы.

При малейшей возможности прорывался к пианино и повторял все

упражнения. Никто не обращал внимания на его страсть. Не нашлось ни

хрестоматийного маэстро, ни учителя, ни старого музыканта, которые

заинтересовались бы его способностями. Случайность? Вряд ли. Если из

нынешней жизни вернуться в год 1924 и попросить астролога определить

будущее нашего оборвыша, то выяснится, что существовало уже тогда

направление его судьбы.

Ветры увлечений, соблазнов то и дело утаскивали Джо Берта на иную

стезю; казалось, происходил решительный поворот, но затем неведомая

сила возвращала его обратно. Своротки оказывались зигзагами, и

теперь-то уже видно, сколько усилий приложила фортуна, чтобы не дать

ему сбиться с предназначенного... А если сравнить его путь с путем

Андреа Костаса — он же Андрей Георгиевич Картос, — то приходит на ум,

что фортуны их общались, договаривались, а может, и вообще была она

одна на двоих.

Джо пошел в школу шести лет и окончил в четырнадцать первые восемь

классов. Никаких выдающихся способностей. Никого он не изумлял. Ничего

вроде бы не обещал. Следующие четыре класса, до двенадцатого, провел в

так называемой высшей школе. Это было не обязательно. Эдисон не имел

образования, и Морган не имел, и многие великие предприниматели,

кумиры Америки, не тратили годы на слушанье лекций. Но Джо зачем-то

пошел в высшую школу, а затем в колледж. В самый дешевый колледж

городского Нью-Йоркского университета, но все же это был университет!

В семье считали, что он теряет лучшие годы.

Единственный, кто как-то подталкивал его, был отец.

Отец состоял в организации рабочих-социалистов, имел казначейскую

должность и довольно беззастенчиво “заимствовал” общественные деньги.

Непрактичный и хвастливый, жуликоватый и мечтательный, врун и

неудачник, он сумел передать Джо восхищение энергией американского

капитализма.

В осколках детских воспоминаний Джо об отце среди безжалостных

суждений возникает все же что-то симпатичное. Дар речи заменял отцу

специальность. Хотя английский его был ужасен. Получалось у него,

например, страхование. В ответ на отказ и выпроваживающее “до

свидания” он с пугающей меланхолией замечал: “Это еще неизвестно”.

У Джо сохранился в памяти праздник встречи Линдберга, перелетевшего

впервые через Атлантический океан. Отец нес его на плече по улице

сквозь толпу, воздух заполнял белый дождь летящих листовок, сотни

тысяч людей кричали, плясали, ликуя. Отец плакал от восторга, от

счастья за летающее человечество, и это запомнилось навсегда.

Навсегда запомнилось, как отец повел его смотреть на первый небоскреб

Вулворт высотой в пятьдесят этажей и как они стояли там, а отец с

гордостью владельца Манхэттена рассказывал о строительстве новых

небоскребов.

Но ни связей, ни положения, ни хорошего английского языка отец дать

ему не мог. Тщедушный подросток, Джо всего должен был добиваться сам.

Зачем же он избрал столь долгий путь через двенадцать классов и

университет? Он поступал так вопреки своим интересам. По крайней мере

насущным интересам. Культа знаний у него не было, и кругом такого

культа еще не было. Учился он средне, словно выполнял обязанности,

программу, уготованную ему. Была ли эта программа внутри него? Джо

легче было думать, что Провидение управляет им, а его дело —

подчиняться.

Ныне судьба его выступает из тьмы как нечто цельное, как законченный

сюжет. Это редкость, потому что чаще всего жизнь человеческая — всего

лишь нагромождение случайностей, невоплощенных замыслов, игра без

правил, мешанина несчастий, удач, мгновенных взлетов, непоправимых

глупостей. Смысл ее быстро теряется в хаосе обстоятельств...

Над сюжетом жизни Джо Берта реют два флага: звездный американский и

красный, где серп и молот.

Лучшее воспоминание — утренний час в школе, а они, малыши, поют

гимн...

Джо Берт встает, пробует спеть мне этот гимн, и вдруг оказывается, что

он забыл слова. Это его поражает...

В школьные годы Джо вместе с друзьями часами, все свое свободное

время, шатался по Манхэттену, глазея на огромные витрины магазинов,

черные “роллс-ройсы”, шикарные подъезды отелей, раззолоченных

швейцаров. Чужое богатство рождало не злобу, не зависть, а энергию: ты

такой же, ты все это можешь иметь, если будешь работать, если

придумаешь, сделаешь!

Капитализм, в котором вырастал Джо, давал пример за примером быстрого

преуспеяния. Тот же Вулворт изобрел новую систему торговли: “У меня в

магазине не будет ничего дороже двадцати центов!”

История американских фирм — это история остроумных идей. Надо что-то

придумать, чем-то заинтересовать. Вроде простейшего и гениального

предложения — скидывать один цент, вместо трех долларов ставить цену:

2 доллара 99 центов.

Большинство сверстников Джо свято верили, что смогут разбогатеть. Если

не получалось, то считали виноватыми себя: не хватило выдумки, мало

затратили энергии, не учли рынка, не выдержали конкуренции. Сердились

на себя. Упрекали себя, а не других.

Вера в то, что достигнуть успеха может каждый — великий американский

миф, — воодушевляла поколение за поколением. Сила этой веры двигала

Америку; внедренная с детства, вера эта до сих пор живет в Джо, в

непрестанном потоке его идей.

У американцев короткая история, но зато у них есть уважение к нынешней

деятельности человека и к будущему. Отсюда культ гениев бизнеса,

торговли, биржи. В отроческих воспоминаниях Джо основное место

занимает будущее. Не то будущее, которое обещали нам, не рассказы о

коммунизме, о бесклассовом обществе. Будущее Америки было зримым и

осязаемым. Джо пропадал на выставках будущего. Их устраивалось

множество. Показывали, что будет через двадцать лет, через тридцать.

Выставки будущих автоматизированных производств, туннелей, будущей

авиации, будущей энергетики. Архитектор Райт выставил проект здания в

полтора километра высотой, в котором будет жить миллион человек. Город

будет состоять из пяти таких зданий. Никаких дорог между ними. В

здании есть все — и производство, и отдых, и спорт. Где-то там, в

будущем, находились и его, Джо, бизнес, процветание, его возможности.

Миллиардер Ханг начинал как игрок в покер. Основатель клана

миллиардеров Вандербильтов был паромщиком. Крупнейший банкир Америки

Амадео Джаннини мальчиком ездил с тележкой зеленщика по улицам

Сан-Франциско, торгуя укропом, репой, луком.

Успех валяется под ногами, надо только присмотреться! Чтобы найти,

надо поверить в себя. Чтобы поверить в себя, надо верить в Америку.

Перед глазами Джо Берта — Америка тридцатых. Она живая,

неприкосновенно свежая, снова страна его юности, не попорченная ни

Великим кризисом, ни маккартизмом, счастливая, преуспевающая страна

великих свершений — автомобилей, джаза, говорящего кино, лучших

возможностей и неубывающих надежд. Сорок лет он скрывал свои чувства,

сорок лет он не позволял себе говорить об Америке, вспоминать Америку.

Вдруг посреди нашего разговора он встал и хрипло запел:

O say, can you see, by the dawn’s early light!

What so proudly we hail’d at the twilight’s last gleaming?

Фраза за фразой приплывают из того школьного зала в эту комнату на

другой стороне земли. Что-то надсадно хрипит в его груди, ржавый

механизм детской любви задвигался. Спрятанное, погребенное очнулось.

Он снова там, в Нью-Йорке, к нему вернулось гражданство — он снова

американский гражданин самой свободной страны, у него все права —

свобода слова, религии, предпринимательства. Сколько бы ни прошло лет,

по закону никто не имеет права отнять у него американское гражданство,

раз он родился в Америке.

Он поет вдохновенно, стоя руки по швам, счастливый оттого, что

вспомнил.

Скользкая от крови палуба фрегата. Раненный — ты приподымаешься,

смотришь вверх, в темноту. Разрывы гранат, выстрелы. При вспышках

света различаешь широкие полосы и светлые звезды. Наш гордый флаг с

нами! Он реет на мачте и, значит, над Страной Свободы и Домом

Мужества!

И это он, Джо, все детство сражался на том фрегате за свободу Америки,

он держал флаг, и его, убитого, заворачивали в этот флаг и под звуки

гимна хоронили в океане.

— Но ведь были же у вас, Джо, и суды Линча, и сегрегация...

— Было, — охотно соглашается он.

Он все подтверждает — и ужасы Великого кризиса, и самоубийства, и

трущобы, — и тем не менее чувство превосходства не покидает его.

II

Напарника Джо, в ту пору Иосифа Брука, как я уже упоминал, звали

Андреем Георгиевичем Картосом. Он был грек. И скрыть это было

невозможно. Скрыли только его настоящую фамилию и имя. Он числился

греком из Греции, и никаких упоминаний об Америке.

В нем заподозрить шпиона было легче, чем в Джо. Картос был молчалив и

замкнут. Безукоризненно одетый, всегда аккуратно причесанный,

собранный, как будто выставленный напоказ. Никаких дефектов, тем и

внушает сомнение. Понадобилось много лет, чтобы выяснить, что Андрей

Георгиевич Картос на самом деле тот самый Андреа Костас, который

упоминается во множестве книг. Биография его американцами изучена

подробно. Но до того момента как он скрылся. В большинстве книг он

фигурирует в разделе “Другие шпионы”. Или “Следующий шпионский круг”.

Андреа унаследовал от своего отца малый рост. Отец его имел пять

футов, то есть полтора метра, что, как ни странно, печально отозвалось

на его адвокатской карьере. Клиенты не доверяли греку-недомерку

серьезных дел, они хотели видеть своего адвоката внушительным,

представительным мужчиной. Приходилось вести грошовые дела бедняков,

только что приехавших эмигрантов — итальянцев, латиноамериканцев.

Благо у отца были способности к языкам. Семья была огромная: пять

сыновей, одна дочь. Чтобы прокормить их, в годы депрессии отец мотался

с работы на работу, одновременно прирабатывая и страховкой, и как

переводчик в суде.

Единственный, кто получил высшее образование в этой семье, был Андреа.

Остальные стали бизнесменами — кто занялся скаковыми лошадьми, кто

стекольным делом. Андреа тоже должен был пойти работать, университета

ему не полагалось, но колесо его фортуны повернул учитель математики,

которого мальчик поразил тем, что сам одолел дифференциальное

исчисление и стал решать уравнения “просто так”.



Похожие документы:

  1. Свет обратной стороны звезд

    Документ
    ... Василий сложил пальцы кроме среднего в известный от начала времен жест ... же помню, что все случилось не так. 15 наших кораблей вырвались ... раз. - А отчего не познакомил? - поразился старик. - Поговорили бы. Или стесняешься меня, лапотника? - Нет, деда. Не ...
  2. Зачем и кому нужна эта книга 6 Василий Трофимович Нарежный 1780 1825 9

    Документ
    ... не такой, что он не может отка­заться от своих прав или хоть насладиться мщением. А в это время ... домашний учи­тель, уже сложившееся равновесие оказалось некоторым образом на­рушенным или, во всяком ...
  3. Черкашин Николай Тайны погибших кораблей (От 'Императрицы Марии' до 'Курска')

    Документ
    ... и не удивил. Не удивил потому, что время от времени к ней обращаются спортивные журналисты, которых по тому или иному ... зафиксировали два источника стуков: технические и ручные. Технические через некоторое время пропали, да так и не стучат наши ...
  4. Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке (2)

    Документ
    ... В неделю уже раза два непременно привозили его ... что обошлось, а бывает, что и потопчут. Будучи любознателен, упросил я одного знакомца сводить меня ... не выходил. За воротами Лука время от времени начинал сонно постукивать в колотушку. Скоро настала такая ...
  5. Три интервью с Владимиром Дудинцевым

    Интервью
    ... раза два его хорошенько проучили -- не помогло. А потом: что такое? Переворот полный! Наш ... которыми время от времени природа ставит на место некоторых слишком ... меня нет желания. А у него, видишь, взыграло. Мне известно, что и ты уже попал ...

Другие похожие документы..