Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
Профессиональные требования к представителям профессорско-преподавательского состава разработаны на основе нормативных документов о высшем профессиона...полностью>>
'Документ'
Н. П. Волошина, О. В. Егоркина, В. В. Василовский, Т. В. Колупаева Институт неврологии, психиатрии и наркологии АМН Украины (г. Харьков); Харьковский ...полностью>>
'Документ'
Контрольная работа проводится с целью выявления уровня усвоения студентами теоретического материала, умений аргументировано и логично обосновывать и г...полностью>>
'Документ'
Об использовании Закрытым акционерным обществом "Садко-Телеком" полос радиочастот для разработки радиоэлектронных средств Российской региональной сист...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Ради жизни на земле-86 (сборник)

МИХАИЛ ИЛЬИН

КАК ПАХНУТ ПОДСНЕЖНИКИ ПЕРЕД АТАКОЙ

Из записей в полевых книжках

ОБ АВТОРЕ ЭТИХ ЗАПИСОК

Сколько же лет мы были знакомы с Михаилом Ильиным? Более сорока. Помнится, выездная редакция «Комсомольской правды», в составе которой мне посчастливилось работать, прилетела в Комсомольск-на-Амуре в ноябре 1936 года, и тогда в горкоме комсомола нас познакомили с этим веселым курчавым краснощеким парнем с блестящими карими глазами и по-детски припухлым ртом.

Они все были чертовски молоды, парни, слывшие уже тогда ветеранами, хотя прошло всего четыре года с того дня, когда пароходы «Колумб» и «Коминтерн» причалили к высокому обрывистому берегу у крохотной таежной деревушки Пермское и эти парни, взявшись за топоры, начали рубить вековой лес, расчищать площадки для строительства будущих огромных заводов. Но каждый из этих труднейших годов мог сойти за десятилетие, и теперь, в ноябре 1936 года, им было о чем вспомнить.

На карту уже нанесли новый город, хотя, по правде сказать, настоящего города тогда еще и в помине не было, а была тайга, было несколько кварталов деревянных брусчатых домов, было множество землянок и палаток. Но зато уже высились гигантские корпуса двух первых заводов, настолько современных и могучих, что могли бы сделать честь любой индустриальной державе. И люди твердо верили, что пройдет еще немного времени — и город будет, и будет он одним из лучших на Дальнем Востоке.

А пока что Комсомольск не был даже связан с железной дорогой, и дважды в году, весной и осенью, когда по могучему и своенравному Амуру с треском и грохотом, напоминающим орудийную канонаду, шли льды, туда можно было добраться только легким самолетом (в Дземгах уже создали небольшой аэродром). Тем временем строители вели от Волочаевки к Комсомольску первую нитку железной дороги, которой в будущем предстояло вписаться в систему Байкало-Амурской магистрали.

И вот, помнится, когда в Хабаровске решался вопрос о том, как же доставить нашу выездную редакцию в Комсомольск, на помощь нам пришли военные; они предоставили в наше распоряжение звено открытых двухместных самолетов. Нас одели в меховые комбинезоны, и пилоты помчали часть выездной редакции в Комсомольск. Остальные сотрудники, оставшиеся в вагоне, в котором находилась походная типография, присоединились к строителям железной дороги Волочаевка — Комсомольск и выпускали для них листовки, призывавшие быстрее закончить стройку. Впоследствии, когда сооружение дороги было наконец завершено, мы встретились с ними в Пермском и обратно в Москву возвращались в собственном вагоне.

Так вот именно тогда, в ноябре 1936 года, мы и познакомились с Михаилом Ильиным. По ночам, пока в местной типографии, помещавшейся в ветхом бараке, печатался очередной номер нашей листовки, мы собирались на застекленной веранде домика, где находился горком комсомола. Эта веранда служила нам жильем, в шутку мы называли ее лабораторией термостатических испытаний: уже ударили тридцатиградусные морозы, и хотя две железные печурки раскалялись быстро и поднимали температуру «до нормы», она тут же катастрофически падала, едва последнее полено сгорало. Но это никого не смущало. Веранду всегда переполняли гости. Первостроители, как уже тогда называли комсомольцев, работавших там с самого основания города, охотно приходили к нам на огонек, и рассказы их были настолько интересны, что мы забывали обо всем на свете, исписывая блокнот за блокнотом.

Краснощекий котельщик из Одессы Михаил Ильин прибыл в Комсомольск с одним из первых эшелонов, в которых ехали комсомольцы с путевками ЦК ВЛКСМ. То было архитрудное время, и далеко не всем было дано выдержать все тяготы. Друг Ильина, слесарь, увлекавшийся сочинением стихов, быстро скис и вернулся к берегам Черного моря. Бежали и многие другие. Но те, кто остался, потом об этом не жалели: закалка, которую они получили, подготовила их к еще большим испытаниям, ожидавшим их впереди, в годы войны.

Начиналось все со штурмов. Не хватало многого, даже топоров и пил. Не хватало обуви. Не хватало хлеба. Было много неразберихи, хаоса — опыт рождался в муках. Но те, кто твердо решил, несмотря ни на что, оставаться на стройке до конца, не роптали. Босые, искусанные комарами комсомольцы шли и шли в тайгу, закутав лица марлей, чтобы не так сильно разъедала кожу мошкара. Обо всем этом хорошо рассказала Вера Кетлинская в романе «Мужество», и это отлично показал Сергей Герасимов в своем фильме «Комсомольск».

И вот в ту самую трудную пору в судьбе Михаила Ильина произошел один из удивительных поворотов, которые в будущем будут для него нередки: он вдруг приобщился к журналистике. Дело в том, что на стройке очень остро испытывали нужду в газете, а журналистов среди мобилизованных комсомольцев не оказалось. Тогда вспомнили, что бывший одесский котельщик Ильин в самой ранней юности своей, кажется, что-то писал и даже посещал типографию и видел, как делаются газеты. Его разыскали и определили в помощники редактору будущей газеты Маловечкину.

Газету делали в амбаре, где пахло вяленой рыбой и портянками. Работники редакции там же и спали, подкладывая под головы кипы бумаги. Ранним утром все уходили в лес за материалами для очередного номера. Ильин стал Михаилом Горном, он увлекался повестями Грина, и ему нравился изобретенный им звучный псевдоним, напоминающий то ли о дальних странствиях (вспомните мыс Горн!), то ли о звонком пении медной трубы.

Впрочем, пока что приходилось ставить эту звучную подпись под весьма прозаическими в сущности своей фельетонами: «С благословения головотяпов и премудрых пескарей, вроде товарища Плетнева, готовая часть крольчатника превращена в общежитие. Надо со всей беспощадностью ударить по тем, кто смеет наплевательски относиться к кролику, свинье или корове…»

Крохотная, но горластая газетка, отпечатанная серой краской на ломкой, грубой бумаге, снова и снова звала к штурмам, раздавала виноватым в срыве ударных темпов ордена «медведя», «головотяпа», «черепахи», «шляпы», рогожные знамена, клеймила прогульщиков, печатала сводку о количестве построенных шалашей, выловленной в Амуре рыбы и собранных в тайге ягод.

Для Михаила Ильина это была отличная школа…

В июле 1937 года я вместе с Р. Кронгауз вернулся в Комсомольск-на-Амуре: энергичный редактор «Комсомольской правды» В. Бубекин послал нас туда, чтобы мы к пятилетию города подготовили материал о первостроителях. По молодости лет пятилетний срок представлялся нам огромным, и этот юбилей юного города отмечался тогда в нашей стране широко. Мы прожили в Комсомольске больше месяца, и наши встречи с первостроителями были столь же интересны и волнующи, как в дни работы нашей выездной редакции за год до этого. И снова Михаил Ильин помогал нам в работе что называется не за страх, а за совесть.

Потом, как это часто бывает в жизни, наши пути надолго разошлись. Я слышал, что Ильин был призван в армию, отслужил положенный срок в Забайкалье, потом вернулся в Комсомольск, который стал для него родным городом. Дальше следы его затерялись. Только много лет спустя я узнал, что влечение к журналистике, к литературе, захватившее его с. той поры, когда он принял участие в создании «Амурского ударника», укоренилось в его душе и он поступил в Коммунистический институт журналистики имени Маяковского в Свердловске. Было это перед самой войной, и прямо со студенческой скамьи Ильин ушел на фронт.

Так начался новый период в его жизни, как, впрочем, и в жизни каждого из нас. Михаил Ильин быстро освоил новую суровую военную профессию — 1 июля 1941 года он был зачислен на курсы командиров общевойсковой разведки, а уже в декабре в составе 126-й отдельной морской стрелковой бригады, укомплектованной краснофлотцами и командирами Тихоокеанского флота, вступил в первый бой с гитлеровцами под Старой Руссой на Северо-Западном фронте. Потом он воевал на Западном, 3-м Белорусском, 1-м Дальневосточном фронтах. Участвовал в освобождении Вязьмы и Смоленска, Белоруссии и Литвы, штурмовал Кенигсберг, прорывал долговременную японскую оборону на приханкайском направлении. Осенью 1942 года его ранило в ногу, летом 1945 года контузило в бою за знаменитую высоту Верблюд, откуда наши войска вышибали японцев.

Это был тяжелый ратный труд. О нем-то и рассказал Михаил Ильин в своих солдатских записках, которые он решил назвать в присущей ему романтической и немного взволнованной манере «Как пахнут подснежники перед атакой». Я не буду сейчас подробно говорить об этих записках — читатель сам сумеет их по достоинству оценить. Скажу одно: каждое слово там — неподдельная правда, ибо это — не дань далеким и — увы! — уже затуманенным годами воспоминаниям, а живое эхо документальных записей; Михаил Ильин, этот неугомонный человек, в котором всю жизнь продолжала жить журналистская жилка, ухитрялся делать их даже в кромешном аду сражений так же, как и в дни комсомольских штурмов в тайге в ранние тридцатые годы.

Вот некоторые из этих записей в их первозданном виде — я переписал их лет десять тому назад из записных книжек Ильина, которые он мне показал, когда мы вдруг встретились после долгого перерыва, — он откликнулся на мою публикацию в «Литературной газете» о Комсомольске-на-Амуре, а потом приехал в Москву.

«1942 год

5 августа. Над вершинами высоких сосен и осин — голубое августовское небо. После ночи, освещенной огнями ракет и наполненной грохотом канонады, — минуты затишья, солнечного тепла, мирного шелеста листьев. Вспоминается прошлое: окно с геранью, улица, поросшая травой, за городом — поля, синеющие васильки.

4 сентября. Мы лежим в траве возле старого разрушенного блиндажа. Говорим о будущем, любви. Я сорвал крупную ромашку и, обрывая белые лепестки, как в дни молодости, гадаю…

5 октября. Скоро мне исполнится тридцать лет. На заре моей жизни гремели пушки гражданской войны. Самое яркое воспоминание детства — по тихим улицам родного города, поросшим муравой и подорожником, идут на Деникина полки молодой Красной Армии. А теперь вновь гремят пушки, и уже я сам солдат…

1943 год

1 января. Не за праздничным столом, а на ночном марше встретил я Новый год. Огни карнавала нам заменили зарницы от разрывов бомб и вспышки ракет. Мы шли по дороге под обстрелом. Один снаряд упал близко. Двое убиты, трое ранены…

24 октября. Работаю по четырнадцать часов в сутки. Из всех радостей доступны только две: газеты и письма. Когда приходят последние вести со всех фронтов, мы раскрываем карту и отмечаем населенные пункты, освобожденные нашими войсками…

1945 год

7 января. Вокруг чужая ночь. Мертвый свет ракет вырывает из темноты развалины их города. Если на берегах Полы, Ловати и Редьи я порой переставал верить в милость судьбы, то теперь почему-то не сомневаюсь, что останусь жив. А сколько моих товарищей никогда уже не увидят тех мест, откуда провожали их на фронт! Три года мы тяжело и упрямо поднимались на крутую гору победы. Теперь мы у ее вершины…»

Выписывал я эти строки из старенькой фронтовой записной книжки своего друга, в волосах которого тогда уже показалась седина, и думал: «Да ведь у этого человека были все данные для того, чтобы стать настоящим журналистом и писателем, — огромный, поистине неисчерпаемый, жизненный опыт плюс отличное владение пером!» Но жизнь есть жизнь, и у нее свои ходы, далеко не всегда совпадающие с тем, что нам представляется наиболее целесообразным. Вот что написал мне Михаил Ильин в середине шестидесятых годов:

«…В итоге с войны я вернулся капитаном, с чувством удовлетворения и гордости завоеванной победой (и с заслуженными в боях орденами — добавлю я от себя. — Ю. Ж.), но с сильно расстроенной нервной системой и основательно подорванным здоровьем. Поэтому врачи «противопоказали» мне журналистику. Так я спустился с Парнаса, где пребывал в своих мечтаниях, на грешные земные долины — десять лет проработал на заводе имени Ленинского комсомола заместителем начальника планово-производственного отдела, потом начал трудиться на «Амурлитмаше». На заводской работе, где нет все же таких темпов, как в газете, я немного оправился от последствий фронта. О случившемся, конечно, жалею, но не в такой мере, чтобы проклинать судьбу-злодейку…»

И только много лет спустя, когда Ильину пришлось, как теперь деликатно принято выражаться, уйти на заслуженный отдых, он снова потянулся к перу. Хотелось написать ему об очень многом: и о том, как в тайге комсомольцы рубили первые просеки, и как вырос там город, и о том, какой была война, и о том, как после войны развивался Комсомольск.

Накапливались груды рукописей, но Ильин не спешил их публиковать, он торопился писать, чтобы рассказать о людях, на которых лежат отсветы такой далекой по времени, но такой близкой по памяти военной грозы. И крайне характерно: в этих рассказах пока ни слова о том, что довелось пережить на фронте самому автору.

— Сначала о них! — твердо сказал Ильин мне, когда я напомнил ему, что пора бы предать гласности и собственные фронтовые дневники. — О себе рассказать всегда успею…

Но не успел этого сделать Михаил Гаврилович Ильин. Не выдержало натруженное и надорванное войной сердце… Казалось, что весь Комсомольск-на-Амуре вышел проводить в последний путь первостроителя города на заре, грудью вставшего на его защиту в годы Великой Отечественной войны.

Жаль, жаль, по правде говоря, очень хотелось бы увидеть и автопортрет автора — такого, каким он сам был во фронтовой буче, молоденького, молодцеватого, неутомимого и никогда не унывающего офицера, в чьей полевой сумке лежала не только полевая карта, но и блокнот, в котором описан запах подснежников перед атакой.

Юрий Жуков, Герой Социалистического Труда

Дети нового века прочтут про битвы,

заучат имена вождей и ораторов, цифры убитых и даты…

Они не узнают, как сладко пахли на поле брани розы.

Как меж голосами пушек стрекотали звонко стрижи,

Как была прекрасна в те годы жизнь.

Но солдаты узнали, как могут пахнуть подснежники

За час до атаки.

И. Эренбург

ЮЖНЕЕ ОЗЕРА ИЛЬМЕНЬ

СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

Спят под Старой Руссою

сверстники мои,

те по ком без устали

плачут соловьи.

В. Рымашенский

Первый бой. Взятие Больших Дубовиц

16 мая 1942 г.

Наша отдельная морская стрелковая бригада, сформированная на Южном Урале из моряков-тихоокеанцев, прибыла на Северо-Западный фронт, ночью 5 мая разгрузилась на станции Валдай и укрылась в лесу. Вражеские самолеты сбросили бомбы на уже пустую станцию.

Десять коротких майских ночей батальоны бригады походным порядком двигались к передовой по автостраде Москва — Ленинград. Наш путь освещали пожары: горели деревни и села, подожженные немецкой авиацией. Пушки, автомашины и повозки часто ныряли в воронки. С наступлением светлого времени бригадная колонна исчезала в лесах и оврагах.

Без потерь достигнув передовой, мы заняли исходное положение в лесу западнее деревни Кутилихи.

Накануне на этом участке черные гренадеры дивизии СС «Мертвая голова» внезапно атаковали позиции одной из дивизий нашей 11-й армии, прорвали ее оборону и захватили село Большие Дубовицы.

Командование армии поставило перед бригадой задачу: восстановить положение, отбить у врага это село.

…В 20.00 над лесом описала стремительную дугу красная ракета. Начался артиллерийский налет на передний край противника. Батальоны первого эшелона, следуя за разрывами своих снарядов, ворвались на восточную окраину Больших Дубовиц. Кто-то запел:

Пусть ярость благородная

Вскипает как волна…

Песню подхватили все. Лилась кровь, падали атакующие, но в смертельном разгуле боя не смолкала мужественная и грозная мелодия.

Еще сто метров — и моряки схватываются с фашистами в окопах. Не ожидавшие столь быстрой ответной контратаки, немцы готовились устроить в селе субботнюю баню. Ну что ж, хотя без пара и березовых веников, но баню они получили жаркую. Противник, бежав, оставил на поле боя более пятисот трупов своих солдат и офицеров.

Обычно по воскресеньям черные гренадеры «Мертвой головы» отдыхали от войны — пили шнапс, играли на губных гармошках и пели сентиментальные песни. В это воскресенье командиры погнали их в контратаки, чтобы вернуть потерянный выгодный рубеж. Шесть контратак успеха не имели, а стоили врагу недешево — еще около трехсот убитых.

Коварная «кукушка»

18 мая 1942 г.

Группа командиров штаба бригады возвращалась с передовой после первой рекогносцировки переднего края противника.

Остановились у ручья, названного на карте Черным. Начальник разведки капитан Сергей Иванович Скворцов, переодевшийся, как и все, в форму красноармейца, выделялся из группы только тем, что жестикулировал, показывая ориентиры для движения батальонов. Неожиданно из густых крон елей, стеной выстроившихся в двухстах метрах слева от ручья, прозвучал выстрел. Капитан Скворцов упал как подкошенный. Из головы потекла кровь, оставляя красные капли на ярко-зеленой траве.

Командиры бросились туда, откуда хлестнул выстрел. Долго искали фашистского снайпера, но не смогли обнаружить даже его следов.

Еще теплое тело капитана мы положили на плащ-палатку и принесли на КП. Осмотрев его, начальник штаба бригады майор Крылатое сказал:

— Убит разрывной пулей…

На прочесывание ельника у Черного ручья отправилась рота разведчиков. Соблюдая правила маскировки, осторожно продвигаясь от дерева к дереву, разведчики на вершине одной из елей обнаружили «кукушку» — вражеского снайпера. Он не подчинился требованию спуститься с дерева и отстреливался. Пришлось «приземлить» его автоматной очередью…

Майор Крылатое собрал начальников служб и приказал подготовить по каждому отделению штаба бригады распоряжение на предстоящий бой за Большие Дубовицы. Распоряжение по разведке вместо капитана Скворцова написал я, его помощник.

Просмотрев составленные нами боевые документы, начальник штаба оценил их до удивления лаконично:

— Длинновато.

— Нас так учили…

— Тогда забудьте, чему вас учили, и пишите кратко, самое необходимое, на одной странице полевой книжки.

Мы вновь принялись за работу. И тут выяснилось, что писать кратко, «самое необходимое», куда труднее, чем длинно, многословно.

Гроб с телом капитана Скворцова двое суток стоял в пустой землянке, устланной хвойными ветками. Пока шел бой за Большие Дубовицы, бригада не могла отдать последних почестей командиру-разведчику.

Утром третьих суток гроб под печальную мелодию похоронного марша был вынесен из землянки и на плечах провожающих медленно поплыл к могиле, вырытой на высоком берегу Полы, откуда открывался зеленый простор лугов и полей, пронизанный лучами солнца.

Встав с обнаженной головой на куче сырого песка, выброшенного из ямы, майор Крылатов произнес прощальную речь:

— Из наших рядов смерть вырвала боевого товарища — Сергея Ивановича Скворцова… Дорогой капитан, пусть родная земля будет для тебя пухом…

Четверо разведчиков закрыли гроб крышкой и на веревках опустили в могилу. Тишину утра разорвал трескучий троекратный залп из винтовок. Подходя к краю могилы, командиры и солдаты бросали в нее горсти земли, с мертвым стуком ударявшиеся о гроб…

В желтый песок могильного холмика была врыта деревянная пирамидка с пятиконечной звездой, вырубленной из гильзы снаряда, и фанеркой с надписью: «Капитан Скворцов С. И. 10 марта 1902 — 16 мая 1942».

А вокруг ликовала природа, пробуждая в людях радость весенними запахами, звуками, красками. Плесы реки играли золотистыми солнечными бликами. Под дуновениями ветра о чем-то весело шепталась молодая листва берез и тополей. Из ближнего леса доносился крик кукушки, считавшей кому-то долгие годы жизни…

Вечером я заступил на оперативное дежурство по командному пункту бригады. Звонок — и в телефонной трубке послышался гортанный голос лейтенанта Владимира Габуева, осетина:

— Запиши, товарищ дежурный! За капитана Скворцова уничтожили огнем минометов четырнадцать фрицев на дороге к Васильевщине.

Потом об уроне, причиненном противнику, докладывали артиллеристы, разведчики, снайперы. К исходу суток счет мести вырос до восьмидесяти убитых гитлеровцев.

Горячий Демянский котел

7 августа 1942 г.

Мы воюем южнее озера Ильмень.

Линия фронта протянулась по дремучим лесам и кочковатым торфяным болотам с мелким березняком и осинником. Горизонт закрыт темной зубчатой стеной елей и сосен. Деревни и села прижались к полсотне впадающих в озеро рек со старинными поэтическими названиями — Ловать, Локня, Пола, Полисть, Редья, Шелонь… По Ловати проходил торговый путь Древней Руси «из варяг в греки»…

Под ногами прогибается и пускает пузыри болотистая почва.

Обычно блиндажи строят так: роют котлован, сколачивают в нем прочный каркас и накрывают яму накатом из одного или нескольких рядов бревен, опирающихся на стойки каркаса. На болоте, где котлован заливает вода, такая конструкция непригодна. Тут прямо на поверхности почвы рубят по три-четыре сруба, вставляемых друг в друга, и прикрывают их вертикально установленными бревнами, собранными вверху в пучок и скрепленными металлическими скобами. Вокруг блиндажа и радиусе пятидесяти метров устраивается завал из валежника и сухих веток, через который невозможно пройти бесшумно.

Теплая желтая луна любопытно заглядывает в лес. В траве сверкают тысячи светляков. С лежневки — бревенчатой дороги — доносится рокот моторов. Через неровные промежутки времени стреляют пушки — и наши, и неприятеля. За летящими снарядами тянется эхо.

С полночи в звездном небе начинают стрекотать легкие бомбардировщики У-2. Направление их полета немцы обозначают роскошным многоцветным фейерверком трассирующих пуль. Через одну-две минуты в ночь врываются обвальные взрывы авиабомб. Их точные удары разрушают блиндажи врага на переднем крае, вбивают в трясину или рвут на куски десятки гитлеровцев.

Противник непрерывно несет потери. Его солдаты, оболваненные фашистской пропагандой, все яснее и яснее видят, что война с Россией — это не триумфальное шествие, обещанное фюрером, а беспощадная битва не на жизнь, а на смерть.

«Главное, чтобы окоп был достаточно глубок, чтобы были папиросы, иногда — водка и время от времени — почта, — писал родным в судетский город Аш унтер-офицер. — Остальное — это комары, ночью — бомбы, мины и артиллерийский огонь. Часто над головой проносится очередь из пулемета. Кругом грязь. Свиньи чище нас. Мы — это ландскнехты, одна из многих боевых групп с постоянно меняющимися названиями и постоянно меняющимися командирами. Подобные группы — нередкое явление в Демянском котле. «Остальное уничтожено на земле» — такова наша жестокая поговорка».

Это письмо наши разведчики нашли в полевой сумке гитлеровца, убитого при захвате «языка» из немецкого боевого охранения.

Погибшие в котле, то есть во время бомбежки и артиллерийских обстрелов, и уничтоженные на земле, то есть убитые в боях на границах окружения, «переселились» на огромные кладбища. Однообразные кресты с подвешенными на них рогатыми касками, как засохшие сорняки, расползлись по всей древней новгородской земле, в которой нашли бесславную могилу жадные до чужого добра предки гитлеровцев — псы-рыцари.

Что ж, все правильно! Фашисты, как и псы-рыцари, хотели нашей земли. Они ее получили — сполна!..

Командующий 16-й армией барон фон Буш, хотя и продолжает хорохориться в своих приказах, но уповает не на подчиненные ему изголодавшиеся, обовшивевшие и сильно поредевшие войска, а на промысел бога и фюрера.

Наши бойцы сочинили не очень благозвучную, но зато правильную частушку:

У фон Буша рожа бита —

Мы отметили бандита.

Знаменитый снайпер Северо-Западного фронта Родион Давыдов, у которого на счету уже двести сорок продырявленных вражеских черепов, с сибирской основательностью говорит:

— Фашист, попавший в оптический прицел моей винтовки, через секунду мертв. Не терплю живых гитлеровцев…

А снайпер Василь Головня вчера рассказал мне о своей последней охоте за двуногими зверями:

— Сидел в засаде, поджидал фашистскую дичь… Было тихое утро. Вдруг вижу, что из-за бугра вышел толстый фриц с тазом в руке. Зачерпнул воды из ручья и собрался умываться. Я пустил ему пулю в лоб, и он ткнулся головой в таз. Через минуту бегут к ручью еще двое. «Долго спите, господа, к туалету запаздываете», — подумал я. Один наткнулся на убитого и стал тащить его за ноги, но тут же свалился сам. Второго моя пуля настигла у самого бугра, за которым он пытался скрыться..

9 августа 1942 г.

Канонада гремит и днем и ночью. Стальной ливень мин и снарядов хлещет по неприятельским блиндажам и траншеям. Чтобы помочь воинам Юго-Запада, мы не даем фашистам ни часа покоя, уничтожаем их живую силу и технику.

19 августа 1942 г.

Ночной атакой взяли высоту Пунктирную на подступах к одному из главных опорных пунктов Рамушевского коридора — деревне Васильевщине.

Утром я прошел на командно-наблюдательный пункт второго батальона, расположившийся на вершине высоты.

С тяжелым чувством горечи глядел я на тела наших павших бойцов. Иные как будто спят после утомительного похода, спрятав голову в траву, осыпанную жемчужными каплями росы. Иные лежат на спине, широко раскинув руки и обратив лица к голубому небу с застывшими в вышине перистыми облаками.

Они дорого отдали свои жизни. Вот на восточном скате высоты четыре неподвижных неприятельских танка, еще курящихся бело-желтым дымом и источающих тошнотворный запах гари. В одном из них — с багровым силуэтом Мефистофеля на башне, просвечивающим сквозь копоть, — за рычагами управления сидит человеческая головешка…

В девять часов утра Пунктирную бешено контратаковали черные гренадеры «Мертвой головы», но наши бойцы отразили их натиск. Младший лейтенант Павел Ваганов и бойцы его взвода, тихоокеанские моряки, с криком «Полундра!» бросились в рукопашную на цепь эсэсовцев, проникших с западной стороны к батальонному КНП, опрокинули их и преследовали отступавших до дороги на Васильевщину.



Похожие документы:

  1. Информационно-библиографический отдел Юбилейные и памятные даты новосибирских писателей на 2013 год Литературный календарь Новосибирск

    Документ
    ... . Опубликовала ряд стихотворных сборников: "Росчерк на стекле" - Сборник стихов. - Новосибирск: ... (253)-5 Р 15 Ради жизни на Земле : стихи поэтов-сибиряков, павших на фронтах Великой Отечественной ... смерти: 30 октября 1990 (86 лет) Место смерти: Москва ...
  2. Рада Михайловна Грановская

    Документ
    ... Наиболее важный сборник гимнов – Ригведа. Другие сборники, Самаведа, ... на земле не как настоящую жизнь, а только как иллюзию, в иудаизме жизнь на земле ... с Богом, явившийся на землю ради спасения людей. Он ... источника (по С. Грофу (86)). Интересно, что в ...
  3. Рабочая программа по русскому языку для V ix классов создана на основе федерального компонента государственного стандарта основного общего образования.

    Рабочая программа
    ... лите­ратурного произведения (начальные представления). «Ради жизни на Земле...» Стихотворные произведения о войне. Патриотиче­ские ... . Стр. 359-368, отзыв о сборнике стих. Окуджавы 86 Окуджава Б.Ш. Слово о поэте. Военные ...
  4. Рабочая программа по предмету «литература» для 5-го класса Рассмотрено на заседании

    Рабочая программа
    ... литературного произведения (начальное представление). «Ради жизни на Земле…» Стихотворные произведения о войне. ... . Общее знакомство со сборником «Вечера на хуторе близ Диканьки». Повесть ... ЛИТЕРАТУРЫ (14 часов) 86 Роберт Льюис Стивенсон «Вересковый ...
  5. Сборник статей вторых городских педагогических чтений «Организация педагогического процесса в начальной школе по формированию функциональной грамотности учащихся в условиях обновления содержания образования» казахстанской модели образования»

    Сборник статей
    ... выступлений публикуются в сборнике и включаются в ... школу – 94%, спокойствие – 86%, радость – 78%, уверенность ... и воспитания ради собственного самосовершенствования, ... жизни, улучшение обстоятельств общей жизни на земле – в отдельной точке земли, ...

Другие похожие документы..