Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

Документ
Комплекс обнаружения радиоизлучающих средств и радиомониторинга. Диапазон контроля 10 2600 МГц (до 18 ГГц с дополнительным конвертором Омега-К18); обн...полностью>>
Документ
Комплекс обнаружения радиоизлучающих средств и радиомониторинга. Диапазон контроля 10 2600 МГц (до 18 ГГц с дополнительным конвертором Омега-К18); обн...полностью>>
Документ
Профессиональный магнитофон на обычную кассету, моно, две скорости, три головки, ДУ, ручная и автоматическая регуляция уровня записи, переключаемые фи...полностью>>
Урок
Человека могут укусить домашние и дикие животные, насекомые, пресмыкающиеся, рыбы. С целью избежания укусов собаки необходимо соблюдать следующие прав...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Страницы: следующая →

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 16 Смотреть полностью

© Токомбаева Т., 2004. Все права защищены

© Издательство «ЖЗЛК», 2004. Все права защищены

Книга публикуется с разрешения издательства

Не допускается тиражирование, воспроизведение текста или его фрагментов с целью коммерческого использования

Дата размещения на сайте www.literatura.kg: 4 октября 2013 года

Тамара Токомбаева

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ

документальная повесть

Эта книга продолжает серию «Жизнь замечательных людей Кыргызстана» и посвящена жизни и творчеству основоположника кыргызской письменной профессиональной поэзии, Народного поэта Кыргызской Республики, академика Аалы Токомбаева.

Публикуется по книге: Токомбаева Т. Аалы Токомбаев. Документальная повесть. – Б.: Издательство «ЖЗЛК», 2004. – 304 с.

УДК 82/821

ББК 84 Ки7-4

Т51

ISBN 9967-22-238-7

И 47022300100-04

Серия «Жизнь замечательных людей Кыргызстана»

Главный редактор Иванов Александр

Шеф-редактор РЯБОВ Олег

Редакционная коллегия:

АКМАТОВ Казат

БАЗАРОВ Геннадий

КОЙЧУЕВ Турар

ПЛОСКИХ Владимир

РУДОВ Михаил

РАССКАЗ О МОЁМ ОТЦЕ

ГЛАВА 1. ДРЕВО ЖИЗНИ

... Всему, что есть живое, – ты душа,

Простой родник, ты всех великих сила…

Гляжу, склонившись нежно, чуть дыша,

В овал ключа – и солнечный, и синий,

Читаю в нём народов голоса,

Рожденье рек с лугами и лесами…

О жизнь! Даруй, чтоб в миг

последний самый

Родной родник светил бы мне в глаза.

Все, умирая, просим мы водицы,

Но смерть хитрит, протягивая яд.

А наперед успеть воды напиться –

То стать бессмертным можно, говорят.

Не покидай нас, ключ живой воды,

Искрись любовью в каждом человеке.

Не мне – народу дай бессмертье ты

И, значит, я останусь жить навеки…

И, действительно, поэт жив, пока жив его народ, его язык, и тому свидетельство, что даже в наше непростое время создаются музеи, ставятся памятники выдающимся людям. Создана мемориальная мастерская заслуженного деятеля искусств скульптора Ольги Максимилиановны Мануйловой, поставлен памятник поэту Алыкулу Осмонову, балерине Бюбюсаре Бейшеналиевой и многим другим. В феврале 1990 года вышло постановление об увековечивании памяти великого кыргызского поэта, Героя социалистического труда, академика Аалы Токомбаева. Создан мемориальный Дом-музей, в котором с любовью собраны все его вещи. В этом доме он прожил 44 года. На площади перед Оперным театром поставлен памятник Поэту.

Совсем неожиданно случилось так, что друзья – соратники по искусству, люди, которые при жизни были близки Поэту, оказались рядом и после смерти: Оперный театр имени Абдыласа Малдыбаева, памятник Токтогулу Сатылганову, библиотека имени Касымалы Баялинова, Музей изобразительных искусств имени Гапара Айтиева… Мистика, да и только! Музеи этих корифеев кыргызского искусства будто специально расположились недалеко друг от друга – мемориальная мастерская Гапара Айтиева, мемориальная мастерская Семёна Чуйкова, квартира Абдыласа Малдыбаева и мемориальный Дом-музей Аалы Токомбаева...

Они не были баловнями судьбы. Раннее сиротство, нелёгкая юность не сломили их. Постоянный напряжённый труд, преданность своему делу, своему призванию сделали их теми, кем они стали – первопроходцами в искусстве. И сейчас речь пойдет об одном из них – о великом поэте кыргызского народа Аалы Токомбаеве.

Когда я была ещё совсем мала, я любила, примостившись у отца на коленях, слушать его бесконечные беседы с аксакалами – хранителями Знания о родословных хитросплетениях, и само слово «древо» представлялось мне огромным деревом, могучими корнями пронзающим минувшие тысячелетия, а разветвлённой кроной уходящим высоко-высоко – в будущее… Прислонившись к отцу так, что хорошо слышалось биение его сердца, я потихоньку ластилась к нему, гладила лицо… «Кызым, не дергай тигра за усы, лучше слушай да запоминай», – ласково говорил отец на ухо, шевеля тёплым дыханием мои волосы…

И сегодня, начиная рассказ об отце, я почти физически ощущаю его присутствие, его тёплое дыхание, и вот-вот, кажется, подниму глаза и встречу его смеющийся ласковый взгляд: «Ну-ка, ну-ка, что ты помнишь?»... Поэтому я и начинаю свой рассказ с нашей родословной – словно держу экзамен перед его памятью.

Честно говоря, о нашей родословной я могу судить не только по преданиям и рассказам родичей, но и по научным исследованиям, например, историка Абрамзона. Так, в частном письме, хранящемся в архиве Аалы Токомбаева, Абрамзон просит Аалыке уточнить некоторые пункты в его исследованиях рода «калмакы»: «… по кыргызской экспедиции написал большую статью о родоплеменном составе северных областей республики. В ней я описываю все те группы, которые входили в состав кыргызского народа по линии «Он» и «Сол» и проживали в Чуйской долине, на Иссык-Куле, в Таласе и на Тянь-Шане, в том числе мелкие группы. Это следующие: бугу, тынымсейит (я их считаю особой от бугу группой), солто, сарыбагыш, чекир-саяк и т.д.»...

САРЫБАГЫШ – Орозбакты, Доолос

ДООЛОС – Токо, Жантай, Манап, Эльчибек

ЖАНТАЙ – Сары

САРЫ – Боручок баатыр

БОРУЧОК – Атабай, Аюке, Кусеке, Илике

КУСЕКЕ – Тыныбек

ТЫНЫБЕК – Бердике, Бешкемпир, Ажыгул, Бектубай, Багип мырза

АЖЫГУЛ – Итигул

ИТИГУЛ – Байбото, Шербото, Можу, Торпок, Тоолубай

ШЕРБОТО – Сурантай, Бечель, Байтума, Отогон, Жолдубай, Малыбай

ОТОГОН – Токомбай, Курманалы

ТОКОМБАЙ – Тансык, Аалы

ААЛЫ – Карлен, Тарас, Улан

КАРЛЕН – Аскар

ТАРАС – Фурхат, Кумар, Атай

КУМАР – Бектур, Камчибек

УЛАН – Андрей, Шербото

ШЕРБОТО – Аалы

Это я уже сама «замкнула» круг коленом нового Шербото, о котором не мог ещё знать даже историк Абрамзон. Он же писал: «Это не санжыра. Здесь показана структура подразделения ЖАНТАЙ…».

Итак, наш род САРЫБАГЫШ. Этот род, как и другие, делится на более мелкие подразделения, племена. Одно из племен ЖАНТАЙ. Следующее деление идёт в пятом поколении после ЖАНТАЯ. В этом подразделении мы называемся ТЫНЫБЕК. Сын Тыныбека Ажыгул во время набега попал в плен к калмыкам. В плену он пробыл почти 15 лет. Там он познакомился с теми, кто называл себя КЫРГЫЗАМИ, и организовал побег. С собой он привел пять мальчиков-сирот, которые также называли себя кыргызами: Ибике, Инжым, Жакам, Сенкилтай, Мадыхан. Ажыгул опекает их и как отец помогает им поставить свою юрту, обзавестись хозяйством, скотом, семьей. За свои отеческие деяния Ажыгул получает прозвище «Калмак». Эти пятеро детей получат прозвище «Беш калмак», и род их с тех давних времён и по настоящее время называется «Беш калмакы».

Ребёнок, оставленный Ажыгулом на попечении родственника, вырос. Родич выстроил детей одного возраста и предложил Ажыгулу узнать своего сына. Ажыгул без труда узнал своего Итигула.

Однажды уже взрослому Итигулу приснился вещий сон. Предок Батели, разгадывающий сны, сказал, что у него родится пять сыновей. Один будет добр, другой богат, третий станет мужественным предводителем своего рода и т.д. И каждому он должен дать имя, угадав будущий характер и призвание.

Итак, наш предок уже в пятом колене – Шербото. Предки наши вели вечные войны: то с калмыками, то с джунгарами, то просто – междоусобные. Шербото был отважным и сильным предводителем своего рода тыныбек. Родичи уважали его за доброту, храбрость, справедливость и недюжинную силу. Власть всегда власть, большая она или маленькая. Саза – родич Шербото – стремился всячески захватить власть, но родичи и в будущем главой рода видели не Сазу, а сына Шербото – отважного Сурантая. В одном из боёв Сурантай был предательски убит. Смерть любимого сына, на которого возлагались большие надежды всего рода, потрясла Шербото. Он словно потерял способность здраво мыслить, а коварный Саза подливал масло в огонь: рыдал, хватался за кинжал, выкрикивая как бы в горести: «Как мы будем жить без нашей надежды, без нашего любимого Сурантая?! Я хочу умереть! О, дайте мне умереть! Я не хочу жить без нашей надежды! Дайте мне умереть и похороните меня рядом с Сурантаем!»… Шербото, и без того тяжело переживавший смерть любимого сына и уже стремившийся покончить счёты с жизнью, но удерживаемый родственниками, присмиревший, вновь был взбудоражен выкриками Сазы: «Шербото, неужели нам суждено пережить нашего Сурантая? Я не могу и не хочу! О, дайте мне умереть!». В смятении Шербото подумал: «Если уж Саза так убивается и хочет лечь в могилу вместе с Сурантаем, то как мне жить без него?». Родные не сумели уберечь Шербото, как ни сторожили…

Шербото похоронили вместе с сыном. Но мечте Сазы о власти не суждено было осуществиться. Родичи не поддержали его исканий власти.

Кроме Сурантая, у Шербото было ещё пятеро сыновей: Бечель, Байтума, Отогон, Жолдубай, Малдыбай. Отогон – отец Токомбая и Курманалы – был сыном Шербото от второй жены, он прожил недолго. Рано осиротевшие Токомбай и Курманалы остались на попечении родичей, а дяди «по-братски» поделили наследство на четыре части и одну четвертую часть выделили сиротам. Токомбай, прозванный за непокорный и гордый нрав Сарыханом (рыжий хан), скрепя сердце согласился на такую делёжку. Курманалы, напротив, был спокойным простоватым увальнем, которого невестки за глаза звали «март-аке».

Я не перестаю удивляться тому, как Байшукур – отец зеленоглазой красавицы-певуньи Уулбалы, которая ещё при жизни отца по его просьбе сложила о нём знаменитый кошок (погребальный плач), – выдал свою нежно любимую дочь за властного, своенравного, резкого и непокорного Токомбая. Байшукур в приданое любимой дочери, талантом которой он гордился, дал своё боевое седло, украшенное жёлтым металлом, сказав при этом, что в тяжёлую минуту этот металл может спасти её от многих бед…

О мужестве Байшукура рассказывают легенды. Однажды, сломав ногу на охоте, он, превозмогая боль, приторочил сломанную ногу к седлу, а вернувшись домой, сам наложил лубки. Когда пришло время снимать лубки, выяснилось, что нога срослась неправильно. Байшукур своими руками вновь сломал ногу и снова наложил лубки. На этот раз нога срослась благополучно. Прошло немало лет, и в одной из междоусобиц Байшукур был смертельно ранен в грудь стрелой. Вернувшись домой, он созвал детей и родичей, попрощался со всеми, отдал распоряжение по своим похоронам, благословил детей и, уверенный, что окончил свои земные дела, сам вырвал стрелу из груди…

Нелегко сложилась судьба его зеленоглазой любимицы. Мягкая, терпеливая, нежная, она поначалу, казалось, смягчила непокорный мятежный дух Токомбая, но после рождения третьей дочери характер её мужа стал ещё тяжелее. Он обвинял жену в том, что она не хочет родить ему наследника. Его гордость была уязвлена. Всё, приготовленное для жентека, он выбрасывает в речку Кеминку. Весной, когда все откочевали на джайлоо и поставили свои юрты, выяснилось, что Токомбай откочевал один. На вопрос «Где же твоя семья?» он ответил: «Зачем я буду таскать за собой чужих жен?». Возмущённые родичи послали джигитов за семьей Токомбая на зимовку – в селение Сары-Камыш. Но характер его не смягчился и после воссоединения с семьёй…

Когда второй дочери Токомбая – Батме – исполнилось 14 лет, то старейшины без ведома Токомбая, сославшись позже на то, что сваты приехали в его отсутствие, просватали её и даже получили калым. Возмущённый поступком родни, он дал клятву: «Пусть меня покарает дух моего деда Шербото, если я протяну руку за калымом. Она выйдет за того, кого сама выберет».

Легко бросить слово, но не просто выполнить сказанное. Токомбай знал, что пришлая бедная вдова безнадёжно мечтала заполучить в невестки Батму, в которую был влюблён её сын Калматай, но как предложить свою дочь в жёны – самому? Но гордый Токомбай перешагнул и эту преграду: проезжая как-то мимо вдовы, он бросил вскользь: «Вам нравится Батма, так забирайте её немедля». Зная нрав Токомбая, Байтолош, не раздумывая ни минуты, ввела в свою дырявую юрту Батму. Как говорится, нет худа без добра: влюблённые Батма и Калматай прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Одно огорчало их: бог не дал им детей. В 1930 голодном году Батма приютила в юрте одну молодую бездомную женщину, а через год женила своего шестидесятилетнего Калматая на ней. Азиза – так звали её – родила двоих сыновей. Первого сына Батма назвала Алтымыш, так как Калматаю было уже за шестьдесят. Он умер до рождения своего второго сына, которого его старшая неутешная жена назвала Белеком (подарок). Батма сама вырастила этих детей…

Аалы был шестым ребенком и вторым сыном в семье Токомбая. Он рос баловнем двух семей: у красавицы Каке – жены двоюродного брата Токомбая – не было детей, и ещё до рождения ребёнка Уулбалы она назвала его своим. Это она, Каке, назвала его Аалы («золотая подковка моя, опора»), а чтобы духи не сглазили ребёнка, Каке стала называть его Каракоо. Маленький Аалы рос, окружённый нежным вниманием двух незаурядных высокоодарённых женщин. Доброта, сердечность, а также талант кошокчу и сказочниц привлекали в юрты Токомбая и Иманалы бродячих певцов, манасчи и дубана. В раннем детстве на Аалы огромное впечатление произвел бродячий манасчи Урак, который часто находил пристанище в их гостеприимных юртах. Это описано моим отцом в романе «Токтогул». Маленький Токтогул, прильнув под шубой к груди отца, как зачарованный, слушает сказание о Манасе…

Будучи баловнем двух семей, он навлекал нарекания на приёмную мать. Родственницы осуждали её, говоря: «Эта бесплодная не умеет воспитывать детей. Зачем такой дети? Она так балует его, что он скоро совсем отобьётся от рук». Любые капризы Каракоо исполнялись и отцом, и матерью.

Однажды во время религиозного праздника «Курбан айт» (праздник жертвоприношения), узнав, что в юрте Турумбека гостит Урак, малыш потребовал, чтоб его повезли к Турумбек-мырзе. Но когда Иманалы с сыном приехали к Турумбеку, оказалось, что Урак оттуда уже ушёл. Расстроенный ребёнок увидел на кереге (решётка юрты) какой-то странный предмет. И спросил, что это такое. Жумаке, мулла, гостивший у Турумбека, сказал – это книга «Аптийек». А Турумбек с гордостью добавил: «Мой Кукуман уже умеет читать эту книгу, это его книга».

Рыскул – сын Турумбека – был на два-три года старше Аалы, поэтому малыш обратился к нему: «Кукуман-байке, дай мне эту книгу». Но, получив категоричное «не дам», чуть не плача обратился к Иманалы: «Атаке, вы купите мне такую книгу?».

«Куплю, моё солнышко, куплю». И потом попросил Кукумана почитать. Мальчик прочитал страницу, но когда его попросили рассказать, о чём он читал, взорвался мулла: «Что вы говорите, мусульмане?! Не берите грех на душу. Это язык бога, и простым смертным он недоступен!»... Аалы тоже захотел учиться.

Иманалы уступил просьбе сына, повёз его к мулле Жамаке. В его халупке сидели десять мальчиков, которым он что-то писал на деревянной лопате и говорил: «Читайте: это Алип, бээ, тээ, сээ…» Усадил ребенка рядом с Кукуманом. Пока молдо разговаривал с Иманалы, малыш нетерпеливо обратился к своему старшему брату: «Тансык-байке, я уже выучил эти буквы». Тансык удивлённо попросил повторить. Ребёнок повторил. Молдо позвал малыша и попросил повторить. Аалы повторил все буквы: «Алип, бээ, тээ, сээ, жым».

В течение одного урока к удивлению старших учащихся и самого учителя Аалы выучил все буквы, и ему захотелось выйти из халупки. Но для этого нужно было поклониться мулле, встать перед ним на колени и попросить разрешения выйти, но малышу не хотелось кланяться, мочевой пузырь малыша был переполнен, и на его требования выпустить его стегнули прутиком. С диким криком он вырвался на волю и упал в объятия отца, который вернулся за ним. Аалы кричал, что никогда не придет к мулле, а Иманалы был счастлив, что его сын будет постоянно с ним. Матушка Каке-Сулу причитала: «Голубчик ты мой, радость моя, жеребёночек мой, да пропади пропадом эта учёба, чуть не погубили моего сыночка».

А бабушка Таштан, засунув в рот ребёнку два пальца, стала подталкивать вверх нёбо, а затем, взяв топор, причитая, стала тихонечко дотрагиваться до груди ребёнка обухом топора, заговаривая испуг. На этом и кончилась учёба, но мать и бабушка, а за ними и другие, удивлённые тем, что их малыш сразу запомнил все буквы, стали величать его Ак-молдо.

В холодные зимние вечера матери обычно собирали в круг детей и разучивали песни, рассказывали сказки, загадывали загадки, учили скороговоркам. Это происходило не только в юртах Токомбая или Иманалы. Вообще так коротали вечера почти все семьи. Но в юртах Токомбая и Иманалы было нечто особенное, привлекавшее певцов, а когда Урак – непризнанный манасчи, бессребреник, который знал неимоверное количество сказаний о Манасе, Курманбеке, о Жаныл-мырзе, о Семетее и многое другое, – надолго исчезал из аила, родные просили Аалы рассказать что-нибудь. И тогда малыш, у которого была необыкновенная память (кстати, она у него сохранилась до его последнего дня) начинал подражать Ураку и даже сам кое-где кое-что присочинял. Но всё когда-то кончается.

Первое горе посетило Аалы, когда заболела его приёмная мать. Он не мог понять, почему она кричит: «Спасите, спасите моего сыночка! Огонь, огонь! Он горит! Каракоо, о, Каракоо…». Мулла связывал больную и бил её кнутом, изгоняя из неё бесов, а малыш кидался защищать мать. Ему тоже доставалось. С тех пор он возненавидел всех молдо. Мураталы Куренкеев рассказывал, что они – пятеро здоровых молодых мужчин – не могли удержать её, так она металась. Она всё хотела куда-то бежать и спасать своего Каракоо… Она словно получила дар провидения на многие десятилетия вперёд.

Безумие вновь и вновь накатывало на неё, и Иманалы вынужден был отвезти её к родне. Больше Аалы её не видел никогда – он потерял одну из матерей.

Детские раны быстро затягиваются. Прошла острая боль утраты, но память о нежной любящей красавице – матери Каке – жила в нём до последних дней. Именно эти две женщины-матери – Уулбала и Каке – вложили в душу будущего народного поэта доброту, сочувствие и сострадание к чужим горестям. А в наследство от отца он получил такую черту характера, как нетерпимость к несправедливости.

Рассказывали, что в нашем аиле жил больной юноша. Он много лет был прикован к постели. Знахари говорили, что его может спасти только бульон из змеи, но никто из аильчан не отважился на такую охоту. Переполненный жалостью к больному, преодолев страх, Аалы впервые взял в руки змею…

Доброта, щедрость, желание помочь ближнему сочетались в нём с непримиримостью к обидчикам. И хотя маленького Аалы редко обижали (даже самая сварливая женщина – жена его дяди Джумгала – ни разу не сказала ему грубого слова), он умел отстоять себя перед обидчиками, не спуская обид даже старшим. Кстати, раз уж мы коснулись словом «самой сварливой женщины в аиле»… 30 марта 1972 года, лёжа в больнице, отец записал в своём блокноте: «Сегодня приходил Тарас (мой старший брат – Т.Т.) и сообщил, что едет на похороны Алымбубу-апа. Смерть любого человека – горестное явление, а смерть Алымбубу-джене была для меня большим горем. Она относилась ко мне как мать. Не знаю, почему, не могу объяснить, но она относилась ко мне с большой нежностью, лаской, часто баловала меня. Я как сын должен был проводить её в послед-ний путь, а я – в больнице… Тарас ушёл, а я, уткнувшись в подушку, рыдал как ребёнок…».

Но вернемся вновь в его детство. Ещё будучи маленьким, он уже умел рассказывать занятные истории, слагать кошоки, рассказывать «Манас». Ещё, говорят, он умел заразительно смеяться. Но когда его основательно «доставали», он мог и ответить. Так Ырыскул – его двоюродный брат, старше Аалы всего на три года, но в 13 лет уже имеющий жену (такое случалось в те времена), – на правах старшего частенько пытался ущемить интересы Аалы. Тот долго терпел, но однажды не выдержал – видимо, обида была слишком сильна. Это случилось в поле, как рассказывал уже постаревший Ырыскул-ата, – Аалы поймал змею и гнал старшего брата до самого аила, подстёгивая этой тварью…. Бедный Ырыскул-ата! После этого он до самой старости обращался к папе только на Вы!

Интересна история семейной жизни 13-летнего Ырыскула. Его жена – Салима – была подстать мальчикам. Ей тоже было около 13 лет, и её свекровь Турум-апа, которую за зелёные глаза в аиле прозвали Коккоз-эне, играла в куклы со своей невесткой. Турум-апа рассказывала, как шалун Аалы, вырвав из рук Салимы куклу, со смехом убегал от неё, а свекровь с малолетней невесткой, тоже хохоча, гонялись за ним по всему аилу... Когда мой отец впервые привез в родной аил свою молодую жену, нашу маму, семнадцатилетнюю красавицу – казашку Зайнаб, родственники приняли её как свою дочь, несмотря на то, что наших дедушки с бабушкой уже не было в живых… Добрые и тёплые родственные отношения передались и нам, детям и внукам Аалы.

ГЛАВА 2. КРОВАВЫЕ ГОДЫ

Благодарю мой ум, что не угас,

Ты, речь моя, в беде не онемела…

Судьба, хоть был печален я не раз,

Тебя проклясть душа моя не смела.

Людей в зверином облике порой

Я видел и стонал тогда от боли…

Но – нет! Возненавидеть род людской

Себе я в мыслях даже не позволил!..

С начала столыпинской реформы началось интенсивное переселение крестьян из России и Украины на так называемые «свободные земли».

А в 1916 году, вопреки договору 60-х годов, царское правительство издало указ о воинской повинности кыргыз-казахов. Естественно, что в трудовую армию рыть окопы стали забирать молодых кормильцев бедных семей, равно как и теснить далеко не зажиточных коренных жителей на самые бросовые из «свободных земель».

Богатые могли откупиться и от того, и от другого, ещё успешнее закабаляя свой собственный народ с помощью царских войск. Не выдержав двойного гнёта, кыргызы подняли восстание. Конечно, вооружённая ножами, косами и серпами беднота не могла противостоять регулярной царской армии. Двоюродный брат Токомбая Сулайман-ата рассказывал об одном из побоищ: «Мы решили встретить солдат белого царя у входа в ущелье. Приготовили пики, косы, сабли, серпы, ножи… С криком «Ийя – Алла!» мы бросились в атаку. Но, как только солдаты начали стрелять из ружей, c тем же криком «Ийя – Алла!» мы отступили в ущелье, стараясь не оставлять раненых…».

Слух о том, что генерал Фольтбаум отдал приказ уничтожать всё мужское население и сжигать жилища бунтовщиков, дал толчок «великому исходу». Кыргызы через перевал двинулись в Синь-Дзянь. По статистическим данным, в 1916 году погибло 40% кыргызов. За кордоном их никто не ждал с распростёртыми объятиями. Голод, холод, тиф и другие болезни преследовали беглецов. Чтобы не видеть смерти своих детей, их продавали в рабство; случалось, родители за чашку толкана отдавали старому синьдзянцу свою юную дочь в жёны, потому что иначе её всё равно забрали бы силой, до полусмерти избив родню…

Услышав, что царя больше нет, кыргызы двинулись в обратный путь. Вместе со всеми отправилась и семья Токомбая. Голод уже коснулся их семьи: Токомбай и Уулбала бережно хранили подарок Байшукура – седло, украшенное «жёлтым металлом», откладывая его продажу на самую чёрную минуту. По пути на родину в одном из селений Жумгала они вынуждены были предложить седло одному местному богатею, но не сошлись в цене, а наутро обнаружили пропажу. Человек, желавший приобрести седло, «пожалел» беженцев и дал им чашку толкана… Они уже достигли родных краёв, когда тиф свалил старшего сына Токомбая – Тансыка, в свои 18 лет заслужившего среди родичей славу Сурантая за свой ум, мужество и справедливость. Вероятно, не только голод и болезнь, но и смерть Тансыка надломила иссякающие силы родителей. Маленький Аалы похоронил всех троих в долине, где позже разлилось Ортотокойское водохранилище… Так раньше срока закончилось детство Аалы.

Мальчик остался один. Одиночество и страх прибили его к такому же одинокому беспомощному старику, которого звали Бектурган. Вместе они коротали ночи на кладбище, а днём отправлялись на поиски пищи… Гордого мальчика ни голод, ни нужда не могли заставить протянуть руку за милостыней, поэтому, зайдя в юрту, он присаживался у порога и при случае начинал сказания. Мудрый старик был для ребёнка крепкой моральной поддержкой. Это он научил мальчика петь поэму Исака Шайбекова «Кайран эл» – «Многострадальный народ», а эпосы и сказания он знал от матери и Урака. Бектурган рассказывал мальцу о необыкновенных чудесах. Аалы казалось, что такие мудрецы бессмертны… Именно Бектурган стал прототипом героя поэмы-сказки Аалы Токомбаева «Сирота и старик», образ этого мудрого старца встаёт со страниц его повестей и романов.

Но однажды в поле они попали под холодный проливной дождь. На следующий день и без того слабый старец не смог поднять голову. Ему становилось всё хуже и хуже. Он начал харкать кровью. Не желая умирать на глазах Аалы, старик приказал мальчику оставить его отдыхать и идти на поиски родни, но Аалы отказывался продолжать путь в одиночку и плакал. Мудрый старик строго стоял на своем, жалея мальчика. И Аалы ушёл…

Добыв кислого молока, Аалы поспешил к Бектургану. По дороге он заметил разноцветные камешки. Прозрачные, словно маленькие льдинки, они были рассыпаны вдоль колеи. Обрадовавшись интересной находке, он не заметил, как разлил немного молока, но даже не огорчился. Собрав странные камешки, вдали он заметил тележку, в которой обычно ездили русские. Он вспомнил, как в детстве старушки пугали его страшными историями о них. Мальчик схватил ведёрко и свернул с дороги. Он радовался своей неожиданной находке и не заметил, как положил один из них в рот. На вкус камешек оказался очень сладким, и Аалы поспешил к Бектургану. Но он не застал его на старом месте. Несколько раз обежав кладбище, где они коротали ночи, с криками «Ата, ата! Где вы? Где вы?» и не получив ответа, он понял, что старик покинул его. Особенно горькой была эта ночь, проведённая на кладбище в одиночестве. Утром он ещё раз обошёл кладбище, но нашёл только тебетей старика. В конце концов, поняв, что поиски напрасны, он покинул место ночёвки и отправился дальше на поиски родни. Но в ту страшную ночь одиночества на кладбище он дал себе клятву, которая стала в дальнейшем его жизненным кредо:

Есть в мире законы святые от века,

Один –

Не покинуть в беде человека.

Другой –

Ты запомни, как клятву, навек:

Всё людям отдать, если ты человек!

Образ старика Бектургана остался святыней в сердце моего отца. В своих прозаических произведениях он неоднократно обращался к памяти, с любовью воссоздавая образ народного мудреца, спасшего ему жизнь («Тайна мелодии», «Раненое серд-це» и др.) Вот, например, несколько фрагментов повести Аалы Токомбаева «Раненое сердце», в которых характер Бектургана выписан тщательно, с восхищением и теплом:

«…Небо было по-осеннему хмурым. Кураи, изредка попадавшиеся в степи, дрожали от хо­лода, как озябшие животные. Среди них бегали серые мыши, поднимая тонкие хвосты.

Тянь-Шаньские горы, окутанные серой мглой, казалось, упирались вершинами в низкое небо. Белые, как хлопок, туманы плыли на восток. Иногда порывистый ветер поднимал над степью тонкий слой пыли и, торопясь, серым облачком уносил его в неизвестную даль. Телеграфные столбы, стоявшие на дороге, глухо и жа­лобно гудели от его порывов; казалось, они пели какую-то печально-медлительную песню. В этих бескрайних и безродных степях трудно было живому человеку. Но в жизни человек переживает многое.

Внезапно среди могил, которые в этих степях были един­ственным напоминанием о живых, промелькнула и исчезла, как призрак, фигура человека. Через некоторое время эта фигура показалась вновь, и вместе с нею другая.

Старый Бектурган, увидя их, сказал:

– Наверно, это такие же бедняки, как и мы, им так же грозит голодная смерть.

Он медленно опустился на камень и задумался.

Трудно было сказать, о чём думал Бектурган. Может быть, он думал о сыне, о жизни, о куске хлеба. А, может быть, его львиное сердце, не преклоняющееся ни перед чем, горело огнём ненависти и борьбы. Трудно сказать, о чём думал он, но прозрачные слёзы скатывались по его скулам и застревали в седеющей редкой бороде.

Его сын, маленький Омербек, разбавляющий айран хо­лодной ключевой водой, дрожал мелкой дрожью; он раз­мешивал худенькой ручонкой всыпанный в пиалу толкан; внезапно, всмотревшись своими ясными глазами в отца, Омербек заплакал.

Бектурган испуганно вздрогнул: в первый раз он видел, чтобы сын его плакал горючими слезами. Он утёр эти слёзы полой рваного чапана, ласково погладил голову Омербека и тихо сказал:

– Не плачь, сынок, не плачь. Это я так...

Слабый и в то же время трогательный голос отца пора­зил Омербека. Ему показалось, что огненная стрела прон­зила его маленькое сердце и что сейчас он задохнется от горя.

– Отец, – наконец сказал Омербек. – Ты, наверное, думаешь о моей матери? Не нужно! Смотри, отец, уже всхо­дит солнце. Может, мы тронемся в путь?

Как видно, Бектурган плохо знал своего сына; по крайней мере, он предполагал, что его десятилетний мальчик – ребёнок и что он ещё ничего не понимает. Но сейчас сын говорит, как мужчина. У старика снова навернулись слёзы. Он поднялся с камня, протянул свои жилистые руки к сыну и крепко обнял его.

– Да, дорогой мой. Солнце всходит, посидим ещё немного и тронемся в путь.

Прижав к своей груди сына, он снова опустился на хо­лодный камень. И, странное дело, стоило сказать ему эти слова, как он почувствовал, что горе, угнетавшее его, исчезло, и он перестал плакать.

Сын передал отцу пиалу и тихо, с глубокой грустью, спросил:

– Атаке, скажи, где ты похоронил мою мать? И почему ты не показал мне её могилу? Я хочу знать, где на­ходится её могила. Когда я вырасту, я обязательно построю для неё кумбез. 

Отец долго молчал. Он не знал, что ответить сыну. Страшные и горькие воспоминания снова нахлынули на него. Он опять как бы воочию увидел перевал Акогюз, уви­дел жену – мать его детей... Она, напрягая все силы, цеп­ляясь обессиленными руками за ледяной выступ, пыталась выбраться из глубокой трещины… В её глазах был беспре­дельный ужас. Казалось, она молила: «Храбрый Бектурган, у тебя львиное сердце, ты ничего не боишься. Неу­жели ты покинешь меня среди вечных льдов? Неужели ты не спасешь меня? Где твоя сила? Где твоя храбрость? По­кажи мне моего сына Омербека! Омербек! Где ты? Почему он не поможет мне?..».

Бектурган позабыл обо всем, что окружало его. Он уронил пиалу, разлил из неё весь чалап и опустил жили­стые руки. Омербек быстро ухватился за пиалу. Разли­тый чалап привлёк его внимание. Как хотелось есть! Он прильнул к земле и выпил вместе с грязью разбавленный айран.

Очнувшись, Бектурган увидел прильнувшего к земле сына, и сердце его наполнилось жалостью. Однако он ничем не мог ответить Омербеку. Он только протянул руку, поднял с земли ребёнка и, подавая ему остатки чалапа, грустно сказал:

– Дорогой сынок! Выпей. Скоро мы подойдем к аулу жителей, которые не убегали в Китай. Может быть, найдём у них хотя бы немного толкана. – И чтобы рассеять мрач­ные мысли ребёнка, он спросил:

– Ты ещё не забыл свою песню?

– Нет, атаке! Не забыл еще. Я даже выучил новую, – помнишь, её пел тот мальчик, с которым мы недавно рас­стались?

– Да? – удивился отец. – О, ты скоро будешь у меня джигитом. Но только к тому времени моя борода будет совсем белая. Тогда ты заседлаешь мне коня, накрошишь для меня мяса и, будешь ухаживать за мной. Ведь, когда ты будешь джигитом, ты ничего не будешь жалеть для других? Ты будешь любить и помогать таким беднякам, как мы. Не так ли?

Допив остатки чалапа, Омербек ответил отцу:

– Да, отец, когда я буду джигитом, я ничего не пожа­лею для других. Если я встречу людей, которые, как и мы, ходили в Китай, я всегда буду им давать хлеба, толкана и всё, всё, что я смогу, – Омербек положил на землю пиалу и по-детски застенчиво улыбнулся.

Бектурган, увидев улыбку сына, тоже улыбнулся. Его смуглое лицо, изрезанное глубокими морщинами, стало по­хожим на сушёное яблоко.

Бектурган поднял с земли пиалу, опрокинул её на ладонь и задумался. На ладони белело несколько капель чалапа. Бектурган поглядел на эти капли, перевёл голод­ные глаза на сына, и, не говоря ни слова, с жадностью облизал ладонь. Потом, заглянув одним глазом на дно пиалы, он тяжело вздохнул и тихо сказал:

– Вставай, сынок, вставай. Пора нам трогаться в путь.

Сын поднялся тоже. Он пристальным взглядом окинул горизонт, из-за которого поднималось солнце, и не отве­тил отцу. Омербек так же был голоден, как и его отец. На ходу он облизывал края пиалы. Бектурган шёл, опи­раясь на палку, и с большим трудом передвигал отяже­левшие ноги. Дорогою Омербек и Бектурган ни о чём не разговаривали. Только иногда слышался не то вздох, не то ­стон Бектургана, и опять всё смолкало.

Вдруг Бектурган услышал сзади голос своего сына:

– Атаке, атаке!

Бектурган остановился и всем телом повернулся к Омербеку; видя, что сын от него отстал, он крикнул:

– Омербек! Эй! Ты что же отстал от меня? Торо­пись, торопись. Скоро мы будем в ауле. Слышишь, как пах­нет топлёным маслом? – И, воткнув в землю перед собою палку, Бектурган сел. Мальчик глубже втянул воздух. Действительно, пахло съедобным – не то майтокачем, не то боорсоком.

– Хотя бы кусочек боорсока, – пролепетал ребёнок, гло­тая слюну, горькую от трав…

***

…Подойдя к могилам, Бектурган вспомнил, как в прошлый раз на этом самом месте мелькали какие-то призраки, чу­довищные и страшные. «Что бы это могло быть?» – поду­мал он. И не успел он сделать и двух шагов, как на него набросилась с диким лаем борзая собака. Омербек от ис­пуга закричал. Тогда Бектурган отступил вместе с сыном назад. Собака же, вытянув лапы, опустилась около обва­лившейся могилы и свирепо зарычала. «Наверное, она сто­рожит своего хозяина», – подумал Бектурган. Осторожно подошёл он к могиле и крикнул:

– Эй, кто там есть? Выходи!

В ответ из могилы не раздавалось ни одного звука. Бектурган прислушался. Омербек же, у которого в голове ничего не было, кроме мыслей о хлебе, ждал: сейчас слу­чится что-то страшное. Ему показалось, что в могиле кто-то стонет, что синие мертвецы в белых саванах уже вылезают из неё… И тогда Омербек худыми ручонками ухватился за полы отцовского чапана и, оглядываясь по сторонам, тихо прошептал:

– Атаке, атаке! Я боюсь...

– Не бойся, сынок, не бойся. Кого бояться? Вероятно, здесь похоронен хозяин этой собаки. Разве можно бояться собаки?

– Нет, атаке, я не боюсь собаки. Я боюсь мертвецов... Скажи, атаке, они не тронут нас?

– Нет, сынок мой. Мёртвые живых не трогают. Вот я сейчас подойду к обвалившейся могиле и разбужу её хозяина.

И Бектурган пошёл. Собака залаяла ещё сильнее, но Бектурган не отступил. Он поднял камень, замахнулся. Собака отбежала в сторону, не переставая рычать. Бектурган спустился в могилу и только через некоторое время вернулся к сыну.

– Ну, вот я и нашёл для тебя еду, – сказал он. – Ока­зывается, вместо мертвецов там живут люди. Они дали мне не только ячменя, но и подарили нож, которого у нас с тобой нет.

Но Бектурган сказал неправду. Он скрыл от сына, что в могиле были только мертвецы и что возле них лежала горсть сухого ячменя и согнутый нож.

– Теперь мы где-нибудь поджарим ячмень, а сейчас тронемся в путь.

Когда они отошли в сторону, собака снова вернулась к могиле и обнюхала её. Потом она подняла морду и про­тяжно завыла, как бы оплакивая своё одиночество…

***

…На высоком холме, у подножья горной речки стоял шалаш. Кругом ни одной живой души. Но вот из шалаша выбежал Омербек. Он сквозь слёзы посмотрел на дорогу. Грязной рукой вытер слёзы и, вернувшись в убогое жилье, не по-детски задумался. Жутко! Ему всё время мерещились призраки, у них длинные руки и острые зубы. Откуда они? Дрожа от страха, Омербек, наконец, уснул.

А в это время за Токмаком, на холме, собралось много людей. Они кричали, махали руками и о чём-то громко спорили. Не торопясь, к ним подошёл Бектурган.

–Салом-алейкум! – сказал он, низко кланяясь толпе.

Никто не ответил на приветствие. Только один из толпы в цветасто-ярком чапане сказал:

– О, Бектурган! Бродяга! Откуда ты взялся? Смотри, вот сидит твой ученик. Мы пришли, чтобы расправиться с ним! – и он с усмешкой показал на молодого кыргыза, гордо стоявшего со связанными руками на краю вырытой могилы.

Бектурган внимательно посмотрел на обречённого и ответил:

– Откуда ты взял, что он мой ученик? И почему ты мне дерзишь?

– Почему? Ха-ха! Потому, что он такой же вор, как и ты. Разве мы заставили его бежать в Китай, спустить там всё имущество, а теперь обворовывать нас? Эти люди – твои ученики!

Бектурган не стерпел и с негодованием ответил:

– Я не понял твоих слов. Скажи, за кого ты меня принимаешь? Ведь я тебя очень хорошо знаю. Ты из тех людей, которые жаждут чьей-нибудь смерти, чтобы село могло отпраздновать тризну. Ведь ты с мёртвого берёшь не меньше, чем с живого?

Народ молчал. Все присутствующие с удивлением смотрели на Бектургана; кто-то сзади подошёл к нему и прошептал:

– С ним так говорить нельзя…

Но, боясь, что его услышат остальные, безвестный доброжелатель замолчал.

– А, вот ты как! Я тебе покажу! Ты меня узнаешь, когда я тебя повешу на перекладине, – рассвирепел бай и подозвал к себе джигита.

– Не грози! – спокойно ответил Бектурган. – Я не один. Если ты меня повесишь, на моё место встанут тысячи. Помни, если все поднимутся – тебе не сдобровать. Ты меня, наверное, принимаешь за козлёнка, которого можно прирезать... Но ты ошибся. Я не козлёнок. Я – Бектурган!

Пришёл джигит. Он уже хотел выполнить приказание хозяина, но его удержали старики.

–Зачем? Ведь Бектурган ничего не боится. Он убьёт тебя с первого удара!..

…Бай вско­чил с места и сердито спросил Бектургана:

– Кто ты?!

– Я тот, который сломал позвоночник творцу Джеты-Су – Казбаю! – гордо ответил Бектурган. – Я тот, который од­ним ударом ножа распорол жирный живот Казбая. Я тот, который топтал ногами бая, и я известен всем кыргызам и казахам. Я – Бектурган. А теперь, как видишь, я пришёл просить милостыню… Я пришёл просить милостыню у чело­века, которого я презираю от всей души. Если жизнь изменится, то моё раненое сердце оживёт. О-о, тогда ты отве­тишь на мой салом-алейкум... Ну, а теперь скажи, мырза, кто ты таков?..

***

…На другой день бедная женщина с ребёнком на руках подошла к юрте бая. Не успела она осмотреться, как чёрная собака хозяина набросилась на неё.

– Спасите, спасите меня, – слабым голосом кричала женщина.

Собака, рыча и упираясь передними лапами в землю, стащила с женщины рваные чулки и с лаем скрылась за юртой. А женщина, у которой из ран сочилась кровь, тес­нее прижимала к себе ребёнка и горько рыдала.

Но вот вышла из юрты хозяйка... Лицо её было похоже на спелый гранат. Она поправила правой рукой чёлку и грубо спросила:

– Что тебе надо?

– Келин!.. Келин... Сжальтесь надо мною. Возьмите на воспитание моего ребёнка. Если вы это сделаете – никого не будет счастливее меня на том и на этом свете. Поймите, это мой единственный ребёнок. Его отец умер от голода. Меня ждёт такая же участь!.. – так говорила нищая, протягивая худыми слабыми рука­ми ребёнка богатой женщине. – Возьмите! Если он умрёт, вы похороните его, а если он вырастет, он вас никогда не забудет. Клянусь, он будет предан вам всю жизнь…

В глубине юрты виднелись ещё женщины. Однако все молчали. Наконец, та, которая сидела на циновке, с през­реньем выкрикнула, обращаясь к нищей:

– Будь проклята! Откуда ты взялась? – и, обращаясь к подругам, добавила: – Выгоните её из юрты вон! Она похо­жа на ведьму. Не дай бог, приснится ещё!..

– Келин, келин! Сжальтесь надо мной, – продолжала умолять измученная женщина, – сжальтесь! Я вижу по ва­шему лицу – вы ничего плохого мне не сделаете. Я буду просить бога, чтобы ваша жизнь была длинной и счастли­вой. Возьмите, возьмите моего ребёнка!

– Что же, разве твой ребёнок лучше других?— с ус­мешкой спросила хозяйка юрты. – Точно такие же дети, плача от холода и усталости, бродят по кураю, точно та­ких же детей терзают волки и рвут собаки… Если даже бог и не дал мне ребёнка, – на что мне такой проклятый, как твой? Пошла вон отсюда! – и она ударила нищую ногой. – Чёрт знает что: ни днём, ни ночью не дают покоя! И когда на вас мор нападёт? Ни хлеба, ни одежды – ничего, а ведь каждый норовит угрожать. Вот и Бектурган, который был у нас вчера, и тот надумал грозить!.. Уходи, уходи, пока я тебя не избила!..

Но нищая всё не уходила. Тогда злая женщина схватила полено и со всей силой ударила им беспомощную гостью...

У бедных и забитых людей дорога была одна. Она на­чиналась от границ Китая и кончалась неизвестно где. По ней день и ночь шли беженцы. Они протягивали руки и просили милостыню. Вот на этой-то дороге нищая и уви­дела Бектургана с сыном: они собирали дикий чеснок и тут же поедали его.

Нищая подошла к Бектургану. Она положила на землю ребёнка, села рядом с ним и печально спросила:

– Аке, нет ли у вас чего-нибудь поесть?

– Есть, есть, доченька! Подвигайся ближе, – ласково ответил Бектурган.

Старик развязал старый дорожный мешок, достал из него узелок с боорсоками и отдал половину женщине.

Нищая торопливо выхватила из рук Бектургана пищу и, с жадностью разжёвывая боорсоки, стала кормить ими ребенка.

Бектурган долго смотрел на женщину, вглядывался в её измученное лицо, а потом спросил:

– Откуда ты? Из какого рода? Куда идёшь?

– Из рода Бугу! – слабым голосом ответила женщина. – Хожу вот по аулам и собираю милостыню... А вам спаси­бо, аке... Спасибо! Спасибо за то, что накормили меня и моего ребёнка!

Женщина переложила ребёнка с руки на руку, и, уже улыбаясь, робко спросила в свою очередь:

– А вы откуда, аке? Куда лежит ваш путь?

– Я из рода Сарыбагыш, – ответил Бектурган. – Я такой же, как ты. Ищу счастье на этой земле. – И, помолчав, он добавил: – Ну, а теперь запасёмся травами и тронемся в путь. То, чем я поделился с тобой, я выпросил вчера у Бебенчи...

– Я сегодня тоже была у него. Его собака искусала меня, а жена избила и выгнала. За что? Разве только за то, что у меня нет ни куска хлеба... Ведь я ей ничего дурного не сделала... Как всё несправедливо в жизни.

И, глубоко вздохнув, женщина показала старику иску­санную ногу, из которой сочилась кровь.

– Гадины! – сказал Бектурган. – Как же ты, бедняжка, пойдёшь теперь?

– Не знаю, аке. У меня нет больше сил. Мне кажет­ся, я уже не встану и никуда отсюда не уйду…

– Нет, как-нибудь пойдем. Разве можно оставаться одной в глухой степи?

– Не могу, аке... Не обращайте на меня внимания... Идите своей дорогой, – со слезами на глазах простонала женщина.

Бектурган ничего на это не ответил. Он только покачал головой, поднялся с места и стал собирать для женщины чеснок.

– Ну, вот еще подкрепись! – сказал он. – Возьми еще толкану, отдохни, а к вечеру, может быть, ты и нагонишь нас…

Женщина хотела что-то ответить, но не смогла. Дрожа­щей рукой она взяла из рук Бектургана толкан и, завя­зывая его в грязную тряпочку, тихо заплакала.

Бектурган долго смотрел на неё, и великая скорбь ох­ватила его душу.

Наконец он позвал сына и, гладя жёсткой рукой его детскую голову, глухо сказал:

– Ну, мы пойдем, келин. А ты подкрепись и как-нибудь приходи в аул.

Бектурган подошёл к ребёнку, двумя пальцами потро­гал его за носик, поцеловал...

Женщина заплакала ещё сильнее. Ей так не хотелось рас­ставаться с отзывчивым стариком. Но делать было нечего – сейчас у неё не было сил продолжать путь…

– Спасибо... Спасибо за то, что вы накормили меня. Помните, что моё имя... моё имя... Айша... Я ни на что больше не надеюсь. И если мы больше не встретимся, прочтите за меня молитву... Себя мне не жаль. Мне жаль только ребёнка... Если бы вы знали, как я его люблю... Что будет с ним, когда я умру? Кто его вырастит, кто за­менит ему мать?!..

Бектурган молчал. Что мог он ответить женщине, если его ожидала такая же судьба? И всё же, собрав силы, он сказал:

– Не надо так говорить! Никто не знает, что ожидает нас. Судьба прихотлива. Она уносит сильного и здорового и дарует жизнь больному. Я верю, мы ещё встретимся, дочка...

И он тяжко побрёл от дороги в горы, опираясь на пле­чо Омербека. Когда же он оглянулся, Айши уже не было вид­но... И всё же Бектургану казалось, что она смотрит ему вслед безумными и в то же время детскими глазами и мо­лит о помощи...».

(Из повести А. Токомбаева «Раненое сердце». – См.: Библиография. – С. 247)

… Так в творчестве моего отца запечатлелись эти страшные кровавые годы, лишившие его отца, матери, сестёр… Только после долгих скитаний он нашёл свою родню на Иссык-Куле, и бесчисленные горькие дни, наполненные борьбой за жизнь, голодом, холодом и болезнями, остались, наконец, позади.

ГЛАВА 3. ПУТЬ К ЗНАНИЯМ

Копать иглой колодец – не смешно ль?

Смотря какой, смотря с какой задачей:

Добыть себе богатство – так уволь,

Глоток воды – тогда дай Бог удачи!

За светом знанья я готов сквозь мрак

Идти иль целый век прожить

в пустыне…

Копай иглой колодец – только так!

И знай: иного нет пути к вершине.

В некоторых городах Киргизии открылись начальные школы.

Как вспоминал сам Аалы Токомбаев, в Сарыкамыше, где зимовал их род, учителем был молодой паренёк лет 17 по имени Сарыгул, родом из Токмака. Учил он, вероятно, по собственной инициативе и за обучение брал по овце. Конечно, овцы у сироты не было. До сих пор неизвестно, кем и для чего был прислан учитель. Он даже иногда произносил русские слова. Вскоре у него появилась кличка Сарыгул из Токмака. Когда ребята маршировали с песней, Аалы пристраивался сбоку, и, вообще, что бы они ни делали, он повторял их движения. Его дразнили, смеялись над ним, а он в ответ – корчил им рожицы. Из ребят он подружился с Садыком и Калыком, но они не могли принять его в свой ряд – Сарыгул сразу же заметит. Однажды Аалы так увлёкся, что не заметил, как пристроился к колонне и запел во весь голос. Заметив его, Сарыгул подозвал его к себе и, влепив сильную пощёчину, прогнал с глаз долой.

В 30-е годы получилось так, что они встретились и разговорились. И выяснилось, что собеседник Аалы никто иной, как Сарыгул из Токмака. К тому же он оказался дальним родственником Аалы по матери. Сарыгул занимал высокие посты. Много позже, сидя в кругу друзей, он вспомнил прошлое: «Кто из вас может поднять руку на Аалы? Теперь никто не сможет поднять не то что руку, но хотя бы пальчик, а от меня он получал тумаки».

И всё же первые годы учёбы связаны с Иссык-Кулем. Однажды дальний родственник матери Аалы спросил у него, не думает ли он учиться, и что его сверстники Калык и Садык отзываются о нём, как об одарённом мальчике. Аалы рассказал Тологону-молдо, что ещё до бегства в Китай он учился у Джумаке-молдо и что он умеет читать «Аптийек»-книгу, хотя не понимает, что там написано, потому что язык бога никому не доступен. Тологон сам предложил мальчику начать учиться, но усомнился в том, что Аалы сможет посещать занятия, так как ему приходится пасти овец. Но Аалы успокоил родича, сказав что овец он пасёт по доброй воле, а не по найму, и что в любое время может оставить это занятие.

Надо сказать, что, судя по редким, но очень красноречивым рассказам отца об этой поре его жизни, «добровольная» помощь сироты его богатым родственникам была ему не так уж и в радость… Когда он жил «на хлебах» у родственников, совсем ещё маленький, он хватался за любую посильную работу: кормил ловчих птиц, заготавливал дрова, кизяк, пас овец... Однажды в горах, где он сторожил свою отару, за ним погнались две людоедки, живущие в пещерах... Я, помню, слушая его, буквально видела этих несчастных женщин, вернувшихся из Китая на пепелище, сошедших с ума от голода: чёрные космы, полные репьёв и грязи, развеваются по ветру, налитые кровью глаза выскакивают из орбит, когтистые руки пытаются ухватить добычу... А перепуганный парнишка, леденея от ужаса, улепётывает во все лопатки, уже ощущая за спиной их смрадное дыхание... Сколько раз на нашей несчастной планете люди ели людей, потому что это всегда была самая беззащитная, самая лёгкая и дешёвая добыча!

Однажды ночью на доверенную Аалы маленькую кошару, где он спал, свернувшись на земле калачиком, напал волк. Бежать было поздно, овцы, крича дурными голосами, сбились в кучу за спиной юного защитника, и он, вопя во всё горло, схватил волка за хвост, и крутился, крутился с ним юлой на одном месте, не переставая отчаянно вопить. Подоспевшие взрослые пастухи ахнули, увидев эту страшную картину: уже замлевший от ужаса и перенапряжения мальчишка, раскрутивший свою тяжёлую ношу до почти незримых оборотов, и волк, пытающийся извернуться и достать зубами ось этой бешеной мельницы...

Но вернемся к первой учёбе. Уроки Тологона оказались простыми и понятными: «Ата, ат, тат, атат, тата» – всего две буквы, а говорят о пяти понятиях. Это было удивительно, но хотя он легко усваивал звуки и чтение, то с написанием букв справлялся с трудом, так как большинство арабских букв имеют сходное начертание. Ни учебников, ни тетрадей, ни письменных принадлежностей у Аалы не было. Писчей доской ему служил песчаный берег озера. Он писал буквы, а волна смывала их.

Раньше, бродя с отарой овец, он приносил друзьям глиняные пластинки, на которых можно было писать, царапать буквы ногтем или колючкой жырганака. Теперь он специально отправлялся на поиски сухих пластин не только для друзей, но и для себя. Видя старания мальчика, зять Байлооч – муж старшей сестры – отлил свинцовые палочки, которыми можно было царапать не только на глиняных пластинках: и на бумаге эти свинцовые палочки оставляли серебристый след. Отец вспоминал, что неиссякаемым рулоном бумаги для него всё-таки в первую очередь служила песчаная гладь. Лёжа на берегу озера, он с утра до вечера приобретал сноровку в письме, до бесконечности выводя на мокром песке прихотливые начертания букв.

Но недолго длилась учёба. Аалы уже выучил буквы и счёт до десяти, когда из Кочкорки приехал второй зять – муж Батмы, отданной Токомбаем без калыма. Калматай рассказывал, что сестра, расспрашивая у знакомых и случайных людей, узнала о том, что он, единственный из родных, остался жив, и тотчас послала за ним.

Желание увидеть сестру боролось с желанием учиться. Желание учиться победило, и на ночёвке в Балыкчы Аалы решился сбежать от зятя, но тот, догнав мальчика, вновь и вновь уговаривал и всё-таки уговорил его поехать к сестре, – иначе, мол, она умрёт от тоски и горя.

В аиле, куда Калматай привез деверя, Аалы сдружился с детьми односельчанина по имени Карга. Ровесники Аалы часто устраивали шумные игры: прятки, бросание косточки, колотушки, догонялки и т.п. Но он не любил эти игры, вернее, стеснялся в них участвовать, так как шелест его сыромятных штанов всегда выдавал его присутствие. Ребята иногда подтрунивали над ним, и только Кумуш – то ли стеснялась, то ли всё ещё грустила по умершему отцу, – но тоже редко принимала участие в играх и предпочитала проводить время с Аалы. Но когда Алмадай-апа, мать Карги, собирала детей вокруг себя и рассказывала были и небылицы, загадывала загадки и учила скороговоркам, то не было более внимательного слушателя, чем Аалы. Часто Алмадай-апа просила Аалы рассказать «Манас», «Семетей», «Коджо Джаш», «Курманбек», поэму Исаака Шайбекова «Горемычный народ». И Аалы, подражая Ураку, начинал повествование и даже, как дубане, взбирался по верёвке на внутренний купол юрты. Иногда копируя Ураку, он, словно плакальщица, уперев руки в бока, начинал причитать и петь грустные песни: детям в ветхой юрте Алмадай-апа можно было играть и шуметь сколько угодно…

Однажды Алмадай-апа спросила Аалы, как бы он оплакивал Джумабая, если бы тот умер. Джумабай в молодости был хозяйственным, храбрым джигитом, а сейчас он, столетний, дряхлый старик, проводил дни в дремоте. Мысль оплакать старца пришлась по душе мальчишке. Он задумался. И перед его глазами Джумабай предстал одним из таких людей, которых прославляли за прошлые подвиги и дела. Уперев руки в бока и направив застывший взгляд на деревянный каркас юрты, Аалы начал оплакивать живого Джумабая, посвящая ему все заученные раньше плачи, и в конце каждой строфы для пущей важности голосить. Причитания вызывали смех не только у исполнителя, смеялись ребята, а Алмадай-апа просила петь дальше. Начав с шутливого причитания, Аалы незаметно перешел с Джумабая на судьбу бабушки Алмадай-апа. О её безрадостной молодости, о мытарствах по чужбине, о горести женщины, рано потерявшей мужа, а это повлекло за собой и воспоминания о его собственных потерях и страданиях. Он уже забыл о том, что это была шутка. Он пел о своём горе, о горестях народа, о его скитаниях по чужим землям и о тех, кого не смогли достойно похоронить обессиленные беженцы, о том, как незахороненных людей поедали дикие собаки и волки… Он пел о своих матери и отце, о брате, об отданных в рабство детях и девушках, проданных в жёны старикам за чашку толокна или риса, о своей пропавшей красавице-сестре... Он пел, не замечая своих слёз, не видя, как вокруг собрался народ. Люди молча плакали, а он всё продолжал свои горестные повествования, пока чей-то мужской голос не остановил его: «Достаточно, сынок, хватит». Это был дядя Кумуш, брат недавно умершего всеми уважаемого знатного человека по имени Кадыркул.

По традиции умершего оплакивают три раза в день в течение одного года. Но три жены Кадыркула не могли сочинить плач. В округе не нашлось ни одного человека, умеющего сложить кошок. Гонец, посланный в Нарын, вернулся, но певец не прибыл и даже изустно не передал песен для плакальщиц.

Алмадай-апа, вытирая слёзы, сказала: «Вы ровесники, детка, научи Кумуш песенкам с этого дня».

Хотя мать Кумушай была третьей женой бая, все с большим уважением относились к ней. Год назад они похоронили её
15-летнего сына, и теперь для всех трёх единственной радостью и счастьем была Кумушай.

С этого дня дядя Кумушай и три вдовы окружили парнишку заботой и вниманием. Мать Кумушай сама попросила мальца обучить их дочь кошоку, а дядя приказал женщинам сшить достойную одежду мальчику. Аалы стал обучать не только Кумушай, но и трёх вдов.

Однажды мать Кумушай достала из сундука бережно хранимую одежду сына и подарила «учителю».

Ни матери, ни дядя не только не противились дружбе детей, скорее даже поощряли. Более того, дядя Кумушай обещал отправить Аалы учиться в Пишпек с сыном Садыка. Аильчане говорили, что сын Садыка большой человек и что у него золотые зубы…

Папа с юмором рассказывал, как вместе с кавалькадой любопытных ребят, встречающих золотозубого сына Садыка, отправился и он, но его лошадь была без седла, а значит и без стремян, и, когда, встретив сына Садыка, все двинулись к своему аилу, в реке поднялась вода. Горная река бушевала, и при переходе вброд с его ноги соскользнул чокой. Показаться в таком виде он не мог, и, недолго думая, сбросил с ноги и второй чокой, и босяком предстал перед «большим» человеком...

Пока сын Садыка гостил в аиле, он твёрдо обещал, что заберёт Аалы с собой.

Папа рассказывал, как он волновался, готовясь к этому моменту, как подготовил сестру к неминуемой разлуке, как обещал, что вернётся, став Человеком. И вот наступил день отъезда. Гости сели на своих лошадей, сзади посадили будущих учеников. Батма, радуясь за брата, тихонько плакала в преддверии скорого расставания. У Аалы тоже щипало в глазах: он не хотел расставаться с сестрой и Кумуш… Гостю и провожающим подвели резвых коней. Собравшиеся вскочили, как по команде, на коней и поехали за почётным гостем. Сын Садыка даже не взглянул в сторону сироты.

Аалы кинулся в юрту зятя, упал на кошму и горько заплакал. Слёзы облегчили его, и он уснул. Сквозь сон ему послышался разговор сестры и Алмадай-апа. Они просили кого-то разбудить Аалы поцелуем, говоря: «Бедный парень. Он же не знает, что его не взяли по твоей просьбе. Так что, по обычаю, сверстница будит поцелуем»… Девушка согласилась разбудить просто так – шёпотом на ухо…

В аил на каникулы стали приезжать папины сверстники. Они рассказывали, что таких сирот, как он, в далёком Ташкенте учат бесплатно, и даже кормят и одевают. В Ташкенте работал двоюродный брат Токомбая – Базаркул. Он не раз говорил: «Аалы, езжай в Ташкент учиться». Наконец, дядя Курманалы, которого неукротимый Токомбай однажды, рассердившись, пырнул ножом, сдался, не выдержав слёз племянника. И хотя сам он был беднее бедного, выпросил в долг у односельчанина заезженную клячу и отправил племянника в дальний путь с напутствием: «Езжай, как-нибудь доберёшься до Ташкента, – а там, как посчастливится…».

Кстати, позднее, когда папа женился, Курманалы нашёл способ добраться до Ташкента – взглянуть на невестку. Даже купил золотые кольца для невесты единственного родного племянника и, естественно, для аильских невесток. Ночью он положил связку колец под подушку, а когда утром встал и вынул своё приобретение, то оказалось, что с «золотых» колец слезла вся позолота. Это был свинец, покрытый чем-то блестящим…

Добравшись до Пишпека, продав свою лошадёнку, папа пристроился к гуртовщикам, гнавшим государственный скот, и пешком со скоростью движения отары отправился в Ташкент, навстречу знаниям, навстречу своим первым стихам, навстречу своей любви, навстречу своей трагической и всё же прекрасной судьбе. Именно во время этого пешего перехода он написал свои первые строки стихотворения, которое уже не было кошоком и в полной мере передавало его приподнятое настроение, его стремление к знаниям. Даже ритм этого первого стихотворения говорит о нетерпеливости его шагов:

Ала-Тоо снега ясны…

Сколько кладов таится тут!

Но не знает тебе цены

Твой неграмотный бедный люд.

Ала-Тоо – огонь и лёд,

Колыбель золотых небес!

Станет грамотным твой народ,

Казначеем твоих чудес!..10 

ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ, ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ, ПЕРВЫЕ СТИХИ…

Когда хоронили Ленина,

Не было столпотворения.

Шёл каждый с Лениным проститься…

И, медля трудные шаги –

Чтоб взгляд прощальный мог

продлиться, –

Шли молча, горю вопреки.

Нам вечной истины значенье

Опять является, как новь:

Не терпит боль столпотворенья,

И суеты чужда любовь.

Железно-скорбным был порядок

Ни по чьему установлению.

Пять дней и пять ночей шли кряду

По одному прощаться к Ленину.11

…Глубокой осенью добрался он до желанной цели. Занятия везде уже начались. Ребята-земляки, которые уже учились и знали не только город, но и куда и к кому обращаться, наконец, после долгих мытарств, с помощью Туркестанского ЦИКа устроили новичка в интернат, а через несколько месяцев его зачислили в партшколу. К удивлению отца, в классе сидели и 8-9-летние дети, и взрослые мужчины и женщины, и такие же юноши, как он. Всех разбили по классам с 1 по 7, в каждом помещении сидели по две разновозрастные группы. Как только Аалы научился писать, он начал записывать свои стихи.

Отец рассказывал, что, вероятно, его железная койка с тонким матрасом была благодарна ему, так как он, научившись писать и читать, не тревожил её, – он почти не спал: читал или писал. Бумаги не было, и одну тетрадь он использовал по несколько раз: писал сначала карандашом, потом сверху чернилами, потом между строк, а потом и на старых газетах…

Там, в Ташкенте, он впервые увидел газеты. В коридоре партшколы вывешивалась единственная газета «ЮНАЯ СИЛА» на казахском языке. Через дня два её переворачивали, а рядом вывешивалась стенгазета «ПЛАМЯ». Отец мог часами стоять около газет, читая всё подряд, не пропуская ни одной строчки. Его упорство было вознаграждено. Его перевели во второй класс.

Имя Ленина стало известно моим землякам с 1917 года, с года падения царского режима и возвращения беженцев на родину. Организацию помощи беженцам в городах и сёлах связывали с именем В. И. Ленина. Возможность учиться Аалы связывал только с Лениным. И огромным счастьем было поступление в университет имени Ленина (позже, в 1949 году, при попытке отца поступить в московский Литературный институт, диплома этого университета оказалось недостаточно, нужен был аттестат зрелости, которого у Аалы не было: он имел только три года школы и три года учёбы в Коммунистическом университете).

Когда пришла весть о смерти Ленина, ему казалось, что рухнул мир, что непоправимое несчастье обрушилось на них. Что же будет с такими, как он?!.. Всю ночь напролёт Аалы плачет и пишет, пишет плач о Ленине. Исписаны две тетради, в которых в силу своего понятия и огромной любви к вождю, он описывает горе, постигшее трудовой народ. Впервые эта поэма-плач, написанная под впечатлением страшного горя, – ибо для него, безвестного сироты, Ленин был тем, кто дал свет и знания, кто дал кров беднякам и надежду обездоленным, – «Плач» был напечатан в «Байляль Миляль» – «Интернационале», выходившем очень маленьким тиражом.

Поэма Аалы Токомбаева «О Ленине», отправленная по совету однокашников в Киргизию еще в 1924 году, не была издана. Только в 1927 году её издали в Ташкенте отдельной небольшой книжечкой. Как позднее стало известно из письма видного литератора и партийного деятеля К. Тыныстанова секретарю ЦК ВКП(б) Киргизии Белоцкому, написанного в феврале 1937 года, издание этих стихов было задержано на три года из-за … «троцкизма» далёкого от политики юного автора, посмевшего «замахнуться» на такую великую тему…

Позже, в сталинских застенках, Аалы Токомбаев будет мучиться вопросом – по чьей же злой воле он, безвинный, очутился здесь? И только спустя годы он с изумлением узнает, что весь сыр-бор загорелся из-за его юношеского поэтического сборника «О Ленине», что самый «серьёзный» сигнал в верха, «во-время вспомнив» об этой юношеской книге – спустя десять лет! – подаст Касым Тыныстанов, с которым они в то время дружили семьями…

Копию этого письма из недавно рассекреченного партархива я получила уже после смерти отца:

«Тов. Белоцкий!

В добавление к моим устным Вам сообщениям по вопросу о сборнике стихов «О Ленине» сообщаю следующее.

Рукопись этого сборника попала на рецензию ко мне и получила с моей стороны отрицательный отзыв, как неверно толкующая образ Ленина как вождя и ленинизм, а также изображающая «вождем» Троцкого. В результате моего заключения сборник в Киргизии не был опубликован. Издан он был Истпартом Сред. азбюро ЦК ВКП(б) в 1927 г. в г.Ташкент. После того, как часть издания была уже распространена, один экземпляр попал в комиссию по просмотру ленинской литературы на кыргызском языке при Кир.Обкоме ВКП(б), которая мне, как своему члену, поручила дать на сборник рецензию. Рецензия была мною составлена и представлена комиссии, которая с нею согласилась и постановила изъять сборник. Постановление комиссии должно было быть санкционировано Бюро ОК; было ли это сделано, мне неизвестно. Однако, думаю, что санкции этой не было, так как в 1933 г. я не мог найти соответствующего постановления.

В 1927 г. появилась первая резкая критика сборника в кыргыз-ской газете (автор статьи т.Догдуров). В защиту этого сборника в той же газете выступил т.Рахматуллин. Против последнего мною была помещена статья в той же газете. В 1933 году в связи с юбилеем поэта появилась новая статья т.Рахматуллина (тогда члена Бюро ОК и редактора газеты). Он опять восхваляет сборник и попытку мою изъять его квалифицирует как контрреволюционную (смотри газету «Кызыл Кыргызстан» от 6 июня 33 г.)… Поскольку имеется статья т.Рахматуллина, восхваляющая сборник, а также ввиду того, что не было решения Ок об указанных документах… сборник «О Ленине» ещё кое-где читается как советский документ. Следовало бы автору сборника т.Токомбаеву, а также т.Рахматуллину в печати осудить свои неправильные взгляды, придерживаясь народной пословицы «Лучше поздно, чем никогда».

К настоящему объяснению прилагаю: 1) отрывки из сборника в русском переводе; 2) черновик моего заявления в 1933 г. на имя бюро ОК.

8/II-37г. ТЫНЫСТАНОВ».

В Бюро Кир.обкома ВКП(б) от члена ВКП(б) Тыныстанова поступило ещё более объемистое письмо об исключительно вредном влиянии поэтического сборника «О Ленине» на умы читателей. Любопытствующие могут запросить это письмо в уже рассекреченном архиве партии, я же приведу только несколько красноречивых строк: «…Этот сборник не имеет ничего общего с делом Ленина, с ленинизмом, кроме его извращения, и сам т.Рахматуллин (орфография и пунктуация документальная – Т.Т.) в данном вопросе, не имеют абсолютно никаких доказательств, когда они защищают свои позиции в оценке этого сборника, кроме единственного аргумента, который сводится к тому, что …и т.Токомбаев происходит из бедняков и потому он поет о Ленине так, как понимают великого вождя бедняки…». (Копия письма хранится в Доме-музее Аалы Токомбаева).

Это сегодня мы можем улыбнуться над наивными словами критика в адрес юношеского поэтического сборника. Но в те годы это было достаточным обвинением для смертного приговора. А ведь были и ещё таинственные трое, чьих «трёх подписей» было достаточно для заключения человека в тюрьму…

Не хочется ворошить плохое. Хотя очевидно, что эти люди из «тройки» потом долгие годы сосуществовали рядом с отцом, в его тени, имели с ним довольно тесные взаимоотношения...

Что же касается личности великого просветителя кыргыз-ского народа Касыма Тыныстанова, то она, безусловно, достойна самого высокого уважения потомков. Следует помнить, что тоталитарная идеология диктовала свои условия выживания, и каждый крупный общественный деятель был, прежде всего, продуктом своей эпохи... Эта идеология толкала людей в сети заблуждений, взаимных обвинений, приводя нередко к трагическому финалу.

Но вернёмся в самые безоблачные годы молодого поэта, в годы его первых творческих успехов, первой любви…

Токомбаев с тех пор, как ликвидировал свою безграмотность, не переставал писать стихи. Писал о любви, о страдании, подражая песням известного певца Богачы. Нехитрые песенки, сложенные в фольклорном стиле без строгой логики и смысловой связи в рифмованных выражениях, быстро расходились в рукописи. Многие из них можно услышать и сейчас. Они нигде не печатались, но Аалы Токомбаев был известен в студенческих кругах как автор не только рукописных «лирических» песен, но и как автор поэмы «Сон Айчурок». В 1923 году в журнале «Бейляль Миляль» («Интернационал») при САКУ были опубликованы стихи Аалы Токомбаева «Старый начальник» («Старый глава») и «Первые строки», написанные во время пешего перехода в Ташкент. В том же году в журнале «Шолпан» на казахском языке был опубликован отрывок из эпоса «Курманбек», написанный в стихотворно-прозаической форме.

В годы его учёбы был издан на шапографе альманах «Тунгуч адым» («Первый шаг») в 100 экземплярах, в издании которого молодой поэт принимал самое активное участие. Этот маленький издательский опыт очень помог ему в дальнейшей работе.

Отец рассказывал, что молодёжь того времени стыдилась писать стихи о любви, как стыдилась, например, носить галстук, эту «мещанскую отрыжку»... Эпоха требовала от них гражданственности, и они откликались на требования времени. Более того, время требовало от каждого, умеющего слагать поэтические строки, активного участия в народном хозяйстве. Трудно было выучить наизусть безграмотному дехканину техническое описание правил вождения трактора. А в виде складной песни эти правила заучивались легко… Конечно, молодые поэты увлекались, влюблялись и тайком писали о любви, но не печатали этих стихов. Однако … «секетбан» моего отца, да и других акынов, поются и сейчас, став народными песнями.

Хотя творчество Аалы Токомбаева уже было широко известно в студенческих кругах, творческий путь Поэта начинает свой отсчет с 7 ноября 1924 года.

Судьба распорядилась так, что стихотворение «Приход Октября» был принят народом и всей литературной общественностью и критикой не столько как первое, опубликованное в первой кыргызской газете стихотворение Аалы Токомбаева, а как первое профессиональное литературное произведение автономного Советского Кыргызстана. Это стихотворение, – как говорил сам поэт, – хоть и «молодости слабый полет, но его золотыми лучами коснулся великий восход»…

До 1924 года у кыргызов не было своей письменности, своих печатных изданий на кыргызском языке. И вот 7 ноября 1924 года вышла первая кыргызская газета «Эркин-Тоо» («Свободные горы»), и в этой газете было напечатано стихотворение безвестного студента САКУ Аалы Токомбаева. До этого дня пишущие студенты, в том числе и Аалы, печатались только в казахских и татарских газетах и журналах. При подготовке к выпуску «Эркин-Тоо» первый ответственный секретарь газеты Карачев в поисках материала обратился в редакцию казахской газеты «Ак жол» («Светлый путь»), где нашёл подходящее стихотворение для первого номера газеты. Карачев, сам ещё молодой человек, разыскал Аалы, поговорил с юношей, рассказал, что скоро будет создана газета на кыргызском языке и что сейчас собирается материал для нее. Рассказал, что в редакции казахской газеты он нашёл стихотворение Аалы, и спросил, согласен ли он, чтобы его стихотворение было напечатано в новой газете. О таком юноша и мечтать не мог! До конца он не поверил и об этом разговоре не рассказал даже своим друзьям...

В день 7 ноября студенты вышли на демонстрацию. Духовой оркестр играл марш, студенты пели, кругом царило веселье, а будущего великого кыргызского поэта от всеобщего веселья и подъема отвлекали его ботинки. Подошва одного ботинка отвалилась, и юноша то и дело останавливался, чтобы вновь подтянуть проволоку, которой был подвязан ботинок. В тот момент, когда он в очередной раз подтягивал проволоку, он услышал крики мальчишек-газетчиков: «Новая кыргызская газета! Покупайте новую кыргызскую газету!» Он поднял голову и увидел бегущего к нему его близкого друга Уголбаева. Тот размахивал газетой: «Ура! Наша газета! Наша газета, Аалы, в ней твоё стихотворение!».

День рожденья Свободы!

Ты слышишь, – ликует народ,

В каждом сердце Свобода бурлит и поёт…

День рожденья Свободы!

Как первый зелёный росток,

Через толщу веков долгожданный

Пробился цветок!

День рождения Жизни!

Страна из пожарищ встаёт,

Словно малые реки, народы впадают в неё.

В этот день стал хозяином самый последний бедняк,

Все тенёты насилья развеял весенний сквозняк!

День рожденья Ураана12 , какого не знали века:

«Землю, знамя и власть мы вверяем рукам бедняка!» –

С ним в бою нашем правом и смертный не страшен нам час:

Поколенья грядущие смотрят с надеждой на нас!

День рождения Духа – свободного духа в сердцах!

Гордым вырастет сын, если сердце бесстрашно отца, –

Если прихвостней царских, холёных испуганных псов,

Гнал он к чёрному морю по тропам равнин и лесов!

День рождения Счастья!

Как крик молодого орла,

Что впервые почувствовал дерзкую силу крыла,

Первый трепет ребенка под сердцем у юной жены,

Первый день тишины

После долгой и страшной войны…

Это наша страна с Октябрем из мечты родилась!

Долгожданным ребёнком и первым ростком поднялась!

К слову партии Ленина,

Памяти павших верна,

Словно к щедрой груди материнской припала она…

Слово Ленинской партии на ноги ставит страну!

К слову Ленинской партии сердцем бедняцким прильну.

Слово Ленинской партии к звёздам дорогу торит

И на сотнях наречий о Правде оно говорит!..

Аалы долго не мог поверить в такую радость. Он рассказывал: «Я не мог поверить! Буквы прыгали перед моими глазами, и я не мог прочитать ни строчки, газету читали вслух мои друзья, не только Оке... Это был самый большой праздник для всего кыргызского народа».

Нам не дано до конца понять чувств молодёжи того времени. Это была эпоха, когда народ, как жаждущий путник в пустыне, не мог утолить свою жажду знаний. Книг было мало, а на родном языке и вовсе не было. И вот газета! Газета на родном языке!

День 7 ноября 1924 года, пожалуй, был одним из самых счастливых дней в жизни моего отца. Именно этот день позже он запишет, как день своего рождения. Но этот день принёс не только известность 20-летнему студенту-сироте. Он породил и чёрную зависть соперников, которая отравляла его жизнь и преследовала поэта на протяжении всей его жизни…

Вскоре Карачев вновь зашёл в общежитие и сказал, чтобы Аалы зашёл за гонораром и назвал адрес, куда идти. Лучший друг Аалы весельчак, балагур и добрая душа Уголбаев потирал руки: «Ой, Аалы, а зачем мы пойдём к генералу? Мы будем с ним здороваться? Что мы ему скажем!?» – на что получил ответ, что раз сказали идти, значит, надо идти. В назначенный час друзья отправились за «генералом». В вестибюле они спросили у привратника, куда идти за генералом. Привратник указал на окошечко. Аалы заглянул в окошко и сказал: «Мы за генералом». Ему протянули листок: «Распишитесь». Он расписался, и ему протянули деньги.

– Мы за генералом…

– Это и есть гонорар, то есть плата за ваше стихотворение…

Удивлению и смущению юношей не было конца.

Учёба в Ташкенте дала Аалыке не только знания, но и огромное количество друзей. Там, в Ташкенте, он познакомился с Зайнаб Сатпаевой – весёлой певуньей, красавицей-казашкой.

Она училась на курс ниже, но, несмотря на это, он не решался к ней подойти, так как её внимания пытались добиться не только студенты, но даже и молодые преподаватели. Казахи её называли «Мунара»– недосягаемая… О силе чувств двадцатидвухлетнего Аалы говорили его стихи:

Влюблённому сердцу мало человечье обличье.

О, если бы солнцем я стал! –

Бесконечно любя,

Дыханьем согрел бы ледышки ладоней девичьих,

Весь день целовал и ласкал бы лучами тебя…

А выйдет любимая по воду ранней порою –

Пусть я водопадом к коленям её припаду,

На волнах своих унесу от родного порога,

Как с неба упавшую утреннюю звезду…

О, если бы стал я волшебной водою живою! –

Я дал бы тебе удивительно светлую жизнь,

Чтоб даже пустыни цвели под твоею ногою

И в яви живой воплощались мечты-миражи…

Любовь моя в Лету со мною когда-нибудь канет…

Как вырвать твой облик из плена безжалостных лет?

О, если б я был не поэтом, а долгою каплей –

На горной скале я бы выточил милой портрет…

В одной группе с Зайнаб учился поклонник песен Аалы – Досалы Туратбеков (кстати, эти песенки о любви и «страданиях» и сейчас исполняются как народные). Заметив, как Аалы неотступно следует за Зайнаб, но не решается подойти, он решил помочь влюблённому. Он рассказывал нам, как подсаживался на занятиях к Зайнаб и читал стихи Аалы, а потом рассказывал об авторе. Стихи тогда писались на казахском или татарском языке, поэтому они были близки и понятны Зайнаб.

Досалы приглашал Зайнаб в кино. Там совсем «случайно» встречался Аалы, а Досалы, вспомнив о неотложных делах, удалялся, пообещав скоро вернуться. После этих «случайных» свиданий на полях тетради юного Токомбаева «случайно» появлялись новые «идеологически не выдержанные» стихи:

Пускай я сплю – ты в помыслах одна.

Смеясь, меня в лицо поцеловала.

И вот уже ты покидаешь сон.

И я проснулся… А меня во сне

Ты видела когда-нибудь, хоть раз?

Такая тьма стоит вокруг меня,

Как будто облаком своих густых волос,

Как уголь черных, ты меня укрыла…

Как мотыльки кружатся у свечи,

Так мысли все вокруг тебя кружатся.

Во тьме ночной, в глубокой тьме ночной

Я солнце негасимое прошу,

Чтоб нас с тобой оно соединило.

Иначе те слова, что вызрели во мне,

Кому скажу тогда, кому скажу?..

Через год, в 1926 году, Аалы и Зайнаб поженились. Это была первая студенческая свадьба, а в апреле 1927 года в большой студенческой семье появился новый член семьи – мой старший брат.

Однажды студенты во главе с Аильчиновым и Уголбаевым уговорили молодых родителей пойти в парк. По дороге им встретился Саадаев Жайнак – секретарь ВЦК. На вопрос Саадаева балагур Уголбаев пространно объяснил, что в студенческой среде прибавление и что они все направляются в парк, чтоб испытать счастье ребёнка.

Саадаев дал ребятам 20 рублей – огромная сумма по тем временам, на которую они и отпраздновали первые «крестины». Своего первенца отец назвал Жолдош – друг, но чета Аильчиновых настояла на имени Карлен: в честь Карла Маркса и Ленина. Но вплоть до поступления в институт все его звали и знали как Жолдоша.

Когда отец привез нашу маму в свой родной аил, то родичи приняли молодых тепло и радушно. Родители с юмором вспоминали, как неожиданно Курманалы, родной дядя, который отправил племянника на учёбу, взяв взаймы старую заезженную клячу, в эти праздничные дни чуть не стал кулаком: молодых родня одаривала живностью, которую они тут же передаривали Курманалы…

ГЛАВА 5. ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В БЕДЕ

… – Храня мужчины доблестную честь,

Ты прожил жизнь с сознаньем этим ясным.

А трудно ль было верность предпочесть

Иным сомнительным соблазнам?

И не жалеешь разве, что не мог

Вкусить утех – хотя просились

в руки!?…

О чём жалеть? Я не был одинок,

Хоть и страдал с любимыми в разлуке.

В Пишпеке в двухкомнатной квартире Базаркула Даниярова – одного из первых просветителей своего народа, автора первых учебников на кыргызском языке, – жили не только сами хозяева, но и близкая, и дальняя родня, и даже просто знакомые. Для Аалы и Зайнаб тоже нашлось место в этом госте-приимном доме. В конце длинного коридора молодым поставили кровать и «спальню» отделили занавеской. Вообще, и папа, и мама с большой теплотой и нежностью всегда вспоминали об этой удивительно дружной и высокоинтеллигентной чете.

Вероятно, к этому году относится и близкое знакомство и крепкая дружба с Токчоро Джолдошевым, который уже был в литературных кругах известен как талантливый вдумчивый критик, и Тазабеком Саманчиным. Мама рассказывала, как однажды на аллее за дубовым парком познакомилась с очень приятной девушкой – Акимой. Папа был в экспедиции по Кордаю, и всё свободное время она стала проводить с новой знакомой, с которой они так подружились.

Акима Оторбаева пригласила Зайнаб к себе домой. Новую подругу дочери аристократическая семья Оторбаевых приняла как родную, её даже пригласили пожить у них до возвращения мужа.

Но Зайнаб отплатила им «черной неблагодарностью». Однажды она познакомила Акиму с Токчоро Джолдошевым. Молодые люди полюбили друг друга, и в один прекрасный день Зайнаб помогла подруге сбежать с Токчоро. Мама часто вспоминала о благородстве родителей подруги. Они ни словом не упрекнули Зайнаб, (хотя и были недовольны выбором дочери) даже тогда, когда вопреки всем обычаям молодожёны пригласили родителей, а у них в доме не было никакой посуды, ни скатерти. Зайнаб без разрешения хозяйки взяла несколько скатертей, блюда, тарелки и пиалы и передала через окно маленькому помощнику «заговорщиков» – Тазабеку. Мама рассказывала, как мать тети Акимы молча разглядывала пиалу, из которой пила чай у молодых, и, искоса поглядывая на маму, поглаживала скатерть, давая понять, что она всё знает... Тем же путём Тазабек передал посуду обратно, а Зайнаб поставила всё на место. Но никогда ни отец, ни мать Акимы не упрекнули Зайнаб.

В семье Джолдошевых родился третий ребенок, когда Токчоро арестовали.

Вот как рассказывает Каип Оторбаев, младший брат Акимы, об этом чёрном периоде жизни, одинаковом для всех, кого коснулась такая страшная беда, какую чуть позже пережила и наша семья:

«…В 1935 году, ненастным октябрьским вечером, когда дети Акимы и Токчоро уже спали, а я, будучи постарше, только собирался ложиться, в дверь нашего дома сильно и требовательно постучали. Стук был настолько характерным, что его ни с каким другим не спутаешь. Так могут стучать лишь подручные власти, выполняющие приказ – немедленно схватить человека и доставить его в тюрьму. Человечество многократно проходило через подавление восстаний, бунтов, через инквизиции и революции, через массу других ситуаций, когда власть карала недавних своих соратников, и этот стук, и его восприятие формировались веками.

И хотя ни Токчоро Джолдошев, ни Акима, ни мать, ни тем более я никогда не слышали такого стука, мы всё сразу поняли. Стряслось что-то непоправимое, стряслась беда. Я увидел, как помрачнели, замкнулись лица взрослых. В доме сразу поселилась тревога.

Вошли трое. Все в чёрном. Как и то, что ими вершилось. Они были из Народного комиссариата внутренних дел, а попросту НКВД, наводившего на людей ужас. Возникла короткая пауза, когда не только мы, но и они словно одеревенели. Джолдошев был тогда, пожалуй, единственным крупным политическим деятелем, кого арестовывали, не сняв предварительно с должности. И пришедшие, должно быть, хорошо понимали, чем всё это может для них обернуться, окажись арест ошибочным. И вели они себя соответственно, не допуская ни малейшей грубости. Предъявили санкцию на арест и ждали, когда Токчоро соберется. Всё происходило, как в немом кошмарном сне…

Арест зятя сначала обескуражил нас. Думалось, что через день-другой там, куда Токчоро забрали, во всём разберутся и его отпустят. Но угнетало резко изменившееся к нам отношение окружающих. Большинство из них вело себя так, будто вина Токчоро Джолдошева уже доказана, а, следовательно, и мы, его родственники, тоже не без греха, тоже под подозрением. И, значит, мы уже вовсе не те, кем были вчера, когда пользовались вниманием и уважением, а переходим в иное качество, автоматически попадаем в разряд недостойных, мимо которых можно пройти, лишь презрительно смерив взглядом и не здороваясь…

Мою сестру, Акиму Джолдошеву, сразу изгнали с последнего курса Кыргызского государственного педагогического института, как жену «врага народа»… После ареста Токчоро вся ответственность за семью легла на её плечи. А семья была большая: кроме нас с матерью, у неё с Токчоро было ещё трое своих детей – восьмилетний Джалкын, шестилетняя Чолпон и совсем крошечная Джениш, которой едва миновал годик…

Аресты следовали один за другим. По соседству с нами, на Дзержинке, располагались дома тогдашних руководящих работников, известных писателей, деятелей культуры. Почти одновременно с Джолдошевым попал в руки следователей НКВД близкий ему по духу поэт Аалы Токомбаев. Их жёны, Акима и Зайнаб, были подругами. Да и проблемы, с которыми они столкнулись, оказались схожими. Главная из них – поиск средств существования. Как-то они, узнав, что на ликёро-водочном заводе требуются работницы, отправились туда вместе. Там действительно были нужны работницы для мытья бутылок из-под лимонада. Всё это тогда делалось вручную. Работа не из лёгких, но – работа! Они с радостью согласились. Однако, как только в отделе кадров выяснили, кто они такие, им тут же был дан от ворот поворот. Без всякого объяснения причин. Отказали – и всё. Получалось, что Акима и Зайнаб недостойны даже мыть бутылки…»

К этим воспоминаниям академика Каипа Оторбаева я могу добавить, что большая любовь и вера в невиновность мужа, несгибаемая воля Акимы-эдже позволила ей вынести все невзгоды, выпавшие на долю жены «врага народа». Несмотря ни на что, она всё-таки добилась возможности закончить образование. Работе, науке она отдавала все свои силы. Она потеряла сына, но её опять-таки спасла работа: организационная деятельность по созданию первого женского учебного заведения. Акима Оторбаева стала первым директором этого училища. Это учебное заведение можно было бы назвать «институтом благородных девиц»… За одним ударом следовал другой: потеря младшей дочери. И от этого горя её спасала только работа. И всегда рядом с ней была её мать – строгая, справедливая. Было немало искателей руки и сердца Акимы Оторбаевны, но сердце её было отдано одному-единственному – Токчоро. Она отвергла всех. Её дочь Чолпон с золотой медалью закончила школу и пошла по стопам отца. Закончила филологический факультет МГУ. Стала доктором филологических наук, профессором. Акима, Зайнаб, Аалы сохранили юношескую дружбу и верность до конца своих дней.

Прежде, чем с нашей семьёй стряслась такая же беда, мы пережили тяжёлую папину болезнь, которая едва не стоила ему жизни.

В 1930 году папа заболел тифом. Из Казахстана приехала бабушка Нурсулу. Не знаю, мама вызвала её или она сама почувствовала неладное, но её приезд был, если не спасением, то, во всяком случае, большой, решающей поддержкой, так как она привезла мамино приданое – четыре жагоо (стёганый воротник до пола, на который с самого рождения дочери нашивали различные дорогие украшения из золота и серебра). Как раз к приезду бабушки у папы миновал кризис, и теперь больному необходимо было усиленное питание. Папа рассказывал, как, совсем обессиленный, он сидел на кровати и выковыривал «глазки» из серёжек и колец, привезённых бабушкой, так как в Торгсин принимали золотой лом, а камешки выбрасывали. Мама сдавала драгоценный металл, а взамен получала самые различные товары: от продуктов до промтоваров.

Вскоре отец встал на ноги. Бабушка дождалась выздоровления любимого зятя и уехала к себе в Казалы, посоветовав молодым купить дом. Они жили на квартире некоего Чебукина и не спешили с покупкой. Тем более что папу отправили на работу в Москву в Центриздат, а вскоре он вызвал к себе и маму.

Всё свое приданое мама сложила в медный чайник. Чайник затолкала в печку, заложила старыми газетами, и, оставив за собой квартиру, спокойно уехала в Москву. В Москве родился второй сын Токомбаевых – Тарас. Имя ему дали в честь Тараса Шевченко.

Когда мама вернулась в Пишпек, то клада на месте не оказалось. На просьбу вернуть хотя бы часть драгоценностей ответ был один: «Ничего не знаем, ничего не видели». Но чужое добро хозяевам не пошло на пользу…

В свою бытность редактором кыргызского отделения Центр-издата отец познакомился почти со всеми студентами, учившимися в Москве. Об этом периоде, мы дети, мало что знаем. Особенно близко он сошёлся с Абдылдой Минжилкиевым, Болотом Юнусалиевым, Зифаром Эгембердиевым и Зияшем Бектеновым, работавшим заместителем ответственного секретаря Центриздата. В одном из своих воспоминаний Зияш Бектенов писал, что Аалы, уезжая в Киргизию, поручил получить причитающийся ему довольно крупный гонорар. На вопрос, куда выслать деньги, Аалы попросил привезти детскую кроватку, а остальными деньгами распорядиться по своему усмотрению. Бектенов купил пальто себе, Эгембердиеву и еще одному студенту, кое-кому сделали подарки, а на остальные хорошо попраздновали. Зато в железной кроватке, которую привез Бектенов, выросли все дети молодой четы.

К 30-м годам относится и знакомство, а затем и дружба с геологом Абдылдой Минжилкиевым – отцом будущего знаменитого баса, гордости всей страны Булата Минжилкиева, хирургом Исой Ахунбаевым, врачом Ярлыбековым, с семьей Юсуповых… Дружеские отношения до конца жизни сохранились у отца и с критиком Муканбетом Дугдуровым, несмотря на то, что он в пух и прах раскритиковал поэму «О Ленине». Более того, когда М. Дугдуров женился, то молодую жену он привёл в дом Аалыке и Зайнаб. Да и Тамара Хасановна Минжилкиева рассказывала, как и её муж привёз к Токомбаевым, и она крепко подружилась с Зайнаб-эдже, как она звала нашу маму. Мама, в своё время тепло принятая семьёй Даниярова Базаркула, так же сердечно принимала друзей мужа и их жён.

Знакомство и дружба двух корифеев кыргызского искусства – Аалы Токомбаева и Семёна Чуйкова – тоже зародились в 30-х годах. Уже начал свою деятельность Союз писателей Киргизии, выросший из литературного кружка «Кызыл Учкун». Председателем Союза писателей был избран А.Токомбаев. А год спустя инициативная группа, в которую вошли художник
С. Солдатов, ретушёр газеты «Советская Киргизия» Микрюков, во главе с С.Чуйковым и В.Образцовым выступила с предложением о создании Союза художников Киргизии. Все четверо вошли в оргкомитет. Председателем был избран Семён Чуйков.

Новый Союз ещё не имел никакого имущества. Семён Афанасьевич вспоминал, как первый председатель Союза писателей приютил их, высвободив комнату, как поделился с ними своим «достоянием», выделив им стол и стулья… Для начинающего художника, талантливого юноши Гапара Айтиева А.Токомбаев добился освобождения от «трудовой повинности» (шла борьба за ликвидацию неграмотности, и молодого выпускника педагогического техникума отправляли работать в глухие села Джалал-Абадской области). Став маститым художником, Гапар Айтиев в своих воспоминаниях писал, сколь судьбоносным было это освобождение от «трудовой повинности» и как его тогда удивило, что ему, не имеющему никакого отношения к писателям, тогдашний председатель Союза писателей А.Токомбаев выделил премию, чтобы отправить учиться в Москву… Эта бескорыстная помощь А.Токомбаева дала толчок трогательной долгой дружбе трех сыновей кыргызского народа: русского С.Чуйкова и кыргызов А.Токомбаева и Г.Айтиева.

Один из исследователей творчества А.Токомбаева критик К.Асаналиев писал: «Мы с полным правом можем сказать, что, подобно Пушкину – родоначальнику и основателю новой эпохи классической литературы, на творческую судьбу А.Токомбаева выпала миссия нести особый груз на всех значительных этапах национальной литературы: на стадиях её первоначального рождения, становления, в процессе её развития и расцвета. То же самое можно сказать, что на долю С. Чуйкова выпала особая миссия в создании, в становлении, в процессе развития и расцвета совершенно нового, доселе не существовавшего в истории кыргызов искусства – искусства живописи».

Корифеи кыргызского искусства. Они умели от души радоваться успехам друг друга, делиться невзгодами, преодолевать трудности, ценить дружбу и дорожить ею, умели сопереживать…

Я вновь с тобой душою слит,

Художник, верный друг старинный.

И сердце мне опять щемит

Мелодия твоей картины.

Как цвет и звук ты вместе свёл?

Я удивления не скрою,

Как будто краски ты развёл

Живой волшебною водою.

Поющих красок стройный лад,

И страсти вольные порывы…

В полон возьмут, заворожат

Все чувства цвета переливы.

Переживаю как свою

Я щедрую твою удачу –

Опять страдаю и люблю,

Смеюсь и плачу...

Каждый приезд Чуйковых был праздником для нас всех. Они приезжали ранней весной. Семён Афанасьевич оставался во Фрунзе до глубокой осени. Почти ежедневно он проходил в сопровождении студентов художественного училища мимо нашего загородного домика, купленного в одну из светлых полос жизни нашей семьи в селе Чон-Арык. После занятий на природе он, усталый, но довольный, обязательно заходил выпить максым или айран. В воскресные дни друзья собирались у нас, и на весь сад разносился заразительный смех и весёлый голос Семёна Афанасьевича. В те далёкие детские годы мне не было дела до того, что наш дом посетил великий художник. Я радовалась только тогда, когда приходила его жена – тётя Женя. Усадив меня рядом с собой, она любила слушать мою болтовню, а я любила снимать с её рук кольца и браслеты, – надевала их на свои тонюсенькие пальчики и, подняв руки, чтобы украшения не сползали с моих рук, жеманничала, а она радостно хохотала. Я помню её добрые большие руки, всегда чуть прищуренные смеющиеся глаза. Такие серебряные украшения я видела только у бабушки Нурсулу. Много позже подобные национальные украшения стали выставляться в нашем музее изобразительных искусств. И только повзрослев, я узнала, что тётя Женя не просто тётя Женя, а известный талантливый художник Евгения Алексеевна Малеева.

В последние годы Семён Афанасьевич чаще приезжал один. Его звонок: «Ребята, я приехал», – был для нас большим праздником. Собиралась вся семья. В доме воцарялась особая атмосфера. После долгой беседы в кабинете Аалыке друзья в обнимку спускались к обеденному столу, и начинался сам праздник. Семён Афанасьевич рассказывал о своих поездках, о дорожных встречах и происшествиях, о различных людях, с которыми он встречался. И всё это изображалось в лицах. Перед нами то появлялся толстый неповоротливый монах-итальянец, а то и маститый мэтр, и индийский студент или кули, а то – старый татарин, и всё это, сыгранное с добрым юмором и неподражаемым акцентом, было неповторимо. А когда начинались анекдоты не для женских ушей, Семён Афанасьевич вскакивал и с неподдельным ужасом восклицал: «Девочки, у вас там что-то горит!». Мы выскакивали из комнаты и возвращались, когда нас снова звали. Без сомнения, если бы он не отдал своё сердце искусству живописи, то стал бы великим актёром.

Воспоминания, воспоминания... Если бы в детстве и юности знать цену тому, кто твои родители, кто их окружает! Мой отец высоко ценил талант своего закадычного друга:

СЕМЁНУ ЧУЙКОВУ

Подобное морю – бездонное синее небо.

На горных вершинах в прохладе лежат облака.

Гранитные осыпи сдержаны лесом еловым –

Бесчисленным войском от неба до самой земли.

Все эти обрывы, ущелья, долины и реки,

Что я за полвека – и то не успел обойти,

Ты скупо и щедро вместил чудодейственной кистью

Почти на ладони, почти на кленовом листе.

Мой друг и ровесник, ведь это живая поэма,

Я ей покоряюсь, как высшему дару души!

Пишу и не знаю – достигну ль вершины

И этих широт, что дерзаньем твоим пленены.

Сравнится ль такое с моим полотном сопредельным,

Занявшим от силы четырнадцать строк?

В мемориальном Доме-музее Аалы Токомбаева висят две картины Семёна Афанасьевича, в свое время подаренные им Аалыке. В один из своих последних приездов, глядя на свой юношеский натюрморт, висящий над нашим обеденным столом, Семён Афанасьевич сказал с грустной завистью к самому себе: «Умел же писать, стервец! Всё – настоящее…». Это одна из самых «вкусных» работ Семёна Афанасьевича: истекающая сладостью надрезанная дыня, сахарные ломти арбуза, в которые так и хочется вонзиться зубами, впитывая в себя сочный холодок мякоти… Многие работы С.Чуйкова стали хрестоматийными, превзойти которые не могут до сих пор его многочисленные ученики: «Дочь Советской Киргизии», «Живая вода», «Прикосновение к вечности»… Семён Афанасьевич унес с собой в могилу тайну воссоздания на полотне настоящего азиатского вечернего неба над горами: синевато-зеленого, с первой переливающейся звездой над горизонтом, с органично вписанным в него сизым дымком, вьющимся из распахнутого тюндюка юрты… Этот русский человек был настоящим патриотом кыргызского края, и, я думаю, немалую роль в этом сыграла их тесная дружба с моим отцом, который самозабвенно любил свою родину:

Уже туманы утра стали зыбкими

И солнце на долину ляжет скоро,

Уже пришли кузнечики со скрипками

И птичий хор поёт без дирижёра.

Уже созрела влажная смородина,

А ягоды её – глаза любимой…

Ты не вовне, ты в нашем сердце, Родина,

Сияешь красотой неизьяснимой.

О, сколько в скалах неги и суровости,

Как прошлое вступает в день грядущий,

Какие мне рассказывает повести

Родник, из-под горы ко мне бегущий!

Ужель мечту тревожную исполню я

И где-то с горной высью по соседству

Мгновенно оседлаю время-молнию

И к босоногому вернусь я детству?

Вот по камням бегу я, с гор низвергнутым,

Мне кустик жёлтый кажется лисицей,

И я не мальчик, а охотник с беркутом,

И бабочка мне служит ловчей птицей.

Земля моя, любовь моя весенняя,

О, эти две долины, два Кемина,

Два близнеца в пахучий день цветения:

За ними – думал я тогда – чужбина.

Я думал, что земля моя бесценная –

Лишь эти две долины меж горами,

Но как раздвинулась теперь вселенная

С ее неоценимыми дарами!

Раздвинулась в пространстве и во времени

Судьба моя, земля моя родная,

Теперь я сын народа, а не племени,

И мысль моя, и даль моя – иная.

Но сочетались в думе человеческой

И то, что прожито, и то, что ново…

Как бьется сердце на земле отеческой!

А сердце – это Родины основа.

Отношения отца с его великим другом-художником очень красноречиво выразились в статье Аалы Токомбаева, посвящённой семидесятипятилетию Семёна Чуйкова. Эту статью перепечатали тогда многие газеты и на русском, и на кыргызском языках. Это был гимн их совместной молодости. Нельзя не привести её здесь целиком:

«Аалы Токомбаев:

МОЙ ДРУГ СЕМЁН ЧУЙКОВ

…– Иногда везет, иногда нет. Но такого, как в этот раз, ещё не было! За два дня ни одной рыбёшки. Евгения Алексеевна одного чебака с ладонь вытащила было, да и тот ушёл… Сердце аж разболелось.

Евгения Алексеевна, его жена, подтверждает, улыбаясь. Я смотрю на него, мне весело. Вспоминаю. Лет, наверное, тридцать назад это было. Первый кыргызский курорт «Арашан». Стоим рядом. Рыбу ловим. Он – одну за одной, у меня – ничего. Он смеётся, мне обидно. Наловил с десяток, вывалил в фонтан:

– Лови, – говорит, – Алыке, теперь сможешь, а я ещё поднесу.

Ушел к речке – ничего не поймал. Я говорю:

– Рыба-то, оказывается, из уважения ко мне на крючок твой шла, знает, что я не ем её. Без меня же, видишь, ничего нет.

Он засмеялся, сказал:

– Атанан керу. В расчёте.

Около столовой стояла большая глыба камня. На западной её стороне была высечена фигура Будды. Чуйков стоял и смотрел на неё. Потом повернулся и побежал.

– Куда? – успел крикнуть я вслед.

– Азыр келем (сейчас приду), – и исчез.

Теряясь в догадках, терпеливо жду. Вижу – идёт, снизу, со стороны юрты. В руках тяжёлый молот. За ним седобородый старик, хозяин. Мы стоим с аксакалом и смотрим, как Семён Афанасьевич выбивает на юго-восточной стороне камня барельеф Ленина…

Пусть читатель не порицает меня за то, что я не пишу о значении творчества Чуйкова. Считаю лишним. Работы его, имя его широко известны всему миру. Я горжусь, что у меня есть такой друг, человек, творец, прекрасный и обаятельный. Мне очень приятно, что в каталоге произведений Чуйкова указано, что несколько его работ, которые я считаю превосходными, хранятся в собрании А.Токомбаева.

Не помню, при каких обстоятельствах и кто был посредником нашего знакомства. До этого слышал о нём, как о молодом художнике и писателе, уроженце Пишпека. Кажется, о нём говорил художник Образцов, преподаватель педагогического техникума. В то время я, кроме основной работы, руководил в педтехникуме литобъединением «Кызыл Учкун».

Мы с Семёном Афанасьевичем долго бродили по городу. Беседовали о литературе, искусстве, о любви к людям, к природе. Но больше всего нас волновал вопрос творческих кадров. (Кстати, тогда уже был оргкомитет Союза советских писателей Киргизии; одним из организаторов и первым председателем оргкомитета Союза советских художников Киргизии стал Чуйков).

Я тогда плохо говорил по-русски, он – по-кыргызски, но мы хорошо понимали друг друга.

Потом мы зашли домой к Семёну Афанасьевичу, и его мать накормила нас превосходной яичницей.

Почти сорок лет прошло. Сорок лет… Просто не верится, что этому человеку, сидящему в окружении молодёжи и азартно спорящему, на что лучше идёт сазан, за семьдесят!

Кто-то из молодых:

– Что вы, Семён Афанасьевич! Там, в Чу, не только щуки – тигры до революции водились…

Смеётся Семён Афанасьевич:

– Ну, может, в низовьях где-нибудь и водились, а здесь – нет. А то меня, мальчишку, когда я на рисовых полях батрачил, съели бы!

– Вас? Как можно!

Я смотрю на его картину: яркий солнечный день на джайлоо и привольно пасутся кони. Ветер колышет высокую мягкую траву… Вроде бы всё… А я чувствую теплоту солнца, ощущаю на лице своём ветер, чувствую, как начинает с перебоями стучать сердце, и ловлю себя на мысли: высоко, не менее трех тысяч метров… И вдруг физически ощущаю тяжесть лет на своих плечах. Грустно от мысли, что невозможно уже ехать стремя в стремя, не переставая удивляться и открывать мир, карабкаться по крутым склонам и, оглянувшись назад, ахать от собственной дерзости – ишь, куда поднялись!

Мы стоим на самой вершине перевала Тюя-Ашу. Подшучиваем над своей усталостью. Тогда дорога на Сусамыр считалась очень трудной, не было, пожалуй, метра, где не белели бы кости павших животных. Мы, с нами был писатель Абдукаримов, рассматривали дружеский шарж, который, пока мы переводили дух, сделал Семён Афанасьевич. Себя он нарисовал до невозможности усталым, измученным. Так-то оно и было на самом деле.

Однако это не помешало ему обратить наше внимание на облака, далеко внизу, под нами. Они были как хлопок. Солнце пронизывало их насквозь, и они непрестанно переливались от золотого до багрово-красного. И эта непрестанно меняющаяся гамма цветов поразила меня. Я сделал открытие. Я понял, что не всем дано вот так, сразу, с одного взгляда, как сделал он, заметить волшебную красоту природы. Гораздо позже я узнал, что только талант способен раскрыть для других эту красоту.

Спасибо, тебе, Семён Афанасьевич, за твои всевидящие глаза, за твоё честное, умное, всегда влюблённое сердце!..

Не помню, в каком году, летом, мы с Семёном Афанасьевичем поехали в мой Чон-Кемин. Несколько дней находились в горах, ночуя у чабанов. На недолгих стоянках Семён Афанасьевич наблюдал и восхищался мастерством женщин, делающих узорчатые кошмы, затейливые узоры на туш-кийизах.

Он говорил о народном творчестве как неисчерпаемом фонде искусства. Говорил, что именно в нём надо искать истоки национальной формы.

В эту поездку, да и, пожалуй, в остальные, мы многого насмотрелись. Улары выбегали из-под копыт наших лошадей и уводили прочь свои выводки. Олениха с двумя оленятами испуганно и жалобно смотрела на нас. Сотни птиц несмолкаемым хором сопровождали наш путь. Среди этого щебета особенно выделялся один. Я убеждал Семёна Афанасьевича, что на такой высоте соловьёв не бывает, но во мне всё пело и, видимо, такое же состояние было у него. Он с удовольствием соглашался и охотно верил мне.

А потом заспорили – кто лучший стрелок. И я неосторожно сказал, что если промахнусь, то съем сырой первую дичь, даже сороку, которую подстрелит он. Конечно же, я промахнулся. Но, к счастью, сороки нам не попадались…

Только через десять лет собрались мы на подобную вылазку – на этот раз поохотиться. Вместе с нами был ныне покойный академик Юнусалиев. Запаслись всем необходимым на пятнадцать-двадцать дней и выехали из Фрунзе. Дорога была весёлая. Семён Афанасьевич всё предвкушал, как я промахнусь и потом буду есть сырую сороку, которую подстрелит он или Юнусалиев.

Встретили нас хорошо. Собрались друзья детства, смех, шутки. Семён Афанасьевич, превосходный рассказчик, объяснил «цель» охоты, что, мол, специально только и приехали, чтобы я смог уплатить ему старый долг. Он намекал на давний мой промах.

В середине ужина я почувствовал страшную боль. Разболелась печень, начался приступ. Лекарства не помогли. Мое состояние было угрожающим. Из Фрунзе прилетел самолет. Семён Афанасьевич и Болот Юнусалиевич хотели меня сопровождать, но я уговорил их остаться. Ведь так долго мы собирались на эту охоту… Семён Афанасьевич до сих пор шутит, удивляясь, как это удалось мне так здорово «симулировать» болезнь и тем самым избежать уплаты долга.

–Ну и трус же ты, Алыке! На всё готов, лишь бы не есть сырую сороку, – возмущается он.

Каждый приезд Семёна Афанасьевича в Киргизию – праздник для моей семьи. Мы стремимся раньше всех заполучить его к нам. Такие вечера изобилуют новостями, шутками, прелестными анекдотами. Кстати, Семён Афаанасьевич знает их бесконечное множество и неподражаемо рассказывает.

Если я бываю в Москве, я непременно захожу к Чуйкову. Я вижу, как рада моему приходу Евгения Александровна – жена, соратник и друг Семёна Афанасьевича, воспитавшая ему двух великолепных сыновей Ивана и Василия, идущих по стопам отца. Я с волнением, как в храм, вхожу в мастерскую…

А потом мы поднимаемся наверх, усаживаемся напротив друг друга и долго молчим под мелодию, которую задумчиво наигрывает Семён Афанасьевич на комузе.

И время тогда останавливается, замирает, и память снова уносит меня в юность. Семён Афанасьевич молчит, только улыбается глазами и кивает: иди мол, Алыке, я подожду…

И я ухожу в детство, возвращаю время, когда впервые меня назвали батыром…».

Вообще, соз-дается впечатление, что вся зарождающаяся интеллигенция конца 20-х и 40-х годов тесно связана между собой. Так, например, дружба Аалыке с Тынымсеитом Уголбаевым, Акматбеком Джумабаевым, с Алиевым, Карачевым, Досалы Туратбековым, Аильчиновым, Мамасалы Абдукаримовым и другими зародилась и окрепла в Ташкенте. А К.Маликов, Ж.Турусбеков, Ж.Боконбаев, С.Сасыкбаев, Р.Шукурбеков – все «кызылучкуновцы», участники литературного объединения, руководителем которого был Аалы Токомбаев, считали Аалы Токомбаева своим учителем, и тому свидетельство – стихи в их сборниках, посвящённые Аалыке.

Особые отношения и в дружбе, и в творчестве были у отца с Калимом Рахматуллиным. Уже находясь в тюрьме, будучи на грани жизни и смерти, не зная, живы ли друзья, Аалы обращается к заключённым:

Жив ли Калим? Жив ли Калим? Ответьте!

Я – его измождённый друг Аалы.

Целый месяц, проведённый на конвейере,

Я стонал, будто перенёс пять тифов!

Никто меня не осудит за то,

Что хочу остановить свою жизнь…

Пусть услышит Калим, слушайте и вы:

Не хочу умереть, будто и не жил на свете,

Я – один из многих,

Но хочу умереть, оставив след после себя,

Принеся какую-то пользу,

Пусть используют мое тело для науки, –

Может быть, я стою хотя бы одного кролика!..

…А ведь ещё совсем недавно, почти накануне ареста, трое друзей – папа, хирург Иса Ахунбаев и поэт Джоомарт Боконбаев – работали и отдыхали в Иссык-Ата. Гуляя по горам, заглядывая в пещеры, они взбирались высоко в горы, восхищались природой. Однажды они заговорили о том, кто же открыл этот целебный источник и преподнёс его людям. Папа решил пошутить и сказал, что он знает имя человека, открывшего источник, и, более того, уже есть решение поставить ему памятник. Друзья обрадовались этому сообщению и стали горячо обсуждать, где должен стоять памятник и как должен он выглядеть... Слушая их горячие споры, папа подумал: «Что же я наделал, ведь они младше меня и поверили... Теперь я окажусь лгуном. Нет! Надо сознаться…». Он обнял друзей и сказал: «Знаете, всё, что я сказал о памятнике и о человеке, открывшем источник, – только моя фантазия, моя мечта». Они засмеялись. Жоомарт сказал: «Аалыке, это хорошая мечта, и я присоединяюсь к ней!». Спустившись, на память об этом дне друзья сфотографировались. А Жоомарту и Аалыке этот день дал пищу для создания стихов «Если увидишь арчу»:

Если арчу

На скале ты увидишь чуть свет,

Пристальней к ней постарайся, мой друг,

приглядеться,

Может быть, это ушедший из жизни поэт,

Людям отдавший свое неуёмное сердце.

С песнею гордой он смело шагал по земле,

И, переспорив стремительный век быстротечный,

Встал он однажды зелёной арчой на скале –

Деревом жизни и символом стойкости вечной…

Так сложилась судьба, что самая элитная часть интеллигенции 30-х годов оказалась «врагами народа», «националистами» и «шпионами» в пользу …Японии. Папины друзья юности: Уголбаев, Джумабаев, Туратбеков, Аильчинов, которые учились вместе, – все они прошли испытание тюрьмой. Вместе с ними это испытание прошёл тогда ещё молодой талантливый хирург Иса Ахунбаев, с которым отец познакомился в начале 30-х годов. Аалыке, судя по его тюремным стихам, очень боялся за него:

Нас гнали куда-то.

Я увидел Ису.

Конвоира закон

Запрещает даже переглянуться.

Он шёл, не замечая,

Приблизился ко мне…

Мешковиной обвязана

Несчастного голова.

Поздороваться нет возможности.

Обменялись улыбками

И только покашливанием

Приветствовали друг друга.

Нет ли среди нас клеветников и подхалимов? –

Шутили обо всём когда-то,

Необдуманно, не думая о последствиях,

Добродушно смеялись.

Выросшего свободно в неге

Не сломали бы его невзгоды…

Может, мысли мои

Зашли слишком далеко?

Только бы он не взял на себя

Несуществующую вину!

Главное, чтоб сохранил

Большевистский характер!

Могучее здоровье и стойкий характер помогли младшему другу Аалыке выдержать нечеловеческие (хотя, кроме человека, никто не мог придумать такое) пытки. Не только на счастье своей семьи, но и на счастье сотен страждущих Ахунбаев вышел из тюрьмы. Это он – Иса Коноевич Ахунбаев – впервые в истории кыргызской хирургии сделал операцию на сердце.

Наше детство – детей Ахунбаева, Малдыбаева, Карасаева – прошло рядом. Дружили родители, дружили и мы, дети. В моей памяти остался один день.

Как-то наши родители собирались у Ахунбаевых – поздравить Ису Коноевича с успешной операцией. Вероятно, это была редкая операция для того времени. Он продемонстрировал друзьям ножи, щипчики и ещё какие-то инструменты и сказал, что это гуманитарная помощь Америки. Я раньше видела скальпель, но нож, который показал дядя Иса, скорее напоминал серебряный столовый нож, подаренный папе на день рождения Карасаевыми. Больше всего взрослых и, тем более, нас, детей, удивили камни – целая горсть разных по величине гладких камешков. Иса Коноевич сказал, что это камешки из печени 86-летней старушки, которую он оперировал. Сейчас я думаю, что эти камешки впервые в истории кыргызской хирургии были извлечены из желчного пузыря. Ещё всех удивило, что очень старый человек перенес столь сложную операцию. Возможно, что до этого дня наши родители и не знали, что в организме человека образуются камни.

Вообще, старшее поколение, наверное, многого ещё не знало и было довольно наивно и доверчиво. Я вспоминаю один случай, рассказанный мамой.

Это было перед войной. В Иссык-Ата в очередной раз собралась группа, работавшая над эпосом «Манас». Писатели были со своими семьями. Мы отдыхали, родители работали.

Маме зачем-то нужно было зайти к главному врачу санатория Ярлыбекову, кстати, тоже другу родителей. Секретарь главврача попросила маму подождать, так как главный врач беседует с героем-писателем. Будучи женой писателя и зная почти всех, мама из любопытства, несмотря на просьбы секретарши, зашла в кабинет Ярлыбекова. Увидев маму, посетитель вскочил и опрометью бросился из кабинета. Мама рассмеялась, а Ярлыбеков удивлённо спросил: «Почему он так испугался? Откуда ты знаешь этого орденоносца-героя?». Действительно, у «орденоносца» на груди был прикреплён аккуратно обшитый красным материал, на котором располагались значки с изображением всех вождей, начиная с Ленина и кончая Будённым.

Мама рассказала Ярлыбекову, что это местный не то юродивый, не то хитрец, а, скорее всего, и то и другое вместе, и что его звать Керимбек и на груди у него не ордена, а значки, которые нынче продаются в ларьках. Конечно, ордена в то времена были редкостью и не все знали, как они выглядят. Мама знала, как выглядят ордена, потому что её младший брат Жеткербай Сатбаев пришёл с финской войны, и на его груди красовался орден Ленина. Да и среди писателей и артистов были орденоносцы, например: Жоомарт Боконбаев и Жусуп Турусбеков были награждены орденами «Знак Почёта» во время Декады кыргызской литературы и искусства.

Но всё когда-то кончается или отдаляется. Мама рассказывала, как с середины 50-х в их компании появились трещины, всё чаще и чаще стало употребляться выражение: «Мы – саяки». Это говорилось с таким высокомерием, что мама однажды не выдержала: «Я раньше не слышала, что есть такая национальность «саяки» и думала, что вы кыргызы!». Мама говорит, что раздался хохот, а кое-кто покраснел… Встречи стали реже и совсем прекратились.

Надолго, до последних дней жизни сохранилась дружба и творческое сотрудничество Юдахина, Токомбаева, Юнусалиева, Шукурова. Их совместная борьба за достойное место в кыргызской литературе творческого наследия Молдо Кылыча Шамырканова длилась не один год – тому свидетельство огромное количество документов в архиве Аалыке и полностью записанные им произведения Молдо Кылыча, жившего ещё в XIX веке, в вину которому ставились его якобы консервативные взгляды. Как жаль, что никто из закадычных друзей не дожил до того дня, когда имя одного из первых поэтов-письменников заняло достойное место!

ГЛАВА 6. ТВОРЧЕСКИЙ ВЗЛЁТ «ВРАГА НАРОДА»

В веках разительное сходство:

Сегодня так же, как вчера,

Подлец не ценит благородства,

Дурак – ума,

Злодей – добра.

Не в том вопрос, что меньше стало

Или не меньше дураков.

Их и теперь – увы! – немало,

Но наш дурак уж не таков…

Иной – тупица от природы –

В броне учености, как дот…

Лишь беззащитны донкихоты,

Как самый первый Дон Кихот!25 

…Я приступаю к самому трудному: рассказу об аресте отца. Сам он не любил говорить на эту тему, пресекая все попытки анализа свалившейся на нашу семью беды: эти события на всю жизнь остались его кровоточащей раной. И было отчего… Разбирая музейные архивы тех лет, я начинаю понимать, сколько близких его друзей «задействовано» в этом деле.

Честный, бескомпромиссный Жапар Шукуров бесстрашно встал на защиту «врага народа». В 1939 году Жапару Шукурову и молодому инструктору ЦК ВКП(б) Киргизии А. Мансурову, недавно прибывшему из Башкирии, было поручено дать оценку творчества «врага народа» Аалы Токомбаева. Они стояли перед трудным выбором, но дали честную, объективную оценку, которая сыграла решающую роль в освобождении нашего отца.

Мне неведомо, видел ли этот документ Аалыке, слышал ли о нём, но его копию я получила только после смерти отца. И для меня было отрадно, что человек, друг и соратник К.Юдахина, Б.Юнусалиева и Аалыке по защите наследия Молдо Кылыча Шамырканова не побоялся еще в 1939 году встать на защиту творчества, а значит, и свободы, опального поэта. Жаль, что не о каждом можно написать с такой же лёгкостью и радостью…

Прежде чем описывать страшное время отцовского заключения, мне придется, опираясь на исторические и литературоведческие исследования, рассказать о его творчестве в годы, предшествующие этой беде. В эти бурные 30-е годы 28-29-летний Аалы Токомбаев был уже маститым, известным поэтом. Республика торжественно отметила 10-летие его творческой деятельности. Так, в газете «Советская Киргизия» №126 было опубликовано Приветствие Президиума ЦИК Киргизской ССР пролетарскому писателю Аалы Токомбаеву.

Этот юбилей радует друзей. Но чёрная зависть, которая у некоторых зародилась ещё с издания первого номера «Эркин Тоо», со стихотворения юного Аалы «Приход Октября», усиливается. Чувствовал ли это сам Аалыке? Не знаю. Позже он писал в своих мемуарах:

«В 1927 году нами, начинающими писателями, был организован первый литературный кружок при Кирпедтехникуме, который мы, посвятив Ленину, назвали «Красная искра» (Кызыл учкун). Члены этого литературного объединения в последующие годы стали организующим ядром коллектива профессиональных кыргызских писателей. Первых инициаторов можно было назвать иначе ветеранами кыргызской советской литературы. Первые младенческие шаги, затем уже и твердая поступь новорожденной советской профессиональной кыргыз-ской литературы были представлены творчеством таких писателей, как К. Маликов, К. Джантошев, к. Баялинов, Т. Сыдыкбеков, У. Абдыкаримов, Н. Абдукаримов, А. Убукеев, А. Токтомушев, Т. Саманчин, К. Эшмамбетов, О. Джакишев, М. Токобаев и покойные ныне Ж. Турусбеков, Ж. Боконбаев, А. Осмонов, М. Элебаев, Дж. Джамгирчинов и другие…».

С первых дней создания литературного кружка и до последнего дня своей жизни Аалы Токомбаев оказывал всевозможную помощь молодым писателям. Об этом свидетельствует, например, Алыкул Осмонов, который написал в своей творческой автобиографии: «… Если бы не своевременная помощь Аалы Токомбаева, то я уехал бы в аил…» – и поставил многоточие, которое говорит о многом и, в частности, о том, что больной туберкулёзом юноша, не имеющий близкой родни, вряд ли бы выжил и состоялся как поэт…

В наших двух комнатах помещалась не только наша семья, близкие и дальние родственники, друзья родственников и наши друзья, но ещё и ходоки из дальних районов республики – все, кто нуждался в помощи и ночлеге. Постели стелились на полу так, чтобы оставался только узкий проход. Отец работал по ночам, когда затихал весь этот неспокойный рой. Привычка работать по ночам сохранилась у него до самой смерти. Даже имея уже большой дом, кабинет, отдельную комнату для библиотеки, отец работал по ночам. Когда отец лежал в больнице, медсёстры жаловались, что он не спит: читает или пишет… Но я опять забегаю вперед. Вернёмся к отцовской юности.

Как видим, первая половина 30-х годов была очень плодотворной и насыщенной не только в творчестве, но и в общественно-политическом плане. Впервые в истории Киргизии создан общественно-литературный журнал «Чабуул» – ныне «Ала-тоо», первым редактором которого стал Аалы Токомбаев. Создается Союз писателей Киргизии, Токомбаев избран его первым председателем. А в 1934 году республика отмечает 10-летний юбилей творческой деятельности поэта. Пролетарского писателя с 10-летним юбилеем поздравляет президиум ЦИК Киргизской АССР, областной комитет ВКП(б), Средазбюро Союза Советских писателей…

Гораздо позднее, размышляя о минувшем, А.Токомбаев не раз высказывался, что это был, собственно, не просто юбилей Токомбаева-поэта: эпохе нужна была личность, которая наиболее бы подходила как выразитель времени. Этого требовал и политический, и идеологический момент развития нации.

Ещё более насыщенной, плодотворной была творческая жизнь поэта. Аалы Токомбаев в первые годы своего творчества наряду с темой Ленина, Октября, создал немало стихов, посвящённых науке, знаниям, раскрепощению женщин. Его «Кровь сердца сделай чернилами», «Мой голос» и многие другие стихи заметно отличаются от произведений других поэтов того времени. «Пафос времени перемежается с пафосом самого поэта», – писали критики о его произведениях.

С первых дней своего творчества и до последнего дня Аалы Токомбаев был глашатаем передовых и значительных идей. Его стихи «Айымбубу», «Девять пуговиц, один карман», «На память», «Я не забава», «Говорят, это равенство», «Ответ Жамал» и вышедшие в свет поэмы «Асылбай и Калина», «Бермет» были написаны в ключе исторических манифестов о раскрепощении женщин юга. И не случайно, что один из первых сборников поэта называется «Зеркало женщин». В этом произведении поэт призывает женщин к знаниям, к науке, к приобщению к культуре, к равноправию. Но среди женщин нашлись и такие, которые превратно поняли «равенство». Поэт не прошел мимо этих негативных явлений и немало стихов посвятил и этой острой проблеме. В его стихах на «женские темы» много говорится о горькой печальной жизни женщины в прошлом:

Был прекрасен юный лик,

Но судьба бедой чревата.

К ней посватался старик,

Скотовод один богатый.

Горе, словно горький дым.

Но отец суров и властен.

И за выгодный калым

Дочь свою отдать согласен…

Не пытаясь слёз унять –

Нет от горестей снадобий,

Гладит волосы ей мать,

И, обнявшись, плачут обе...

Страшны грозные валы.

И средь грохота и гула

Со скалы, на миг застыв,

Бибия в поток шагнула…

На особый пьедестал, на особую высоту поэтом возведена женщина-мать:

Проходят дни, проносятся года,

Мужаем мы и крылья обретаем,

Но до последних дней не забываем

Родного материнского гнезда.

И пусть уже давно мы не юнцы,

Пусть у самих уже взрослеют дети,

Пусть повидали многое на свете –

Для матерей мы всё равно птенцы.

Любовь их в нас, как кровь, растворена,

Она – бальзам, она – вода живая.

Не выкипая и не замерзая,

Святым огнём питает нас она.

Даже в начале своего творчества большой художник выделяется среди соратников по перу. В стихах Токомбаева слышен голос эпохи, смятение времени. В этих стихах ярость мыслей автора, его эстетические, нравственные и гражданские идеалы переплетаются и дополняют друг друга: «Время моё – это время борьбы и тревоги, время, где места нытью и унынию нет…»

Аалы Токомбаев, как отмечают все литературоведы, был одним из первых создателей сатирического жанра в кыргыз-ской советской литературе. «Лишние», «Жарамазан», «10 обычаев», «Новый жарамазан», «Все и я вместе со всеми» – первые сатирические произведения в кыргызской советской письменной литературе. Было большим мужеством обращаться к верующим с такими стихами в 20-е годы, ведь представители духовенства могли убить поэта за создание подобных стихов. Известно, что бесстрашный трибун, народный поэт Хамза Хаким Заде Ниязи из-за такой же политической и антирелигиозной сатиры, за обращение к тёмному народу сбросить оковы невежества и тьмы и идти к свету знаний, за призывы к раскрепощению женщин был забросан камнями и убит религиозными фанатиками.

Даже в последние часы жизни моего отца его острое перо изобличало подхалимов и прилипал. Но, изобличая новоявленные «чылыки» (отрицательные «традиции»), поэт говорит и о прекрасных древних традициях, сохранившихся у кыргыз-ского народа в стихотворении «Кыргызчылык».

Если, не нарушая хронологии, перечислить всё созданное по требованию того бурного времени, то увидим, что сборники «Зеркало женщин», «Атака» занимают особое место в творчестве Аалы Токомбаева. Если в «Зеркале женщин» рассказывается о прошлом, настоящем и будущем женщины-кыргызки, то «Атака», как показывает само название книги, посвящена классовой борьбе.

«... «Атака» не только самая крупная по объему книга поэзии на кыргызском языке, но и самое значительное явление в кыргызской литературе», – писал критик, доктор филологических наук А.Салиев.

В 1932 году наряду с «Атакой» поэт издал книгу «Цветы труда». Сразу после этого были изданы небольшие по объему – от 20 до 50 страниц – книги для детей «Наша книга» (1934 г.), «Крылатые друзья», небольшой сборник стихотворений на русском языке (1933), а также «Избранные стихи и поэмы» (1935 г.). В это же время он усиленно работает над созданием Союза писателей Киргизии. Участвует в работе Первого всесоюзного съезда писателей, встречается с великим Горьким, беседует с ним. На этом съезде он поднимает вопрос об устном народном творчестве и, в частности, о великом наследии кыргызского народа – эпосе «Манас». Съезд писателей, встреча с Горьким не могли не сказаться на творчестве Аалы Токомбаева. Со второй половины 30-х годов он по-иному стал смотреть на своё творчество и вышел на новую ступень профессиональной ответственности. Это привело к тому, что им были созданы стихотворный сборник «Родной народ» и первая редакция романа в стихах «Кровавые годы» (1935 г.).

Этот период является переломным этапом в творчестве поэта. Роман в стихах «Кровавые годы» и стихотворный сборник «Родной народ» стали важным литературным событием и свое-образным итогом идейно-художественных исканий и открытий всей кыргызской поэзии 20-30-х годов. Книга Аалы Токомбаева «Кровавые годы» стала точкой отсчёта, той вехой возраста, когда к поэту приходит настоящая зрелость и он берётся за главный труд своей жизни.

С первых шагов творчества поэта не покидала мысль о создании романа о страшных годах восстания 16-го года, о том, как жестоко было подавлено восстание, и кыргызы, напуганные расправой, учинённой генералом Фольтбаумом, бежали в Китай навстречу новым страданиям и смерти…

В романе даны картины прошлого кыргызов, преломленные через память сердца. Последней каплей, переполнившей чашу терпения народа, был царский циркуляр от 11 июня 1916 года о наборе в армию. Народ уже отдал всё, что мог: коней, шубы, волосяные арканы – и, чтобы внести в царскую казну деньги, бедняки продавали последнее. В конце, когда нечего стало отбирать, стали забирать самое дорогое – сыновей.

По циркуляру определённая категория местных «туземцев»: духовенство, учителя духовных школ, лица, имевшие дворян-ские права, потомственно освобождались от воинской обязанности. Самая большая несправедливость заключалась в том, что каждый «туземец» мог купить другое лицо для службы в армии. Такое могли себе позволить только власть имущие. Поэт говорил от имени бедноты:

Мы отдали войне овец –

Разорились теперь вконец!

Мы отдали своих коней,

А теперь – отдавай сыновей!!!

Без земли, без воды народ

Обнищал – нету злей судьбы.

Слёзы в наших глазах стоят,

А на спинах растут горбы.

Ведь известно: у богачей

Ни возьмут на фронт сыновей.

Если нам заодно не встать –

Будут слёзы литься опять…

Описывая освободительное движение 1916 года, историк пытается точно зафиксировать политико-экономическое и историко-военное события. Токомбаев же яркими красками живописует картины, рвущие душу:

Искали скрывшихся дехкан

По избам и во мгле.

И вилами кололи их,

Таскали по земле…

Иных давили сапогами,

Чтобы, озлясь, потом

По голове наверняка

Ударить топором…

Каратели, не торопясь, стреляли,

Каратели цель метко выбирали

И брали на прицел – приказ суров, –

И маленьких детей, и стариков…

Мертвы и молодежь, и аксакалы.

Рвут вороны бока у скакунов.

Казалось, мать-земля стонала,

Не в силах защитить своих сынов…

Роман состоит из двух частей, тесно связанных между собой. В первой части романа говорится об основных причинах освободительного движения кыргызского народа, о ходе восстания, о поражении, о вынужденном бегстве на чужбину. Во второй части показывается судьба беженцев на китайской земле и возвращение на родину. Поэт описывал знакомство старого манасчи с текесским народом, их землёй и бытом. Голод, болезни, обрушившиеся на беженцев, торговля сильных более слабыми, словно вещами, описанные в главе «на базаре», никого не могут оставить равнодушными:

Трепетная надежда теплится в наших сердцах.

Кто ты, скажи мне, светик! Кыргыз ты или казах?

Нам прокормиться нечем, в беде мы, словно в бреду?

Привел на базар я дочку, привел продавать звезду…

Хотя поэта с детства мучила память, и мысль о создании романа о страшных годах 1916 года, о том, как жестоко расправлялись каратели с народом, как сжигались целые аилы, пришла к нему в самом начале его творчества, роман написан в 1934-35-м годах, а работа над ним продолжалась всю жизнь.

Сам Аалы Токомбаев вспоминал, как роман писался в санатории «Ыссык-Ата»: «Ночами все герои романа будто окружали меня, мертвецы протягивали ко мне руки и требовали: «Напиши о нас, не забывай наши горести, напиши о нас!» – и я в страхе бежал в комнату Маликова, а потом снова садился за свой письменный стол».

Этот роман издавался трижды и трижды был изъят.

Впервые роман был опубликован в 1935 году. В 1937 году роман Аалы Токомбаева «Кровавые годы», как и все его произведения, был запрещён и изъят из употребления. Редко кто отважился в те страшные годы держать у себя дома произведения Токомбаева.

Нельзя не вспомнить, что одна книга, которая в данный момент находится в его мемориальном Доме-музее, была в те ужасные 1937-39-е годы сохранена Юсуповым и позже подарена нам его сыном Асфандияром.

Поэт Касымжан Торобаев подарил Аалыке окровавленный экземпляр романа, который прошёл с ним всю войну и спас ему жизнь. Пуля прошла сквозь книгу, но застряла внутри, не дошла до сердца. Обидно, что книга не сохранилась. Кто-то «увёл» её…

В 1940 году книга вновь переиздаётся, а в 1947 году она вновь уничтожена. Поэт почти 30 лет жизни отдал этому роману. В 1962 году, полностью переделанная, она вновь была издана и удостоена высшей премии республики – Токтогуль-ской, а в 1990 году, уже после смерти поэта, роман был переиздан в первозданном содержании.

Этот роман можно назвать энциклопедией восстания 1916 года. Все события, описанные в романе, отец сам пережил вместе со своим народом.

Когда вышел роман, то раны, нанесённые страшными днями, были ещё живы в памяти народа. Книгу невозможно было достать, и её читали, собравшись целыми группами. Роман заучивали наизусть. В 1964 году я работала в политехническом институте. Заведующий кафедрой сопромата Эркин Керимгазиев читал мне роман наизусть и рассказывал, как, будучи учеником 3-4 классов, читал этот роман по просьбе своих родичей. Но когда роман изъяли, за его хранение и чтение люди могли поплатиться если не жизнью, то свободой. Однако народ продолжал прятать книги и читать при свете керосиновой лампы, завесив окна, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не донёс…

Естественно, что судьба романа тесно переплелась с судьбой автора. Изъяли роман, а из жизни на долгих два года был изъят и сам автор…

ГЛАВА 7. «О, БЕССОННЫЕ ДОЛГИЕ НОЧИ…»

Злодей в сиянии наград,

Украденных у мёртвых,

Судьбу чужую напрокат

Взяв, имена их стёр ты.

И то-то думаешь: хитёр!

Но не избегнешь мести,

Какой достоин мародёр

Без совести и чести.

Фальшивым званьем облечён,

Боишься дать ты маху…

Спеши, пока не обличён,

В могилу лечь от страха.29 

В музее Аалы Токомбаева хранится страшный документ. Вот он:

«Утверждаю»

НАЧАЛЬНИК II ОТДЕЛА УГБ НКВД КИРГ. ССР

СТ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

ИВАШКИН.

Постановление

(о предъявлении обвинения)

город Фрунзе 1938 года, мая 29 дня

Я, оперуполномоченный 4-го Отделения 4-го Отдела УГБ НКВД Кир.ССР – МУРЗАХАНОВ, рассмотрев материал след. дела №4700 по обвинению ТОКОМБАЕВА Аалы, - НАШЁЛ:

Материалами дела ТОКОМБАЕВ изобличается как активный участник контрреволюционной националистической организации, так называемой СТП, ставившей перед собой задачу – свержение Сов. Власти в Киргизии и образование в ней буржуазно-националистического государства под протекторатом одной из капиталистических стран.

По заданию руководства этой организации ТОКОМБАЕВ, будучи пред. Союза Советских писателей Киргизии проводил контрреволюционную подрывную вредительскую работу на идеологическом фронте.

Через свои и другие произведения распространял буржуазно-националистическую идеологию, восхвалял врагов народа. Занимался шпионской деятельностью в пользу Японии.

На основании изложенного

ПОСТАНОВИЛ:

Гр-на ТОКОМБАЕВА ААЛЫ привлечь в качестве обвиняемого по ст. ст. 58-4, 58-6, 58-7, 58-10 Ч.1 и 58-11 УК РСФСР.

ОПЕРУПОЛ. 4 ОТД-НИЯ 4 ОТДЕЛА УГБ

НКВД КИРГИЗСКОЙ ССР

МУРЗАХАНОВ.

«СОГЛАСЕН» НАЧ. 4 ОТДЕЛЕНИЯ 4 ОТДЕЛА УГБ НКВД

ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

СОРОКИН.

Постановление мне объявлено: 21/ 1/ 1939 года

А. Токомбаев».

…Оперуполномоченный 4-го отделения 4-го отдела УГБ НКВД Кир.ССР!.. Зверь в человеческом облике. Да, Мурзаханов! Конечно же, не он посадил в тюрьму моего отца, И.Ахунбаева, Н.Юдахина, Д.Туратбекова, Кожомкула, Алиева, Х.Кольбаева и сотни других. Но именно он бил арестованных до смерти или полусмерти, именно он вышиб сапогами зубы Х.Кольбаеву. Именно он истязал И.Ахунбаева, Аалы Токомбаева и других…

О нём отец напишет:

Людей в зверином облике порой

Я видел и стонал от тяжкой боли…

Но нет! Возненавидеть

Род людской

Себе я даже в мыслях не позволил...

Сложные трагические события второй половины 30-х годов напрямую отразились в биографии поэта. Осмысление этого периода поэт, по понятным причинам, оставлял на потом. При глубоком анализе его наследия мы найдём многие ответы на вопросы, которые мучают и ещё долго будут занимать и мучить поколения.

Заветная звезда в моём оконце –

Чолпон, звезда поэзии видна,

Сквозь серый мрак горит бессонным солнцем,

Как в пушкинские светит времена.

К тебе, собрат мой вечный, обратиться

В темнице надоумила звезда.

Беседы нашей призрачные птицы

Сметают все решётки без труда.

Пусть ночь длинна, но ярок свет надежды.

Ответным взглядом неба я согрет.

Надёргав тонких ниток из одежды,

Я вышил собеседника портрет.

Мой старший друг… Случайны ль совпаденья

И двух имён, и судеб наших двух?

Нас «храбрыми» назвали при рожденье.

Кыргыз ли, русский – сутью ценен дух.

И я, как ты, безвинно оклеветан.

Мой враг труслив… О, ты меня поймёшь!

Трёх подписей достаточно навету:

Три подписи – и в спину всажен нож!

Ты – как корабль в бескрайнем океане,

Я – легкий челн, спешащий в эту даль;

Нет крепче уз, чем лёгший между нами

Наш певчий путь, что нам для встречи дан.

Завистники с ущербными сердцами

Не первый век мешают нам в пути.

Но вновь и вновь звезда Чолпон мерцает

И – песней обрывается в груди!..

О завистниках «с ущербными сердцами», о таинственных «трёх подписях» отец тоже не любил распространяться – это была его личная боль, это было предательство людей, которых он любил когда-то, с которыми его связывала не только дружба, но и творчество. Понимая диктовку эпохи, он простил их, как исторический продукт времени.

В газете «Кызыл Кыргызстан» за 1937 год я обнаружила множество статей разных авторов, в которых многие видные литераторы, не только Аалы Токомбаев, обвинялись в национализме, в принадлежности к СТП и прочих смертных грехах. Я знала об этих «произведениях», но мне по-настоящему стало обидно и больно, когда я прочла статью Алыкула Осмонова об отце, которая возмутила меня. Отец охладил мой пыл: «Если бы он не написал этой статьи, то, как мой ученик, последовал бы за мной в тюрьму. А это ничего не принесло бы, кроме его смерти».

Стихи отца, созданные именно в это время, не могли пробиться к читателю сквозь цензурные рогатки. Да и сам отец неохотно упоминал в автобиографии о двух годах своей жизни, вычеркнутых не по его вине. Только в запрещённой книге «Момия» в стихотворных строчках пробивалась его боль.

Жаль, что мы, дети, мало что знаем о папиной «отсидке». Эта тема была под запретом вплоть до 1987 года. Уже где-то в 1987-ом я, сидя за столом рядом с друзьями отца, прошедшими вместе с ним годы тюрьмы, – Д.Туратбековым и А.Жаналиевым, – попросила их рассказать об этих годах. Жаналиев в ответ на мою просьбу ответил, что не может рассказывать об этом, поскольку в своё время дал подписку о неразглашении того, что видел и пережил в сталинской тюрьме.

Досалы Туратбеков рассказал, что к ним в камеру бросили тело, превращённое в кровавое месиво. Избитый не шевелился, и все подумали, что он мёртв. Один старик-казах обрызгал «мертвеца» водой. Тот не шелохнулся. И только когда раздался стон, поняли, что человек ещё жив. Лишь на третьи сутки человек сам поднял голову и попросил пить. Тогда они узнали Аалы Токомбаева. Досалы Туратбеков говорил, что Токомбаева часто сажали в карцер, а после допросов бросали в камеру полумёртвым...

В конце концов и А.Жаналиев разговорился: «Мы все ждали момента, когда нас выводили на прогулку. Аалы, если он был на прогулке, бросал клочок папиросной бумаги со стихами: эти стихи сокамерники заучивали наизусть и пели. Песню подхватывали даже охранники, и она вырывалась на свободу, её не могли удержать ни толстые стены, ни железные решетки. Стихи переходили из камеры в камеру и уходили за пределы тюрьмы вместе с освобождёнными и даже с охраной…».

Моя бедная песня, несчастная песня,

Ты – луч солнечного света!

Бедная песня, осиротевшая песня,

Ты, словно звук моего голоса,

Видно, дошла ты до глубины

Мозга костей?

Я доволен тобой.

А ты будь довольна и мной.

Так сложилась судьба.

Железные двери, кирпичные стены

Не удержали тебя,

Переглядываясь и перешёптываясь,

Народ распевает тебя.

От безвинных детей своих

Народу передала ты привет.

Я доволен тобой.

Будь довольна и мной.

Так сложилась судьба!

Мое тело не нужно…

Ты нужна моему народу!

Ты неси правду

Великому советскому народу.

И без меня будет прекрасна жизнь

На моей родной земле.

Моя жизнь – в тебе.

Сожаленья – во мне.

Так сложилась судьба

В своих воспоминаниях Аалы Токомбаев пишет: «…Бессонные ночи, когда сутками сидишь на стуле и на тебя направлен свет прожектора, когда голову сверлит одна мысль: спать, уснуть навеки… А стоит только задремать, и на тебя обрушивается ледяной водопад, и снова прожектор, и снова допрос… Бессонные ночи, когда стоишь по колено в воде… Карцер не рассчитан на отдых. Но, сутками стоя по колено в воде, вновь и вновь тоскуешь по воле, по честному имени, по жене, по детям. «Ну, Пушкин, не одумался?! – звякнув «глазком», с издёвкой спрашивает мучитель. – Ишь, Пушкину не нравится…». Он бил не меня, он бил Пушкина».

И тогда рождаются стихи: «Хочешь мучить меня – так мучай, иглы в ногти вгоняй иль нож…Только гордость нашу не трогай – имя Пушкина не тревожь!..». Бессонные ночи, о, бессонные ночи, когда, вопреки своему желанию, думаешь – по чьей же злой воле очутился, безвинный, здесь? Только ли по обвинению в национализме, за то, что, будучи членом Конституционной комиссии предложил внести в Конституцию Киргизской ССР пункт о госязыке?.. А, может, за голую правду романа «Кровавые годы?»… «О, бессонные долгие ночи – пять шагов от стены до стены…».

Уже позже, на склоне лет, папу часто приветствовали его тюремными стихами, ставшими народными песнями. Писатель Шукурбек Бейшеналиев рассказывал, как на курорте он познакомился с одним председателем колхоза, который гордился тем, что сидел в тюрьме вместе с Аалы Токомбаевым. Этот председатель колхоза тоже рассказывал, с каким трепетом они ждали новые стихи Токомбаева, заучивали их наизусть и распевали. Шукурбек Бейшеналиевич записал с его слов многие утерянные поэтом стихи и передал их Аалыке. Эти стихи тоже вошли в конфискованный по выходу сборник «Момия».

Чтобы не сойти с ума от бессонных тягостных раздумий в тюрьме, лишённый бумаги и пера, отец, распоров тюремную серую бязевую наволочку, надергав из носков нитки и сделав из спичек и щепок иголки, крючки, вышил портрет Пушкина. Там же вышиты стихи. На носовом платке вышита шахматная доска, а из хлеба сделаны сами шахматные фигуры. Эти вышивки с именами дорогих им людей вынесли тайком из тюрьмы Акматбек Джумалиев, отец Жанибека Турсунова, Касым Нигматуллин и многие другие.

Когда отца арестовали, мы жили по улице Демьяна Бедного (ныне ул.Токтогула). Маму вслед за его арестом исключили из партии, уволили с работы. Она была членом Верховного суда. Зная, что рано или поздно нас выселят из государственной квартиры, мама в отчаянии обратилась за советом к одной знакомой, работающей в правительстве, кажется Юдиной. Та посоветовала: «Пока суда над Аалыке не было… Сидите тихо, а если квартира велика, пустите к себе композитора Шубина с семьёй. Это интеллигентные люди. Ваш Джолдош (мой старший брат – Карлен – Т.Т.) учится с его сыном. Вы с ними уживётесь, они вас не обидят».

Но мама решила по-своему. Она сама привезла к нам семью известного кыргызского писателя, папиного сотоварища. А через некоторое время … вынуждена была добровольно покинуть свой кров: родственница жены поэта неоднократно пыталась избить детей «врага народа»… Однажды на глазах у бабушки она пнула казан с готовой едой, даже не подумав о том, что при этом сама может обвариться. Бабушка не проклинала её, а просто сказала: «Бог всё видит. Когда-нибудь ты горько пожалеешь об этом». Так и случилось через много лет…

Недаром пословица гласит: «Не делай добра, не будет зла». Тот бедный писатель оказался как бы между двумя жерновами. Ответственный секретарь Союза писателей требовал, чтобы наш квартирант выселил семью «врага народа». Сам безустанно писал письма в прокуратуру о том, что семья «врага народа» всё ещё живёт в государственной квартире. Но даже в то время сохранялся закон: нас не выселяли, несмотря на все заявления в прокуратуру, потому что суда над Токомбаевым не было.

…Ретивый ответсекретарь, надо сказать, негласно преследовал Токомбаева до конца жизни. Это он писал в прессе, что Аалы – сын хана, это по его доносу был изъят сборник «Момия»... Уже после смерти Ата, как-то он на Дзержинке подсел к аксакалам, которые вели неторопливую беседу об Аалыке, о последних его днях, отравленных клеветой, которая свела его в могилу. Кандидат филологических наук манасовед Мундук Мамыров позже рассказывал мне, как бывший ответсекретарь торопливо начал: «Не говорите мне об Аалы... Я помню, как он вышел из тюрьмы, – он был толстым и от жира еле-еле передвигал ногами…». Окружающие, тоже знавшие Аалыке, – Качкеев, Куттубаев – ахнули, а сидевший рядом Досалы Туратбеков не выдержал и сказал: «Да, мы все вышли из тюрьмы располневшими от побоев и пыток. А своими толстыми и опухшими ногами мы двигали только потому, что хотели быстрее отойти от тюрьмы»... Тут вмешался Мамыров: «Т-ке, а не взять ли вам свою жену и не отправиться ли на месяц-другой на этот курорт?!.». Раздался гомерический смех, в общем-то не присущий аксакалам. Бывший ответсекретарь вскочил со словами: «Эмне дейт? Эмне дейт?!» – «Что он несёт? Что он несёт?!» – и быстро ретировался, невзирая на почтенный возраст. Теперь уже Бог ему судья!

ГЛАВА 8. ЖИЗНЬ БЕЗ ОТЦА

Из мира ушёл бы, – ушёл не жалея,

Ушёл бы…

Но знаю: горю ли в огне я,

Тону ли в воде, –

Я тобою любим.

Любим – и на свете всегда не один.

Мой милый, – шептала, –

со мною будь вечно!

Зачем же, глупец, я поклялся беспечно?

О, как же уйду я в небесные дали,

Оставив тебя в безысходной печали?

Так что же мне делать!?..

Любить, если любишь.

Уйдёшь – не себя, нас обоих погубишь…

….Мы поселились в летней кухне у сердобольной узбечки на улице Краснооктябрьской. Сюда же мама перетащила и семью Тыныстанова, выселенную из их квартиры. Мама, Акима Джолдошева и тетя Тукан Тыныстанова безустанно искали работу. Но их не приняли даже мыть бутылки на ликёро-водочный завод, напротив которого мы теперь жили. Жёны врагов народа… Они ежедневно приходили к тюремным воротам. Там, сидя у тюремных ворот, мама познакомилась с женщиной, которую выслали из Москвы без вещей, в одном платье. Может быть, я плохо помню, но мне кажется, говорили, что это была жена Тухачевского… После этого знакомства мама тоже стала готовиться к высылке. Распорола ватные одеяла, сложила вещи, чтобы в любой момент можно было отправиться в дальний путь...

Подруги – жёны «врагов народа» – нигде не могли найти работу. Но как-то одна из них зашла в правительственное ателье, где ещё недавно её обслуживали с большим вниманием. И на этот раз закройщица легкого платья Людмила приняла её по-доброму и, узнав о положении мамы, предложила своей всегда ровной и интеллигентной клиентке поработать швеёй. Мама с радостью приняла её предложение. Но однажды, глубоко задумавшись, она насквозь прожгла платье. Людмила не на шутку испугалась. Заказчица была своенравной и очень капризной. Мама была вконец расстроена, так как заказчица в светлые дни была её приятельницей, а сейчас её муж был в «верхах». И как теперь Рысбубу отнесется к прожжённому платью, не подумает ли, что она сожгла из вражды?.. Этого боялась и Людмила. Мама попыталась найти такой же материал, но – увы. Здесь, во Фрунзе, такого не было. Платье было в полоску, и Людмила сказала: «Зайнаб, я переделаю фасон, сделаю «елочку», но если заказчица заметит, то я не знаю, что будет с нами обеими…». Заказчица не заметила подмены фасона. Позже, когда папа вышел из тюрьмы, тетя Рысбубу пришла к нам в том самом платье, и мама, рассказав об изменении фасона, спросила: «Если бы ты тогда узнала о том, что я прожгла твоё платье, что бы ты сделала? Подняла бы скандал или отнеслась с пониманием?». На что Рысбубу-эдже честно ответила, что сейчас не может сказать, как бы отнеслась тогда: «Зная мой нрав, ты ведь не поверишь, если я скажу, что не подняла бы шума!».

После случая с «высокопоставленным» платьем мама решила уйти из ателье. Людмила её не задерживала.

Мыть бутылки на ликёро-водочный завод устроилась наша бабушка Нурсулу (мамина мама). Видимо, тогда ещё не кончилась борьба за ликвидацию безграмотности, потому что я помню, что бабушка на работу ходила с букварём. Может быть, это была не первая сказка в моей тогда маленькой жизни, но я очень хорошо запомнила сказку из бабушкиного букваря про лису и кувшин, не саму сказку даже, а картинку: лиса с кувшином на голове. Это казалось очень смешным…

Детская память коротка или выборочна. Но яркие моменты врезались в память навсегда. Вот по двору бежит горящий факел. Мы, дети, как зачарованные смотрим на него. Со странным смешанным чувством восторга и ужаса смотрим на горящий дом, на бегущую с одеялом или чапаном бабушку, которая набрасывает эту ветошь на факел, обнимает его и валится с ним на землю…

А вот кровать в саду под тенистым деревом с марлевым пологом над ней. На кровати почти голая лежит мама, и её смазывают какой-то красной жидкостью. Сейчас я знаю, что это ожоговое отделение республиканской больницы… Наверное, те деревья помнят много людского горя и пролитых слёз… Вопреки всему, на наше счастье, мама тогда выжила. Она была очень благодарна врачам, ещё и потому, что всё время думала, мол, её как жену «врага народа», могут убить. Потом, дома, они часто говорили с бабушкой: вот какие люди врачи, для них главное – человек, а не клеймо на нём…

Несмотря на уговоры соседей, которые подбивали нашу квартирную хозяйку выселить «поджигательницу», жену врага народа, добрая женщина пожалела несчастную семью. Она говорила: «Зайнаб не виновата, что взорвался примус, она сама пострадала от этого пожара и едва не умерла…». Теплые, почти родственные отношения моих родителей с семьёй нашей благодетельницы сохранились до самой их смерти.

Не знаю, до пожара или после, но помню: на полу, укрытая тюлевой занавеской, лежит моя сестрёнка. Потом, завёрнутую в тушкийиз, её увезли на дрожках. Вряд ли меня взяли на кладбище, я бы запомнила страшный эпизод похорон… Я не помню сестрёнку вообще, говорят, папа очень любил её, Лирику, и узнал о её смерти только после освобождения…

Как-то в нашу клетушку зашёл странный человек в сопровождении тети Ракии Жумабаевой. Он был наголо острижен, и одежда его пахла чем-то страшным. Почему-то меня поразил именно этот запах, и я его запомнила на всю жизнь. Сымы-эдже, мама и тетя Ракия стали прощупывать небольшое одеяло, которое принёс этот человек, затем распороли и достали маленькую книжечку величиной с мою ладошку. Эта книжечка из папиросной бумаги со стихами и рисунками папы в настоящее время находится в музее.

Меня часто спрашивают: с какого времени я помню отца. Задумываемся ли мы над тем, с каких пор мы помним своих родителей? Скорей всего – нет. Родители – это воздух, которым мы дышим, прохладные руки, которые дотрагиваются до твоего лба, это сильные руки, которые подбрасывают тебя до потолка, и ты заливаешься счастливым смехом. А потом надолго, надолго исчезли эти сильные руки… Наверное, так же не думаешь о том, что у тебя есть руки и ноги, голова, до тех пор, пока не заболит где-то…

И передо мной встает ещё видение: двор полон откуда-то взявшегося народа, толпа раздвинулась передо мной (я, видимо, где-то бегала с детьми и только вошла во двор). Не знаю, о чём я думала тогда, скорее всего – ни о чём. Ну народ, ну и что?.. По дорожке, образовавшейся в этой толпе, я прошла в нашу клетушку. На полу сидели люди. Они тоже как-то расступились. На кровати сидела мама, а рядом с ней – стриженный наголо человек, который так посмотрел, рванувшись мне навстречу, что я закричала: «Узнаю!..» – бросилась к нему и потеряла сознание…

Конец весны и начало лета 1939 года были счастливыми не только для нашей семьи. Из тюрьмы вышли такие известные люди, как Иса Ахунбаев, Касым Нигматуллин, Ярлыбеков, Кожомкул, Соколов, Байбосунов, Досалы Туратбеков, отец и сын Джумабаевы, Тынымсеит Оголбаев, Калим Рахматуллин, Александр Грин, Николай Юдахин и многие другие видные деятели тех лет.

Когда отца забрали, старшим братьям – Азамату и Карлену (Джолдошу) – было 11 и 10 лет. Не в пример нам с Тарасом, они уже знали, что семью могут сослать и, сговорившись, вдвоём отправились в детский дом
им. Крупской. Азамат – сын Иманалы, приёмного отца папы. Я уже рассказывала о том, что Иманалы, не имея своих детей, назвал своим ребёнком ещё не рождённого Аалы, а когда наша будущая бабушка Уулбала, невестка Иманалы, будучи беременной, потребовала сердце орла, – это он, Иманалы, достал для неё сердце орла. После смерти Каке Иманалы женился вновь, и у него родился сын. После смерти Иманалы папа взял его сына Азамата к себе… Так вот, Азамат с Джолдошем (это второе имя как-то больше шло Карлену) отправились в детский дом. Азамат уговаривал Джолдоша не открывать настоящей фамилии, назваться любой другой. Сам он назвал имя своего отца Иманалы. В детдоме их приняли, накормили, стали оформлять документы. Но… Карлен вопреки уговору назвался Токомбаевым. Сына врага народа в детский дом не приняли…

Мама и после больницы целыми днями пропадала то у ворот тюрьмы, то в поисках работы. Наконец, счастье ей улыбнулось: она нашла работу. На базаре в чайхане она брала под реализацию два ящика лимонада и лепёшки. Лепёшки разрезала на 4 части и продавала с лимонадом… «Лимонад!.. Лимонад!». У мамы был очень красивый звучный голос, в хорошие времена она любила петь.

Конечно, мы, младшие – Тарас и я, – тосковали по отцу, но папин тогда уже десятилетний первенец, любимец, которого он, лаская, называл Другом (Джолдошем), особенно остро переживал отсутствие отца, и то, что его сторонились сверстники, называя сыном врага народа, усугубляло его страдания и тоску. Однажды он забрался на высокий тополь, росший около тюрьмы, и кричал. «Папа! Папа! Ты меня слышишь?! Па-а-апа! Это я, Джолдош! Па-а-апа!». Отец в это время был в карцере и не мог слышать сына, но ему передали те, кто слышал и кто, подтянувшись к окошечку, видели мальчишку на высоком тополе.

Кто знает, может, именно этот случай заставил отца написать на папиросной бумаге пронзительные стихи «Я тоскую», скоро ставшие популярной народной песней:

Я тоскую – и это надежда

О несбыточном счастье простом:

О светиле в просторе безбрежном,

Звонком смехе детей золотом,

И о брызгах цветов безмятежных,

Ароматы вплетающих в сон…

Жеребёнком пугливым и нежным

Я во сне пребываю своём.

Я тоскую по близкому краю

Ала-Тоо, Кеминским холмам,

Где, таинственным сказкам внимая,

Стал я мудрым, хоть был я и мал;

Я страдаю, что нынче не знаю,

Чем живут и печалятся там,

Что поют и на что уповают,

Поклоняясь незримым богам…

Я тоскую по медленным струям

Серебристой воды родника,

По любимой, что, радость даруя,

Улыбалась мне издалека;

По реке, что богатою сбруей

Так и манит к себе седока…

Оклеветанный, горько тоскую

О земле, где пребуду века…

Помню, зимой, вероятно, после выхода из ожогового отделения, мама решила поехать к родственникам в Кемин: папин двоюродный племянник Капар-байке неоднократно звал нас к себе в деревню. Обычно он приезжал летом, чтобы забрать Джолдоша на время каникул, но как раз в начале этого лета случилась беда, и Джолдош не поехал к родне… Мы с мамой добрались до Семёновского моста, где дорога раздваивается. Одна ведет на Иссык-Куль, другая – в Кемин. Это место, где мы должны были дождаться телеги, идущей в Кемин, называлось Айдарбек. Мы зашли в единственный дом. Я только помню огонь в печурке. Мама рассказывала, что нам сначала разрешили было погреться, но, узнав жену «врага народа», дальше порога не пустили, и нам пришлось не солоно хлебавши отправиться восвояси.

Старшая сестра папы Акак и его родственники встретили нас громким плачем и причитаниями. Мама не понимала, в чём дело. Оказалось, что до них дошли слухи, будто Аалы расстреляли. Когда все немного утихли, мама успокоила родичей тем, что она не слышала плохой вести, хотя и ни о чём хорошем тоже не слышала…

А о нашем Иссык-Кульском вояже этого же года я ничего не помню, кроме того, что дядя Адия впервые в моей жизни посадил меня в седло, поводив лошадь вокруг какого-то сарая, похвалил: «Ты хорошо держишься в седле».

Однажды ночью перед Новым годом в окно нашей клетушки кто-то осторожно постучал. Мама выглянула в окно и увидела Абдысадыка Папакова (это один из правнуков тех бешкалмаков, которых привёз наш прадед Ажыгул). Он проскользнул в дверь и что-то тихо прошептал маме на ухо, дал ей какой-то свёрток и снова растаял в темноте. Мама тихо плакала.

Много позже мы, дети, и папа узнали, что он украдкой пришел поздравить нас с наступающим Новым годом, чтобы семья Аалыке хотя бы материально в эти праздники не чувствовала отсутствие главы семьи…

Говорят, что надо съесть с человеком пуд соли, чтоб узнать его до конца. Но мне кажется, что и двух пудов соли мало. Однажды мама шла с очередных поисков работы и встретила лучшего, одного из самых близких отцовских друзей. Он, озираясь, отозвал маму в укромное место в сквере около дома правительства и спросил: «Зайнаб, это правда, что Аалы – член партии СТП и враг народа?». Мама схватила его за руку: «Идём в НКВД! Ты лучше меня знаешь, кем был Аалы. Он с тобой больше времени проводил, чем со мной. Ты должен все рассказать. Чем вы занимались?!». Мама рассказывала, что он позеленел от страха: «Что ты, Зайнаб, что ты!..». И бросился наутек. После выхода папы из тюрьмы он пригласил нас пожить у него, пока папа не получит квартиру. Дружба их продолжалась. Папа искренне плакал над его гробом… Но в 1993 году А. Мансуров сказал мне, что этот друг моего отца был осведомителем НКВД... Не знаю, верить или не верить. Всё равно, пусть земля ему будет пухом!

О, бессонные долгие ночи, –

Пять шагов от стены до стены.

Нет на свете дороги короче,

А бессонные ночи длинны.

Я шагал по проталинам синим,

По стерне и по хрупкому льду, –

Все дороги мне были по силам.

А куда же теперь я иду?!

Всё иду – по пустыням, аллеям,

По преданьям святой старины…

Нет на свете дороги длиннее:

Пять шагов от стены до стены…

Один год и восемь месяцев Аалы прошагал от стены до стены. На листочке для курева он пишет Аильчинову:

Словно в облаке смрадном и душном

Мы увязли, ослепшие души,

И не знаем, что ждёт впереди:

Кто сердца наши в хаос обрушил?

Словно нетопырь, мечется ужас,

Жизнь сжигая, трепещет в груди…36 

ГЛАВА 9. ТЮРЕМНЫЕ СТИХИ

Пел я песни на взгорье,

Славил мир молодой…

Чёрной бабочкой горе

Вьёт петлю надо мной.

Ты откуда явилась?

За какие грехи

Эта злая немилость?

А стихи… а стихи?

И за эту награду

Не корю тебя, жизнь…

Белой бабочкой, радость,

Надо мной закружись.

Критики отмечают, что между книгами «Цветы труда» (1932), «Кровавые годы» (1935) и «Родной народ» (1940) Аалы Токомбаев писал очень мало, объясняя это высокой требовательностью к себе: «…хотя за эти годы (имеются в виду 1937-39 гг. – Т.Т.) в количественном отношении было написано немного, эти произведения в качественном отношении подняли всю кыргызскую поэзию на новую высоту»… Действительно, там, в тюрьме, отцом были созданы поистине шедевры кыргызской поэзии, такие как «Обращение к Пушкину», «Если бы судьба была мне покорна» и многие другие, ставшие народными песнями. Десятки стихов для поддержки духа товарищей по несчастью, стихи, вышитые на тюремной наволочке нитками, надёрганными из носков, «Терме» и экспромты на папиросных листочках, глубоко философские размышления о бытие, о жизни, о смерти, о любви… Вот, например, знаменитые «Три истины»:

Хоть владеет он миром один,

И богатством вершин, и долин,

Во дворце золотом ли живет,

Через звёздный летит небосвод,

Луч луны оседлав, как коня,

Окружённый сияньем огня, –

Не насытится счастьем вовек

Ненасытный всегда человек!

Хоть не мало на свете он жил,

Блага все средь людей разделил,

Хоть и молодость знал до конца,

И, простившись с порою юнца,

Был болезнью тяжёлой сражён,

И безжизненным сделался он, –

Не насытится жизнью вовек

Ненасытный всегда человек.

Хоть нагрянул бы в мраке ночном

Азраил с обнажённым мечом,

Хоть и сердце, лишённое сил,

Холод смерти уже поразил,

И глаза, потускневшие вдруг,

Обступила бы темень вокруг,

Не оставит надежду вовек,

Жить захочет опять человек!

Стихотворение на русский язык переводилось трижды. Первый переводчик – москвич Николай Ощакович. Затем это же стихотворение переводили Вячеслав Шаповалов и Улан Токомбаев.

Кстати, об этом стихотворении. На казахский язык оно было переведено народным поэтом Казахской ССР Мариям Хакимжановой под названием «Уш мандак». Позже в беседе с ней в ответ на её восторженное: «Какая философская глубина!» – папа ответил: «А что еще было делать в тюрьме? Только философствовать!..».

Хрущёвское потепление не коснулось отца, так как в самый «тёплый момент» он был выключен из активной жизни тяжёлой болезнью. Его несокрушимая сила воли победила и этот инсульт. Он встал на ноги. Плохо работала правая рука. Он стал писать левой, неустанно разрабатывая правую. Отец мужественно боролся со своим недугом и поборол его.

Книга «Момия», подготовленная к изданию, куда вошла часть стихов, написанных в тюрьме, была издана только в 70-м году. Время потепления прошло, по крайней мере, у нас в республике. Из самого верхнего эшелона власти был дан приказ об изъятии сборника «Момия», а уже проданные книги собирались по домам и уничтожались. Отцу пришлось письменно признать, что в сборник вошли стихи натуралистические и, раз эти экспромты написаны в тюрьме, то вряд ли подлежат исправлению.

Интересно, что некоторые тюремные стихи позже были все-таки опубликованы в разных сборниках поэта, а такие стихи, как «Я сказал, уходя…», «Не бойся, не призрак я», «Бессонница», «Землетрясение», «Очнуться, воскреснуть», «Очнулся совсем я», «Не зная, сколько в мире зла», «Боль», «В мир вступила тишина», «Он в зеркало боялся заглянуть» и другие были переведены Светланой Сусловой и опубликованы только на русском языке. Света вместе с папой долго думали, как донести до читателя хотя бы часть тюремных стихов и придумали…

Вот как сама Светлана Суслова описывает этот «процесс»:

«…Меня как переводчика и первого русского читателя в своё время поразило небольшое его стихотворение, написанное в сталинских застенках: он, практически приговорённый к смерти – без суда и следствия – как «враг народа», уже узнавший на первых допросах о «друзьях», что его оклеветали, слагает ясные пронзительные строки: «О, бессонные долгие ночи! – пять шагов от стены до стены…». Эту длинную дорогу бессонницы, горьких раздумий и предощущения смерти Аалы Токомбаев и в застенках сумел преобразовать в творческий путь: нитками, надёрганными из одежды, он вышивал на арестантском белье строки своих стихов, портрет вождя, в идеи которого он верил безоговорочно, портрет своего любимого поэта Пушкина… В Доме-музее Аалы Токомбаева хранятся эти красноречивые «вещдоки» ничем не запятнанной правоты народного поэта Кыргызстана. Когда я переводила на русский язык эти «вышитые» кровью сердца строки о Пушкине, я просто физически ощущала, как под напором поэтического ритма рассыпаются кристаллические решётки тюремных стен и времени, которое по сути тоже является тюрьмой многомерной человеческой личности, полной творчества и вечного покоя истины: «К тебе, собрат мой вечный, обратиться в темнице надоумила звезда…». Это, пожалуй, единственное тюремное стихотворение Аалы Токомбаева, переведённое мною на русский «слово в слово». Вообще-то, он написал именно во время своего заключения множество замечательных стихов, которые вошли в его печально знаменитый сборник «Момия» на кыргызском языке, сразу после выхода в свет запрещённый запоздало проснувшейся цензурой и изъятый из продажи и библиотечного пользования… Для того чтобы обойти цензуру в русских сборниках, мы с Аалы Токомбаевичем немного хитрили: так многие тюремные стихи, чуть подправленные пером самого Мастера, я перевела как «больничный цикл»: серый цвет мы превратили в белый, кровяные розы возвели в настоящие, матерщину допрашивающих – в латынь, излюбленные нквдистами «сталинки» – в белые халаты… Но не только сам поэт, его переводчик и близкие люди могли видеть между строк истинный предмет поэтического размышления: неотвратимое приближение смерти, чётко обозначенные признаки социальной болезни общества с определившимся летальным исходом, и, тем не менее, противостояние человеческой воли этой безысходности, страсть к творчеству, вера в жизнь… Да и год, поставленный под стихотворением, говорил сам за себя. Поговорка «Глупый не поймёт, умный промолчит» оказалась правильной: стихи эти вошли в сборники «Древо» – Кыргосиздат, 1978г., «Надежда» – издательство «Мектеп», 1980 г., «Мастер» – Москва, издательство «Советский писатель», 1982г., «Избранное» – Москва, «Художественная литература», 1984 г…

Я сказал, уходя, обернувшись с порога:

«Это несколько дней, я совсем ненадолго»…

Только несколько дней обернулись в недели.

Каждый день, как к седлу, приторочен к постели,

Каждый день – протяжённостью в долгие мысли,

Каждый день, словно месяц, над пропастью виснет…

Это долгая, белого цвета пустыня.

Запах роз и лекарств в отголосках латыни…

Я сказал, уходя, что вернусь очень скоро…

Как в горах, бродит эхо в пустых коридорах.

Очень белые стены и белые своды.

Дни и белые ночи длинны, словно годы…

Люди в белых халатах, как белые тени,

Стерегут мои дни, удлиняя в недели,

Удлиняя их в годы без цвета и света…

В бесконечности белой повисла планета.

Я сказал, уходя, обернувшись с порога:

«У меня на столе ты бумаги не трогай,

Я вернусь очень скоро… Это меньше недели…».

Каждый день, как к седлу, приторочен к постели,

Каждый день – словно год.

Но из тягостных дней

Год сложился как день – белой ночи бледней…

Люди в белом не скажут о завтрашнем дне:

Это завтра туманно, как тень на стене…

На рабочем столе в ожидании строгом

Пожелтели листы и состарились строки:

Жемчуг слов не нанизан на нить размышлений…

В мыслях белых, бесцветных, – безвременья пленник, –

Всё считаю я дни и считаю я ночи.

Знаю только, что вечность не станет короче…

Эта вечность и была по-настоящему его домом: мне порою казалось, что Аалы Токомбаевич, общаясь с нами, словно оборачивается из какой-то немыслимой, неведомой дали. И его точные определения настоящего и не менее точные предсказания будущего казались чем-то естественным, но свойственным только ему… «Пленник безвременья»! Только через многие десятки лет историки и политики откроют для себя это определение эпохи сталинских застенков…».

ГЛАВА 10. ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА

Вдруг ужас в сердце: неужели

Мир на последнем рубеже?

И ствол оптический нацелен –

На мушку каждый взят уже…

Так что ж, смириться перед злобой,

С земной проститься красотой?

Что ты придумать мог ещё бы,

Заложник ненависти той?

Уж мудрецы во избавленье

Благословляют смерть, как рай,

Куда под сладостное пенье

Иди и смело помирай.

Себя ты ложью убаюкать,

О, человечество, не дай!..

Мне б поглядеть глазами внука

На век иной,

на новый май!

В нём буду жив, хоть малой частью,

Хоть чёрточкою повторясь…

А много ль надо нам для счастья?

Чтоб жить, за детство не боясь!

…Война нас застала в Иссык-Ата, где папа, Каралаев, Маликов и другие работали.

Огромное бедствие – Великая Отечественная война – стало катализатором чистоты нравственности, гражданской совести и патриотизма. Встать на защиту родины, призывать к отпору врагу было святым долгом поэта. С первых дней войны советские поэты начали создавать свои произведения в форме наказов, писем, лозунгов и призывов. Стихи А.Токомбаева «Идёмте», «Отомстим», «От юноши – возлюбленной», «Счастливым возвращайся, брат», «Это Москва», «Говорит железо», «Бессмерт-ный джигит», «Матери» и другие, разные по содержанию, призывают людей, объединённых единой бедой, выполнить свою гражданскую и патриотическую миссию.

Уже 25 июня 1941 года газета «Ленинчил жаш» опубликовала отцовское стихотворение «Мы победим»:

Мне нелегко, единственный, расстаться!

За Родину встаёшь ты в час невзгоды.

И сам бы я пошёл с тобою рядом,

Когда б меня не надломили годы.

Дитя моё, мой резвый верблюжонок!

За Родину идя на бой кровавый,

Не бойся смерти! Каждый умирает…

Чем жить рабом, так лучше пасть со славой!

Великое потрясение, выпавшее на долю советского народа, как бы встряхнуло общество. И в этот период Аалыке, конечно же, не остается в стороне. 14 октября 1941 года он подает заявление. Но получает отказ, основанный на том, что он как поэт, писатель больше нужен в тылу, он должен писать, чтобы поднимать боевой дух народа, он должен как председатель Союза писателей, несмотря на войну, сохранять и приумножать уже достигнутое в молодой профессиональной кыргызской литературе… 16 декабря 1941 года отец вновь пишет заявление в военкомат, настаивая на своём призыве в действующую армию, напрямую отвечая на доводы, приведённые в первом отказе: «Находясь в глубоком тылу, я написал много стихов, прозы, но меня это не устраивает, ибо я не испытал тяжести, а писал при помощи чувств и материала. Поэтому у меня есть большое желание быть участником Отечественной войны, хочу быть свидетелем факта и испытать всё, что бывает на фронте. Я при жизни видел сравнительно мало, а мне нужно большой жизни, которая необходима для писателя. Писатель может писать хорошо тогда, когда видит и испытывает сам лично, после чего только можно дать особенно отличающие произведения, и поэтому я стремлюсь быть участником данной Отечественной войны. Если я останусь жив, то уверен, что буду писать лучшие произведения, чем сейчас. Поэтому не откажите моему почётному желанию» (орфография сохранена – Т.Т.). Но и после этой взволнованной просьбы Аалы Токомбаева оставили в тылу.

Возможно, отец не раз пускался и в устные уговоры военкомов, потому что его желание попасть на фронт буквально витало в воздухе нашего дома. Об этом говорит даже такой груст-ный и смешной эпизод, когда мой двухлетний младший братик Улан, рождённый за полгода до начала войны, проснувшись как-то ранним утром, сложил в пустую наволочку нехитрые припасы: сухарики, какие-то овощи, свою тёплую курточку – и ушёл на вокзал, чтобы уехать «на войну», как объяснял он, плача после, приведённый назад сердобольной дальней соседкой, в толпе отъезжающих узнавшей нашего малыша…

Но всё-таки Аалы Токомбаев был участником ВОВ: настоящий поэт воюет своим пером:

О русская зима, кружись и пой!

Безумец, кто с тобою вступит в бой!

Наполеон, потрясший стены мира,

Все царства потерял в борьбе с тобой!

Мы будем бить разбойничью орду,

Гоня её по снегу и по льду.

Мы не дадим ей отдыха – да сгинет

Она навеки в ледяном аду!

Изо всех сил сам стремясь на фронт, Аалыке своими стихами поднимал боевой дух бойцов, кыргызских парней, где бы они ни были: на полях Украины, в лесах Белоруссии или в Померании, – они сражались, прежде всего, за свой народ, за свою свободу, за свою землю… Не случайно одно из отцовских стихотворений называется «Земляк Манаса». В самые трудные годы жизни наш народ всегда опирался на свой эпос и черпал в нём дух и силу. Герой стихотворения Бейшен гиперболизирован до легендарного уровня, но сказочность не мешает реальности происходящего. Вот он обращает в бегство семь фашистских стервятников, сбил два самолета, но затем против него выступают ещё девять. В неравном бою Бейшен гибнет, но победа всё равно останется за ним:

Выси гор в голубом серебре,

Родники бьют из каждой скалы.

На мгновенье сшиблись в игре

В синеве на охоте орлы…

Поэт красочно показывает красоту родной земли, природы, говорит о добрых традициях, о Манасе, Бакае и постепенно переходит к описанию подвига летчика Бейшена.

Есть в Таласе обычай такой:

Если близится час роковой

Для народа, для милой страны,

Встрепенутся народа сыны…

Нет, он не противопоставляет современность истории, но подчёркивает, что легендарным богатырям не уступают их внуки:

Вы привыкли нам петь, старики,

О героях, чьи дни далеки…

Смертельно раненный Бейшен, ведя свой горящий самолет, мысленно прощается с матерью, отцом, с родной землей:

Ты со мной не прощайся, Талас,

Не считай меня мёртвым, народ!

Ваш Бейшен никогда не умрёт!..

С линии фронта к нам в дом приходили солдатские треугольники (эти драгоценные письма и сегодня хранятся в Доме-музее). Вот что писали отцу простые ребята-земляки:

«С большим вниманием и любовью несколько раз перечитал Ваши стихи «Земляк Манаса». События на Дону, героический подвиг моего друга Бейшена, сбившего несколько фашистских самолётов, напомнили образ Манаса… Я, лейтенант Ташиев Кулназар, клянусь перед Вами и перед всем кыргызским народом отомстить за моего друга Бейшена…

Ташиев Кулназар».

«Уважаемый агай!

Я уже год, как служу в рядах Красной Армии. За это время я освоил много военной техники. Всё, что происходит на фронте, Вы знаете из газет и сообщений совинформбюро. Поэтому не пишу о нашем ежедневном быте. Но недавно в нашу часть поступило много разных брошюр на кыргызском языке, маленькие книжечки. В нашей части много кыргызов, и все эти книжечки мы прочитали с огромной радостью. (Кстати, языковед Бектенов тоже в нашей части.) Но хочется почитать газеты и журналы на кыргызском языке, а также и художественную литературу. Прошу прислать в нашу часть следующие произведения: «Каныбек», «Темир», «Чырдобо», «Советтик Кыргызстан».

До свидания.

Абдыкеримов Токтогул,

43 год».

«Аала агай!

Я на 2-м Балтийском фронте. Вчера взяли город Старая Русса. Днём и ночью без передышки гоним врага. Вот всё, что хотел Вам сообщить.

Ваш Кадырбек Абдыкалыков».

«Дорогой агай! Вот уже семь лет, как я не был в краю, где родился и рос. Что нового у Вас? Понимаю, что сообщить всё невозможно, но хотя бы коротко. Очень бы хотелось получить от Вас новые книги, сборники стихов. Любая весточка с Родины согреет солдатскую душу.

Бакир Мукамбетов».

Писали отцу с фронта и его молодые собратья по перу:

«Дорогой Аалы! Я был счастлив получить Ваше письмо. Приятно сознавать, что товарищи по творчеству помнят о нас, фронтовиках, не забывают.

Около месяца назад я выслал Вам 10 стихотворений. Этого мало, конечно, за целый год работы, но ведь главная моя задача на фронте – это воевать, а писать – уже вторая.

Впрочем, я написал гораздо больше, но остальное ещё требует доработки, то есть времени. Не знаю, хороши они или нет, но у них есть одно неоспоримое достоинство: они написаны на фронте.

Как с моим письмом о приёме в члены Союза писателей? Я знаю, что документы посылались в Москву, но не знаю, каков результат. Очень прошу сообщить.

Вы понимаете моё желание быть не только защитником Родины здесь, на фронте, но и членом Союза Советских писателей.

На фронте мне удалось кое-что сделать. Я защищал Сталинград и принимал непосредственное участие в окружении и уничтожении группы Паулюса. На днях правительство утвердило за мной право считать себя защитником Сталинграда, и в ближайшие дни я должен получить соответствующее свидетельство и медаль «За оборону Сталинграда».

Могу заверить Вас, наших товарищей, работающих в тылу, что мы сейчас сильны, как никогда, и единодушны желанием нанести последний и решающий удар по фашист-скому зверю. Мы уверены, что скоро добьёмся окончательной Победы.

Ваш Ник.Чекменев,

действующая армия».

«Уважаемый агай! Я служу в гвардейском Краснознамённом ордена Хмельницкого второй степени противотанковом истребительном батальоне. Вместе со мной – немало моих земляков, смелых сынов кыргызского народа. Наша дружба испытана в кровавых боях. В сражениях под Белгородом и Курском награждены орденами и медалями мои друзья. Это Садыков, Жудуруков, Акунов, Абдыраимов, Мураталиев, Омурзаков, Н.Керимбаев, Сеитказиев. Погибли геройски Бейшенбаев, Мамырбаев, Айдаров. И что удивительно: за время войны мы встретились с народами, о которых наши предки только слышали. Мы научились бить бронированные немецкие «лягушки», которые считались недосягаемыми для нашего оружия. О подвигах своих земляков я написал несколько правдивых историй. Высылаю их.

Будьте здоровы.

Садыбакас Токсобаев,

10 июня 1944 года».

О чем говорят эти письма?

О мужестве. О дружбе. И ещё о том, что даже во время кровавой битвы людям необходимы духовные ценности.

Я слышала, как наши оперные певицы Сайра Кийизбаева, Марьям Махмутова рассказывали о своих поездках на фронт. Как давали концерты под гром пушек, и с каким восторгом слушали солдаты их выступления, как сразу после концерта они уходили на передовую.

Ещё долго не будет кончаться для поэта тема войны. Десять лет спустя, накануне Дня Победы, отец, подчёркивая значение этой даты, восклицает в сонете:

Я с ним связан навек пуповиной,

Так с войною повенчан солдат.

Так приходит Победа с повинной,

Что не всех возвратила назад.

Светлый день мой – Девятого Мая,

Слёзы горя и радость без края,

И любви, и надежды родник.

ГЛАВА 11. ПЕРВОПРОХОДЕЦ

За славой гнаться – глупая затея.

Ловить её в силки – ещё глупее.

А в чём же мудрость?

Я не знаю, право.

Быть может, в том,

что ни к чему мне слава.

Так уж распорядилась судьба. Выпало ему на долю быть во многих, если не во всех, областях профессиональной кыргызской литературы зачинателем. И если даже не принимать во внимание огромный поэтический дар, а талантливый человек, как говорят, талантлив во всем, то первопроходство, видимо, было суждено ему самим историческим процессом становления и развития нации. Многое в жизни народа было впервые: и явления, и понятия, а в переломные свои моменты народ, и это естественно, выдвигает в первые ряды лучших своих представителей. Будь то в политике, науке, искусстве или литературе.

Без Аалы Токомбаева нельзя представить себе развитие критики в кыргызской советской литературе. Его статья, первая для него в этом жанре, под названием «Ответ критику» вышла 15 мая 1927 года в газете «Эркин-Тоо». В 1932 году он написал предисловие к сборнику «Жусуптун ырлары» тогда уже известного поэта Ж.Турусбекова, а позже, в статье «Биздин Жусуп» («Наш Жусуп»), он постарался раскрыть особенности и своеобразие его поэзии. И, вообще, ни одно литературное событие, особенно в 20-30-е годы, ни один писатель не прошли мимо внимательного, заинтересованного и доброжелательного взора А.Токомбаева.

За рамками его интересов не остались ни языкознание, ни литературоведение, ни философия. Его художественная публицистика отличается своей актуальностью и остротой проблем. Эта сторона его деятельности ещё ждёт своего исследователя, требует отдельного разговора.

Любовная лирика поэта занимает особое место.

Не опускай стыдливо глаз

Пред красотой небесной.

Влюбляйся вновь, но каждый раз

Страшись, как перед бездной.

Ликуй,

Безумствуй,

Умирай.

Мечись в бреду горячем.

Познавший ад да вкусит рай.

Слепец да станет зрячим.

Осудит кто?

Ни я, ни тот,

кто сам дрожал от страсти…

О, юность!

Видеть твой полёт

Благословлять – вот счастье!

Дополняя друг друга, они как бы создают единый сюжет, несмотря на то, что по своей манере резко отличаются друг от друга, их объединяет глубоко индивидуальный характер автора. В этот цикл, начинающийся стихотворением «Ответное письмо», вошли стихи, ставшие впоследствии народными песнями, к примеру, такие как «Кому скажу», «Прости», «Настоящая любовь», «Новый паризат», «Назбюбу» и другие, которые покоряли своей мелодичностью и глубоко искренним лирическим настроением. Стоит заметить в этой связи, что многие эти песни поются в народе до сих пор и также владеют сердцами нового поколения.

Композитор А.Малдыбаев о музыкальности стиха Токомбаева писал: «Мысли его точны, красочны, доходчивы. Их красоту можно считать примером для подражания, как стихи Пушкина, стихи Аалыке очень музыкальны, очень нежны. Когда я читаю их или пишу на них музыку, мои чувства обогащаются, обостряются, возвышается дух…».

До самых преклонных лет поэт сохранил свежесть восприятия и чистоту чувств. Об этом убедительно свидетельствует написанное уже в преклонные годы стихотворение «Мунарым», ставшее песней и охотно и широко исполняемое современной молодёжью.

«Главная особенность любовной лирики Аалы Токомбаева, – подчеркивал известный критик С.Джигитов («Стихи и годы».– Кыргызстан, 1972. – с. 179), – эмоциональное и внутреннее богатство человека, показ диалектического развития чувств, поэтических размышлений даны не дидактически абстрактно, а как единый целостный процесс в движении и изменении через контрастный образ или сюжет. Всё это подняло творчество поэта и кыргызскую литературу ещё на одну качественную ступень».

Но уже в его искромётных «Бир шилтемах» («Экспромтах») – цикле стихов, опубликованных в 70-е годы, включивших в себя стихи как позднего, так и раннего периода творчества, можно увидеть поэта-философа, постигающего самую суть вещей и явлений.

История государства делает ещё один виток. Поэт как бы делает ревизию своему прошлому творчеству, критически анализирует, не делая себе реверансов, и приходит к выводу, что ему нечего стесняться ни в жизни своей, ни в своём творчестве. Эпоха требовала от него политической лирики – он был в ней честен, убеждён в правоте своих строк, работал с полной отдачей своего таланта. А настоящий талант не терпит фальши. Талант требует раскрытия новых граней, и не подчиниться ему нельзя. И всё же основной доминантой, основным призванием своим поэт считает служение народу:

Народ, ты – океан,

А я твоя частица,

Всего лишь капля малая одна.

Нет океану края и границы.

Безбрежна ширь,

Бездонна глубина.

Но не искрюсь я

Нежным самоцветом,

Как в блеске солнца капелька росы,

Мечусь в тревожной замяти планеты –

Луч молнии

В сплошном огне грозы.

В нужде, в печали, в горести постылой,

В глухой тоске нахлынувшей беды,

Как в океане

Капелька воды,

В родном народе черпаю я силы.

И верую в него

Светло и свято,

И верить буду до последних дней.

Народ, ты – властелин,

А я лишь твой глашатай.

Певец судьбы и вечности твоей.

Можно сказать, что прозаические произведения А.Токомбаева создавались стремя в стремя одновременно с поэзией. Я уже говорила, что ещё в 1923 году в журнале «Шолпан» был опубликован «Курманбек батыр». Народное сказание было передано стихами и прозой. Это была первая проба пера Аалы Токомбаева в прозе. Чуть позже опубликованная в газете «Эркин-Тоо» статья «Секретный лист» точно попадает в жанр фельетона и отвечает его требованиям, как и «Смерть печальных», вышедшая в 4-5-ом номерах журнала «Жаны маданият жолунда» за 1929 год.

В 1930 году в кыргызской литературе появляются публицистические произведения. И в этом жанре одним из первых начал писать А.Токомбаев. Его статья «Мы против жертвоприношений» была направлена против религиозного праздника и подняла проблему, которая не потеряла свою остроту и в наше время. В 1934 году в 1-2-ом номерах журнала «Кыргыз адабияты» был напечатан автобиографический очерк «Когда мы были птенцами». Его содержание составляют разделы: «Учёба», «После раздела нации», «За новое, за укрепление», «Среди народа», «Чёрный занавес прорван» и другие, в которых рассказывается о годах учёбы в Ташкенте, о положении республики в годы классовой борьбы. Позднее очерк перерос в захватывающую повесть «Мы были солдатами».

Прозу Токомбаева критики определяют как романтический реализм. Почти все его крупные произведения в этом жанре носят автобиографический характер. И даже повесть «Время летит» содержит в себе этот оттенок, поскольку судьба поэта, можно сказать, типична для судьбы человека его поколения, кем бы ни был герой: умудрённым ли старцем, бродягой-сиротой или большим художником.

Мы уже отмечали, что не было жанра в литературе, в котором бы не работал А.Токомбаев. Им создано четыре драматических произведения, не считая либретто оперы «Манас», написанного совместно с Кубанычбеком Маликовым. Первая пьеса «Ант» («Клятва») была написана во время войны. И уже в ней автор сумел показать свою способность в создании сюжетной драматической формы. Но только двадцать лет спустя, в 1962 году, А.Токомбаев возвращается к этому жанру. Одна за другой создаются им пьесы «Следствие продолжается» – посвящённая будням милиции, «Восход солнца» – становлению Совет-ской власти в республике, и первое историческое произведение в этом жанре «Зерно бессмертия» – о добровольном вхождении Киргизии в состав России (1964г). Поставленная во второй авторской редакции в 1970 году эта пьеса была признана критикой как лучший образец исторической драмы, подчеркивалось, что до проблем, поднятых в драме, не поднимался ни один кыргызский писатель, в каком бы жанре он ни работал. Это произведение охватило целый исторический отрезок, показало социально-общественное положение целого народа.

В 50-х годах Аалы Токомбаев пишет одну за другой пять поэм: «Своими глазами»(1952), «Майлыбай»(1953), «Моя метрика»(1955), «Из-за Айсулу»(1960), «Мелодии комуза»(1960). По своему художественному уровню поэма «Майлыбай» расценивается не только как достижение самого поэта, но и как достижение всей кыргызской поэзии.

Во второй половине 70-х годов из-под пера Аалы Токомбаева выходят поэмы «Красный мундштук», «Живая история», «Обвал», «Олениха», «Айкумуш» – произведения, показывающие глубину философской мысли автора. Это ещё раз подтверждает поэма «Красный мундштук», посвящённая эпизоду последних дней жизни Максима Горького. Небольшая по размеру, она по своей масштабности, психологизму, красочности достойна занять одно из первых мест среди кыргызской поэзии. Поэма написана на таком интеллектуальном уровне, что хорошо понять её и наслаждаться идейно-эстетическими находками может только очень подготовленный читатель.

Вот что пишет об этой поэме и о работе над ней и другими переводами отцовской поэзии поэт и переводчик Светлана Суслова, которая знает все тонкости этой работы, как говорится, из первых уст.

Светлана Суслова: «… «Как же далеко я был от вас!». Эту предсмертную фразу Алексея Максимовича Горького, услышанную домашними после его долгого забытья, уже показавшегося им его уходом, Аалы Токомбаевич часто вспоминал, словно всматриваясь в тайну путешествия сознания вне жизни и вне смерти…

За вечерним семейным чаем мы с ним много говорили об Алексее Максимовиче, потому что именно в то время я переводила на русский язык поэму Аалы Токомбаева «Красный мунд-штук», с любовью посвящённую им своему Учителю – Горькому. Поэму многомерную, многокрасочную, в которой разгадка этой тайны обретала плоть, выливаясь в неожиданные образы:

Словно Русь, потемнев от заплатин

Туч грозовых, вошла в этот зной…

Это родины голос! – Шаляпин…

Это край мой простился со мной…

Но не рано ли сердцу прощаться

С тем, что просится лечь под перо?

Неужели нелёгкое счастье –

Быть творцом –

Безвозвратно прошло?

Но тогда почему за спиною

Снова слышатся вздохи теней?

Может, снова лишь память виною?..

Но зловещая тень на стене

Покачнулась,

Как будто из рамки

Вышла, плоть обретая на миг –

Безобразной старухи, гадалки,

Льстиво сморщившей старческий лик…

Вздрогнул Горький, почуя, как встарь,

Вдохновенья бурлацкую удаль,

Словно вспять пролистал календарь,

Что сходил потихоньку на убыль;

И увидел он женщину вдруг…

Золотое прекрасное тело,

Всё светясь, трепетало и пело,

И лучи расходились от рук;

Засмеялась, тряхнув головой,

Подошла – так подходят к любимым, –

Половодьем, весенним разливом

Хлынул ливень волос на него;

Шепчет на ухо – что исцелит,

В жёстком ёжике пальцами тонет…

Спелый яблочный летний налив

Протянула в прохладной ладони;

И с любовью, с мольбою в глазах

Словно вспыхнула вдруг и – исчезла…

Он рванулся вдогонку из кресла –

Так Манас привставал в стременах,

Так из мрачных каменьев своих

Быстрый беркут взмывает к рассвету,

Так, по-львиному, радостный стих

Рвётся в юности к славе и свету…

Это необычайное преображение самой Смерти, приглашающей к прекрасному вечному небытию, разворачивает далее целый свиток сердечных встреч с давно ушедшими, но по-преж-нему любимыми людьми: Маяковским, Бернардом Шоу, другими давними друзьями, многочисленными учениками, «ходоками», просто любимыми…

Ещё до работы над поэмой «Красный мундштук» мне довелось переводить балладу Аалы Токомбаева «Старый беркут». Само знакомство с этой балладой было обставлено судьбой печальными обстоятельствами, но была эта баллада вдохновенна и радостна – как преддверие изумительной разгадки жизни.

Дело было так. Накануне своего семидесятилетнего юбилея Аалы Токомбаевич был приговорен врачами к постельному режиму, исключающему всякое движение – даже движение мысли. Начинался инсульт. И уже не первый… Во дворе дома печально блеяли бараны, привезённые кеминскими родственниками на праздничный той. Все ходили на цыпочках, переговаривались шёпотом, даже дети примолкли. У постели Аалы Токомбаевича неотлучно дежурили, сменяясь, врачи. Но однажды утром, когда я – тоже на цыпочках – принесла ему свежезаваренный чай с лимоном, он, пользуясь мимолётной отлучкой врача, заговорщицки подмигнул и сказал тихо-тихо: «Там, в тумбочке, стихи… Что не поймешь со словарём – спросишь у меня… Я хочу завтра слышать их на русском языке… Они скоро понадобятся…».

И мощный образ не сдающегося смерти стареющего беркута простер свои крепкие крылья надо мной на бессонные сутки. Но конец баллады мне, едва перешагнувшей своё двадцатилетие и знавшей философию в пределах истмата и диамата, не давался никак. Речь шла о Смерти, о преображении конечной личностной жизни в вечность. Как я ни билась, я не могла преломить через своё сердце возглас умирающего старого беркута: «Благодарю тебя, Смерть! Благодарю, что Ты отпустила меня в рожденье, иначе бы я не понял счастья новой встречи с Тобой!».

Поэту тогда пришлось выздороветь и заняться моим образованием. Через год я под его началом изучила сравнительную философию основных религий мира, влюбляясь поочередно то в суфизм, то в чань-буддизм, то в зороастризм, то в Дао, то в хасидизм… Я узнала, что такое Слово – на вкус, на цвет, на аромат, – Слово, ощущение первозданности которого подобно поцелую первого чистого снега на горячих губах… Только ощутив это, я смогла перевести на русский язык и знаменитое стихотворение Аалы Токомбаева «Родная речь»:

Когда слова щекочут мой язык,

Их вкус и запах ощущаю явно –

Я вновь дитя, и вновь к груди приник,

И надо мной, шепча, склонилась мама…

Родная речь! Прохладна и чиста,

И горяча; ты – Дух, вошедший в глину;

Ты – суть вещей, их форма, нагота

Явлений всех, свершений всех причина…

Нет, не представить разумом вовек,

Что вдруг исчезнет речь на всей планете!

Оглох бы вновь, ослеп бы человек

Во тьме забвенья, словно в тесной клети…

Родная речь! Возьми всю жизнь мою

За свой рассвет немолчный искупленьем.

Впрягусь, как эхо, в звонкую струю

Нести твой лад грядущим поколеньям,

Я – подмастерье твой, твой ученик…

Именно учеником Слова Аалы Токомбаев помогал стать и мне. Он учил меня различать в многоголосье мира неповторимые ноты вещей, их дыхание, так сказать, их текучесть – или степень кристаллизации, холод – или тепло… Он считал, что именно «дыхание» предмета, его внутренний ритм, связь с окружающим миром могут быть названы звуком; а слышимость этого дыхания – голосом. Нет в природе мёртвых вещей, учил он, а есть глухота воспринимающего и осознающего мир. Он говорил, что человек в суете своей не успевает вслушиваться даже в свой постоянный непрекращающийся ритм, который и является признаком жизни: ритм, выраженный в пульсе, ударах сердца, приливах и отливах чувств и мыслей; ритм, связанный с ритмом земли и вселенной. и задача поэта – сделать этот ритм осознанным и явственным для каждого человека, чтобы дать ему умение слиться с многомерной музыкой жизни, дыханием вселенной, самой вечностью…

Я – подмастерье твой, я – ученик,

Хотел бы стать твоей лишь только частью,

Чтоб в смертный час моим признаньем –

«счастлив» –

Лёг «жакшымын» привычно на язык…

Аалы Токомбаев говорил, что единственный способ «выздороветь» от учащающейся хаотичности и нервозности общества, порождающего смертельные для тела и души болезни, – это научиться утраченному человечеством искусству покоя. Возрождение этого искусства, считал он, целиком на совести поэтов. Так же, как и борьба с Ложью, застилающей истинную суть вещей…

Как мне жаль сегодня, что тогда, во время наших неспешных вечерних бесед за чашкой чая, я не вела ученических конспектов! Но слова мудрого, поистине народного поэта так легко ложились в память, так горячо откликалась на них душа, что казалось тогда – это знание уже было во мне, Аалы Токомбаевич только помог мне к нему прикоснуться внутренним взором… Это мой бесконечный полёт, оставшийся во мне навсегда. Я не устаю благодарить за это своего Учителя.

А «Старый беркут»…В русском варианте Беркут так и не сказал Смерти своих вещих слов – иначе каждому читателю в отдельности надо было бы обеспечить мои «университеты». Мы вместе с автором «Беркута» нашли более понятный для русского читателя эквивалент слияния с вечностью: после вызова Беркутом самой Смерти – в любом, выбранном ею, обличье – на равный бой: «… молчание было ответом. В ущелье шумела вода. А Беркут к высокому свету, ликуя, летел навсегда. В победном торжественном кличе была его радость светла. Не знал он, что Смерть-то обличье его самого приняла… Как будто шутя с облаками, обрызганный кровью зари, он падал на острые камни, а думал ещё, что парит…».

«Momento mori!» – говорили древние. Проживая жизнь своих героев, Аалы Токомбаев вновь и вновь умирал с ними, чтобы воскреснуть и остаться навсегда – в человеческой памяти, языке, генах нации…Это не угасающий Горький, а он сам «…вновь позабыв о докторском запрете, мундштук свой взял хозяин со стола, и подошёл к горящему камину, и засмотрелся, угли вороша…». Это – его собственные мысли наедине с огнём, пляшущем на поверженном в угли времени: «Нет, жизнь прошла не даром и не мимо – былым огнём пылает вся душа! Да, лишь теперь я понял смерть Сократа: изгнанья лучше – яд, и во сто крат!.. Но вот сумел же эту каплю яда потомкам в генах передать Сократ!..».

Очень интересно в творчестве А.Токомбаева переплетаются тема Родины с темой изгнания. Он не оставляет Сократу выбора: только смерть, ведь жизнь – пусть и на той же самой земле, но среди чуждых по духу и идейной устремлённости людей, – это тоже изгнание, изгнание совести из себя, отречение от себя… Смерть – честнее и милосердней…

«…Ты пойми: государство Советов – плоть от плоти твоя и моя; для меня – это родина света в закоулках слепых бытия…».

Аалы Токомбаев не был зашоренным коммунистом, он был высокоинтеллектуальным сложным поэтом с горячей верой в коммунистические идеалы. Когда эти идеалы попирались кем-то, пусть и партийной элитой, – он шёл в бой с открытым забралом, не заботясь о последствиях: «...изгнанья лучше – яд!». Советская власть дала ему возможность получить бесплатное образование, открыла широкую дорогу в творчество, выучила и вылечила его любимый народ. «…Он снова там, в своей большой судьбе, – наощупь возвращается к былому. Не о себе, – о нет, не о себе! – скорбит, и рот усмешкою изломлен, – не он один был пасынком судьбе, и рос в тряпье на стоптанной соломе: в укусах блох, в бесправье, в нищете и прочем рабстве кровопийц двуногих… Туберкулёз – ещё не так уж много для жизней, зародившихся в беде…». Он часто говорил об этом и дома, и в кругу друзей и приятелей, многие из которых после, в угоду новым – уже демократическим чиновникам – предали анафеме Поэта именно за его дар быть благодарным и объективным, вопреки качнувшемуся в обратную сторону маятнику мнения толпы…

Вообще, «вопреки» – это тоже волшебное слово, которому я научилась именно у Аалы Токомбаева. «Поэты – вопреки, а не благодаря!» – обронил он в одном стихотворении.

Как часто спасало меня это «вопреки» в разных житейских коллизиях, в идеологических сомнениях, в творческих неудачах! Вопреки – это когда учишься и в победах, и в поражениях оставаться собою – «хвалу и клевету приемля равнодушно». Это «вопреки» – голос уверенной в своей чистоте человеческой совести: что бы ни происходило вокруг, человек тверд только в своих убеждениях, причём, он не бьёт себя в грудь, утверждая свою правоту, не сражается с ветряными мельницами – он просто наблюдает течение обстоятельств и ждёт, пока спадёт туман лжи и обнаружится истина… Это же «вопреки» сверкает тайно в его коротких хлёстких эпиграммах в ответ на – увы! – столь частые в его судьбе нападки клеветников: «Спасибо подлецу, что ясен: кто ясен, тот не так опасен!», или «Ответной лести требуешь?.. Ну что ж, ты прав по-своему, приятель. Да жаль, что время зря потратил: я ложью не плачу за ложь!». Самое примечательное, что и в эпиграммах Аалы Токомбаев мимоходом, как о чём-то неважном, случайном в жизни, говорил о человеческой зависти, лести, глупости; гораздо больше внимания он уделял светлой стороне бытия, искал способы выражения невыразимого: «Душа поёт. Сперва невнятно… Но будит разум из оков. Невыразимое понятно, когда ему не надо слов!».

Когда мне в жизни что-то непонятно, когда время, кажется, выталкивает меня из своего стремительного течения, когда начинают застилать глаза слёзы обиды и самосожаления, тогда я обращаюсь к стихам Аалы Токомбаева, и он с улыбкой ставит мне свой диагноз:

Я детство вспоминаю всё острее.

Что значит это?

Видно, я старею.

Один я в мире ярком и чужом,

Здесь все меня давно уже забыли…

Себя я вспоминаю малышом,

Когда меня без памяти любили.

… Память подсказывает всё новые и новые штрихи к портрету Аалы Токомбаева, нашёптывает строки стихов и поэм, разворачивает картины событий, мудрые свитки бесед, вертит калейдоскоп минувших встреч… Да, собственно, я всегда, каждый день, уже много лет слагаю – и про себя, и вслух, – этот удивительно живой, полный искрящегося света портрет Учителя. Может, сегодня, в этот раз лучше завершить воспоминания словами самого Аалы Токомбаева, обращёнными им к своему Учителю – Горькому, под которыми я бы с радостью подписалась не только как переводчик:

Он дал мне в путь крылатого коня,

Поведал, как добраться до Парнаса;

Своей любовью ободрив меня,

Наколдовал, чтоб к цели я добрался…

Я – свет его бессмертного огня

И за него гореть всю жизнь поклялся!

Ах, был бы я вершителем судьбы –

Учителю я дал бы столько счастья,

Чтоб этой жизни вечно не кончаться,

А только зреть под небом голубым!

Богатством поделился бы любым…

Да всё бы отдал, не деля на части!

Мы с ним вошли бы в белый вешний сад,

Где пчёлы вьются сотней звёзд мохнатых,

Где Иссык-Куль искрится за оградой,

Как девушки возлюбленной глаза…

И, не колеблясь, я бы так сказал:

Вот жизнь моя! Возьмите, если надо…

Ученика бы обнял он опять,

Смеясь в усы, зажав мундштук свой красный,

Сказал бы:

Жизнь людская тем прекрасна,

Что нам её с другой – не обменять,

Не повернуть к своим истокам вспять…

Чтоб я живым был – ты, мой друг, не гасни!..»

Лирика и эпос. Это одно из главных составляющих самого значительного и крупного произведения Аалы Токомбаева – романа в стихах «Перед зарёй». Я уже говорила, как противоречива судьба этого произведения, над которым поэт работал более тридцати лет. В первой редакции роман назывался «Кровавые годы» и увидел свет в 1935 г. Роман получил всеобщее признание и стал практически настольной книгой каждого кыргыза. События, описываемые поэтом, а именно восстание 1916 года против царизма, жестоко подавленное, ещё были очень свежи в памяти, а сила поэтического таланта автора, психология восприятия читателя, веками воспитанного на устном поэтическом фольклоре, делало произведение близким, понятным и вызывало острое соучастие и сопереживание с героями книги. Появление этой книги трудно переоценить, такое значение она имела и для судьбы кыргызской литературы, и для национального самосознания народа.

Судьба книги драматична, как и судьба самого автора. Обвинённый в национализме, в искажении образа Ленина и ленинизма в сборнике «О Ленине» и даже шпионаже в пользу Японии, поэт, проведя два года в тюрьме, выйдя, обнаружил, что все его книги и рукописи были преданы огню…

Аалыке был освобождён в 1939 году. В постановлении об освобождении говорится: «Вину за собой не признал, никого не оклеветал».

Книги Токомбаева тоже были освобождены от запрета, но … рукописи поэта исчезли навсегда. И всё же роман «Кровавые годы» вновь был издан в 1940 году, а в 1947 году увидела свет вторая часть романа под названием «Перед зарёй».

Жизнь поэта делает новый виток. Ждановский разгром журналов «Нева» и «Ленинград», преследования Анны Ахматовой, Михаила Зощенко и других талантливых писателей… Эти события не могли не аукнуться, не отразиться и на деятелях кыргызской литературы. И Аалы Токомбаев снова оказался в опале.

Так его стихи, вошедшие в сборник, изданный на русском языке в 1946 г., вызвали бурную реакцию Союза писателей Киргизии: «… В книгу Токомбаева включены его идейно-порочные стихи, такие как «Арча», «Воспоминание», «Мой тополь», «Сырдарья» и другие. Правление СП Киргизии просит довести это до сведения ЦК КП Киргизии и СП СССР, и издательства «Советский писатель», издавшего этот сборник…».

Его роман «Кровавые годы» был вновь подвергнут остракизму. Обвинённый в национализме – как «защитник националистического эпоса «Манас» и «защитник националистического поэта-письменника Молдо Кылыча» – Токомбаев вынужден был бежать за пределы республики… Спасибо, вмешался Александр Фадеев, тогдашний глава СП СССР, спрятавший поэта от преследователей. Исследователь Черноуцан об этом пишет: «Фадеев защищал не только себя. Он спас защитника «националистического эпоса «Манас» Токомбаева, спрятав его у себя на даче» («Литературная газета», 1991 год). Более того, именно Фадеев, безоговорочно поверив талантливому кыргызскому поэту, который горячо защищал народный эпос, страшась, что вслед за запретом последует уничтожение с таким трудом собранного и записанного «Манаса», что учредил компетентную комиссию, в конце концов отстоявшую право на существование кыргызского эпоса!

ГЛАВА 12. БОЛЬШОЙ ДОМ

На пики скал

Закат упал,

И кровью обагрились горы,

В ущелье ветер застонал,

Оплакивая чьё-то горе.

И ночи чёрная кошма

Усталую укрыла землю,

И страхов горестный кошмар

Живое трепетом объемлет.

А я пришпорю скакуна,

При ненадёжном звёздном свете

Спеша туда, где ждёт жена,

И очага тепло, и дети.

Где сытный плов и крепкий чай,

Где всё привычно и знакомо…

Так выходи скорей, встречай

Меня, хранительница дома!

Мне без тебя не вкусен плов,

Мне без тебя и чай не сладок,

Ни кобылиц и ни коров

Мне без тебя, жена, не надо.

Но я об этом промолчу:

Ты знаешь всё и так прекрасно,

Не буду тратить слов напрасно,

Лишь прикоснусь слегка к плечу.

На звёзды глаз твоих взгляну,

Они со мной всегда и всюду…

У путеводных звёзд в плену

Я до скончанья века буду.

Аалы Токомбаев оставил не только личное наследие. Один из тех, кто заложил фундамент современной кыргызской литературы, талантливый человек, он оказал влияние на целую плеяду идущих за ним поэтов и писателей в 20-30-е годы. Поэт много внимания уделял своим младшим современникам, таким как К.Маликов, Т.Уметалиев, А.Токтомушев, А.Осмонов, А.Малдыбаев, Т.Сыдыкбеков, Р. Шукурбеков. Он проявлял заботу не только в отношении издания их стихов и сборников, он редактировал, писал для них предисловия, а по выходе – объективную критику. Не случайно почти у каждого писателя или поэта мы найдем произведения, посвящённые Аалы Токомбаеву. Дом моего отца был домом для многих его друзей, знакомых и просто ищущих крыши над головой талантливых людей…

Я вспоминаю 1943 год. Зима. Ночь. Отец в командировке. Стук в дверь. На вопрос «Кто там?» – ответ: «Писатель с женой. Мы из Пржевальска. Возвращаемся в Москву. Откройте!». Дома только мама, бабушка и мы, дети. Открывать страшно. Дезертиры бесчинствуют. А стук в дверь не прекращается. «Откройте, жена беременная, откройте…». «А если вы нас убьёте?» – наивно спрашивает мама. Мужчина продолжает умолять: «Мы были уже у многих писателей, но нас не пустили. Послали к вам. Жена совсем обессилела…». «Но почему всегда мы?!» – уже сдаваясь, возмущается мама и, посоветовавшись с бабушкой, – мол, живые люди, ведь погибнут, – говорит: «Идите под балкон, мы посмотрим на вас…».

В двухкомнатной квартире, где, кроме нас, жили ещё двое папиных родственников, поселилась и семья писателя Авдеева (позже за роман «Гурты на дорогах» он стал лауреатом Сталинской премии). Они прожили у нас до весны.

В проходной комнате, где топилась «буржуйка», оставались «старшие», а Виктор Авдеев с моими братьями и их друзьями забирались в «спальню», и Авдеев рассказывал «страшные истории». У меня кровь стыла в жилах, когда он рассказывал о «летающем гробе», о «главном чёрте». Как-то я с криком ужаса выскочила в большую комнату. Папа подхватил меня и стал успокаивать, а бабушка по обычаю стала «поднимать» мне нёбо, лечить от испуга. Только в школе я узнала, что Виктор Авдеев рассказывал выдержки из произведений Гоголя…

Как-то в 50-х годах на улице у книжной лавки со мной поздоровался молодой человек. Мой торопливый ответный кивок, видимо, возмутил его, он загородил мне дорогу. «Ты что, не знаешь меня?!». Я ответила: «Вы – поэт Байдылда Сарыногоев». Мы разговорились. Он рассказал мне о своем нелёгком пути в Поэзию, пути сиротства и нужды. Он пешком пришел во Фрунзе и прямиком направился к Аалыке. Папа принял его, выслушал, просмотрел стихи, сделал замечания, дал советы, на что обратить внимание. Беседа закончилась. «Я вышел на улицу, – продолжал Байдылда, – ни родных, ни знакомых. Сел у арыка. Торопиться некуда. Вытащил из торбы сухую лепешку и стал есть её, макая в арычную воду. За этой скромной трапезой и застал меня Аалыке, отправляясь домой на перерыв. Выяснив, что мне некуда идти, он привёл меня к вам, и я прожил у вас до того дня, пока меня не устроили в школу номер пять…».

Я действительно не помнила о его проживании, потому что у нас постоянно кто-то жил, но этот рассказ Байдике я запомнила. Да он и сам писал об этом.

Я не преувеличу, если скажу, что многим дорогу в литературу открыл Аалы Токомбаев. Это он был первым редактором первой книги Тугельбая Сыдыкбекова, ни на один день не задержавшим выход этой книги. Это Аалыке ввёл в литературный круг студента зооветеринарного факультета – Чингиза Айтматова, рекомендовав Семёну Израилевичу Липкину, готовившему к изданию кыргызскую прозу, использовать юношу в качестве переводчика.

Литовский писатель Иокубас Склютаускас в своих письмах, а затем в воспоминаниях благодарил отца за то, что Аалыке помог босоногому парнишке, эвакуированному из оккупированной фашистами Литвы, не только в приобретении одежды и хлебных карточек, но и ввёл его в литературный круг. Он благодарил Аалыке и за помощь всем литовским беженцам, а литовское правительство наградило Аалы Токомбаева высокой правительственной наградой – Почётной грамотой Верховного Совета Литовской ССР. Кстати, Склютаускас немало сделал для того, чтоб Литва больше узнала о Киргизии.

Невозможно рассказать обо всех, кому помогал Аалыке. Это и старик, выгнанный из собственного дома приёмным сыном. Папа помогал ему материально. На предложение отца поместить его в дом для престарелых старик сначала ответил отказом, но однажды сам попросил, чтобы его устроили туда. Старец по праздникам и по выходным дням наведывался к нам и однажды в разговоре сказал, что в интернате их двое мусульман, и когда подают свинину, они остаются голодными. Папа выбрал время сходить и попросить руководство интерната уважать религиозные мотивы старых людей. Старик Карыя приходил благодарить отца за заботу.

Папа помогал нуждающимся, хлопотал за невинно осуждённых, заступался за обиженных… В Музее хранится немало благодарственных писем людей к Аалыке.

Ещё в самые юные годы, терпя нужду и одиночество, отец дал себе клятву, что будет помогать тем, кто нуждается в помощи. Я думаю, он сторицей выполнил свою клятву. И хотя сам никогда не жил на широкую ногу, он помогал нуждающимся. Не буду останавливаться на мелочах. Но вот такой факт. Он отдал весь гонорар за возрождённый роман «Канду жылдар» (под названием «Тан алдында»), которому он отдал почти 30 лет жизни, на издание книг молодых поэтов.

Я тогда, помню, сказала: «Папа, ведь эти деньги совсем нелишние в бюджете нашей семьи, а ты полностью отдаешь невесть кому!». Он страшно возмутился и, пожалуй, впервые в жизни резко отчитал меня и напомнил, как трудно приходилось нам, когда не печатались его книги, и как трудно молодым талантам добиться издания своих книг.

В те времена существовала очередность в издании книг, и отец часто уступал свою очередь другим писателям, например, Райкану Шукурбекову, Мидину Алыбаеву и многим другим. Недаром в книгах, подаренных этими поэтами, стоит такая, например, дарственная надпись: «Аалыке, благодарю за помощь в издании этой книги и в знак благодарности прошу принять этот скромный дар. Мидин».

«Аалыке, прошу принять мой скромный труд в знак благодарности за Вашу помощь в издании этой книги. Райкан».

Таких дарственных книг и надписей очень много.

Не менее, а, может быть, и более плодотворно помогало людям отцовское поэтическое слово, чему свидетельство – многочисленные письма и устные отзывы читателей. И хотя говорят, что «нет пророка в своём отечестве», но и мы, дети, подрастая, во многом сопоставляли свои привязанности и поступки с отцовским кодексом любви, чести и нравственности:

Страницы пожелтевшие листаю.

Законы тленья так неумолимы…

Здесь наша юность дремлет меж листами

В заметках немудрёных, сердцу милых…

Как эта книга сильно обветшала –

Такие преждевременно стареют,

Всё потому, что, помнится, бывало,

Мы нарасхват зачитывались ею.

Стремительно текло повествованье,

Живое и горячее, как пламя.

Волнующие древние сказанья

Былое воскрешали перед нами.

Она как память у меня осталась

О вечности, что ныне стала мигом…

Но как похожа человечья старость

На мудрую зачитанную книгу!

И юноше, что смело в путь стремится,

Скажу: «Не обольщайся самомненьем.

На пустоши зерно не уродится –

Здесь нужен труд и опыт поколений».

Да, юность выбирать дорогу вправе.

Но истину одну я знаю с детства:

Коль бросишь мать, отца в беде оставишь, –

Возьмёшь их одиночество в наследство…

…Когда папа вышел из тюрьмы, мы какое-то время жили в общежитии школы-интерната № 5. Вероятно, мама не хотела возвращаться в дом, где её подвергали унижениям. Потом папа получил двухкомнатную квартиру на втором этаже по ул. Советской, 21. Там же получили квартиры Грин и Парамонов, освобождённые почти одновременно с папой. Родители начали работать, будто и не было перерыва в два года. Но мама больше не хотела возвращаться в суд и сразу же уволилась. Её приняли работать в «Текстильторг». Зарплату она получала текстилем, так как всё, что осталось после пожара, мама сложила в чемоданы в ожидании ссылки, но эти чемоданы «ушли» вместе с родственником, которого мама привезла из деревни на учёбу.

Папе в Москве сделали операцию на глазах, и он после лечения на Кавказе вернулся домой. Теперь надо было налаживать быт...

Мы уже переселились в новую квартиру, но желающих видеть у себя дома Аалыке с супругой не убывало. Друзья и приятели наперебой приглашали их в гости, в рестораны...

Мама вспоминала, как однажды после работы она принялась за стирку, но в это время пришёл папа и стал её торопить: «Бросай стирку, нас ждут в ресторане! Давай скорее, мы опаздываем!». Мама вытерла руки и попросила: «Аалыке, сядь, посиди, давай подумаем. У нас каждый день праздник. Конечно, праздник – это хорошо. Но подумай, куда нас приведут ежедневные гулянки? Что будет с детьми? Что будет с нами?..». Папа посидел, опустив голову, а потом сказал: «Всё. Ты права. Так можно и спиться». Снял пиджак, и они остались дома…

Я даже сейчас горжусь тем, что ни разу за всю свою жизнь не видела, чтоб отец когда-нибудь был пьян. В гостях, а иногда и дома он выпивал 2-3 рюмки коньяка. Папа терпеть не мог пьяных людей и не любил, когда заставляли пить.

Всё или почти всё, что происходило после выхода папы из тюрьмы, не запечатлелось или стерлось из моей памяти. Обычно любой переезд оставляет в памяти какой-то след. В памяти осталось только одно событие, которое и сейчас мне непонятно. Я бегала на улице, играла с детьми, и вдруг меня потянуло домой – сказать бабушке, что через два дня придет телеграмма, а следом за телеграммой приедет дядя Жеткербай, младший брат мамы, которого я совсем не знала. И, в самом деле, через два дня пришла телеграмма, а через несколько дней действительно приехал герой финской войны Жеткербай Сатбаев…

Трудно сказать, кто содержал нашу большую семью – особенно в годы войны и в годы последующих гонений отца. Скорее всего, мама. Это она во время войны, бросив работу, занялась огородом. Она вручную вскопала 60 соток земли и засадила кукурузой. В селе Кара-Джыгач (ныне – Ала-Тоо) ей выделили бросовую землю, которую никогда не обрабатывали. Кукуруза выросла редкая, с большими междурядьями. Проходящие мимо участка огородники (в основном эвакуированные профессора мединститута) подтрунивали над мамой: «Хозяйка, между рядами могут танки пройти!». Мама хотела бросить эту затею, но старушка, у которой мама иногда ночевала, припозднившись на огороде, уговаривала её: «Детка, земля никогда не остаётся в долгу. За хорошее отношение она тебе отплатит сторицей. Окучивай, поливай. Земля не обидит». Мама уходила на свой участок в 4-5 часов утра. Выйдя за город, она разувалась и дальше шагала босиком. Мы, дети, тоже не раз прошли этот путь. И земля не обидела. Кукуруза выросла мощная. Стебли толстые, высокие. На каждом стебле – по 5-6 початков. Теперь уже никто не смеялся, а с уважением спрашивали: «Зайнаб Сатбаевна, как вам это удалось?». Однажды на участок пришёл папа и … не ушёл с участка до самой осени. Он помогал ломать початки, собирать урожай, носить мешки с кукурузой…

Работать на земле, жить на земле понравилось, и когда представилась возможность, папа с мамой обменяли свою двухкомнатную квартиру со всеми удобствами на втором этаже в трех-этажном доме по улице Советской и Энгельса на двухкомнатную квартиру в четырехквартирном доме писателей. «Удобства» были в углу двора, а вода – в колонке на соседней улице. Но зато был клочок земли, и в очередную «тёмную полосу» этот участочек помог нам выстоять. Мама завела корову, продавала молоко, работала на огороде. Родителей прельстил этот зелёный уголок, застеклённая веранда. Каждую весну эта застеклённая веранда из зимней кладовой для продуктов превращалась в отцовский кабинет. В те далёкие времена было принято два раза в год дома делать побелку: перед 1 мая и 7 ноября. После первомайской побелки на веранду переносили папин письменный стол и кровать. Но, несмотря на то, что теперь у него был «кабинет», он продолжал работать ночью…

В одно предрассветное утро, когда папа уснул, а мы ещё не проснулись, из окна «кабинета» вытащили его единственный приличный костюм. Самое ужасное заключалось в том, что это случилось накануне юбилея Джамбула, на который он должен был поехать. Естественно, папа поехать не смог. На вопросы казахских друзей-писателей: «Почему не приехал наш зять?». Кубанычбеку Маликову пришлось солгать: «Аалыке болен…». Казахские друзья во главе с Мухтаром Ауэзовым решили проведать «больного».

К.Маликов выехал раньше: «Джене, суйунчу! Твои родичи едут проведать Аалыке!».

Маму трудно было чем-то поставить в тупик. Она всегда находила выход из положения. И тут не ударила в грязь лицом. Сумела-таки принять большое количество «своих родичей».

Маликов громко спорил с гостями, уверяя, что любой кыргыз наизусть знает эпос «Манас». Ауэзов обратился к манасчи Саякбаю Каралаеву: «Саке, кыргызы говорят, что казахи хвастуны, но я вижу, что кыргызы еще большие хвастуны!». Раздался смех. «Я докажу сейчас, позову любого мальчишку со двора, – горячился Маликов и тут же, подойдя к окну, крикнул: «Эй, балдар! Ай Сары бала бери келчи!..» («Эй, рыжий, подойди сюда! Ты знаешь «Манас»?»). «Конечно, знаю», – без зазрения совести отвечал «первый попавшийся мальчишка» – это был мой младший братик Улан.

– Рассказать можешь?

– Могу!

– Так давай, рассказывай!

Улан начал рассказывать, жестикулируя, как настоящий манасчи. Пятилетнего ребенка все слушали с таким вниманием, будто это был действительно манасчи. Папа улыбался в свои усы, а Маликов торжествовал. «Манас» в исполнении Улана длился 3-4 минуты. Маликов остановил его: «Ладно, иди, тебя ждут друзья, я продолжу», – и с места в карьер стал рассказывать дальше. Даже Саякбай Каралаев был удивлён и безмерно доволен. Никто не знал, что Улан – сын Аалыке, а отрывок из «Манаса» его научил декламировать сам Маликов…

По крайней мере, два раза в год в нашем доме собирались акыны–аксакалы Калык Акиев, Осмонкул Болобалаев, Молдабасан Мусурманкулов и другие. Это стало традицией, и если время обычного «чаепития» по какой-либо причине задерживалось, то кто-нибудь из аксакалов напоминал маме при встрече: «Келин, мы что-то давно не пили твой чай!».

Но шли годы, уходили корифеи – носители и хранители древних легенд и мифов… Серьёзно заболела мама. Сказались тревога за отца, посаженного в тюрьму, страх за будущее детей «врага народа», ожидание смерти в ожоговом отделении, тяжёлый труд во время войны, чтобы её дети и её Поэт не знали нужды… Да и послевоенные гонения отца и её страх повторения 37-39-х годов сделали свое чёрное дело. В нашем доме поселилась грусть…

А ведь ещё недавно в доме звенел весёлый смех, к праздникам белили наши «апартаменты», мама пекла пироги, и во всём доме стоял особый запах – запах радости, запах счастья…

Особенно любимым праздником был Новый год. Приходили, хоть на минутку, друзья наших родителей, сотрудники… Женщины, работающие в Союзе писателей, – тетя Клава, Валентина Петровна, Рива Григорьевна, – надев на себя маски, с хохотом заходили к нам, детям, чтобы покружиться вокруг ёлки. Папа наряжался дедом Морозом, а мама – Снегурочкой. Даже в тяжёлые военные годы мама ухитрялась делать подарки. Сахар, полученный по карточкам, она понемногу копила, а затем варила из него конфеты. Из кукурузной муки пекла пряники. Обязательно на ёлку приглашались дети друзей и соседские дети. Всех мама одаривала своими подарками…

Был ли мой отец влюбчивым, как все поэты? Не знаю. О его увлечениях говорили разное. Мне было лет 10-11, когда на Дзержинке нас остановила какая-то мамина знакомая. Я не помню её имени, но знаю, что она была женой министра Шахназарова. Я, подросток, тогда поняла только, что мамина знакомая говорит о моём отце и какой-то женщине. Я хорошо запомнила твёрдые слова мамы: «…Я горжусь, что моим мужем увлекаются. И не только она, а многие. Зачем мне был бы нужен мужчина, который никому не симпатичен?.. Так и передай своим сплетницам…». И мы ушли.

Как-то пришло письмо, даже не письмо, а большой пакет. Не знаю, почему я сама открыла его. В нём была большая фотография моего отца, а на обороте надпись: «Я возвращаю Ваш портрет и о любви Вас не молю, но Вас по-прежнему люблю…». Грешна, признаюсь, но я аккуратно заклеила оборот фотографии плотной белой бумагой и никому ничего не сказала.

О романах Аалыке говорят разное. Но я не помню, чтобы какое-то увлечение отца отразилось на жизни и спокойствии нашей семьи. Хотя я далека от мысли, что мой отец не увлекался. Его стихи говорят сами за себя:

Несчастлив тот, в чьём сердце нет огня,

Кто без любви бездушный век свой прожил…

Пусть он благоразумнее меня,

Зато я радость радостью умножил!

А факты жизни говорят о папиной верности… В 1952 году после возвращения папы из Москвы, куда он вынужден был бежать, мама тяжело заболела: слишком много испытаний выпало на её долю – и папина тюрьма, и война, и непосильный труд, и смерть двоих детей… Чуть-чуть полегчало – и опять: «муж-националист»… Вот болезнь и попыталась беспощадно расправиться с ней, ослабшей. Папа встал на её защиту. Он категорически отказался от её госпитализации и сам ухаживал за нею. В нашей маленькой двухкомнатной квартире безо всяких удобств занавеской отделили угол. Три месяца папа не отходил от маминой постели. Врач Эвелина Михайловна Блюмкина удивлялась его преданности и мужеству. А через три месяца удивилась ещё больше, когда рентген показал полное выздоровление. Несмотря на то, что мама была совершенно здорова, отец больше работать ей не позволил…

ЖЕНЕ

У сердца – через столько лет! –

Как птицу, греем память нашу.

А в ней – тот вечер…

Неба чашу

Переполняет звёздный свет;

Как молоды мы! – по семнадцать

Обоим – как же тут уснуть!..

Пора до завтра расставаться,

А рук

Не можем разомкнуть…

А когда, казалось, всё уже наладилось в нашем доме, воцарились покой и достаток, и уже не двухкомнатная квартира, а целый двухэтажный дом был в распоряжении Аалыке. Но… В 1964 году у отца случился первый инсульт. И хотя возле больного дежурила медсестра, мама не отходила от его постели. Папа встал на ноги.

В 1970 году запретили и изъяли из продажи и библиотек книгу «Момия». В сердце у мамы опять поселился страх…

Прошло время – второй инсульт у папы. Опять мама стояла на страже, помогая отцу вырваться из когтей болезни… Но и у неё самой силы были уже на исходе. Ни один врач, никакие народные целители, даже преданность и любовь отца не смогли ей помочь…

Мы живы…

Мы живы, пройдя сквозь огонь.

О, как не сгорели!?

От стольких погонь

Умчавшись, мы выжить успели.

Мы живы, – ты слышишь? – Любовь, это ты

Спасала от горя, от бед, клеветы…

Спасёшь ли теперь ты меня одного?

Один я остался…

Мне жизнь – для чего?..

Мама была первым папиным критиком, его секретарём, машинисткой, сиделкой, отличной матерью его детей и, самое главное, была самым верным из друзей папы… Она лучше всех понимала отца. И, наверное, самым тяжёлым годом для папы был год смерти нашей мамы.

НАСТОЯЩЕЕ

Прощаюсь с тобой, отдаляюсь –

И никнет в разлуке душа…

Раздваиваюсь, разрываюсь,

Одною тобою дыша.

И дня разлученья не хочет

Любовь в нашей общей судьбе.

И сердца живой колокольчик

Звенит и звенит – о тебе.

В возлюбленной – свет материнства,

И я припадаю к нему…

В года напряженья и риска

Я верил ему одному...

Судьба, эти жизни – как чаши:

Храни их, судьба, не колебля, –

Ведь мы – равновесье земли,

Соцветия вышли из стебля,

Цветы на земле зацвели!..

Путь детей народного поэта не был усыпан розами. И отец, и особенно мама, были строгими и требовательными. Нас родители с детства учили самостоятельности: свои проблемы, даже в учёбе, мы решали сами. Родители давали советы и корректировали. У нас в семье царила полная демократия.

Так, Карлен-Джолдош закончил семилетку и подготовительное отделение сельскохозяйственного института, которое давало право поступить в любой вуз. Но Карлен-Джолдош не хотел учиться в сельскохозяйственном институте, хотя его учителя настаивали на этом выборе. Папа не вмешивался, и Карлен, взяв свидетельство об окончании семилетки, уехал в Ульяновск. В 1946 году он, окончив гидромелиоративный техникум, поступил в Московский гидромелиоративный институт, и только после учёбы вернулся во Фрунзе. В настоящее время он доктор технических наук, профессор.

Азамат – как ушёл тогда в детский дом, так и пропал. От него не было вестей. Когда папа вышел из тюрьмы, он пытался его найти, но безуспешно. Вскоре началась война, а в 1943 году – новая «чёрная полоса»… И тогда отец прекратил поиски, поняв, что если он даже и найдет его сейчас, то бесконечные «чёрные полосы» его жизни не принесут ничего хорошего его братику… Но после войны Азамат-байке сам нашёл нас. Было лето. Мы с бабушкой во дворе пили чай, когда вошёл юноша. Не знаю, что-то толкнуло меня, и я вскочила с воплем: «Азамат-байке!». Бабушка не узнала взрослого Азамата и была удивлена, ведь когда он ушёл из дома, я была ещё совсем крохой. Но он, видно, очень любил и баловал меня, если я узнала его через столько лет. Оказывается, Азамат-байке закончил двухгодичный учительский институт в Оше. Родители посоветовали продолжить учёбу во Фрунзенском университете. Закончив университет с отличием, Азамат-байке, тем не менее, отказался от предложенной ему учёбы в аспирантуре географической кафедры. Свой отказ он объяснял желанием материально помочь семье, так как в этот момент папа был в очередной опале. Азамат-байке уехал в Калининский район, где несколько лет проработал директором средней школы, а затем долгие годы работал редактором Киргосиздата и переводчиком политических изданий. Он вырастил и воспитал трёх прекрасных дочерей, которыми могут гордиться не только родители, но и весь кыргызский народ. Для меня же, бабушки шести внуков, у него никогда не было другого имени, кроме «Томичка», и в запасе всегда находился какой-нибудь гостинец «для малютки» – то ведро вишен или персиков, а то и тыква таких размеров, хоть выставляй на выставку!

Тарас учился в автодорожном техникуме, затем поступил в университет на биофак, но на его курсе оказались одни девушки. Он не выдержал такой обстановки. В то время у нас был общий двор с жилым домом семей пограничников, и, поддавшись уговорам друзей, Тарас поступил в Алма-Атинское пограничное училище. Затем, уже работая, закончил юридический факультет университета. Долгое время служил на пограничных заставах Кыргызстана. После тяжёлой травмы какое-то время поработал «на гражданке» – в автопарке, а затем снова ушел на службу во внутренние войска, а затем – в ДОСААФ. В настоящее время полковник Тарас Аалыевич Токомбаев является председателем Республиканского общества ветеранов войны и труда. Дочери пошли по стопам отца: Айсулуу – полковник, кандидат наук, Алтын – капитан.

В нашей семье бытовала шутка: «У писателя три сына: старший умный был детина, средний брат – и так и сяк, младший вовсе был – поэт…». Младший – Улан – был заслуженным деятелем культуры, драматургом, поэтом… Он ушёл рано, едва разменяв свой шестой десяток. Самый младший, он первым ушёл вслед за родителями…

Но, несмотря на то, что Улан был младшим, и ему пришлось пройти все положенные испытания. Улан был кандидатом в мастера спорта по лёгкой атлетике и сразу после школы мог поступать в любой вуз, несмотря на то, что в то время каждый выпускник школы до поступления в вуз должен был отработать два года. Однако папа сказал, что закон есть закон, и его сын не будет поступать в вуз в обход закона. Улан два года проработал на заводе физприборов, затем поступил в физкультурный институт. Стихи писать Улан начал лет в 6-7. А работая на заводе, он на материалах повести отца «Тайна мелодии» соз-дал пьесу. Писал и стихи, но не решался их публиковать, так как слишком высока была отцовская «планка». Это я настояла, чтобы он отдал свою пьесу в кукольный театр, благо, как раз там проходил творческий конкурс. И удача ему улыбнулась. Пьеса была поставлена и имела успех.

Уже учась в физкультурном институте, Улан увидел объявление о наборе студентов во ВГИК. Собеседование нужно было проходить в Алма-Ате. Папа был категорически против такого «попрыгунства» – он считал, что уже выбранный вуз надо закончить. Расстроенный, Улан рассказал мне об этом. Всё, что я смогла сделать, – это дать ему 25 рублей на поездку в Алма-Ату, чтобы он сделал попытку поступить. Из Алма-Аты он вернулся без воодушевления. Кто-то из комиссии сказал, что эрудиции не хватает, другой возразил, мол «это дело наживное», и обещали результат сообщить по почте… «Понимаешь, – возмущался братишка, – засыпали меня вопросами о каких-то якобы знаменитых режиссерах, а я отвечаю, мол, если бы я всё это знал, то зачем мне надо было бы поступать к вам учиться?!..». Одним словом, он не очень-то верил, что пройдёт. Но через две недели ему пришёл вызов в Москву для сдачи вступительных экзаменов. И, несмотря на то, что Улан уже был женат и имел дочь, он уехал в Москву. Благополучно сдал все вступительные экзамены. Перед таким фактом родители не могли устоять. Окончив ВГИК, Улан начал свою деятельность на республиканском телевидении, а вскоре стал инициатором и соз-дателем студии «Кыргызтелефильм». Но и литературное творчество не забросил – у него вышло несколько поэтических и прозаических книг, которые никогда не залёживались в магазинах… Дочь Улана – Нурсулуу – кандидат наук, проректор Московского института психологии, сын Андрей – журналист, Шербото – поэт, президент бишкекского ПЕН-центра.

Я – единственная дочь. Две мои сестры умерли в младенчестве. Многие считали, что раз я единственная, значит избалованна. Но родители никого из нас особо не выделяли, несмотря даже на то, что ребята росли здоровыми, крепкими, а я росла хлипкой, болезненной: то корь, то скарлатина, то воспаление легких и туберкулёз. Учиться мне приходилось только тогда, когда давали справку: «Занятия посещать разрешается». По окончании школы я, как все, отправилась в школу №5 ( тогда кыргызы, поступая в центральные вузы, сдавали экзамены в этой школе). Документы принимал завуч школы Рудаков. Он сказал, что надо написать заявление и протянул руку за моим аттестатом. Увидев фамилию, он буквально швырнул мне мой документ. Я возмутилась: «В чём дело? Я такая же кыргызка, как и все остальные!». Рудаков, покраснев от злости, прошипел: «Чык эшшике!» («Выйди вон!»)…

Папа был в командировке. Маму я не стала расстраивать, а рассказала всё папиному другу Константину Кузьмичу Юдахину. Тот, поразмыслив, решил, что, видимо, и во все здешние вузы дорога мне заказана… А в ответ на мое желание ехать в Москву своим ходом, он сильно засомневался: а смогу ли я там сдать экзамены, как я буду там одна, сможет ли отец содержать меня вдали от дома, ведь его очередная «чёрная полоса» ещё не улеглась… И всё же именно Юдахины в честь моего окончания школы подарили мне полторы тысячи рублей, на которые я и уехала в Москву. Был уже конец июля. Я едва успевала сдать документы. Прямо с вокзала я поехала в институт, который был расположен в центре, в Собиновском переулке. Едва войдя в вестибюль, я, ошарашенная, выскочила наружу. Отдышавшись и немного осмелев, я вошла вновь. Такого великого скопления красивых лиц я никогда ещё не видела! Оказалось, шёл отборочный тур на актерский факультет ГИТИСа. На театроведческий факультет, куда я стремилась, особой красоты не требовалось, но конкурс тоже был огромным: из 150 претендентов набирали всего одну группу в 20 человек. Я благополучно сдала все экзамены и была зачислена 18-й по списку.

В Москву я приехала налегке и сильно простудилась: это был разгар гроз. Последний экзамен я сдавала с высокой температурой, но, несмотря на это, сдала на «отлично» и вздохнула с облегчением. На театроведческий факультет в основном поступали москвичи, большинство из них были бывшие актёры. «Зелёненьких» было трое: две Тани (одна из них была дочерью посла СССР в Америке) и я. Из всей нашей группы только мне нужно было общежитие. И меня поселили вместе с первокурсницами отделения музыкальной комедии. Огромный зал, посередине рояль. А по краям – 10 или, не помню, 12 кроватей… Но пожить в этой весёлой компании мне пришлось недолго. В конце сентября во время занятий я дважды потеряла сознание, и меня отправили в медпункт, а оттуда – в противотуберкулёзный диспансер. В конце ноября в Москву приехали папа с Карленом: Карлен поступил в московскую аспирантуру. Увидев меня, они ахнули. О своей болезни я домой ничего не сообщала, чтобы никого не расстраивать. И, хотя я никогда и не отличалась полнотой, но теперь моя худоба уже превращала мое телосложение в «теловычитание»… Несмотря на моё сопротивление, папа повёл меня в поликлинику Литфонда, где однозначно поставили диагноз скрываемой мною болезни: «туберкулёз» – и посоветовали как можно быстрее сменить климат. Мне пришлось взять академический отпуск. Декан, очень обаятельная женщина, сказала с сочувствием: «За год такую болезнь не преодолеть!» – и оформила отпуск с формулировкой «до выздоровления». Хоть папа и взял ссуду в Литфонде, ехать нам всё же пришлось в общем вагоне. Демократический вагон принёс свою пользу. Соседнюю полку занимал врач-онколог. Дорога не близкая, мы познакомились, и врач, хорошенько оглядев меня и поставив диагноз безо всякого рентгена, надавал кучу полезных советов, к которым папа отнёсся с великим вниманием и со всей своей ответственностью старался внедрить в нашу жизнь. Один из них – рюмка коньяка перед едой. С тех пор и до сегодняшнего дня я терпеть не могу даже запаха этого «божественного» напитка… Дома многое было по-другому. Прошло всего полгода с того дня, когда меня выставили за дверь в школе №5, а обстановка уже изменилась. Аалыке снова был «на коне». После недолгих раздумий папа предложил мне продолжить учёбу со следующего года во Фрунзе. Аргументы у него были веские: Карлен с женой учился в Москве, в аспирантуре, а содержать всех нас у отца было не так уж и много возможностей… Выбора у меня не было, и я перевелась в наш университет на филологический факультет. После окончания университета работала в библиотеке, с 1962 по 1993 год преподавала в разных вузах республики, получила звание «Отличник народного образования». А в настоящее время заведую мемориальным Домом-музеем Аалы Токомбаева…

ГЛАВА 13. ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ

Да здравствует резкий,

напористый гость –

Злость!

Сквозь камни прорвется, ликуя, посев –

Гнев!

Средь ночи, свергая все страхи и бред, –

Свет!

В пустыне, родник, зажурчи,

заискрись –

Жизнь!

Аалы Токомбаева в последний год его жизни пытались сделать врагом эпоса «Манас», – и это его, человека, который ещё на Первом съезде писателей СССР поднял вопрос об увековечивании устного народного творчества! В конце 40-х годов, как я уже писала, когда начались повальные аресты защитников «Манаса» и творчества Молдо Кылыча, Токомбаеву пришлось не медля уехать из Киргизии – иначе никакие силы его здесь не спасут... Тогдашний партийный руководитель республики Раззаков, поздно вечером вызвав его к себе, сказал: «Аалыке, прости, но всё, что я могу сделать для тебя, – это снять с партийного учета, чтобы ты мог немедленно уехать, сейчас и не позже…». Папа рассказывал, как он боялся, что его могут взять у трапа самолёта. Но обошлось. В Москве он сразу обратился к А. Фадееву. Только его вмешательство спасло отца. Кстати, в это же время в национализме был обвинён и русский «кыргыз» Константин Кузьмич Юдахин. Он спасся тем, что на некоторое время уехал в Узбекистан…

О конференции, посвящённой защите эпоса «Манас», по сути организованной опальным Токомбаевым, и о нём самом так вспоминает в своей книге о Киргизии русский писатель Виктор Виткович:

«…Как и уговаривались, утром я пришёл к Аалы Токомбаеву. И неожиданно обрадовал его больше, чем мог ожидать. Видишь ли, в 30-х годах в Москве задумали книгу «Родина». Мне поручили написать главу о Киргизии. К каждой главе должно было быть предпослано стихотворение. Стихи о Киргизии заказали первому поэту республики Аалы Токомбаеву. Написанное им стихотворение «Мой народ» привезла из Фрунзе, если не ошибаюсь, поэтесса Адалис, ездившая на Иссык-Куль. Привезла подстрочный перевод и кыргызский оригинал. И я его переложил в русский стих. Когда оно уже было набрано, выяснилось: Аалы Токомбаев арестован. Были заказаны другие стихи другому поэту. А свой перевод я бросил в ящик стола.

Теперь, собираясь в поездку, наткнулся на них. И вот спустя 27 лет после того, как они написаны, я привез стихи Токомбаеву. Оказалось, кыргызский оригинал у него отобрали при аресте и он безвозвратно утрачен. Токомбаев радовался, сиял, просил второй раз прочесть вслух. Перечёл сам.

Ширококостный, широколицый. Голова кажется большой над невысокой фигурой. Детский по чистоте взгляд – из-за прищура. Седые нити волос на голове. Рыжеватые, коротко подстриженные усики. Таков внешне Токомбаев. …Как почти все кыргызы его поколения, Токомбаев не знает точного года и дня своего рождения. Вот как сам он писал об этом: «Дата рождения устанавливалась обычно в связи со значительными событиями, вроде «он родился в то время, когда люди умирали от страшного мора» или «когда такой-то человек пустился в паломничество в Мекку». Если верить семейным преданиям, то я, оказывается, родился в ту весну, когда под снежным обвалом погиб некий чёрный охотник… В каком году это было? В тот год белый царь воевал с низкорослыми джапанцами. И вот в паспорте – 1904 год…».

А день рождения? С ним ещё любопытнее. Прежде, когда кто-нибудь покидал надолго свой горный аил и его родным надо было по какому-либо из ряда вон выходящему случаю написать ему письмо, то в поисках грамотного приходилось объезжать десятки селений. Да и этот единственный, владеющий «волшебством письма» грамотей писал не на своём родном языке, а пользуясь письменностью одного из соседних народов, близких кыргызам по языку. По выражению того же Аалы Токомбаева, «грамотного в ту пору так же трудно было найти в горах, как трудно сейчас найти в них неграмотного». Лишь в 1924 году была создана в Киргизии своя письменность. 7 ноября 1924 года вышел первый номер газеты на кыргызском языке «Эркин-Тоо» («Свободные горы»). В этом номере напечатано стихотворение Аалы Токомбаева «Приход Октября». Это было первое его напечатанное стихотворение. И, кроме того, было вообще первым стихотворением, напечатанным на кыргызском языке. Так, 7 ноября стало датой рождения кыргызской печатной литературы. В честь этого и в паспорт Токомбаева вписан день рождения – 7 ноября. Мальчиком вместе с родителями в дни восстания 1916 года бежал Аалы в Синьцзян. Там родители умерли от голода. Спустя год Аалы вернулся на родину круглым сиротой. Бедствовал. Голодал. Молил аллаха, чтоб прибрал его: он, как и все кыргызы в то время, был твёрдо уверен, что на том свете встретится с матерью и отцом. Но аллах его не прибрал.Заходил мальчик в юрты, пел сказания о Курманбеке (память была отличная) и песню о восстании кыргызов «Многострадальный народ золотой». Ему протягивали кусочек мяса, лепёшку… Выжил.

В 1919 году разыскал родственников отца. Стал пасти скот. В то время повсюду открывались первые школы. Лёжа на берегу озера, выводил буквы на песке. А зимой в школе – на глине самодельным свинцовым гвоздиком. Вдруг новость! Приехали сверстники из Ташкента:

– Езжай туда! Советская власть сирот одевает, кормит, учит!

Выпросил у односельчанина заезженную мухортую клячу. Дотрусил до Пишпека. И оттуда с погонщиками скота – пешком в Ташкент. Когда шёл, рисовалось, что город вырезан в скале: Ташкент – «Каменный город».

Приехал – голова закружилась! Это был тот самый год, 1922, когда и я приехал в Ташкент. И у меня тогда голова закружилась, хотя я видел и Одессу, и Екатеринбург, и Москву. Представляю, как закружилась у кыргызского юноши-пастуха!

В партшколе (подготовительном отделении Среднеазиат-ского коммунистического университета) Аалы впервые увидал электричество. За партами сидели люди почтенного возраста, только что вернувшиеся из армии, и старые деды, и сироты-подростки, все вместе. В одной комнате занимались сразу два класса, спинами друг к другу. Не хватало помещений.

В 1927 году Аалы окончил САКУ, поехал в Пишпек. Был заведующим Чуйского кантонного народного образования. Потом работал редактором в газете «Кызыл Кыргызстан». И всё время печатал стихи. Спустя 10 лет он был уже знаменитостью.Подлецы обычно сильнее честных людей, потому что честные люди поступают с подлецами, как с честными людьми, а подлецы – с честными людьми, как с подлецами. Белинский повторил эту мысль дважды: в письмах Боткину и Герцену. Токомбаева оклеветали… Переводы стихов – труднейшее мастерство. Особенно выигрывают при переводе поэты второстепенные: случается, что истинную жизнь таким стихам дает переводчик. Но поэты оригинальные, с собственным голосом обычно проигрывают. Их своеобразие стирается в потоке переводчиков. Лишь отдельные строки, лишь блёстки выдают их одарённость. Редко, очень редко бывает, чтобы такой поэт сразу нашёл своего настоящего переводчика. Утверждаю: хотя на русском языке у Токомбаева вышло несколько книг, они не дают и отдалённого представления о величине его таланта.В 1939 году Токомбаев был выпущен. …Я Токомбаева долго не знал в лицо, не сталкивался глаза в глаза, не был знаком, и всё же однажды и за глаза он произвёл на меня неизгладимое впечатление.Июнь 1952 года. Числа не помню. Самый день не забыть никогда. Как белые шатры, надо мной вершины Таласского хребта. Орёл в небе так высоко, что кажется величиной с жаворонка. Из окна сельсовета доносится стрёкот пишущей машинки. Вечереет. В стороне воюет с камнями река. Время от времени ржут лошади. От табунов, рассыпавшихся на склоне гор, то и дело отделяются всадники, скачут к нам, к сельсовету и, узнав, что ожидаемых новостей ещё нет, уезжают обратно. Было это в посёлке Будённый, в верховьях Таласа. Возле сельсовета прогуливалось и сидело много людей: седобородые старики в куньих шапках, трактористы в промасленных спецовках, табунщики в длинных кементаях, участники археологической экспедиции, учитель школы, местные ветеринары, зоотехники. Собрало всех сюда, поближе к телефону, событие исключительное.В тот день во Фрунзе завершила работу научная конференция по эпосу «Манас». Решалась судьба кыргызского эпоса: признают ли его народным или, наоборот, объявят антинародным. Сестра одного из зоотехников обещала из Таласа позвонить, как только конференция кончится. И вот все ждут.

– Какая дичь! – воскликнешь ты.– Как может быть антинародным эпос – произведение, созданное самим народом в течение веков?!

Ещё бы не дичь! Один вид этих людей, собравшихся возле телефона в Таласских горах, волнующихся за судьбу «Манаса», замечательное доказательство его народности. Впрочем, это и без того было всем ясно. Но, к сожаленью, для беспокойства за «Манас» имелись серьёзные основания. Незадолго до того в Азербайджане объявили антинародным эпос «Деде Коркуд». Это мероприятие, мягко говоря, не было отмечено печатью мудрости. Однако в некоторых других республиках тотчас же нашлись усердные люди, которые с подозрительностью начали копаться в своих народных эпосах: «Дырявый рот от дырявого рта не отстаёт». Нашлись и в Киргизии люди, которые набросились на «Манас». «Слово хорошего человека способно расплавить камень, плохого – сгноить траву». К чести кыргызской интеллигенции, у «Манаса» нашлись защитники. И самым упорным, самым стойким защитником, готовым, несмотря на все пережитые беды, сложить голову за «Манас», был Аалы Токомбаев.Но ты, небось, не читала переводов из «Манаса»? Кое-что тебе расскажу. – «Да будем мы жертвой твоего голоса!..». Такими словами приветствуют сказителей-манасчи простые люди Киргизии. В течение веков манасчи заменяли народу и книги, и театр: чтобы усилить впечатление, сказители пользовались и мимикой, и музыкой.

В Кочкорской долине есть мавзолей сорока чоро – сорока богатырей Манаса, каждый из которых был чем-нибудь да знаменит: один – искусный полководец, второй славился красноречием, третий разгадывал секреты врагов, четвёртый – такой зоркий следопыт, что даже в темноте видел следы лисы, пятый – мастер-кузнец, шестой – гадальщик, седьмой – певец, который одно убранство юрты мог, не повторяясь, воспевать полдня, восьмой – лекарь и т.д.И вот враги «Манаса» подняли головы. И на его защиту встали сорок новых чоро – сорок богатырей. И одним из них был Аалыке – Аалы Токомбаев. Четыре месяца на страницах газет шла дискуссия о «Манасе». Наконец, чтобы подвести итоги, в столице Киргизии созвали научную конференцию.

… Мы собрались на родине Манаса, возле телефона в Будённом. Звонка из района все не было: как видно, конференция по «Манасу» затянулась во Фрунзе допоздна. В костер у дороги кто-нибудь время от времени подбрасывал сучья, они начинали трещать и высоко взлетал язык пламени. В ночной темноте у крыльца сельсовета вспыхивали и гасли красноватые огоньки папирос, освещая обветренные лица. Только поздно ночью сообщили: эпос «Манас» хоть и с оговорками, всё же в основном признан народным. Если бы видела, каким торжеством светились глаза собравшихся. «Манас» защищён! Десятки всадников поскакали в ночь к табунам сообщить эту весть. А какой-то седобородый аксакал, вставая от костра, сказал:

– Если ложь выдашь за правду, правда уйдет своей дорогой.

Зашёл сейчас к Аалы Токомбаеву попрощаться. Вдвоем вышли на бульвар, что тянется посреди улицы Дзержинского. Остановились – нам надо было в разные стороны. Токомбаев протянул мне руку и сказал:

– Иду на заседание Президиума Верховного Совета республики. Будем рассматривать просьбы о помиловании… – и, уловив на моём лице безмолвный вопрос, смысл которого тебе ясен, вздохнул и негромко сказал: – Я стараюсь всегда голосовать за помилование…».

И ещё один штрих к портрету отца: народный художник СССР Тургунбай Садыков в своей книге «Воплощение образа» пишет:

«…Организатор кыргызского Союза художников Семён Афанасьевич Чуйков рассказывал нам, молодым, о том, как рождалось в Киргизии профессиональное искусство. Когда в 1933 году учредили оргкомитет Союза художников Киргизии, то у него была всего одна штатная единица и не было места, где можно вести дела. «Я, – вспоминает Чуйков, – и мой заместитель В.В.Образцов обратились к Аалы Токомбаеву, бывшему тогда председателем оргкомитета Союза писателей, с просьбой «пустить» нас к себе в помещение СП, и он «приютил» наш оргкомитет, уступив одну из комнат и дав, кроме того, стол и два стула». В моей новой большой мастерской на Московской улице бывал не раз поэт, академик, лауреат премии имени Токтогула, Герой Социалистического Труда Аалы Токомбаев. Я его лепил, а он рассказывал о том же времени – времени зарождения в Киргизской ССР творческих Союзов…

…Аалыке мечтал запастись кистями и красками и писать на холсте. Но он давно и не безуспешно лепит. Попав впервые к нему в дом и увидев на стене выразительно, с завидной экспрессией, вылепленную и умело подкрашенную маску, я спросил: «Кто это сделал?». Он кивнул и кистью правой руки ткнул себя в грудь: «Я». Он показал мне вылепленные… из теста барельефы Ленина и Маркса, эмоционально трактованный портрет своего друга, большевика, первого председателя ЦИК Киргизской ССР Уразбекова…

– Тургунбай, – обращается ко мне Аалы Токомбаев, человек, которого голландский коммунист, писатель и художник Ханс Шерфиг назвал «отцом кыргызской литературы», – давай сделаем «Памятник освобождённому человеку». Я к тебе приду. Буду лепить из глины. Ты возьмёшь меня учеником к себе?

И он действительно пришёл ко мне, чтобы лепить. Он вылепил пик и четыре фигуры представителей разных рас, символизирующие освобождённое человечество. Полгода с огромным интересом работал я над портретом Аалы Токомбаева: хотелось выразить творческую сущность этого человека, его неисчерпаемую любовь к людям, его удивительное благородство и интеллигентность…».

Упомянутый нашим знаменитым скульптором писатель Ханс Шерфиг писал в своих воспоминаниях о поездке в Азию: «… Я считаю себя счастливым человеком, потому что, будучи в Кыргызстане, я познакомился с человеком, которого можно назвать отцом кыргызской литературы, так как впервые на кыргызском языке было опубликовано одно из его поэтических произведений. Это было 7 ноября 1924 года, когда вышел первый номер газеты «Эркин-Тоо». До этого у кыргызов не было своей печати…».

ГЛАВА 14. СМЕРТЬ ПОЭТА

Гул самолёта в облако проник,

Под сводом неба рокоты органа.

Из Баха и Бетховена возник

Крылатый гул над ширью океана.

Мечта, крестьянским сыном завладей.

Пройти векам, пока родится гений

В избе убогой: люди – из людей,

Свет истины – из боли и сомнений.

Из мысли – мысль.

И новая растёт.

И день высок.

И пахнет снег весною.

Жизнь!

Я – твоё бессмертье. Как восход.

Как ночь.

Как травы.

Как зверьё лесное.

…Я с непреходящей болью вспоминаю последние годы жизни отца. Особенно 1987-1988 годы интенсивной, хорошо организованной травли Поэта. На закате жизни на него пытались навесить ярлыки «врага эпоса», «национального нигилиста», «сверхинтернационалиста», «плагиатора»... Когда я сразу после смерти отца, отстаивая его честь, затеяла судебный процесс с клеветниками, все эти ярлыки не выдержали и первого судебного разбирательства, осыпались, как мёртвая листва… Но опубликовать материалы этих расследований не взялась ни одна газета – травля продолжалась и по ту сторону жизни Поэта, изо всех сил «замазывая» случившееся…

Мне невыносимо трудно описывать смерть отца и предшествующие ей события этих двух лет, пусть они прозвучат из уст поэта и переводчика Светланы Сусловой. Она была рядом с отцом в самый разгар этих неподдающихся пониманию событий.

Вот что рассказывает Светлана Суслова:

«…Молодой кыргызский скульптор – родом из того же благословенного Кемина – изваял памятник Аалы Токомбаеву из горного серебристого гранита. Поэт сидит в своей излюбленной позе, вскинув голову, и, чуть прищурясь, вглядывается поверх Оперного театра, где уже более полувека идут его произведения, далеко вдаль, за белоснежные горы, в глубину неба… Он всегда был дальнозорким, особенно ко времени. «Время, – говорил он, – это сердце Бога: оно пульсирует, а не течет линейно. Всё повторяется, но уже на новом вздохе…».

И сейчас стоит перед моими глазами тот прощальный день 16 июня 1988 года, когда мы целой толпой – родственники, друзья, дети, внуки, правнуки, – пришли в больницу проведать его перед предстоящей ему назавтра тяжёлой операцией. Исхудавший, бледный – и от скоротечной нежданной болезни, и от долгосрочной хорошо организованной общественной травли, вылившейся в оскорбительную одностороннюю ругань всех республиканских газет в адрес «сверхинтер-р-националиста», «национального нигилиста», «врага народа» А.Токомбаева, осмелившегося призвать своих соотечественников к толерантности и мудрой осторожности в самый разгар национально-самостийных страстей, – народный поэт оставался самим собой: аккуратно убрав в тумбочку исписанные новыми стихами листки, он отодвинулся к стене, чтобы на его постели могли уместиться все малыши. Глядя на них смеющимися глазами, он расспрашивал нас о всяких милых пустяках; потом, вспомнив об отсутствующей старшей внучке, дохаживающей последние дни беременности, просто сказал: «В этот раз родится мальчик. Через неделю. Я хочу ему сейчас дать имя – Алыбек. А полным моим именем – Аалы – назовёте первого сына Шербото, он родится у него лет через шесть…».

Мы онемели. Он всегда сам давал имена всем детям семьи, но о том, что он не сможет сделать это в положенный срок – после рождения ребенка – он заговорил впервые. Увидев предательские слезы, заблестевшие на глазах у взрослых, он засмеялся: «Будьте как дети: видите, они знают, что жизнь и смерть – одно и то же, только непонятные друг другу – язык разный… Поэтому я говорю сейчас!».

Через неделю, в дни последних горестных проводов, родился мальчик Алыбек, – сегодня он уже подросток, внешне удивительно похожий на юного Аалы Токомбаева. А маленький Аалы Токомбаев, сын Шербото, в первый раз увидев во дворе Дома-музея громадные голубые тянь-шаньские ели, закричал изумлённо: «Смотри, смотри: какие ёлки большие стали!». И все удивились так легко вышедшей на поверхность генной памяти Аалы-второго и вспомнили давний прекрасный день поздней осени, когда помогали хозяину этого вечного Дома сажать тогда ещё совсем крошечные тянь-шаньские красавицы…

А вообще-то Аалы Токомбаевич очень любил тополя, любил постоять во время прогулки возле огромного белого исполина, погладить морщинистый неохватный ствол, вглядеться, закинув голову, в серебристую густую крону… Он много стихотворений посвятил тополям, а вот это, моё любимое, стихотворение о старом тополе, в своё время названное стукачами «идейно-порочным», так часто помогало мне стойко переживать житейские бури:

Эта крона когда-то

Шумела живыми сердцами.

До последнего листика

Тополь тянулся к весне.

Он весной превращался

В пернатое шумное царство,

Пух ронял по дороге, как тёплый нетающий снег…

А сегодня молчит старый тополь зимою и летом:

Бесконечная осень сменила зелёный наряд.

Он, как прежде, до неба стоит золотым

минаретом,

Но отцвел навсегда –

Тополиный прошёл снегопад.

Дремлет днями, ночами…

Привыкнуть к бессилию трудно:

Пусть стоит он по-прежнему –

нет уже радости той.

Словно странник – печальный, молчаливый,

седой, бесприютный, –

Среди поросли шумной

Тополиной семьи молодой…

Предвесенней порой

Как-то вьюга подкралась средь ночи.

Заметались деревья,

Стреножены страхом одним.

Бились ветки о землю, ломая набухшие почки.

Только старый мой тополь стоял,

Головы не склонив.

Что за ночь!

Обнимались деревья, прощаясь и плача,

Свои первые завязи в снежном плену хороня…

Старость знает, конечно,

Что юный и в горе удачлив.

Но молчал старый тополь.

Лишь мёртвые сучья ронял.

Страшным треском

Все звуки на тягостный миг разомкнулись.

Смерч ли? Молния? Смерть протрубила вдали?..

Старый тополь вдруг рухнул,

Как будто подкошенный пулей,

Пятернёю корней расцарапал он тело земли…

Как он крепко за землю сухими корнями держался,

Хоть давно они соком живым не питали ствола:

Он ведь умер давно.

Но великая тайная жажда –

Жажда вечности – быть –

В срок и мёртвому пасть не дала…

Высока эта жажда. Её исполнение свято.

Пусть стоял бы он, тополь, –

Пернатых таинственный рай…

Старый памятник счастью

И в смерти остался солдатом!

Он и сам не заметил, наверно, что умер вчера…

Вот и птицы вернулись и старое ищут гнездовье,

Над поверженной кроной всё кружат,

прощально крича…

А соседский старик, собирая дрова на растопку,

Улыбнулся им вслед,

Головою седой покачал:

Справедливы законы природы –

И доброй, и строгой –

Жизней множество даст, забирая такую одну;

Топольки молодые, взгляни, разбрелись по дорогам:

Это старого тополя дети вступают в весну!..

Это – «вьюга подкралась средь ночи» – тоже предсказание печальных событий в разгар пресловутой торопливой перестройки страны строящегося коммунизма в капиталистический рай… Все обиды, скопившиеся под спудом запретов, хлынули как сель, сметая с пути и плохое, и хорошее…

Ещё не вспыхнула трагедия Оша и Узгена, мирного перекрёстка древнего Шелкового Пути, где давно перепутались корни кыргызского и узбекского народов, но где уже, оспаривая власть, то один, то другой партийный деятель подмахивал подписи под посулами о земле, словно размахивая красной тряпкой перед носом быка, подбрасывая поленья в уже разгорающиеся костры межнациональной розни одинаково оболваненных несчастных людей… Чем ещё можно всколыхнуть крестьянина на братоубийственную войну? Землёй, – посулив одному и отдав другому, следуя проверенной на практике многовековой политике «разделяя – властвуй»…

Аалы Токомбаевич не дожил до этой трагедии. Но он бы и не вынес такого позора... Однако, предчувствуя беду, пытаясь предотвратить её, он выступил на одном из последних партийных Пленумов, обратившись к правительству с мудрым советом: не сеять вражду между народами, не гнать рождённых здесь «иноверцев» на чужбину – пусть это даже их «историческая родина», не забывать всего хорошего, что каждая народность привнесла в общую копилку республики, деля на равных с титульной нацией все тяготы и невзгоды, начиная с прошлого века…

Скорее всего, начавшаяся ожесточённая травля народного поэта-романтика на некоторое время отсрочила Ошскую трагедию: агонизирующая система нашла объект для всеобщего внимания.

Я ещё никогда не видела воочию, как один человек становится мишенью тотальной клеветнической односторонней войны. Поэту ни разу ни в одной газете не дали слова (даже его выступление на закрытом Пленуме ЦК КП Киргизии не было обнародовано. Кстати, выдержки из этого выступления я через несколько лет встретила в статье политического деятеля, одного из инициаторов травли Поэта: он попросту присвоил их себе, когда время доказало правоту этих слов!). Зато из номера в номер несколько месяцев под личиной «гласности» на страницах республиканских газет публиковались злобные пасквили, лжесвидетельства, грязные намёки и прямые угрозы… Поэту и его единомышленникам не дали слова даже на экстренном собрании Союза писателей: большую часть собравшихся составляли неизвестные молодчики, улюлюкающие в нужных местах…

Собкора «Комсомольской правды» Степана Романюка, посмевшего на страницах своей газеты вступиться за оклеветанного патриарха кыргызской литературы, вызвали на судилище – на следующий, столь же экстренный и разношёрстный Пленум Союза писателей. «Романюк, встаньте!» – кричал ему с трибуны молодой литературный недоносок, не создавший ещё ни одной мало-мальски ценной строки…

Многие наши писатели после говорили, пряча глаза, что, мол, не хотели подписываться под коллективными пасквилями… да вот… вызывали… заставляли… показывали документы… мы поверили…

Мне тоже «показывали документы». На одной из очередных «разборок» в ЦК КП. Аалы Токомбаевича в который раз «вызвали на ковёр», и в этот раз он взял с собой меня. Вела эту «разборку» тогдашняя заведующая отделом пропаганды – существо партийное, бесполое и беспощадное, настоящее «орудие власти».

Она пригласила на эту «разборку» потеющих от страха манасоведов из Академии наук: те должны были доказать Поэту, который в своё время отстоял «Манас» от забвения, что он – противник эпоса (нащупав самую тонкую струну народной души, пресса, исчерпав все инсинуации, начала варьировать эту нелепую версию: Токомбаев против «Манаса». Отправной точкой громадного залпа обвинений стала найденная в архиве критическая статья молодого Токомбаева о недостатках и достоинствах конкретной театральной постановки спектакля «Академические вечера», написанного по мотивам эпоса К.Тыныстановым).

На столе перед партийной дамой лежала объёмистая стопка машинописных страниц и пожелтевших газетных вырезок. Потрясая этой стопкой, она начала свою речь по-кыргызски, смерив меня негодующим взглядом: как это я посмела явиться без вызова! Аалы Токомбаевич попросил: «Давайте говорить по-русски, – мы всё понимаем, и не только моей келин, но и Вам будет сподручнее…» (дама не была кыргызкой, но все чиновники того времени старались говорить только на кыргызском языке, порой и не зная его по-настоящему). Просьба осталась безо всякого внимания. Чувствуя, что Аалы Токомбаевич «закипает», я погладила его руку, шепнув: «Мен кыргызча джакшы тюшюнум, Ата, я все понимаю!» – рука эта, уже начавшая таять, слегка вздрагивала: сказывалась нервотрёпка последних месяцев.

Не хочется даже повторять всего этого заранее отрепетированного спектакля. Манасоведы, потея всё сильнее, уныло говорили заученные фразы, пряча глаза; все попытки Аалы Токомбаевича вставить хотя бы слово, партийная дама пресекала гневными тирадами, заканчивая каждую: «Вот здесь все документы!».

Я несколько раз просила её зачитать хотя бы один – она и ухом не повела, тогда я встала и взяла их сама у неё из-под носа (мы все сидели за длинной «приставкой», она – за огромным письменным столом). Там были две-три вырезки из газет полувековой давности (критические литературные заметки) и многостраничный труд известного «флюгерного» кыргызского критика, по возрасту годящегося патриарху в дети, по крохам извлекшего из публикаций молодого начинающего поэта Токомбаева его «антинародную подоплёку»… Статья тонула в собственном словоблудии, с трудом связующем концы и начала… Мне «было бы смешно, когда бы не было так грустно»… Все мои гневные слова отлетели, как от стенки горох, от этой твердолобой каменной бабы. Ложь,
усердно маскирующаяся под правду, прекрасно знает, что она есть на самом деле, – и в этом её неуязвимость. Только время – вечное и потому неторопливое – всё ставит на свои места. Человеческая жизнь слишком коротка для этого неспешного справедливого суда…

Первый переводчик русской классики на кыргызский язык, А.Токомбаев на заре своей трудной жизни с увлечением переводил лермонтовское: «Погиб Поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой», еще не зная, что это общая единственная судьба настоящих поэтов всех времен и народов, непременная Голгофа тех, кто не живёт стадно, не откатывается вместе с толпой то в одну, то в другую сторону под хлопанье кнута, а идёт своей дорогой, выбранной однажды и навсегда...

Уже в больницу к умирающему от скоротечного рака аксакалу кыргызской поэзии приходили молодые ревностные партийные «шестёрки» с требованием его публичного отречения от «сверхинтернационалистических» убеждений… «Национальный нигилист» – наречённый так в газетных пасквилях, яркий и самобытный поэт, какого ещё не скоро родит кыргыз-ская земля, истинный хранитель кыргызского языка – души народа, остался верен себе и своим словам – он не отрёкся.

Мне до сих пор кажется, что во время операции ему передозировали анестезию: почти двое суток после операции могучий старый Беркут боролся, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение сна, – сердце, лёгкие работали с шумом пленённой птицы, пытающейся расправить тяжёлые крылья, – но глаза его так и не открылись… «Как будто шутя с облаками, обрызганный кровью зари, он падал на острые камни, а думал ещё, что парит…».

Похоронить Поэта по его завещанию – в родном Иссык-Куле – не позволили партийные боссы. Они тоже пришли на поминки, первыми из всей толпы, текущей в Дом Поэта сорок дней и ночей. Многие из писателей, вовлечённые в позорную травлю, не посмели прийти. Святая простота, наш кыргызский соловей Рамис Рыскулов воскликнул вслух за столом: «Да как же мы теперь будем в глаза друг другу смотреть?! Как будем жить дальше?!…».

Но партийная машина тогда ещё не знала сбоя. Разливая на поминках чай, как того требовал обычай, я позволила себе посмотреть в глаза этим людям – не по обычаю, – вложив в свой взгляд всё, что я думала о них. Но я увидела ничего не выражающие лица роботов, уверенных в своей безошибочности.

Иногда, вспоминая тот период, я ловлю себя на ощущении, что всё это было не со мной, не с моими близкими, друзьями и знакомыми, а словно смотрели мы все какой-то сумбурный фильм очень глупого, бездарного или просто сумасшедшего режиссёра… Толпа есть толпа. Откуда у правящих ею столько ненависти к тому, кто выбивается из неё, кто умеет с состраданием думать о других?..

И тогда я снова обращаюсь к стихам Аалы Токомбаева, и он, словно предвидел мои вопросы, отвечает мне, разъясняя со своей неизменной добротой, что такое привычный сценарий человеческой жизни:

С чего начать? Начни с печали.

Ещё не ведом никому,

Почти седой – ты весь в начале:

Исток, пробившийся сквозь тьму.

Пока иные в кавалерах

Резвились, не жалея слов,

Ты грёб угрюмо на галерах

Своих забот, своих трудов.

И вот явился людям мастер,

Скупой на слово, полон страсти.

И стали слабы и смешны,

Как безделушки без цены,

Те, кто вчера купался в славе…

Они ль негодовать не вправе?

Они остались не у дел.

Ты разве их свергать хотел?

О нет! Ты полон снисхожденья…

Но кто ж виновен в их паденье?..».

ЭПИЛОГ

Жизнь без тебя могла бы длиться?

Вдруг – не успеть?

Вдруг – не пробиться?

Ты был…

Сквозь камень и коренья

Тянулся веткой родника.

Из глубины твоё движенье

Грунт ощущал наверняка.

… Безумно жаль, что отец – человек, при жизни ставший легендой, – не вынес «позора мелочных обид». А ведь ровно полвека назад он вынес не только травлю, но и тюрьму. Но тогда Поэту было всего тридцать три года, и его молодость и могучее здоровье выдержали и душевные, и физические травмы…

Поэта, который писал, который в совершенстве владел только одним языком – родным кыргызским, пытались изобразить врагом кыргызского языка только за то, что он в беседе о национально-русском двуязычье признавал, что русский язык – средство межнационального общения и является общегосударственным языком в СССР. В чём же нашли криминал оппоненты Аалыке? Где же тут сверхинтернационализм и национальный нигилизм? Эту же мысль он высказывал ещё в 1936 году, когда создавалась первая Конституция Киргизской ССР: кыргызский язык в Киргизии должен быть государственным языком, а русский язык как язык революции должен оставаться всеобщим языком. Тогда в 1937 году за это он поплатился свободой, а в 1988 году – жизнью.

Поэт мечтал о выходе национальной литературы на большую мировую арену. Знал, что рано или поздно это будет, поскольку ощущал и видел колоссальные творческие возможности народа, потенциал которого только начал реализовываться. Понимал также, что без параллельного языка – языка-сотрудника, информатора, проводника – на начальном этапе не обойтись.

Исторически сложилось, что таким языком стал русский, и знание его Поэт считал обязательным. Всю жизнь сожалел о том, что весьма неважно владеет им. И призывал кыргызскую молодежь овладеть не только русским, но и английским, немецким, французским, араб-ским, китайским и другими языками, поскольку знание языков расширяет как их собственный горизонт, так и увеличивает потолок нации не только в области науки и культуры, но и этики и нравственности. Подтверждением этому явился феномен Чингиза Айтматова – выдающегося представителя кыргызской литературы, а также успешно работающих русскоязычных писателей Мара Байджиева, Кадыра Омуркулова, Геннадия Базарова, Эркина Борбиева и многих других.

Эту сторону деятельности поэта подчеркивал и Чингиз Айтматов: «Трудно оценить первопроходческую роль Аалы Токомбаева. Первая книга на русском языке – новая норма поэзии XX века – в сознании кыргызского народа навсегда связана с именем Аалы Токомбаева. Велика его значимость и в театральном искусстве. Драматургия Токомбаева – большое профессиональное явление. Аалы Токомбаев всегда выступал за идеи интернационализма, ратовал за всемирное распространение русского языка и литературы. С уходом из жизни Токомбаева завершается целая эпоха основоположников на заре советской власти».

Но последнее слово мне хочется дать самому отцу:

По горам, где кочевали предки,

По местам, что с детства мне милы,

Мчусь, как ветер, на гнедом двухлетке

В синеву, где гнёзда вьют орлы.

Здесь, у диких круч – порог Востока,

Рваных скал широкая гряда.

Чуть привстану – и звезды высокой

Я коснусь рукою без труда.

На вершинах, неподвластных взору,

Дремлют тучи, держат ширь небес.

Скажешь слово – и подхватят горы

Голос твой и разнесут окрест.

Горы! Горы! Вы всегда мне рады.

Всё знакомо здесь и всё мне вновь.

Вы – моя опора и отрада,

И моя извечная любовь.

О, как щедро вами я одарен

Всем, в чём вижу долгой жизни суть,

И безмерно предкам благодарен,

К этим кручам мне открывшим путь.

Ибо только здесь, в краю орлином,

В общём-то и смертный, и простой,

Чувствую себя я исполином,

Вставшим вровень с этой высотой.

…За полгода до кончины отца состоялся его диалог с московским критиком, переводчиком и литературоведом Владимиром Коркиным. Это уникальное интервью с опальным народным поэтом, Героем Социалистического Труда, академиком Аалы Токомбаевым впервые после гибели Поэта осмелился опубликовать только журнал «Литературный Кыргызстан». Публикация, приуроченная журналом к 95-летию первопроходца кыргызской профессиональной литературы, произошла в 2000 году, спустя два с половиной года после диалога, когда уже обоих собеседников не было в живых.

Этой последней прижизненной беседой отца с русским исследователем мне бы и хотелось закончить своё повествование.

Тамара Токомбаева

ДИАЛОГ О НЕСТАРЕЮЩЕЙ МОЛОДОСТИ

Человек страдает не от того, что происходит, а от того, как он оценивает то, что происходит.

МОНТЕНЬ

В.К. – Известно, Аалы Токомбаевич, что поиск поэтом своей темы – одна из главнейших проблем творчества в целом, дело, на которое даже весьма одарённым в литературном творчестве людям порой не хватает жизни. Как Вы обрели свою тему?

А.Т. – Тема – это судьба. А судьба – это голос, которым поёшь. Каждая певчая птица имеет свой голос и свою песню. Только скворец способен на всё: петь и под соловья, и под кенара, и под пишущую машинку… Конечно, аналогия эта несколько натянута, неприменима к человеку в полной мере, ибо он сам выбирает свою песню, а через песню – судьбу. Вот в этом именно, может быть, и заключена сложная простота творчества.

Что же касается поэтов моего поколения и меня лично, мы не выбирали, не мучились, не томились в поисках темы. Её нам диктовало время – время революции, духовного возрождения народа, ранее обречённого на вымирание, физическое и культурное истребление. Мы дышали воздухом свободы, пили его, как кумыс высокогорных джайлоо. Мы были счастливы. Счастливы впервые за сотни лет. И всё это рождало ощущение не только сопричастности великой эпохе, но и чёткое осознание, что мы являемся строителями нового мира. А это, в свою очередь, наполняло нас чувством ответственности, жаждой борьбы и труда.

Что касается поэтического выражения этой темы, то она требовала поиска новых форм, языка, изобразительной пластики, потому что, оказалось, её нельзя было поднять с помощью средств только акынской поэзии: её традиционная поэтика словно бы распалась под высоким напряжением эпохи. Оглядываясь назад, сегодня видишь, что нечто подобное происходит и с поэтикой 20-30-х годов, которая в совокупности своей превращается в своеобразный «эпос», который служит материалом для сегодняшних поэтов. Грустно ли мне от этого? Не знаю. Но знаю, что в своё время эти стихи «отработали» честно. А лучшие из них стали фундаментом современной кыргызской поэзии.

В.К. – Тема, однажды обретённая поэтом, не есть, надо думать, нечто застывшее, если она – судьба. Стало быть, она направляла Вашу жизнь, вела не только через радость, но и сомнения, и трагедию. И всё-таки каждый настоящий поэт остаётся верен ей: отказаться, даже помыслить отказаться, – значит, думаю, обречь себя на безысходную тоску, творческое бесплодие. Как преображается эта тема в Вашем сегодняшнем творчестве, как влияет на его характер?

А.Т. – Последнее дело таить обиду на судьбу. Что бы ни было в моей жизни, я считаю себя счастливым человеком, который на взлёте своей жизни, в пору юности обязан был стать взрослым, нести на своих плечах груз понимания смысла происходящих на наших глазах событий, чтобы иметь моральное право говорить о небывалом времени, жизни, человеке. Да, конечно, и тогда хватало мальчишеского максимализма, резкости в решениях. Но, смею думать, что наш характер сформировался под высоким давлением… как алмаз.

А порой странно и удивительно, что в некоторых своих произведениях тех лет я кажусь себе куда взрослее, чем даже сейчас. Что это – парадокс времени?

В.К. – В самом деле, удивительно: по общему впечатлению, Вы, Аалы Токомбаевич, как бы обрели новое дыхание в поэзии; оказалось – Вы тонкий и оригинальный лирик. Почему я называю это удивительным? Во многих исследованиях Вашего творчества, даже в последних, эта сторона Вашей поэзии не замечается. Вероятно, действует сила инерции, когда Вы воспринимались только как поэт-публицист. Между тем, как мне известно, многие Ваши лирические стихи поются как народные песни. Песни о любви. В чём тут, на Ваш взгляд, причина?

А.Т. – В молодости я стеснялся своей лирики. Это казалось не только мне, а всему моему поколению кыргызских поэтов как бы и неуместным, даже вредным, уводящем в сторону от магистральной классовой борьбы. Нам казалось, что писать подобные стихи не менее стыдно, чем, например, носить галстук. Теперь мы можем улыбаться своим ошибкам, но молодость всё-таки и тогда брала своё: втайне мы изливали переполнявшие нас чувства на бумагу. И не моя вина, а большая беда, что огромное количество рукописей пропало. И счастье, что некоторыми моими песнями молодые люди и сейчас объясняются в любви. Наверное, поэт не уйдёт до тех пор, пока он не всё скажет. И, наверное, я не случайно пишу сейчас о любви, потому что переживаю в своих снах и фантазиях те чувства, которые мы не успели пережить: нам было некогда – строительство, война, непрекращающаяся борьба… Кажется, я объясняюсь в любви своему ушедшему времени, тем, кто не услышал самых необходимых слов.

В.К. – Не значит ли это, что Вы откладывали, так сказать, все эти чувства на потом, когда будет время и досуг? И всё-таки… риск был очень велик: можно не успеть, можно забыть.

А.Т. – Я не думал, что снова смогу стать молодым; оказывается, молодость иногда, как перелётная птица, возвращается в своё старое гнездо. И тогда мы боимся её спугнуть и очень нежно относимся к ней.

В.К. – Вероятно, это чувство продиктовало Вам такие стихи:

Не зови меня, старость, не надо,

Не стреножь моего скакуна,

Это отблеск цветущего сада –

На висках у меня седина…

–Значит, сад все-таки цветёт?

А.Т. – И в нём ещё, к счастью, живут птицы…

В.К. – Чем Вы платите за такое поразительное ощущение вернувшихся молодых сил?

А.Т. – Все мы по-своему Фаусты. Но если он волей волшебного таланта Гёте мог вернуть себе молодость и пережить её со всей полнотой и страстью, то мы сжигаем сейчас свои мудрые годы на костре своей юности…

В.К. – А Вас, Аалы Токомбаевич, не пугает, что этот «костёр» – Ваша жизнь? И чем ярче пламя…

А.Т. – …тем я счастливей! Да, именно так. Не страшно пылать, потому что в этот момент ощущаешь вкус жизни, её остроту, её вечную молодость, любовь. Страшно другое: а вдруг бы не огонь, а чад, пытайся я заговорить языком поэзии?

Ну, а вообще я иногда позволяю себе думать, что моё сердце моложе меня лет на тридцать.

В.К. – Не думаете ли Вы, что «возраст поэта» – это особое неповторимое мироощущение, которое он сам г о т о в и т, надеясь жить долго?

А.Т. – Наверное, так; но мне кажется, коль скоро речь зашла о мироощущении, эта проблема имеет отношение не только к поэтам, а к людям вообще, ибо что иное – мироощущение, как не духовно-нравственное содержание личности человека, суть его восприятия жизни, времени и пространства? Сегодняшний человек, я уверен, иначе воспринимает всё это, чем даже его недавние предки. Разве это не естественно, если учесть, что человек – модель Вселенной, что в нём, стало быть, не просто отражаются, но и совершаются те поразительные процессы, о которых мы вчера не подозревали?! Революции – социальные, научно-технические, культурные – они ведь происходят не вне человеческой души, а именно в ней. Возможно, биологи знают, что ритм эпохи и кровообращение взаимосвязаны, что организм, реагируя на небывалые явления в духовной сфере общества, каким-то образом перестраивается, чтобы выдержать напряжение, напор жизни, её впечатлений, её новейших и будущих открытий.

В.К. – Если попытаться подключиться к Вашей мысли, мне кажется, что современный человек должен быть поэтом больше, нежели вчера. Почему я так считаю? Поэт – тот, думается, кто способен не просто принять к сведению н о в ы е явления действительности, но перевести их в особую форму духовного бытия, «приручить» их, так сказать, то есть одушевить, одухотворить; иначе они навсегда останутся чем-то чужеродным его сознанию и… даже могут представить в будущем опасность.

А.Т. – Вот-вот... Не этим ли объясняется, что мы сегодня столь напряжённо ищем с в о ё место в мире, ищем себя? А искать себя – это, в первую очередь, не бояться выйти в неизведанное, вызвать, может быть, огонь на себя и, кроме того, быть готовым к встрече с чем-то, что никак не укладывается в прежние наши представления.

В.К. – В чём опасность таких встреч, что мы, люди, должны всё-таки предвидеть заранее?

А.Т. – В том, по-моему, чтобы не испугаться: от страха можно невзначай натворить много глупостей, за которые придется расплачиваться нашим потомкам.

В.К. – Что Вы, Аалы Токомбаевич, имеете в виду – может быть, то, что тревожит некоторых фантастов, программирующих в с т р е ч у с инопланетными мыслящими существами, которые могут предстать перед нами в необычном облике и формах?

А.Т. – Нет, встречу с самими собой.

Порой мне кажется, что всё пережитое было вовсе и не со мной, а с каким-то другим человеком! Неужели я был юным?..

В.К. – Не этот ли вопрос – причина Вашей сегодняшней поэзии?

А.Т. – И ещё другой: где она, куда уходит, как продолжается во мне моя молодость? Я хочу, услышав её эхо, пойти за ней, вернуть заново то потрясающее ощущение новизны мира, которое владело мной когда-то.

В.К. – То есть, я понимаю, вернуться в юность, в прошлое Вам необходимо, чтобы осмыслить и утвердить себя, сегодняшнего, не как песчинку, затерянную в пространстве, но как мыслящую личность, слитую с историей, со всем человечеством в его многотрудном и прекрасном пути к звёздам, к будущему?

А.Т. – Я убеждён, что самая большая драма или даже трагедия, которую переживает отдельный человек, да и всё человечество в целом, – одиночество, о т ч у ж д ё н н о с т ь от всеобъемлющей, всепроникающей сущности бытия. Смысл человеческого существования – он, смею думать, в стремлении к единству, к объединению в общем порыве познания братьев по разуму.

В.К. – В чём это, по-Вашему, выражается конкретно?

А.Т. – В историческом мироощущении современного человека, который хочет знать свою духовную биографию. И тем самым расширить своё нравственно-поэтическое пространство личности, пережить таким образом, я бы сказал, миг бессмертия. Чем иначе объяснить наш интерес к прошлому, к истокам, к затерянным в глубине времён мифам, легендам, преданиям? Вероятно, мы, люди ХХ столетия, сознаём (пусть чаще инстинктивно) себя продолжателями великой человеческой традиции, эволюции, благодаря которой и в процессе которой развивалась духовная культура.

В.К. – Я бы добавил к сказанному Вами относительно исторического мироощущения и чувство оптимизма, без чего человек едва ли будет способен на такой образ жизни, мышления и чувств, благодаря которому он решится смело взять на себя ответственность за будущее.

А.Т. – Вы правы. Испытание будущим – одна из главнейших нравственно-философских проблем нашего времени…

В.К. – Как она отражается или, вернее, должна бы отражаться в современной поэзии?

А.Т. – Если не ошибаюсь, Горький выразился в том смысле, что поэт – эхо мира, а не нянька собственной души.

Советская поэзия, и прежде всего в лице Маяковского, с огромной энергией и страстью выразила подлинно революционное возрождение Человека, одухотворенного великими идеями социальной справедливости и гуманизма. Образ нового человека, человека-творца, человека-художника, созданный советской многонациональной литературой, и поэзией в том числе, тем более впечатляющ, что в нём нашли конкретное воплощение черты подлинного героя, героя народного эпоса. Самое поразительное здесь, на мой взгляд, в том, что советские поэты открыли в простом, обыкновенном, как принято говорить, человеке такой необыкновенный мир чувств и мыслей, который прежде являлся привилегией идеального, что ли, героя.

В.К. – Чем Вы объясняете это?

А.Т. – Тем, конечно, что т а к и е люди стали живой реальностью, обнаружились в самой жизни, как бы стряхнувшей с себя пелену уныния и безысходности.

Чтобы, например, возвести Магнитку, воздвигнуть Днепрогэс, нужно было прежде, чтобы в человеческой душе родились небывалые чувства, человек должен был пробудиться к подвигу, к творчеству. А творчество – это результат революции духа. Создавать новое могут только очень счастливые люди…

В.К. – …и влюблённые.

А.Т. – Да, именно так. Потому что человек, истинно влюблённый в жизнь, в мечту, в труд, бессмертен: он забывает себя ради всеобщей жизни, прошлое и будущее пересекаются в его сердце, способном в эту минуту вместить весь мир, всё бытие.

В.К. – Не противоречит ли такой Ваш взгляд форме поэзии, которую Вы обрели, – лирике?

А.Т. – Ничуть. Напротив, мне кажется, что именно лирика сегодня, как никогда, олицетворяет главное направление движения поэзии. И потому, прежде всего, что мы, люди, стремясь к объединению, постигли одну величайшую истину: ценность и неповторимость человека как личности.

Победить эгоизм, тоску, отчаяние – это значит, по-моему, ощущать всеми силами души неизбежную потребность пережить, испытать драму человечества, устремлённого к торжеству высших идеалов. И ради этого, если хотите, вступить в поединок со смертью.

В.К. – Эту, по-моему, мысль Вы выразили в поэме «Старый беркут» – о могучей птице, поднявшейся в свой последний полет:

Но радость владения миром

Печали развеяла в пыль…

И дальше:

Глаза мои старые зорки,

Но нет тебя, смерть, в небесах.

Не ты ли трусливым мышонком

Мелькнула в далёких кустах?

Прими же обличие птицы –

Начало сраженью пою!

Неужто же смерть побоится

Погибнуть в свободном бою?!..

А.Т. – Кроме того, я думаю, что смысл поэзии ещё и в том, чтобы утвердить для будущего такой уровень и накал чувств, который поможет завтрашним людям легче преодолеть любые препятствия на их пути.

В.К. – Как Вы представляете свою Музу? У Джамбула, например, Муза мужского рода – тигр. Когда тигр ушёл и не вернулся…

А.Т. – …поэт умер. Да, это поразительно. Что ж, если моя птица не вернётся…

В.К. – Кажется, мы увлеклись грустной темой.

А.Т. – Почему грустной? Смотреть правде в глаза – это и есть счастье. В счастье – радость, за которую я благодарен судьбе. В конце концов становишься философом, перестаешь бояться… жизни, подарившей тебе самый прекрасный дар природы – способность видеть душу вещей и явлений, свою дорогу, ощутить себя птицей или рекой…

Чего же мне грустить? Жизнь продолжается. Жизнь вечна...

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ — ПОЭТ

Один из зачинателей кыргызской советской литературы Аалы Токомбаев ещё в двадцатые годы так определил для себя смысл поэтической работы:

Мой труд и чувства — пламенный заряд.

Я до конца служить народу рад.

Всем своим творчеством поэт неразрывно связан с народом, созидающим коммунизм. Первым печатным произведением Аалы Токомбаева явилось стихотворение «Пришло время Октября», опубликованное в первом номере газеты «Эркин-Тоо» 7 ноября 1924 года. Автор славит в нём Октябрьскую революцию, освободившую бедняков от гнёта, показывает падение старого мира и торжество нового, призывает народ идти вперёд к строительству социализма. Это стихотворение определило весь дальнейший творческий путь поэта. Политическая лирика, злободневная, откликающаяся на все важнейшие события времени, зовущая народ строить новую жизнь, остаётся ведущей в творчестве поэта.

Под псевдонимом Чалкар, а затем Балка (Молот) Аалы Токомбаев выступает с обличительными, агитационными стихотворениями, в которых разоблачает врагов социалистического строя. Непримиримость поэта-борца к врагам родины ярко выразилась в стихотворении «Я — крапива» («Мен чалкар»).

Я в комсомольском сердце

Ненависть берегу.

Силой вражды и яда

Не захлестнуть пожара.

Классовую позицию

Не уступлю врагу

И завершу атаку,

Начатую Чалкаром.

Широкую известность получило раннее стихотворение поэта «Ленин» (1924 г.), в котором выразились мечты и чаяния трудящихся кыргызов, их безграничная любовь к Ленину. Образ великого вождя привлекает внимание талантливого кыргызского поэта на протяжении многих лет. В одном из последних стихотворений он вдохновенно пишет о вожде:

Художник, нарисуй его портрет...

Чтоб был он ближе и родным хребтам,

Для рамки самый нежный вешний цвет –

Цветы родных тянь-шаньских гор отдам.

Художник, нарисуй его портрет –

Грядущим поколеньям и годам

Он дарит алый стяг октябрьских лет...

Тебе на краски кровь свою отдам!

Лучшие строки стихов Токомбаев посвящает великой партии Ленина, изменившей жизнь кыргызского парода, открывшей кыргызскому народу прекрасную дорогу к счастью. Поэт взволнованно рассказывает о больших успехах, достигнутых кыргызским народом под руководством Коммунистической партии при дружеской помощи русского народа:

Кыргызстан мой! Здесь силы живые,

Здесь восторг ощутил я впервые.

Перед тобою великий учитель открыл

Коммунизма вершины родные,

Большевистской дорогой идёшь ты вперед

И растёшь под звездою России.

Крепкие узы дружбы связывают кыргызский и русский народы, утверждает поэт. Братская помощь русского народа помогла кыргызскому выйти на широкий путь процветания и счастья. «Хвала тебе»,— говорит А. Токомбаев русскому народу от имени кыргызского народа:

Хвала тебе, народ великий русский!

Ты в нашу грудь сумел огонь вдохнуть,—

С затерянной в горах тропинки узкой

Кыргызов вывел на широкий путь.

Ты к свету распахнул пред нами двери,

Как друг оберегал нас от невзгод,—

И с честью оправдал кыргызский наш народ

Твое высокое доверье.

Главный герой поэтических произведений А. Токомбаева — трудящийся человек. Читаем стихи поэта — и перед нашим взором встают бескрайние хлопковые поля, золотое море пшеницы, зелёные ковры пастбищ — благодатный кыргызский край. Всё это богатство — дело рук простых людей: хлеборобов и свекловодов, чабанов и хлопкоробов. Их образы поэт всегда рисует с большой теплотой и любовью. Это они пробудили к жизни когда-то пустынную, лишённую воды, выжженную южным солнцем степь. Они дали ей воду, они преобразили её, и, земля, в благодарность народу-труженику, щедро одарила их богатым урожаем:

На юге хлопок, сердце веселя,

Пушистым снегом выбелил поля.

В долине Чуйской в ясный летний день

Колышутся пшеница и ячмень.

Капуста вширь на грядке раздалась,

И свёкла соком сладким налилась.

Трудолюбивому обильный той

Готовит осень щедрою рукой.

Любовь к родному краю вдохновила А. Токомбаева на создание самобытных картин природы. Запоминаются написанные тонкими красками удивительные пейзажи Киргизии, где «пламенным мехом рыжей лисы выглядит золото полосы», «где ртутная россыпь резвой воды животворит густые сады». Пейзажная лирика поэта проникнута обычно чувством красоты труда советских людей, облагораживающих окружающий мир.

Сотни лет горная река Нарын не покорялась человеку, горделиво и величаво пробивала себе путь в скалах. Но пришло время — и непослушная могучая река стала слу-жить человеку. Теперь Нарын «благодатным орошением радость людям подаёт»,— говорит поэт в стихотворении «Шаловливый Нарын», прославляя тружеников, покоривших реку.

В стихотворении «Летний рассвет» поэт мастерски рисует новый Иссык-Куль, в чудесный пейзаж которого органически вписаны силуэты транспортных судов:

Вновь на озеро взглянул я,

Восхищён, от счастья пьян.

Гордо плыл по синей глади

Пароходов караван,

Дым из труб клубился к небу,

Расплываясь, как туман.

И по тематике, и по жанрам поэтическое творчество видного кыргызского писателя разнообразно. Он автор и эпической поэмы, и политической оды, и тонких лирических стихотворений, и сказок, басен, песен. Аалы Токомбаев первым в кыргызской литературе разрабатывает ряд жанров, художественных приёмов, вводит новые виды строф и размеры стиха, находясь под благотворным влиянием русской классической и советской литературы.

Аалы Токомбаев навсегда останется самобытным национальным поэтом, глубоко чувствующим душу своего народа.

Поэзия

ПИСЬМО к пролетариату г. Кызыл-Кия. Пер. Идрясова, Искакова, Чекменева. — Сов. литература народов Средней Азии, 1932. – № 2. – С. 35—36.

АРМИЯ ТРУДА. Пер. Н. Чекменева.— Сов. Киргизия, 1933, 1 сент.

КЫРГЫЗСКИЙ язык. Пер. А. Аскалина.— Сов. Кир­гизия, 1933, 26 авг.

КЫРГЫЗСТАН. Обраб. И. Зиборова.— Сов. Кирги­зия, 1933, 6 июня.

МОЛОДЫМ большевикам. Лит. обраб. и пер. Н. Чекменева.— Сов. Киргизия, 1933, 26 авг.

ПАМЯТИ Карла Маркса. Пер. и обраб. К. Роваш.— Сов. литература народов Средней Азии, 1933. – № 2—4. – с. 36.

СБОРНИК стихов. Пер. с кыргыз. К 10-летнему юби­лею общественно-литературной деятельности. – Ф., Киргизгосиздат, 1933. - 45 с.

АТКАМЕНЕР. Авториз. пер. М. Жолондза.—Сов. Кир­гизия, 1934, 12 июля.

Атака. – Октябрь, 1934. – № 7. – с. 11.

ПЕСНЯ бригадира. Пер. М. Жолондза.— В кн.: Радость. Авториз. пер. с кыргыз. – Фрунзе, Киргизгосиздат, 1934. – с. 5–6.

РЕФОРМА. Пер. М. Жолондза.— В кн.: Радость. Ав­ториз. пер. с кыргыз. – Фрунзе, Киргизгосиздат, 1934. – с. 7–8.

Я – ЧАЛКАР. Пер. М. Жолондза.— Сов. Киргизия, 1934, 29 марта; в кн.: Радость. Авториз. пер. с кыргыз. – Фрунзе, Киргосиздат, 1934. – с. 9—11.

ДВА Алатау. Авториз. пер. Ф. Ощакевича. — Сов. Киргизия, 1935, 9 сент.; Лит. Кыргызстан, 1935. – с. 44—45.

ДВАДЦАТЬ лет. Пер. Л. Пеньковского. — Сов. Кир­гизия, 1936, 21 авг.

МОЙ тулпар. Пер. С. Липкина.— Сов. Киргизия, 1936, 5 мая.

ПЕСНЯ Алымкула.— Лит. газета, 1936, 20 ноября.

ЛИЦОМ к лицу. (Отрывок из романа «Кровавые го­ды»). Пер. В. Винникова.— Кыргызстан, кн. 2, 1940. – с. 51—58.

ТРИ истины. Пер. Ф. Ощакевича.— Кыргызстан, 1940, кн. 1. – с. 137.

ЗЕМЛЯК МАНАСА. [Отрывок из поэмы]. Пер. А. Адалис.— Сов. Киргизия, 1941, 2 ноября.

РЕЮТ октябрьские знамена. Пер. с кыргыз. В. Винни­кова.— Сов. Киргизия, 1941, 7 ноября.

СЕРДЦЕ народа. Пер. А. Адалис.— В кн.: Москва. Стихи и песни. Фрунзе. Киргизгосиздат, 1941. – с. 12 – 13.

СОВЕТСКИЙ мотор. Пер. с кыргыз. М. Манухиной.— Сов. Киргизия, 1941, 12 сент.

ПИСЬМО к любимой. Пер.Г. Шенгели.— Сов. Кирги­зия, 1942, 13 сент.

ЗЕМЛЯК Манаса. Стихи. Пер. с кыргыз. А. Адалис, А. Апушкина, В. Винникова, Н. Манухиной и Г. Шенгели. – Ф., Киргизгосиздат, 1943. – 60 с.

Содерж.: Станция Луговая.— Шахтерам Кызыл-Кия.— Октябрь.— Сегодня Ленина нет.— Я боец. Пер. Я. Апушкина.— Я впервые мир увидал.— Степь.— Пись­мо любимой. Пер. Г. Шенгели. — Пришла пора.— Сердце народа.— Земляк Манаса.— Русская зима. Пер. А. Ада­лис.— Реют октябрьские знамена. —Утренняя встреча. Пер. В. Винникова. – Советский мотор. Пер. Н. Манухиной.

УТРЕННЯЯ встреча. Пер. В. Винникова.— Кыргызстан, кн. 4, 1943. – С. 30—32.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ. Пер. С. Липкина.— Сов. Кирги­зия, 1944, 5 ноября.

Я БОЕЦ.— Сов. Киргизия, 1945, 1 мая.

ЗАВЕЩАНИЕ. [Отрывок из второй части романа «Кровавые годы»]. Пер. В. Винникова. — Сов. Киргизия, 1945, 21 окт.

ИССЫК-КУЛЮ. Пер. С. Липкина.— Лит. газета, 1945, 1 дек.

БЕССМЕРТНЫЙ джигит. Пер. Л. Пеньковского. – В кн.: Поэты Киргизии. М., Сов. писатель, 1946. – с. 62— 66.

В САДУ. Пер. А. Кравцова.— Сов. Киргизия, 1946, 21 июля.

ВОСПОМИНАНИЕ. Пер. с кыргыз. С. Обрадовича.— Новый мир, 1946. – № 1—2. – с. 145.

ЕСЛИ БЫ. Пер. С. Липкина.— Кыргызстан, 1946. – с. 69; В кн.: Поэты Киргизии. М., Сов. писатель, 1946. – С. 68-69.

К КОММУНИЗМУ. Пер. с кыргыз. В. Потаповой — Сов. Киргиззия, 1946, 5 дек.

НА НАШЕЙ земле. Пер. с кыргыз. В. Потаповой.— Лит. газета, 1946, 2 марта.

ПОБЕДНАЯ песня.— Сов. Киргизия, 1946, 9 мая.

РУССКАЯ зима. Пер. А. Адалис. — В кн.: Поэты Кир­гизии. – М., Сов. писатель, 1946. – с. 60—62.

СЛАВА морякам! (Посвящается линкору «Октябрь­ская революция»).— Сов. Киргизия, 1946, 28 июля; Кыргызстан, 1946. – с. 69.

СЛАВЬСЯ, мой край! Пер. с кыргыз. А. Кравцова. Комс. Киргизии, 1946, 4 апр.

СЛОВО аксакала. Пер. с кыргыз. А. Кравцова.— Сов. Киргизия, 1946, 10 февр.

УТРЕННЯЯ встреча. Стихи. Пер. с кыргыз. Под ред. С. Обрадовича. М., Сов. писатель, 1946. – 131 с.

Содерж.: Предисловие. С. Липкина.— Земляк Манаса. Пер. А. Адалис. — Благословление. Пер. С. Лип­кина.— Двадцать восемь. Пер. Л. Пеньковского.—Рус­ская зима. Пер. А. Адалис.— Письма к любимой. Пер. Г. Шенгели. — Мы взросли в одном саду. Пер. В. Пота­повой.— Джигиту. Пер. М. Тарловского.— Бессмертный джигит. Пер. Л. Пеньковского.— Нурлану. Пер. М. Тарловского. — Иссык-Куль. Пер. С. Липкина. — Утренняя встреча. Пер. В. Винникова.— Я впервые мир увидал. Пер. Г. Шенгели.— Юная Бибия. Пер. М. Тарловского.— Степь. Пер. Г. Шенгели.— Если бы. Пер. С. Липкина.— Если станешь думать о красавице. Пер. В. Потаповой.— Сырдарья. Пер. М. Тарловского.— Июнь. Пер. Л. Руст. — Предвечерняя жатва. Пер. М. Тарловского.— Ты гово­ришь: «Забудь мой дар».— Сраженный задумчивым взо­ром твоим. — Я знал, что явится ко мне.—Ответное пись­мо. Пер. В. Потаповой.— Луне. Пер. С. Липкина.— Со­ловью.— Наказ. Пер. Л. Руст.— Мне чудится, как будто издалека. Пер. В. Потаповой.— Мудрец Улукман. Пер. С. Обрадовича.— Санаты (Изречения). Пер. М. Тарлов­ского.— Воспоминание. Пер. С. Обрадовича.— Арча.— Акын и богач. Пер. В. Потаповой.— Мой тополь. Пер. С. Обрадовича.— Прославленный старик (Куренкееву). Пер. В. Потаповой.— Завещание (Из романа в стихах «Кровавые годы»).— Двадцать лет. Пер. С. Липкина. – Наша земля. Пер. В. Потаповой. — Кошка и лисица (Басня). Пер. М. Тарловского.— Индус в поисках сча­стья (Сказка). Пер. А. Глоба.

Р е ц.: Скосырев П. — Сов. книга, 1946, № 12. – С. 96—98; Басалаев И. — Звезда, 1947, № 2. – С. 192—193; Кирьянов С.— Знамя, 1947, № 3. – С. 185—187; Горячих В. Поэт большой мысли.— Кыргызстан, 1948, № 6. – С. 108— 109.

Я ВПЕРВЫЕ мир увидал. Пер. Г. Шенгели.— Земляк Манаса.— Русская зима. Пер. А. Адалис.— Бессмертный джигит. Пер. Л. Пеньковского.— Благословение.— Если бы. Пер. С. Липкина.— В кн.: Поэты Киргизии. М., Сов. писатель, 1946, с. 53—69.

ИССЫК-КУЛЮ. Пер. С. Липкина.— Сов. Киргизия, 1947, 6 апр.

МОСКВА, тебе 800 лет! Пер. с кыргыз. Н. Имшенец­кого.— Сов. Киргизия, 1947, 31 мая.

То же под загл.: «Москва, тебе восемь веков». — Ого­нек, 1947, №33. – С. 4.

МОЯ земля. Пер. В. Потаповой. — Правда, 1947, 29 янв.

НОВОГОДНЯЯ песня. Пер. с кыргыз. К. Кулиева.— Сов. Киргизия, 1947, 1 янв.

ПЕРВЫЙ камень. (Дума о Москве). Пер. Л. Пеньковского.— Дружба народов, кн. 16, 1947. – С. 114—115.

ДУМА о Москве. Пер. с кыргыз. Н. Удалова.— Кыр­гызстан, 1948. – №6. – С. 3.

ПЕРЕД зарей. Главы из романа. 1. Последний путь. 2. Незабываемые дни. Пер. с кыргыз. С. Липкина.— Кыр­гызстан, кн. 7, 1948. – С. 61—67.

КРЕМЛЬ. Пер. Н. Имшенецкого. — Кыргызстан, 1949, № 8, с. 74; Огонек, 1949. – № 4. – с. 29.

НОЧЬ на Джайлоо. Отрывок. Пер. Е. Орловской.— Сов. Киргизия, 1949, 10 июня.

СОЛНЦЕ поэзии. Пер. с кыргыз. Е. Орловской.—Сов. Киргизия, 1949, 5 июня.

РЕСПУБЛИКА моя. Пер. с кыргыз. Н. Имшенецкого. – Казахстан, 1950. – № 23. – с. 48—49,

СЧАСТЬЕ КЫргЫзстана. Пер. с кыргыз. Д. Самойло­ва.— Coв. Киргизия, 1950, 1 янв.

СЫНЫ мира. Пер. с кыргыз. Л. Кондырева.— Кыргызстан, 1950. – № 10. – с. 86; Сов. Киргизия, 1950, 3 окт.

ГРЯДУЩЕЕ мира — за нами. Пер. с кыргыз. Н. Им­шенецкого.— Кыргызстан, 1951. – № 12. – с. 87; Комс. Кирги­зии, 1951, 19авг.

МОЙ КЫргЫзстан. Пер. с кыргыз. С. Липкина.— Сов. Киргизия, 1951, 18 февр.; Огонек, 1951. – № 5. – с. 4.

НАША земля. Пер. В. Потаповой.— Большевист. путь, 1951, 1 февр.

То же в кн.: Дубовиков А., Северин Е. Литература на­родов СССР. Хрестоматия для 10 кл. ср. школы. – М., Уч­педгиз, 1951. – С. 159-160.

ПЕСНЯ мира. Пер. с кыргыз. К. Кулиева.— Сов. Кир­гизия, 1951, 22 сент.

ПУСТЬ враг запомнит. — Комс. Киргизии, 1951, 16 сент.

В БИБЛИОТЕКЕ имени Ленина. 1. Свет Ильича. 2. Сын моего соседа. 3. Лейтенант. Пер. с кыргыз. С. Лип­кина.— Кыргызстан, 1952. – № 2(14). – С. 63—65.

ИЗБРАННОЕ. Стихи. Авториз. пер. с кыргыз. М., Сов. писатель, 1952. – 150 с.

Содерж.: ... Наша земля. Пер. В. Потаповой.— Я впервые мир увидал. Пер. Г. Шенгели.— Сырдарья.— Юная Бибия. Пер. М. Тарловского.— Здесь не было и вы­сохшей былинки... Пер. А. Шпирта.— Предвечерняя жат­ва. Пер. М. Тарловского.— Акын и богач. Пер. В. Пота­повой.— Если бы... Пер. С. Липкина.— Воспоминание. Пер. С. Обрадовича.— Арча.— Сраженный задумчивым взором твоим... Пер. В. Потаповой. — Мой тополь. Пер. С. Обрадовича.— Прославленный старик. Пер. В. Потаповой. — Мудрец Улукман. Пер. С. Обрадовича. — Чело­век и кречет. Пер. Тарловского.— Экспромты. Пер. В. Луговского.— Песня о Бейшене. Пер. А. Адалис.— О двадцати восьми. Пер. Л. Пеньковского.— Письмо к лю­бимой. Пер. Г. Шенгели.— Если станешь думать о краса­вице... Пер. В. Потаповой.— Утренняя встреча. Пер. B. Винникова.— Бессмертный джигит. Пер. Л. Пеньков­ского. — Моя отзична. Пер. С. Липкина.— Беседа. Пер. Н. Чуковского.—Дума о Москве. Пер. Л. Пеньковского.— Живи, Украина. Пер. А. Шпирта.— Летний рассвет.— Шаловливый Нарын.— Пер. А. Шпирта.— Иссык-Куль. Пер. М. Тарловского.—Хлопок. Пер. А. Шпирта.— Ста­рик улыбается, довольный. Пер. В. Потаповой.— Мать. Пер. Н. Чуковского.— Мой Кыргызстан. Пер. С. Липки­на.— У памятника А. С. Пушкину. — На родине Токгогула. Пер. М. Тарловского. — Алишеру Навои. Пер. A. Шпирта. Казахскому народу. Пер. Н. Чуковского.— В библиотеке имени Ленина: Свет Ильича. — Сын мое­го соседа. Пер. С. Липкина.— Человек, проходящий вне очереди. — Профессор. Пер. Л. Руст. — Лейтенант. Пер. C. Липкина. — Сын моего соседа. Пер. Н. Чуковского.— Волга. — Наше знамя. — Назыму Хикмету. Пер. В. Лу­говского. — Народов приговор единодушен. Пер. Л. Руст. —Весь народ — моя великая родня... Пер. В. Потаповой.

Р е ц.: Даронян С. Стихи Аалы Токомбаева. — Сов. Киргизия, 1953, 20 июня.

ПЕСНЯ о партии. Пер. с кыргыз. К. Кулиева.— Сов. Киргизия, 1952, 5 окт.

ШИРОКОЙ дорогой идем. (Отрывок). Пер. К. Кулие­ва.— Сов. Киргизия, 1952, 30 марта.

ПРАЗДНИЧНАЯ песня. Пер. К. Кулиева.—Сов. Кир­гизия, 1953, 6 ноября.

ЮРТА. Пер. с кыргыз. Е. Орловской.— Кыргызстан, 1953. – №3(18). – с. 57—59.

ВСТРЕЧА в пути. [Поэма]. Пер. С. Липкина. — Сов. Киргизия, 1954, 8 авг.; Кыргызстан, 1954. – № 2. – с. 31—38.

ИЗБРАННОЕ. [Стихи. Сост. К. Кулиев и С. Фиксин]. – Ф., Киргизгосиздат, 1954. – 102с.

Содерж.: Аалы Токомбаев. — Наша земля. Пер. B. Потаповой.— Я впервые мир увидал. Пер. Г. Шенгели.— Юная Бибия. Пер. М. Тарловского.— Здесь не было и высохшей былинки. Пер. А. Шпирта.— Предве­черняя жатва. Пер. М. Тарловского.— Если бы... Пер. С. Липкина.—Воспоминание. Пер. С. Обрадовича.— Мой тополь. Пер. С. Обрадовича.— Новогодние стихи. Пер. К. Кулиева. — Прославленный старик. Пер. В. Потапо­вой.— Мудрец Улукман. Пер. С. Обрадовича.—Человек и кречет. Пер. М. Тарловского.— Песня о Бейшене. Пер. A. Адалис.— О двадцати восьми. Пер. Л. Пеньковского.— Письмо к любимой. Пер. Г. Шенгели.— Если станешь думать о красавице... Пер. В. Потаповой.— Утренняя встреча. Пер. В. Винникова.— Бессмертный джигит.— Дума о Москве. Пер. Л. Пеньковского.— Летний рас­свет.—Шаловливый Нарын. Пер. А. Шпирта.— Иссык-Куль. Пер. М. Тарловского.— Хлопок. Пер. А. Шпирта.— Старик улыбается, довольный. Пер. С. Потаповой.— Мать. Пер. Н. Чуковского. — Мой Кыргызстан. Пер. С. Липкина.— Ночь чабанов.— Пер. Е. Орловской. – У памятника А. С. Пушкину. Пер. М. Тарловского.— На родине Токтогула. — Алишеру Навои. Пер. А. Шпирта.— Казахскому народу. Пер.
Н. Чуковского.—В библиотеке им. Ленина: 1. Свет Ильича. 2. Сын моего соседа. Пер. С. Липкина.— 3. Человек, проходящий вне очереди. 4. Профессор. Пер. Л. Руст. 5. Лейтенант. Пер. С. Лип­кина.— Волга.—Наше знамя.— Назыму Хикмету. Пер. Луговского.— Песня мира. Пер. К. Кулиева. – Наро­дов приговор единодушный. Пер. Л. Руст.— Весь народ— моя великая родня... Пер. В. Потаповой.

Рец.: Даронян С. Неполноценные сборники.— Сов. Киргизия, 1955, 29 апр.

СЧАСТЬЕ отчизны. Пер. С. Липкина.— Кыргызстан, 1954. – № 3. – С. 3—4; Лит. газета, 1954, 4 ноября.

ЧЕЛОВЕК и кречет. Пер. с кыргыз. М. Тарловского.— Кыргызстан, 1954. – № 3 (21). – С. 4—5.

«ЗДЕСЬ не было и высохшей былинки...» Пер. А. Шпир­та.— Строки из стихов.— Приходили века, уходили... Пер. Л. Пеньковского.— Наше знамя – оно в Октябре рождено... Пер. В. Луговского.—На юге хлопок, сердце веселя... Пер. В. Потаповой.— Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

ИЗБРАННОЕ. Стихи. Авториз. пер. с кыргыз. – М. Гос­литиздат, 1955. – 155 с.; 1 л. портр.

Содерж.: Аалы Токомбаев. (Биогр. справка). — Предвечерняя жатва.— У памятника Пушкину. Пер. М. Тарловского.— По дороге в Москву. Пер. Б. Иринина.— Мой тополь. Пер. С. Обрадовича.— «Небо синее, словно морской прибой»... Пер. А. Штейнберга.— «Мне чу­дится, как будто издалека…»—Старость. Пер. В. Потапо­вой.— Воспоминание. Пер. С. Обрадовича.— «Сраженный задумчивым взором твоим...» Пер. В. Потаповой.— «Здесь не было и высохшей былинки»... Пер. А. Шпирта.— Песня о Бейшене. Пер. А. Адалис — Жду. Пер. Б. Иринина.— «Если станешь думать о красавице»... Пер. В. Потаповой.— «Недавно я пришел в знакомый дом»... Пер. Л. Пеньковского.— Утренняя встреча. Пер. В. Винникова.— Наша зем­ля. Пер. В. Потаповой.—Думы о Москве. Пер. Л. Пеньковского.— Живи, Украина! Пер. А. Шпирта.— Совет.— Любовь. Пер. Б. Иринина.— Летний рассвет. Пер. А. Шпирта.— Ак-Бура. Пер. Б. Иринина.— Шаловливый Нарын. Пер. А. Шпирта.— Иссык-Куль. Пер. М. Тарлов­ского.— Хлопок. Пер. А. Шпирта.—Улыбается старик. Пер. В. Потаповой.— На родине Токтогула. Пер. М. Тарловского.— Нарын. Пер. А. Штейнберга.— Алишеру Навои. Пер. А. Шпирта.—Мать. Пер. Н. Чуковского.— Ночь пастухов. Пер. В. Потаповой.— Человек и кречет. Пер. М. Тарловского.— Осенний Чуй. Пер. А. Штейн­берга.— Беседа. Пер. Н. Чуковского.—Девушка и джи­гит.— Дурдана. (Песня). Пер. А. Шпирта.— «Весь народ, моя великая родня...» Пер. В. Потаповой.– Мой Кыргызстан. Пер. С. Липкина.– Казахскому народу. Пер. Н. Чуковского.– Изречения. Пер. В. Луговского.– В библиотеке имени Ленина: 1. Свет Ильича. 2. Сын моего соседа. Пер. С. Липкина. 3. Человек, проходящий вне очереди. 4. Профессор. Пер. Л. Руст. 5. Лейтенант. Пер. С. Липкина. – Депутат. Пер. Н. Чуковского.— Волга. Пер. В. Луговского.— Табунщик.—Разговор с Волгой. Пер. А. Штейнберга.—Два друга. Пер. Б. Иринина.— Книга.— Улица мира.—Поль Робсон.— Намекни. (Кол­хозная молодежная песня). Пер. А. Штейнберга.— Встре­ча в пути. Пер. С. Липкина.—Пережитки.— Дончак. Пер. А. Штейнберга.— Клеветник. Пер. Б. Иринина.—Дед и внук. — Двое.— Девушкам-студенткам. Пер. А. Шпир­та.—Девятое мая. Пер. А. Штейнберга.— Он в подвигах живет. Пер. С. Липкина.

Рец.: Даронян С. «Избранное» А. Токомбаева.— Сов. Киргизия, 1956, 8 мая; Новый сборник Аалы Током­баева.—Дружба народов, 1956, №8. – С. 187.

МОЯ отчизна. Отрывок из стихотворения. Пер. с кыргыз. С. Липкина.— Кыргызстан, 1955, № 2 (23), С. 4.

ОН в подвигах живет. Пер. с кыргыз. С. Липкина.— Сов. Киргизия, 1956, 22 апр.

ПОРТРЕТ. Пер. К. Гусева — Правда, 1957, 24 июля.

ПРИШЛО время Октября. Пер. с кыргыз.— Лит. Кыр­гызстан, 1957, № 5. – С. 3.

ИЗБРАННЫЕ стихи, поэмы. Пер с кыргыз. М., Гос­литиздат, 1958. – 407 с.

Содерж.: Дитя. Пер. Т. Стрешнева.— Молодости моей. Пер. П. Вячеславова.—Размышление. Пер. Т. Стреш­нева.— Терме. Пер. В. Щепотев.— Предвечерняя жатва. Пер. М. Тарловского.— Матери. Пер. О. Ширанкова.— У памятника Пушкину.—Юная Бибия. (Быль прошедших времен). Пер. М. Тарловского.—Моей любимой. Пер. Н. Глазкова.— Двое. Пер. Т. Стрешневой.—По дороге в Москву. Пер. Б. Иринина.—Когда играет воображение. Пер. Б. Ковынева.— Дуда. Пер. П. Вячеславова.—Вспо­минаю. Пер. Т. Стрешневой.—Бай и просо. Пер. В. Щепо­тева.—Сердце. Пер. П. Вячеславова.—Мой тополь. Пер. С. Обрадовича.— Равняйся солнцу. Пер. П. Вячеславо­ва.— Фальшивый смех. Пер. Н. Глазкова.— Жизнь чело­века. Пер. Б. Ковынева.— «Небо синее, словно морской прибой...» Пер. А. Штейнберга.— «Мне чудится, как будто издалека...» Пер. В. Потаповой. — Луне. Пер. A. Бондаревского. «Узор на бархате — Кавказ...» Пер. B. Щепотева.— Старость. Пер. В. Потаповой.—Воспо­минание. Пер. С. Обрадовича.— «Сраженный задумчи­вым взором твоим...» Пер. В. Потаповой.—Мудрец Улукман. Пер. С. Обрадовича.— «Здесь не было и высохшей былинки...» Пер. А. Шпирта. — Песня о Бейшене. Пер. А. Адалис. - Жду. Пер. Б. Иринина.— Сверстнику. Пер. П. Ювенской.— «Если станешь думать о красавице...» Пер. В. Потаповой. — Благословение.— Слышишь ли ты? Пер. Б. Ковынева.— Бессмертный джигит. Пер. Л. Пеньковского.— Ответ девушки. Пер. Б. Иринина.— «Как будто залита айраном...» Пер. В. Щепотева.— Утренняя встреча. Пер. В. Винникова.— Нурлану. Пер. П. Вячеславова.—Прощай! Пер. В. Щепотева.—Моим потомкам. Пер. Б. Ковынева.—Наша земля. Пер. В. По­таповой.— Дума о Москве. Пер. Л. Пеньковского.— Все имеет свою меру.— Совет.— Любовь. Пер. Б. Иринина.— Летний рассвет. Пер. А. Шпирта.—Ак-Буура. Пер. Б. Иринина.—Иссык-Куль. Пер. М. Тарловского.—Хлопок. Пер. А. Шпирта.— Улыбается старик. Пер. В. Пота­повой.— На родине Токтогула. Пер. М. Тарловского.— Нарын. Пер. А. Штейнберга.— Жизнь и нарежда. Пер. П. Ювенской.— Алишеру Навои. Пер. А. Шпирта.— Мать. Пер. Н. Чуковского.— Ночь пастухов. Пер. В. По­таповой.— Человек и кречет. Пер. М. Тарловского.— Ровесники. Пер. А. Бондаревского.— Избиратель. Пер. Б. Ковынева.— Осенний Чуй. Пер. А. Штейнберга.—Бе­седа. Пер. Н. Чуковского.— Девушка и джигит. Дурдана. (Песня). Пер. А. Шпирта.— Мой Кыргызстан. Пер. С. Липкина.— Казахскому народу. Пер. Н. Чуковского.— Изречения. Пер. В. Луговского.—В библиотеке имени Ленина: Свет Ильича. Сын моего соседа. Пер. С. Липки­на.— Человек, проходящий вне очереди.— Профессор. Пер. Л. Руста.— Лейтенант. Пер. С. Липкина.— Депутат. Пер. Н. Чуковского.— Волга. Пер. В. Луговского.—Та­бунщик.— Разговор с Волгой. Пер. А. Штейнберга.— Два друга. Пер. Б. Иринина.— Книга.—Улица мира.— Поль Робсон. Пер. А. Штейнберга. – Знамя Октября. Пер. Б. Ковынева.— Встреча в пути. Пер. С. Липкина.— Намекни.— Девятое мая. Пер. А. Штейнберга.— Девуш­кам-студенткам.—Двое.—Дед и внук. Пер. А. Шпирта.— Дончак. — Пережитки. Пер. А. Штейнберга. – Клеветник. Пер. Б. Иринина. — Критика критики. Пер. Н. Глазко­ва.— Две тени. Пер. А. Бондаревского.— Суровая шутка. Пер. Н. Глазкова.—Акыну. Пер. П. Ювенской.— Не согласен. Пер. Н. Глазкова — Пчела.— Песня девушки. Пер. Т. Стрешневой.— Собака. Пер. Н. Глазкова—На­божный. Пер. Н. Глазкова.— Кем мы были и кем стали. Пер. П. Ювенской. Он в подвигах живет. Пер. С. Лип­кина.—Изречения. Моя метрика. (Поэма). Пер. И. Френ­келя.—Колдун и сирота. (Сказка). Пер. Б. Иринина.— Сирота Эшим (Поэма). Пер. В. Щепотева.— Индус в по­исках счастья. (Сказка). Пер. А. Глобы.— Перед зарей. (Главы из романа «Кровавые годы»). — Ак-Огуз. Пер. С. Липкина. В больнице. Ну, дела! Пер. Б. Иринина.— Завещание.— Речь Железнова. Пер. С. Липкина.— Силь­нее смерти. (Сказка). Пер. Н. Глазкова. Своими глазами. (Поэма). Часть первая: Первая встреча; Вторая встреча; Третья встреча; Пер. А. Тарковского; Я хозяин лошади; У тынайцев; Нурбай обрадовался. Ох, видно, он устал; Удивление; Хватит, Нурбай! Пусть простит меня хромой Орел. Признание. От чистого сердца. Я снова родился. Пер. О. Ивинской; Часть вторая: Шофер-механик. Мать и дочь. Рассказ Асылбека. Соревнующиеся. В саду Нурая. Утром. До свиданья, сынок! Эпилог. Пер. П. Железнова. Аалы Токомбаев (Биогр. справка).

Рец.: Кулиев К. Масштабы и краски жизни. — Лит. газета, 1958, 18 октября.

ДЕПУТАТ. Пер. с кыргыз. Н. Чуковского.— Сов. Кир­гизия, 1959, 15 марта.

ЖИЗНЬ и надежда.—Акыну. Пер. П. Ювенской.— Лит. Кыргызстан, 1958. – № 5. – с. 8—9.

ИНДУС в поисках счастья. [Поэма-сказка. Пер. с кыргыз. А. Глоба]. – Ф., Киргизгосиздат, 1958. – 21 с. с илл.

К ВЕРШИНАМ счастья. Пер. Б. Ковынева.—Сов. торговля, 1958, 7 ноября.

КАЗАХСКОМУ народу. Пер. Н. Чуковского. — Каз. правда, 1958, 14 окт.

МАТЬ. Пер. Н. Чуковского.— Сов. Киргизия, 1958, 8 марта.

НАДЕЖДА. Пер. с кыргыз. В. Державина.— Новый мир, 1958. – № 10. – С. 129.

НАЗЫМУ Хикмету. Пер. В. Луговского.— Кыргызстан, 1958. – №4. – С. 25—26.

НАШЕ знамя. Пер. В. Луговского.— Сов. Киргизия, 1958, 5 янв.

НЕ СОГЛАСЕН. Пер. с кыргыз. Ф. Зарецкого,—Комс. Киргизии, 1958, 10 авг.

ПРИВЕТ тебе, Москва! Пер. С. Поделкова.— Сов. Киргизия, 1958, 14 окт.

ДУМА о Москве. Пер. Л. Пеньковского.— В кн.: Пеньковский Л. Избранные стихи и переводы. – М., Сов. писатель, 1959. – с. 588—590.

КЫРГЫЗСКОМУ пейзажисту С. Чуйкову. Пер. А. Штейнберга. — Сов. Киргизия, 1959, 12 апр.

БУДУ драться до победы. Пер. С. Фиксина.— Сов. Киргизия, 1961, 17 окт.

ИЗБИРАТЕЛЬ. — Комс. Киргизии, 1961, 5 марта.

ЛЕНИНИЗМ нас в путь ведет. Пер. Г. Дубравина. — Лит. Кыргызстан, 1961. – № 3. – с. 3.

ДЕВЯТОЕ мая. Пер. А. Штейнберга. — Сов. Кирги­зия, 1962, 9 мая.

ДОРОГА на Аркыт. (Главы из поэмы «Звуки комуза»). Пер. И. Френкеля. — Дружба народов, 1962. – № 1. – с. 146-148.

КОМПАРТИЯ — мать моя. Пер. С. Фиксина. —Доро­га на Аркыт. Главы из поэмы «Звуки комуза». Пер. И. Френкеля.— Дружба народов, 1962. – № 1. – С. 146-148.

МЕЛОДИИ комуза. [Отрывок из одноименной поэмы]. Пер. И. Френкеля. — Сел. жизнь, 1962, 31 марта.

МЕЛОДИИ комуза. Поэма [Авториз. пер. с кыргыз. И. Френкеля]. – Ф., Киргизгосиздат, 1962. VI. – 162 с. с илл. 1 л. илл.

ВОЙДЕТ мой сын в музей. Пер. В. Витковича. — Сов. Киргизия, 1963, 30 сент.

ВОЛГА. — В кн.: Солнце дружбы. – Фрунзе, Киргизучпедгиз, 1963. – с. 54-55.

«ЗЕМЛЯ нам ноги нежит, как ковер...». Пер. В. Витко­вича. — Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

ЗНАМЯ Октября. — Учит. газета, 1963, 29 окт.; Сов. Киргизия, 1963, 6 ноября.

МОИ милый брат. Пер. В. Витковича. — Сов. Кирги­зия, 1963, 30 окт.

ПАРТИЯ моя. Пер. с кыргыз. С. Фиксина. — В кн.: Сто лучших стихотворений поэтов народов СССР в рус­ских переводах. – М., Гослитиздат, 1963. – с. 231-232; Ленин­ский путь (Ош), 1963, 22 дек.

ПОД знаменем дружбы. Пер. с кыргыз. — Сов. Киргизия, 1963, 7 февр.

«СКВОЗЬ облака и тучи, сквозь туман...». Пер. В. Вит­ковича. — Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

СРЕДЬ синих гор страны моей родной. Пер. В. Витко­вича. — Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

У ПАМЯТНИКА Пушкину. Пер. М. Тарловского. — В кн.: Солнце дружбы. – Фрунзе, Киргизучпедгиз, 1963. – с. 82-93.

«УГРЮМЫЕ ущелья, где ветра...». Пер. В. Витковича.— Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

ЕГО родина. — В кн.: Венок Токтогулу. Сб. воспоми­наний и посвящений. – Ф., Киргизучпедгиз, 1964. – С. 19-23.

РАЗГОВОР с Волгой. (Стихи. Пер. А. Штейнберг и В. Луговского). – Ф., Киргизгосиздат, 1964. – 30 с. Текст парал. на кыргыз и рус. языках.

СЕРДЦЕ Молодости моей. Пер. П. Вячеславова.— Комс. Киргизии, 1964, 25 дек.

МОЯ земля. Пер. В. Борисова. — Лит. Кыргызстан, 1966. – № 5. – с. 2.

НА СКЛОНАХ Ала-Тоо. Пер. Г. Гусева. — Правда, 1966, 23 янв.

ПЕРЕД зарей. Поэма. Авториз. пер. с кыргыз. В. Цыбина. – М., Сов. писатель, 1966. – 127 с.

Рец.: Шаповалов В. Свидетельство дружбы.— Комс. Киргизии, 1966, 9 дек.

Френкель И. Тревожный 1916-й... – Лит. газета, 1967, 18 янв.

ПЕСНЯ горного края. Пер. с кыргыз. К. Гусева. — Правда, 1966, 28 окт.

СИЛЬНЕЕ силы нет. — Сов. Киргизия, 1966, 29 марта.

ВОСПОМИНАНИЕ. (Отрывок). — Комс. Киргизии, 1967, 9 авг.

СОЛНЦЕ на знаменах. Отрывок из романа «Перед за­рей». — Сов. Киргизия, 1967, 28 мая.

ГОРЬКОМУ. Отрывок из поэмы. Пер. Г. Дубровина.— Сов. Киргизия, 1968, 28 марта.

О ДУМЫ, думы! Отрывок из поэмы «Красный мунд­штук». Пер. Г. Дубровина.— В кн.: Думы о Горьком. Вос­поминания, статьи, стихи писателей Киргизии. – Ф., Кыр­гызстан, 1968, С. 5-6.; Лит. Кыргызстан, 1968. – № 2. – С. 40-41.

ПЕРЕД зарей. Роман. Авториз. пер с кыргыз. В. Цыбина. – Ф., Кыргызстан, 1968. – 294 с.

ПРОЗА ААЛЫ ТОКОМБАЕВА

Аалы Токомбаев не только крупный поэт, но и видный кыргызский прозаик. Свою деятельность в области прозы писатель начал с фельетонов и небольших рассказов. Его первым крупным прозаическим произведением явилась повесть «Кровь Джапара». Газета «Кызыл Кыргызстан» в редакционной статье, посвящённой десятилетию твор­ческой и общественной деятельности А. Токомбаева, оце­нила повесть как крупное достижение кыргызской советской литературы. Обратившись к прозе в конце 30-х го­дов, Токомбаев создает ряд значительных прозаических произведений.

В 1946 году на русском языке вышел сборник «Повес­ти и рассказы», объединивший прозаические произведе­ния А. Токомбаева. Более полный сборник прозаических произведений писателя «Время летит» был издан Киргизгосиздатом в 1958 году к Декаде кыргызского искусст­ва и литературы в Москве. Сборник включает 10 повестей и рассказов писателя.

Повесть «Время летит», давшая название всему сбор­нику, была опубликована впервые в 1948 году и получила республиканскую премию. В центре повести — тяжёлая безрадостная судьба бедняков-кыргызов Айтике и его сы­на до Октября. На примере своих героев автор показы­вает, что дала кыргызскому народу Советская власть. Джапар Айтикеев, прототипом которого является народ­ный художник Киргизии Гапар Айтиев, олицетворяет своей жизнью те коренные изменения, которые произош­ли в судьбе его народа.

Из произведений, помещённых в сборник, выделяется повесть «Днестр впадает в глубокое море». Повесть бы­ла написана в 1939 году и тогда же напечатана в первом номере журнала «Советская литература и искусство». В ней рассказывается о борьбе народов Западной Украины против польских панов. Название произведения символично. Безмятежные спокойные воды Днестра символи­зируют Западную Украину, а широко раскинувшееся глу­бокое море — единое многонациональное советское госу­дарство. Глубоководная река должна обязательно слить­ся с морем: Западная Украина должна слиться со своей родной семьёй, с Союзом Советских Социалистических Республик.

Маленький рассказ «Неожиданный подарок» посвящён теме морально-политического единства советского народа в годы Великой Отечественной войны. Автор раз­решает эту тему просто и убедительно, рисуя образ бойца-кыргыза, который на фронте получает письмо и дорогой подарок — щепотку земли родной Киргизии.

Наиболее эмоционально впечатляющим является рас­сказ «Тайна мелодии» – романтическая история из жизни старого акына, который в детстве был похищен из родной семьи и стал рабом в доме богатого бая. Его полюбила дочь бая — гордая, смелая девушка, стремящаяся вы­рваться из тёмного царства невежества и рвущая со всеми законами адата. Трагическая случайность оборвала её жизнь. Своё глубокое горе юноша излил в печальной ме­лодии, тайну которой хранил до глубокой старости. По­весть написана очень своеобразно, кистью подлинного художника.

Рассказ «Дорожная сказка» близко перекликается с «Тайной мелодии». И здесь есть старик в дальней дороге, коротающий путь своим рассказом. И здесь героиня стре­мится к свободе. Но здесь борьба женщины не выливает­ся в конкретную социальную борьбу, как в «Тайне мело­дии». В обоих рассказах автор использует народные сюжеты. Фольклорные сюжеты использованы А. Токомбаевым и в рассказах «Даат», «Ответ мудреца».

А. Токомбаев, как и многие кыргызские писатели, в ранних произведениях часто обращается к фольклорным сюжетам. Сказывается в них и влияние романтических рассказов А. М. Горького, с которыми А. Токомбаев по­знакомился в 30-е годы. Романтический стиль повестей и рассказов Токомбаева не мешает тому, что в них прав­диво и реалистично воссозданы картины жизни и быта кыргызского народа: в основу их повествования положены классовые столкновения и социальные конфликты. Про­заические произведения Аалы Токомбаева знаменуют собой переход к реалистической современной прозе в кыргызской литературе.

Проза

АКАЙ МЕРГЕН. (Рассказ). Лит. обраб. А. Брискина.— Сов. Киргизия, 1934, 21 апреля.

НАМЕСТНИК бога. (Рассказ). Пер. с кыргыз. Лит. обраб. Н. Чекменева. — Лит. Кыргызстан, Альманах, 1935. – С. 21-31.

ДОРОЖНАЯ сказка. (Рассказ). Пер. Н. Чекменева.— Кыргызстан, кн. 3, 1941. – С. 42-49.

НЕОЖИДАННЫЙ подарок. (Рассказ). — Сов. Кир­гизия, 1943, 17 марта.

РАНЕНОЕ сердце. (Отрывок из повести). Пер. М. Му­ромцевой. — Кыргызстан, кн. 4, 1943. – С. 86-96.

ТАЙНА мелодии. (Рассказ). Пер. А. Валитовой. — Сов. Киргизия, 1945, 9 сентября, 13, 21 октября, 11 декабря.

ПОВЕСТИ и рассказы. Художники Ильина Л. и Михалев А. – Ф., Киргизгосиздат, 1946. – 138 с. с илл.

Содерж: Раненое сердце. (Повесть). Пер. М. Му­ромцевой. – Тайна мелодии. Пер. А. Валитовой. — Даат. Пер. А. Валитовой.— Ответ мудреца. Пер. Л. Пасынкова. — Кого не пугает смерть. Пер. Л. Пасынковой-Рыкаловой.—Дорожная сказка. Пер. Н. Чекменева. — Неожи­данный подарок. Пер. Л. Пасынкова.

Рец.: Иофанов Д. Проза А. Токомбаева. — Сов. Кир­гизия, 1946, 20 апреля.; Тэн Н. Повести и рассказы А. Токомбаева. — Комсомолец Киргизии, 1946, 4 ап­реля.

РАНЕНОЕ сердце. (Повесть). Пер. М. Муромцевой.— Кыргызстан, 1946. – С. 70-91.

Рец.: Резник О. — Сов. книга, 1946. – № 10—11. – С. 110.

ТАЙНА напева (Рассказ). Пер. с кыргыз. А. Валито­вой.—Дружба народов, кн. 13, 1947. – С. 67-82.

ВЕЧНАЯ дружба. (Отрывок из повести «Время ле­тит»). –Сов. Киргизия, 1948, 20 июня.

ВРЕМЯ летит. Повесть. Пер. Е. Орловской и П. Балтина. — Кыргызстан, кн. 7, 1948. – С. 3-35.

Рец.: Лукьянов С. — Тянь-Шаньская правда, 1948, 12 сентября.

ЭТО не сказка. Рассказ. — Сов. Киргизия, 1948, 24 октября.

ПРИЗНАНИЕ. Рассказ. Пер. с кыргыз. К. Кулиева.— Кыргызстан, 1951. – № 11. – С. 147—156; Молодой колхозник, 1951. – № 3. – С. 20-21.

ВРЕМЯ летит. Рассказы и повести. – Ф., Кыргызгосиз­дат, 1958. – 207с. с илл.

С о д е р ж.: Тайна мелодии. (Рассказ). Пер. А. Вали­товой. — Даат. Рассказ. Пер. А. Валитовой. — Ответ муд­реца. (Быль). Пер. Л. Пасынкова.—Дорожная сказка. Рассказ. Пер. И. Чекменева. — Кого пугает смерть! (Но­велла). [Пер. А. Пасынковой-Рыкаловой].—Неожиданный подарок. Рассказ. Пер. Л. Пасынкова. — Признание. Рассказ. Пер. К. Кулиева. Раненое сердце. Повесть. Пер. М. Аксакова.—Время летит. Повесть. Пер. Балтина и Е. Орловской. — Днестр впадает в глубокое море. По­весть. Пер. В. Горячих.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ – ДРАМАТУРГ

В годы Отечественной войны Аалы Токомбаев обра­щается к драматургии и создаёт пьесы «Клятва», «Честь», «Хозяин леса» о героической борьбе советского народа с фашистами. На русском языке опубликован только отры­вок из пьесы «Клятва». Это первая пьеса А. Токомбаева. Действующими лицами её являются некоторые персона­жи романа в стихах «Кровавые годы», написанного А. Токомбаевым в довоенные годы. Драматург рассказывает об их судьбах в дни Великой Отечественной войны. Ге­рои пьесы — пламенные патриоты, у них нет более силь­ного чувства, чем любовь к родной стране. Во имя счаст­ливой жизни они идут на любые жертвы, на любые труд­ности, на смертный бой. Глубокое патриотическое чувство делает их непобедимыми.

В годы войны А. Токомбаев в соавторстве с К. Маликовым написал либретто оперы «Манас». В основу либ­ретто положен эпизод эпоса «Поминки Кокетея», расска­зывающий о борьбе Манаса с напавшими на страну китайскими феодалами. Этот эпизод авторы взяли в осно­ву оперы, потому что в нём отчётливо выражалась патри­отическая идея борьбы с чужеземными захватчиками. Автор либретто, рисуя Манаса защитником Родины, воз­главившим борьбу кыргызских племён с вражеским нашествием, звал патриотов продолжать героические тради­ции своего народа.

В 1942 году А. Токомбаев и К. Джантошев совместно с композиторами А. Малдыбаевым и М. Раухвергером создали литературно-музыкальную композицию «Комуз». Это небольшое произведение поэтически отразило основ­ные этапы истории кыргызского народа и его борьбу за свою независимость. В «Комузе» широко использованы разнообразные жанры устного поэтического творчества народа – песни, древние кыргызские сказания, мудрые изречения акынов.

В послевоенные годы А. Токомбаев-драматург вы­ступил и как автор киносценария, создав вместе с М. Ак­саковым литературный сценарий кинокомедии «Призна­ние».

В начале 1962 года Кыргызским драматическим теат­ром была поставлена пьеса А. Токомбаева «Следствие продолжается («Тергое журуп жатат»), в которой он рассказывает о работе советской милиции.

Пьесы

КЛЯТВА. [Отрывок]. — Кыргызстан, 1943, кн. 4.– С. 132-138.

МАНАС. Опера в 5 действ., 8 картинах. Музыка В. Власова, А. Малдыбаева и В. Фере. – Фрунзе, 1947. – 8 с. (Совм. с К. Маликовым).

ПРИЗНАНИЕ. Кинокомедия. Лит. сценарий. — Кыр­гызстан, 1955. – № 3. – С. 17-27. (Совм. с М. Аксаковым).

Сюжет сценария, по которому снят фильм, заключает­ся в следующем: старый Сабир-жокей не хотел, чтобы мужем его дочери Гульжан стал счетовод Маанек, кото­рого она любила. Но на спартакиаде в национальных играх Маанек показал себя отважным джигитом, и Сабир, признав его победу в играх, признал и любовь своей дочери к Маанеку.

А. ТОКОМБАЕВ — ПУБЛИЦИСТ

Аалы Токомбаев является одним из зачинателей пуб­лицистики в кыргызской литературе. В годы Отечествен­ной войны под влиянием публицистики Ильи Эренбурга, Николая Тихонова, Леонида Леонова Аалы Токомбаев пишет статьи: «Борьба за вечное счастье», «Русский на­род—наш старший брат», «Литература — мощное ору­жие обороны страны». В статье «Борьба за вечное счастье», написанной в 1941 году, автор рассказывает о тех тяжёлых днях кыргызского народа, когда он боролся за независимость, свободу и счастье. Это счастье он получил с приходом Октября. Писатель-трибун Токомбаев призывает народ отстоять завоёванное кровью, отдать все силы борьбе с фашизмом.

В другой статье, «Русский народ — наш старший брат», поэт подчёркивает, что счастье кыргызский народ обрёл благодаря братской помощи русского народа. Писа­тель рассказывает о героических традициях кыргызов, призывая продолжить героические подвиги своего наро­да на полях сражений Великой Отечественной войны.

Темы советского патриотизма, морально-политическо­го единства, дружбы народов нашли яркое выражение и в послевоенном публицистическом творчестве писа­теля.

Празднует ли советский народ юбилей великого гума­ниста Навои или классика русской литературы Л. Н. Тол­стого, отмечает ли вся страна 150-летие со дня рождения великого русского поэта А. С. Пушкина или юбилей укра­инского кобзаря
Т. Г. Шевченко — всегда в газетах и журналах появляются публицистические отклики А. Токомбаева. Он пишет о рождении кыргызского поэта Тоголока Молдо и праздновании 800-летия Москвы, прини­мает участие в обсуждении проекта Программы КПСС. И во всех его статьях чувствуется связь с современ­ностью, желание быть полезным своему народу и стране. Своим творчеством писатель воспитывает в советских лю­дях чувство любви к своей многонациональной социалис­тической Родине.

Публицистика

БОЛЬШОЙ вклад в национальную культуру. [О созда­нии кыргызского оркестра]. — Сов. Киргизия, 1936, 2 июня.

ЕДИНСТВО советских народов победит. Выступление писателя Аалы Токомбаева [на антифашист. радиомитин­ге интеллигенции Киргизии]. — Сов. Киргизия, 1942, 11 окт.

САМОРОДОК. [О кыргызском народном акыне и ком­позиторе М. Куренкееве].— Сов. искусство, 1945, 1 июля.

МОЯ Москва. [Воспоминания. К 800-летию Москвы].— Сов. Киргизия, 1947, 7 сент.

МОЯ радость. [Впечатления о Москве. К 800-летию Москвы]. — Лит. газета, 1947, 6 сент.

КЫРГЫЗСТАН - моя родина. [О достижениях респуб­лики в хозяйственном и культурном строительстве].—Из­вестия, 1948, 11 янв.

НА ДУШЕ светло. [О городе Фрунзе]. — Молодой кол­хозник, 1950. – № 11. – С. 8.

СВОБОДНЫЕ горы. [О первой кыргызской газете «Эркин-Тоо»]. — Лит. газета, 1948, 5 мая.

НЕМЕРКНУЩИЙ свет ленинских идей. [К 85-летию со дня рождения В. И. Ленина]. — Сов. Киргизия, 1955, 23 апр.

ОБРАЗ ЛЕНИНА — в сердце моЁм. [К 85-летию со дня рождения В. И. Ленина]. — Сов. культура, 1955, 23 апр.

ВЕСНА моего народа. [О достижениях кыргызского народа в культурном строительстве]. — Лит. газета, 1967, 2 ноября.

ОПРАВДАЕМ чаяния народов. [К конференции писа­телей стран Азии и Африки в Ташкенте]. — Лит. Кыргызстан, 1958. – № 4. – С. 4-6.

ПЕРВАЯ в истории кыргызского народа. [О газете «Эркин-Тоо»]. — Сов. Киргизия, 1958, 15 авг.

РОЖДЁННАЯ Октябрем. [О кыргызской интеллиген­ции]. — Сов. Киргизия, 1960, 20 мая.

ВСЕ силы — делу партии, делу строительства комму­низма! [О проекте Программы КПСС]. — Лит. Кыргызстан, 1961. – № 5. – С. 18-19.

МАНИФЕСТ коммунизма. — Сов. Киргизия, 1961, 1 сент. (Весь народ обсуждает проект программы КПСС).

ПЕРВАЯ школа. [К выходу в свет десятитысячного номера газеты «Советская Киргизия»]. — Сов. Киргизия, 1961, 4 окт.

СЛОВО о старшем брате. [К декаде русской литера­туры в Киргизии]. — Сов. Киргизия, 1962, 7 сент.

ДОВЕРИЕ и честь. [О задачах творческой интеллиген­ции в коммунистическом воспитании трудящихся].— Лит. газета, 1963, 26 марта.

ЭНЕРГИЯ, ум, талант. [Об академике К. И. Скряби­не]. — Сов. Киргизия, 1963, 7 дек.

НЕМЕРКНУЩИЙ образ. [Ко дню рождения В. И. Ленина]. — Сов. Киргизия, 1964, 22 апр.

НЕМЕРКНУЩИЙ свет. [О первой кыргызской газе­те «Эркин-Тоо»]. — Сов. Киргизия, 1964, 25 ноября («Советтик Кыргызстану»—сорок лет).

СЧАСТЬЯ тебе, молодость! [Заметка к Дню советской молодежи].— Комсомолец Киргизии, 1965, 27 июня.

ЭТО начиналось так. Интервью второе. «Учиться, учиться и учиться». [Воспоминания поэта о своей комсо­мольской юности]. — Сов. Киргизия, 1967, 29 окт. (Роман­тика революции с нами).

А. ТОКОМБАЕВ О ЛИТЕРАТУРЕ

ПИСАТЕЛИ Средней Азии о Горьком. — Сов. литера­тура народов Средней Азии, 1932. – № 2. – С. 94.

РАСТЕТ и крепнет литература Киргизии. Доклад председателя республиканского оргкомитета ССП тов. Аалы Токомбаева [на 1-м съезде писателей Киргизии]. - Сов. Киргизия, 1934, 29 апр.

РЕЧЬ на первом Всесоюзном съезде советских пи­сателей.—В кн.: Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стеногр. отчет. – М.: Худ. лит., 1934. – С. 534 – 540.

СОВЕТСКАЯ литература Киргизии. – Сов. литерату­ра народов Средней Азии, 1934. – № 1. – С. 108 – 110.

СОЗДАДИМ литературу, достойную великой эпохи.— Сов. Киргизия, 1935, 9 янв.

МОЛОДЫЕ творческие силы. [О развитии кыргыз. ли­тературы]. — Лит. газета, 1936, 20 ноября.

АКЫН Токтогул. — Сов. Киргизия. 1937, 12 июля.

ЛИТЕРАТУРА, рождЁнная Октябрем. — Каз. правда, 1937,21 апр.

ЛИТЕРАТУРА, рождЁнная Октябрем. — Сов. Кирги­зия, 1941, 1 февр. (Совм. с Я. Шивазой).

ЧЕЛОВЕК, которому не суждено умереть. (Из воспо­минаний о Горьком). — Комсомолец Киргизии. 1941, 18 июня.

ИСКУССТВО импровизаторов Киргизии. Пер. Л. Пасынкова. — Сов. Киргизия, 1943, 26 дек.

КЫРГЫЗСКАЯ народная мудрость о воспитании му­жества. — Сов. Киргизия, 1943, 27 марта.

НОВЫЕ боевые произведения. [Токомбаев о своих творческих планах]. — Сов. Киргизия, 1943, 1 янв.

РЕЧЬ [на антифашистском митинге представителей народов Узбекистана, Туркменистана, Таджикистана, Ка­захстана и Киргизии]. — Сов. Киргизия, 1943, 6 февр.

ВО ИМЯ победы. [О кыргызской литературе в годы Отечественной войны]. — Сов. Киргизия, 1944, 1 янв.

КЫРГЫЗСКАЯ литература в дни войны. — Лит. и искусство, 1944, 11 марта.

КЫРГЫЗСКАЯ народная мудрость о воспитании му­жества.– Блокнот агитатора. – Ф., 1944. – № 4–5. – С. 71–74.

БУДУЩИЕ книги. [Токомбаев о своих творческих планах]. — Лит. газета, 1945, 7 июля, с портр.

В ДНИ мира... [О работе 10 пленума ССП СССР и писателях Киргизии]. — Лит. газета, 1945, 22 мая.

ЮНОСТЬ. [Из истории кыргыз. литературы]. (Бесе­да...). — Сов. Киргизия, 1945, 2 авг.

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ института языка, литературы и ис­тории и его дальнейшие задачи.— Известия Кыргыз. фи­лиала Акад. наук СССР, вып. 1, 1945. – С. 57—62.

МОЛОДЫМ литераторам — постоянное внимание. — Комсомолец Киргизии, 1947, 14 авг.

О ЛИТЕРАТУРЕ Киргизии. Речь на XI пленуме правления Союза Советских писателей СССР. — Лит. газета, 1947, 8 июля.

БОРЕЦ за счастье народа. [К 100-летию со дня смер­ти В. Г. Белинского]. — Сов. Киргизия, 1948, 6 июня.

ВЕЛИКИЙ художник [К 120-летию со дня рождения Льва Толстого]. — Сов. Киргизия, 1948, 10 сент.

ПОЭТ-ГУМАНИСТ. [К 500-летию со дня рождения узбек-ского поэта Алишера Навои]. — Сов. Киргизия, 1948, 15 мая.

ЧЕМУ нас учит Маяковский. — Дружба народов, 1950. – № 2. – С. 160-161.

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ встречи. [Токомбаев о своих встре­чах с М. Горьким]. — Сов. Киргизия, 1951, 17 июня.

«МАНАС» — эпос кыргызского народа. — Сов. Кирги­зия, 1952, 28 марта. (Обсуждаем статью Г. Нурова «О книге «Великий поход»).

ОБ ОШИБКАХ, допущенных в издании произведений Токтогула. — Труды Ин-та языка, литературы и истории (Кыргыз. филиал Акад. наук СССР), вып. 3, 1952. – С. 223— 229.

О НОВОМ содержании и старых формах. Заметки пи­сателя.— Лит. газета, 1954, 19 июня; Сов. Киргизия, 1954, 23 июня.

НАШ близкий друг. [К 100-летию со дня смерти Джам­була]. — Каз. правда, 1955, 22 июня.

РАБОТАТЬ во сто раз лучше! [О качестве худож. произведений]. Заметки писателя. — Лит. газета, 1956, 16 февр.

МЫ МОЛОДЫ, но не ждЁм скидок. [О своей деятель­ности].— Сов. Киргизия, 1958, 14 окт. (Говорят участни­ки декады).

О ДЕЛАХ переводческих. — Лит. газета, 1958, 26 авг. Авт.: А. Токомбаев, Т. Сыдыкбеков, Т. Уметалиев [и др.]. Всего 9 чел.

ЧЕГО я жду. [Токомбаев о декаде кыргызской литера­туры и искусства в Москве].— Огонек, 1958. – № 42. – С. 10, с портр. (Слово кыргызских литераторов).

БЕССМЕРТНАЯ тема. (Образ сов. человека в литера­туре. К 43-годовщине Октябрьской революции]. — Сов. Киргизия, 1960, 7 ноября.

ЛЮБИМЫЙ поэт кыргызского народа. (К 100-летию со дня рождения Тоголока Молдо). — Дружба народов, 1960. – № 6. – С. 224.

К ВОПРОСУ о народности трилогии эпоса «Манас».— В кн.: Кыргызский эпос «Манас» – М., 1961. – С. 257—268.

Он бы сказал... (К 100-летию со дня смерти Т. Г. Шев­ченко). — Сов. Киргизия, 1961, 10 марта.

СЧАСТЛИВЫЕ потомки «байгушей». (К 100-летию со дня смерти Т. Г. Шевченко). — Лит. газета, 1961, 9 марта.

ЗВЕЗДА в душе. К семидесятилетию К. А. Федина. — Сов. Киргизия, 1962, 2 марта; Дружба народов, 1962. – № 2. – С. 217—219.

ХУДОЖНИК первой величины. (К 60-летию М. А. Шолохова). — Сов. Киргизия, 1965, 23 мая.

ПРЕМИИ имени Токтогула. Беседа с народным поэ­том Киргизии, академиком Аалы Токомбаевым. — Сов. Киргизия, 1966, 10 сент.

СОБЕРУТСЯ три поколения... — Лит. Кыргызстан, 1967. – № 2. – С. 8. (Говорят делегаты IV съезда советских писателей).

У ИСТОКОВ [О развитии кыргызской литературы].— Лит. Кыргызстан, 1967. – № 5. – С. 101 — 104.

ВЕЛИКОМУ ИЛЬИЧУ. [О задачах писателей Кирги­зии. Беседа с председателем комиссии при Союзе писате­лей Киргизии по подготовке к юбилею В. И. Ленина]. Записал М. Меньшиков. — Лит. Кыргызстан, 1968. – № 6. – С. 4—6.

О ВЕЛИКОМ учителе. [К 100-летию со дня рожде­ния М. Горького].— Лит. Кыргызстан, 1968. – № 1. – С. 85.

Человечный человек. [Воспоминание о встречах с М. Горьким].—Русский язык в кыргыз. школе, 1968. – № 2. – С. 2—3. То же в кн.: Думы о Горьком. Ф., Кыргызстан, 1968. – С. 14—20.

ВЫСКАЗЫВАНИЯ А. ТОКОМБАЕВА О ПОЭТАХ И ПИСАТЕЛЯХ

Лев Николаевич Толстой, наравне с Алексеем Макси­мовичем Горьким, помог мне стать прозаиком. Я всегда чувствую огромную помощь двух этих гениев русского народа. Их произведения, в которых так огромен мир, были и остались для меня откровением, радостью и счастьем. Они помогли мне лучше понять мир, явления и людей, они учили меня любить трудящегося человека. Они — мои великие учителя, перед силой которых я всег­да преклоняюсь и у которых учусь постоянно, повсе­дневно.

Т о к о м б а е в А. Вели­кий художник.— Сов. Кир­гизия, 1948, 10 сент.

Стихотворение Лермонтова «Три пальмы» в перево­де К. Баялинова, написанное новым размером, явилось для меня настоящим откровением. С тех пор передо мной всё новые и новые богатства, всё бесконечное многообра­зие русской поэзии.

Т о к о м б а е в А. Сло­во о старшем брате.—

В кн.: Солнце дружбы. – Фрунзе, 1963. – С. 53.

Он – гордость родины моей обширной!

И гордостью не стал ли он всемирной?

Всем миром признан — из конца в конец —

«Евгения Онегина» творец.

...Недаром ты всем нашим людям близок,

Недаром для кыргызов и кыргызок,

Чьи радостью полны сердца,

Нет более любимого певца.

Т о к о м б а е в А. У па­мятника Пушкину.–

В кн.: Токомбаев А. Избран­ные стихи, поэмы. –

М., 1958. – С. 14—15.

Изучив [русский] язык, прочитал «Мать». Книга пора­зила меня своей глубиной и мастерством. Под впечатле­нием прочитанного написал стихотворение, которое тоже назвал «Мать». Оно включено в сборник моих стихов, по­казывающих жизнь кыргызского народа. Так началась моя учёба у Горького. Следующая книга Алексея Макси­мовича, прочитанная мною, была «Детство». При чтении этой книги мне казалось, что она точно «намагничена»,— оторваться от неё я не мог.

Токомбаев А. Сов. литература народов

Сред­ней Азии. – Дружба народов, 1932. – № 2. – С. 94.

Мы заимствовали у русских писателей демократиче­ские и революционные традиции и учились великому ре­алистическому искусству. Если говорить точнее, то в истории развития кыргызской советской поэзии творчество Маяковского сыграло великую революционную роль.

Первой предпосылкой в развитии нашего творчества была именно поэзия В. Маяковского. Она уточнила идейную позицию кыргызской поэзии и указала путь дальнейшего развития.

Токомбаев А. Чему нас учит Маяковский. –

Дружба народов, 1950. – №2. – С. 160—161.

Есть у кыргызского народа простое выражение, пере­дающее восхищение перед умом, обаянием, талантом че­ловека — «человек, несущий звезду в душе». Эту звезду таланта, душевную теплоту, гуманистическую веру в силу художественного слова я всегда ощущал и в произве­дениях К. А. Федина и в личных беседах с ним. И за этот талант, за теплоту большой человеческой души благода­рен я Константину Александровичу Федину.

Токомбаев А. Звез­да в душе.—

Сов. Кирги­зия, 1962, 2 марта.

Книги — зеркало, показывающее своего творца, кни­ги Шолохова тем более. Потому что это художник первой величины, запечатлевший на своих монументаль­ных полотнах революционную суть и великий гуманизм нашей эпохи.

Т о к о м б а е в А. Ху­дожник первой величины.—

Сов. Киргизия, 1965, 23 мая.

Поэзия Тоголока Молдо питалась соками неиссякае­мых родников устного народного творчества. Он жил ду­мами и мечтами со своим народом, словно нестареющее, вечно цветущее дерево врос он могучими корнями в кыр­гызскую землю.

Т о к о м б а е в А. Лю­бимый поэт кыргызского народа.—

Дружба наро­дов, 1960. – № 6. – С. 224.

Гениальные произведения Алишера Навои являются достоянием всех народов Советского Союза. Чудесная река его поэзии влилась в великий океан литературы на­шей страны.

Токомбаев А. По­эт-гуманист. –

Сов. Киргизия, 1948, 15 мая.

Ты воспел, проклиная царя,

Путь, что стал перед нами открыт.

Вот он, край, где свободы заря

Просияла в лучах Октября,—

Край, где больше народ не грустит,

Где, трудясь, созидая, творя,

Токтогула он чтит.

Здесь, родясь от подпочвенных вод,

Дар акына источником бил,

И ему здесь — великий почёт.

Он в названии края живёт,

Он в немеркнущей славе почил...

Никогда не забудется тот,

Кто народу служил.

Т о к о м б а е в А. На родине Токтогула.—

В кн.: Токомбаев А. Из­бранные стихи, поэмы. –

М., 1958. – С. 89—91.

Тебе уж шестьдесят, акын-ага,

И слов твоих волшебных жемчуга,

Что ты с полвека собираешь в песни,

Текут, как полноводная река,

Как щедрый дар свободному народу,

Чтобы его восславить на века.

Запала песнь в народные глубины,

И лучшей нет награды для акына,

Чем стать певцом народных дел и дум.

И ценим мы твой голос соловьиный,

И партии спасибо шлём за то,

Что вырастила нам такого сына.

Т о к о м б а е в А. Акы­ну (Алымкулу Усенбаеву).—

В кн.: Токомбаев А. Избранные стихи, поэмы. –

М., 1958. – С. 187—188.

Тарас Шевченко — поэт и патриот Украины. Но его гуманизм не ограничивался национальными рамками. Кобзарь мечтал о том времени, когда все обездоленные будут счастливы и свободны. Его рисунок, изображающий двух маленьких кыргызов [казахов] — «байкушей», говорит в первую очередь о настоящей человеческой любви Шевченко к любому народу.

Токомбаев А. Он бы сказал.—

Сов. Кирги­зия, 1961, 10 марта.

Приветствую тебя, Назым Хикмет,

Непокорённой Турции поэт!

В народном сердце, в помыслах народных

Не умирает твой чудесный подвиг,

Тебе грозила смерть, но ты очей

Не опускал пред взором палачей.

Пусть ночь темна — рассвет неотвратим,

Ты покорил нас мужеством своим,

Певец народа, смерти ты не отдан!

Твой голос чист, и песня так ясна,

Она идет, как солнце и весна,

С народом рядом, говорит с народом.

Токомбаев А. Назыму Хикмету. –

Лит. Кыргызстан, 1958. – № 4. – С. 25—26.

А. ТОКОМБАЕВ – ПЕРЕВОДЧИК

Аалы Токомбаев достиг больших успехов в области художественного перевода, которым начал заниматься ещё в 30-е годы. Овладев техникой переводческого дела, он познакомил кыргызского читателя с произведениями классиков русской литературы и литератур других народов. Он перевёл стихотворения А. С. Пушкина «Я памят­ник себе воздвиг нерукотворный», «Чёрная шаль», «Я вас любил», «Кавказ», «Ушаковой», лирические стихотворе­ния М. Ю. Лермонтова, его сказку «Ашик-Кериб», по­знакомил кыргыз-ского читателя с песнями и романсами Дельвига, стихотворениями Некрасова, Брюсова.

Из европейских писателей он переводил Шиллера, Гейне, Мопассана. Благодаря Токомбаеву зазвучали на кыргызском языке стихотворения грузинского поэта Акакия Церетели и великого азербайджанца Низами. Током­баев участвовал и в переводе на кыргызский язык поэмы Алишера Навои «Лейли и Меджнун». Он охотно перево­дит великого советского поэта В. Маяковского («Товари­щам», «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру»), основоположника советской литера­туры М. Горького («Песня о Буревестнике»), стихи С. Маршака, Джамбула, произведения Абая.

БАСНИ И. А. Крылова на кыргызском языке.—Сов. Киргизия, 1944, 8 окт.

О переводах басен Крылова Аалы Токомбаевым.

ВЕНЦЛОВ А. О кыргызском сборнике стихов литов­ских поэтов.— Сов. Киргизия, 1945, 17 янв.

О книге переводов «Песни победы», выполненных А. Токомбаевым, К. Маликовым и С. Шимеевым.

ПЕРЕВОДЫ произведений Некрасова на кыргызский язык.— Сов. Киргизия, 1946, 1 дек.

Переводы отдельных стихотворений Некрасова на кыргызский язык Токомбаевым и другими авторами.

А. ТОКОМБАЕВ В ПЕРЕВОДАХ НА ЯЗЫКИ НАРОДОВ СССР

Творчество Аалы Токомбаева завоевало широкую по­пулярность среди читателей. Он выпустил десятки книг — эпические поэмы и лирика, философские раз­думья, песни, пьесы. Он написал немало прозаических произведений — повестей и рассказов. С каждым годом растёт число почитателей таланта поэта. В Киргизии нет селения, самого отдалённого высокогорного аила, где не произносили бы с любовью имя певца. Стихи и песни его одинаково любят и студенты, и животноводы высокогор­ных пастбищ, и хлопкоробы Ошской области. Широко из­вестен он и за пределами республики. Лучшие произведе­ния А. Токомбаева переведены на многие языки народов Советского Союза и зарубежных стран.

Азербайджанский язык

В БИБЛИОТЕКЕ имени Ленина. [Стихи]. Пер. А. Гумбатова.— Азербайджан, 1957, № 11. – С. 13.

ААЛЫ Токомбаев. [К 60-летию со дня рождения].— Адабият ва инджесенет, 1964, 19 дек.

Башкирский язык

КЫРГЫЗСКИЙ народный поэт Аалы Токомбаев. [К 60-летию со дня рождения].—Агидель, 1964, № 12. – С. 89.

Дунганский язык

ПЕРНАТЫЕ друзья. Рассказ для детей. Фрунзе, Киргизгосиздат, 1936. – 20 с.

Казахский язык

КУРМАНБЕК-батыр. (Из кыргызской народной поэ­зии).— Шолпан, 1922, № 6, 7, 8. – С. 204—220.

ПЛЕННИК Марат. Поэма. Пер. О. Турманжанова, К. Абдыкадырова. Алма-Ата, 1935. – 79 с.

СТИХИ. Пер. Д. Абилева.— Эдебиет жэнэ искусство (Литература и искусство), 1947, № 5. – С. 61—62.

СТИХИ.—В кн.: Песни дружбы. Алма-Ата, 1949. – С. 229—303.

КАЗАХСКИЙ народ [Стихи].—Социалисттик Казакстан (Соц. Казахстан), 1950, 18 ноября.

К КОММУНИЗМУ; Иссык-Куль; Родная земля; Ду­мы о Москве; Ак-Буура; Дите; Случайные мысли; Если бы; Казахский народ. [Стихи].— В кн.: Кыргызские стихи. Алма-Ата, 1951. – С. 27—47.

В ДНИ Октября; Кто знает; За что; Запомню; Ска­зала: «забудь»; Жоомарту; Если послушаешь; Горькому; Письмо; Жамал; Сердце; Мечта поэта; Моему перу; Мой тополь; Почему? Сестре; Воспоминание; Белая звезда; Сверстнику; Зимний вечер при светлой луне; Страна по­бедителей; Русский народ; Сноха, завоевавшая славу; Преданная любовь; Хлопок; Старик улыбается; Ты; Ху­дожнику; Казахский народ; Дума о Москве; Белая буря; Дите; Случайные мысли; Если бы; Коммунизм; Депутат; Импровизация акынов; Наш конь. — В кн.: Просторы Ала-Тоо. [Стихи и поэмы кыргызских акынов]. Алма-Ата, Казгослитиздат, 1956. – С. 38—66.

ЕСЛИ бы [Стихи]. Пер. К. Жармагамбетова.— Казак адебиеты (Казахская литература), 1956, 25 мая.

СВЕРСТНИКУ. [Стихи]. Пер. Г. Орманова.—Социа­листтик Казакстан (Соц. Казахстан), 1956, 29 мая.

ЕСЛИ бы; Сердце радуется. [Стихи. Пер. И. Мамбетова].—Жулдыз (Звезда), 1958, № 10. – С. 96.

СЫРДАРЬЯ. [Стихи]. Пер. Хакимжанова.—Социа­листтик Казакстан (Соц. Казахстан), 1959, 22 окт.

КАЗАХСКИЙ народ [Стихи]. Пер. Хакимжанова.— Коммунизм жолы (Путь к коммунизму), 1959, 14 ноября.

КЫРГЫЗСТАН; Пионеру; Кто я. [Стихи].—В кн.: Кыргызский тюльпан, Алма-Ата, I960. – С. 9—13.

ДУМА о Москве. [Стихи].— Социалисттик Казакстан (Соц. Казахстан), 1963, 30 окт.

КАЗАХСКИЙ народ. [Стихи]. Пер. С. Сеитова.— Со­циалисттик Казакстан (Соц. Казахстан), 1967, 22 янв.

СЕРДЦЕ кыргыза. [Стихи].— Социалисттик Казакстан, (Соц. Казахстан), 1967, 9 июня.

ДОРОГАЯ Мариям. [Письмо Токомбаева А. по поводу перевода его стихов на казахский язык М. Хакимжановой].— Казак адебиеты (Казахская литература), 1960, 29 июля.

О нём

ПОЭТ Ала-Тоо.— Казак адебиеты (Казахская лите­ратура), 1960, 29 июля.

НУРМАХАНОВ К. Видный поэт Киргизии.— Казак адебиеты. (Казахская литература), 1955, 13 февр.

НУРТАЗИН Т. Народный певец. [К 50-летию со дня рождения].— Социалисттик Казакстан (Соц. Казахстан). 1955, 12 февр.

Латышский язык

ЕСЛИ бы... (Если бы властвовал я над судьбой).— В кн.: Литературный альманах. Рига, Латгосиздат, 1948. – С. 224.

К КОММУНИЗМУ. [Стихи].—В кн.: Лирика совет­ских народов, Антология. Рига, Латгосиздат, 1951. – С. 225—226.

ПОТОМОК Манаса. [Стихи].—В кн.: Лирика совет­ских народов. Антология, Рига, Латгосиздат, 1951. – С. 227—231.

ДААТ. Рассказ. Пер. В. Януле.—В кн.: Кыргызские рассказы. Рига, Латгосиздат, 1960. – С. 12—27.

ПРИЗНАНИЕ. Рассказ. Пер. В. Януле.—В кн.: Кыргызские рассказы. Рига, Латгосиздат, 1960. – С. 5—12.

Литовский язык

«ЗДЕСЬ не было и высохшей былинки...» [Стихи]. Пер. Ю. Мацевичус.— Комъяунимо тиеса. (Комсомольская правда), 1958, 21 окт.

НАША земля. [Стихи].—Тиеса (Правда), 1958, 19 окт.

К МАТЕРИ-литовке. [Стихи]. Пер. Ю. Палецкиса.— Тиеса (Правда), 1964, 18 янв.

МАТЕРИ Литве — «Мне кажется, слышен шум обва­ла...» [Стихи]. Пер. Ю. Палецкиса, А. Малдониса.—Пяргале, 1966, № 10. – С. 37—38, с портр.

МАТЕРИ Литве. [Стихи]. Пер. Ю. Палецкиса.— Куль­тур ос барай, 1967. – № 10. – С. 46.

О нём

СКЛЮТАУСКАС И. Сердце воспевает жизнь.—Тие­са (Правда), 1963, 24 ноября.

СКЛЮТАУСКАС И. Во Фрунзе — наш друг [К 60-летию со дня рождения А. Токомбаева].— Литература ир мянас, 1964, 19 дек.

Молдавский язык

ПЕЙЗАЖ степи.— Канал. [Стихи]. Пер. А. Негриш; Ю. Баржанский.— Молдова сочиалистэ (Соц. Молда­вия), 1967, 25 февр.

Немецкий язык

МОЙ КЫРГЫЗСТАН. Пер. с кыргыз. [Стихи].–В кн.: Вайнингер И. и Кунц И. Струны арфы. Ф., Кыр­гызстан, 1967. – С. 73—74.

Таджикский язык

ДВА стихотворения. Пер. М. Каноата.– Шарки сурх (Красный Восток), 1961. – № 5. – С. 75—76.

ДУРДАНА. [Песня].– Хакикати Ленинобод (Ленинабадская правда), 1961, 10 июня.

МОЙ Кыргызстан. [Стихи]. Пер. Б. Рахим-заде.– Маориф ва маданият (Просвещение и культура), 1961, 6 июня.

ОН в победах живЁт [Стихи]. Пер. М. Каноата.– Точикистони Совети (Сов. Таджикистан), 1961, 6 июня.

СТИХИ [Душанбе]. Таджикгосиздат, 1961. – 42 с.

Р е ц.: Вахидов А. и Шодиев 3. Вдохновенные стро­ки.– Коммунист Таджикистана, 1961, 10 июня.

МОЯ ошибка. [Рассказ]. Пер. О. Ходжаев.–В кн.: Жемчужина Ала-Тоо. – Душанбе, 1961. – С. 224–230.

ОТВЕТ мудреца. [Отрывок из рассказа]. – Точикистон (Таджикистан), 1963, №5. – С. 15–16.

ТАЙНА мелодии. (Рассказ). Пер. О. Ходжаев.— В кн.: Жемчужина Ала-Тоо. – Душанбе. – 1961. – С. 221–223.

О нём

ААЛЫ Токомбаев. [Биогр. справка].— Шарки сурх (Красный Восток), 1961. – № 5. – С. 75—76.

ЗАХИР А. Голос друга. [О стихах А. Токомбаева].— Маориф ва маданият (Просвещение и культура), 1961, 8 июня.

Татарский язык

РАССКАЗ сердца. [Стихи].— Социалисттик Татарс­тан. (Соц. Татария), 1962, 24 мая.

ПРОВОЖАНЬЕ. [Стихи]. Пер. З. Hypи.—Социалисттик Татарстан (Соц. Татария), 1965, 16 янв.

Туркменский язык

ПЧЕЛА. [Стихи.] Пер. М. Сейидова.— Эдебият весунгат (Литература и искусство), 1959, 26 ноября; Сов. эдебияты. (Сов. литература), 1960. – № 6. – С. 101.

МАТЬ. [Стихи]. Пер. И. Дурдыева.— Эдебият ве сунгат (Литература и искусство), 1960, 16 июня.

Узбекский язык

ВРЕМЯ летит. Отрывок из повести. Пер. К. Ахмадий.— Еш ленинчи (Молодой ленинец), 1958, 2 окт.

МОЙ Кыргызстан. [Стихи]. Пер. А. Хакимова.—Со­вет Узбекистони (Сов. Узбекистан), 1966, 28 окт.

РАЗМЫШЛЕНИЯ о Москве. [Стихи]. Пер. И. Мус­лима.—Узбекистан маданияти (Культура Узбекистана), 1966, 26 окт.

Украинский язык

МОЯ земля [Стихи]. Пер. В. Бичко.— Днипро, 1947, № 7. – С. 7.

ПРЕДВЕЧЕРНЯЯ жатва. [Стихи]. Пер. В. Бичко.— Днипро, 1947. – №5. – С. 8.

ЖАТВА. [Стихи]. Пер. В. Бичко.— В кн.: Радяньска литература народив СССР, Киев, 1952. – С. 421.

ЖИВИ, Украина. [Стихи]. Пер. П. Горецького.— Вильна Украiна, 1954, 21 мая.

ИССЫК-КУЛЬ. [Стихи]. Пер. В. Сокол.—Прапор, 1964. – №7. – С. 44.

СОЛНЦЕ. — Когда увлекает воображение. — Закон природы. [Стихи]. Пер. Б. Степанюка.—Лит. Украiна, 1964, 15 дек.

Чувашский язык

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. [К 60-летию со дня рожде­ния].— Ялав, 1964. – № 12. – С. 32.

Эстонский язык

ТАЙНА МЕЛОДИИ. Пер. Л. Лассмана.—В кн.: Тайна мелодии. Сборник кыргызских рассказов. Таллин, 1961. – С. 192—212.

Якутский язык

ДУМЫ О МОСКВЕ. [Стихи]. Пер. М. Хара.— Кыым (Искра), 1957, 3 февр.

МОЯ ПАРТИЯ. [Стихи]. Пер. Элляй.— Хотугу сулус, 1964. – № 1. – С. 114.

А. ТОКОМБАЕВ ЗА РУБЕЖОМ

ТАРСКИЙ Г. На языках братских народов.—Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

Небольшая статья о переводах произведений А. Токомбаева на языки народов СССР и зарубежных стран.

ТАРСКИЙ Г. Якутские стихи в Греции.—Литерату­ра и жизнь, 1959, 28 июня.

В письме греческого критика К. Франгискатоса якут­скому поэту Элляю говорится о переводе произведений А. Токомбаева на греческий язык.

Венгерский язык

НАША ЗЕМЛЯ [Стихи]. Ford. Keszl Imre Vilarirod. Ант. 1959. 1.

Китайский язык

СТИХОТВОРЕНИЯ. Пер. Цю Цинь и Гэ Бао-цюань.

Пекин, Цзоцзя губаньшэ, 1962.

Немецкий язык

МОИМ ПОТОМКАМ. [Стихи].— Совиет литератур. (Сов. литература), 1967. – № 11. – С. 14—15.

ТОКОМБАЕВ ААЛЫ. — В кн.: Литература народов Советского Союза. Лейпциг, Библиогр. ин-т, 1967. – С. 389.

Французский язык

«ТАМ не было и высохшей былинки...» Пер. Л. Мардиросяна.— Произведения и мнения, 1967. – № 8. – С. 125.

Кыргызский язык

ААЛЫ TOKОМБАEB/БАЛКА/ Избранное/. I и II том.– Кыргызстан,1972г.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ/БАЛКА/ Белегим, лирика. Кыргызстан, 1974.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ/БАЛКА/ Жылдызым, ырлар, дастандар. – Кыргызстан, басмасы, Фрунзе, 1976 г.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ/БАЛКА/ Ёмур элестери, тандалган ырлар, дастандар. – Фрунзе, Кыргызстан, 1980 г.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ /БАЛКА/ Чыгармалар жыйганы, I и II том. – Фрунзе, Кыргызстан, 1988 ж.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ/БАЛКА/ Кандуу жылдар, I и II том. – Бишкек, Эркин, 1991 ж.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ/БАЛКА/ ААЛЫ, Бишкек, ИТЦ «Айла», 1994 ж.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ /БАЛКА/ «Тёктёлбёйт толкун, тъбёлък...», тандамалар, Кыргыз энциклопедиясынын Башкы редакциясы. – Бишкек, 1995 ж.

Русский язык

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Древо, стихи и поэмы. – Кыргызстан, Фрунзе, 1978 г.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Мастер, стихи. Авторизованный перевод с кыргызского. – Москва, Советский писатель, 1982 г.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Избранное, стихотворения, поэмы, повесть. Перевод с кыргызского. – Москва, Художественная литература, 1984 год.

Об Аалы Токомбаеве / на кыргызском языке/

КАЧКЫНБАЙ АРТЫКБАЕВ. Аалы Токомбаев/ХХ кылымдагы кыргыз жазма адабиятына негиз салуучунун чыгармачылык дъйнёсъ жёнъндё/. Б., Бийиктик, 2003.

КЕРИМКУЛ АБДЫЛДАБЕКОВ. Аалы Токомбаев чыгармачылыгы жёнъндё сын макалалар. – Фрунзе, Кыргызстан, 1980.

ЛИТЕРАТУРА О ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВЕ А. ТОКОМБАЕВА

О ПРИСВОЕНИИ почетного звания народного по­эта Киргизской ССР Токомбаеву Аалы. Указ Президиу­ма Верховного Совета Киргизской ССР.— Сов. Кирги­зия, 1945, 21 окт.

О НАГРАЖДЕНИИ народного поэта Токомбаева А. Указ Президиума Верховного Совета Киргизской ССР.— Сов. Киргизия, 1954, 7 ноября.

ОБ УТВЕРЖДЕНИИ действительных членов и чле­нов-корреспондентов Академии наук Киргизской ССР. Постановление Совета Министров Киргизской ССР.— Сов. Киргизия, 1954, 22 дек. № 12.

Токомбаев Аалы — народный поэт Киргизской ССР.

О НАГРАЖДЕНИИ писателя Токомбаева А. орде­ном Трудового Красного Знамени. Указ Президиума Верховного Совета СССР. – Сов. Киргизия, 1955, 16 апр.

В СОВЕТЕ Министров СССР. В связи с истечением срока полномочий состава Комитета по Ленинским пре­миям в области литературы и искусства Совет Минист­ров СССР утвердил новый состав этого Комитета. [В сос­тав Комитета вошли представители Киргизии: Айтматов Чингиз, Рыскулов Муратбек, Токомбаев Аалы].—Сов. Киргизия, 1963, 16 ноября.

О НАГРАЖДЕНИИ тов. Токомбаева А. Почётной грамотой Верховного Совета Киргизской ССР. Указ Президиума Верховного Совета Киргизской ССР.— Сов. Киргизия, 1964, 26 дек.

В СОВЕТЕ Министров Киргизской ССР.— Сов. Кир­гизия, 1967, 6 апр.; Комсомолец Киргизии, 1967, 7 апр.

О присуждении государственных премий Киргизской ССР им. Токтогула Т. Абдумомунову, А. Токомбаеву, Г. Айтиеву, М. Рыскулову, В. С. Виноградову.

* * *

ВЛАСОВ В. и ДОГДУРОВ М. Поэт-большевик. [К 10-летию литературной и общественной деятельности А. Токомбаева].—Сов. Киргизия, 1933, 6 июня.

10 ЛЕТ писательской и общественно-политической работы тов. Токомбаева.— Сов. литература народов Средней Азии, 1933. – № 2—4. – С. 176.

10 ЛЕТ творчества тов. Токомбаева (Балка).— Сов. Киргизия, 1933, 16 апр.

ЖИЗНЬ, творчество, борьба. [Краткая биография А. Токомбаева].— Сов. Киргизия, 1933, 6 июня.

ПРИВЕТСТВИЕ А. М. Токомбаеву тов. Лахути. [Письмо в связи с 10-летием литературной деятельности Токомбаева].— Сов. Киргизия, 1933, 2 авг.

ШЕР А. Писатель-большевик.—Сев. Киргизия, 1934, 2 окт.

АЛЕКСЕЕВ М. Аалы Токомбаев.—Правда, 1935, 14 окт., с портр.

КОРОБОВ Е. Аалы Токомбаев. (Писатели Кирги­зии).— Сов. Киргизия, 1936, 30 янв., с портр.

БОГДАНОВА М. Писатель-большевик.— Сов. Кир­гизия, 1945, 21 окт. Основные биографические сведения о поэте и крат­кая характеристика его творчества.

ИОФАНОВ Д. Аалы Токомбаев.— Сов. Киргизия, 1945, 18 июля.

Анализ стихотворений поэта, вошедших в сборники «Родной народ», «Вперед», «Земляк Манаса».

ИОФАНОВ Д. Русская литература и творчество А. Токомбаева.— Сов. Киргизия, 1945, 21 окт.

О благотворном влиянии великих русских писателей на творчество Аалы Токомбаева и формирование свое­образной творческой индивидуальности поэта.

ЛИПКИН С. и РАХМАТУЛЛИН К. Кыргызские про­заики.— Лит. газета, 1945, 27 окт.

О трёх значительных кыргызских прозаиках: А. Токомбаеве, Т. Сыдыкбекове и К. Баялинове.

НАРОДНЫЙ поэт Киргизии. [О присвоении А. То­комбаеву звания народного поэта].—Правда, 1945, 25 окт.

ТВОРЧЕСКИЙ вечер Аалы Токомбаева [в Союзе Со­ветских писателей].— Лит. газета, 1945, 1 дек.

ЧЕСТВОВАНИЕ народного поэта [в связи с присво­ением ему звания народного поэта Киргизии].— Сов. Киргизия, 1945, 26 окт.

ЛИПКИН С. [Аалы Токомбаев. Краткая характери­стика творчества]. — В кн.: Токомбаев А. Утренняя встреча. Стихи. – М., Сов. писатель, 1946. – С. 5—8.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. [Краткая биогр. справка]. - Большая Советская Энциклопедия. Изд. 1-е. Т. 54. – М., 1946. – С. 430.

ЛИПКИН С. и РАХМАТУЛЛИН К. От песни к ро­ману.— Кыргызстан, 1946. – с. 164—167.

В статье содержатся выразительные характеристики особенностей поэтического творчества Токомбаева, Боконбаева и других поэтов. Дана неверная — положительная — оценка романа Токомбаева «Кровавые годы», который явился творческой неудачей писателя.

МИХАЙЛОВ С. Народный поэт Киргизии.— Ленин­ский путь, 1946, 22 сент.

НАГРАЖДЕНИЕ писателей братских республик. [О награждении А. Токомбаева орденом Ленина].— Лит. газета, 1946, 2 марта.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ – кандидат в депутаты Верхов­ного Совета Киргизской ССР. Биогр. очерк.— Сов Кир­гизия, 1947, 4 февр.

АННЕНКОВ П. Народный поэт Киргизии. [А. Токомбаев—кандидат в депутаты Верховного Совета Киргиз. ССР].— Известия, 1947, 7 февр.

КЛИМОВИЧ Л. И. Аалы Токомбаев. [Краткая биогр. справка]. — В кн.: Климович Л. И. Хрестоматия по ли­тературе народов СССР. – М., Учпедгиз, 1947. – с. 740.

ЛИПКИН С. Подвиг и трудолюбие. [А. Токомбаев— кандидат в депутаты Верховного Совета Киргиз. ССР.]— Лит. газета, 1947, 25 янв.

КЕРИМЖАНОВА Б. Против идеологических извра­щений в кыргызской литературе. [О недостатках в твор­честве А. Токомбаева].—Сов. Киргизия, 1952, 3 июня.

ПЛОДЫ беспринципности. (С собрания первичной партийной организации Союза Советских писателей Киргизии). [О недостатках романа «Кровавые годы»].— Сов. Киргизия, 1952, 18 июля.

ЗЕЛИНСКИЙ К. Заметки о теме русского народа в произведениях писателей народов СССР. [О поэме «Кровавые годы»].— Дружба пародов, 1953. – № 4. – С. 255—263.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. [Краткие сведения о творчес­тве поэта].— В кн.: Токомбаев А. Избранное. – Ф., Киргизгосиздат, 1954. – с. 3—8.

АКИМОВ У. Народный поэт. (К 50-летию со дня рождения Аалы Токомбаева).— Ленинский путь (Ош), 1954, 17 дек.

КУЛИЕВ К. Пути поэтов. Разд. II. Народный поэт.— Кыргызстан, 1954. – № 3 (21). – с. 88—91.

Характеристика творческого пути поэта, особенности его творчества.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ [Биогр. справка].— В кн.: То­комбаев А. Избранные стихи. Авториз. пер. – М., Госли­тиздат, 1955. – с. 3–5.

В АДРЕС юбиляра. [Поздравления в связи с 50-лети­ем со дня рождения А. Токомбаева].— Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

ДЖАКИШЕВ У. Славный путь. (К пятидесятилетию со дня рождения Аалы Токомбаева).—Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

КУЛИЕВ К. Талант, отданный народу. (К пятидеся­тилетию со дня рождения Аалы Токомбаева).—Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

СЛАВНЫЙ творческий путь. [К 50-летию со дня рождения народного поэта Киргизии Аалы Токомбае­ва].— Комс. Киргизии, 1955, 16 февр., с фото.

ТОКОМБАЕВ А. [Краткая биогр. справка].—В кн.: Большая Советская Энциклопедия. Изд. 2-е, т. 42, с портр. – 1956. – с. 561, [Библиогр.: 5 назв.]

УМЕТАЛИЕВ Ш. Поэзия Аалы Токомбаева.— В кн.: Тезисы докладов 5-й научной конференции профессорс­ко-преподавательского состава Кыргызского государст­венного университета по итогам научно-исследователь­ской работы за 1955 год. – Ф., 1950. – С. 77—78 (Кыргыз. гос. ун-т).

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. [Краткая биогр. справка].— В кн.: Антология кыргызской поэзии. – М., Гослитиздат, 1957. – С. 227.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ (Балка).—В кн.: Печать Со­ветского Кыргызстана. – Ф., 1958. – с. 82—84.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ [Биогр. справка].—В кн.: То­комбаев А. Избранные стихи, поэмы. Пер. с кыргыз. – М., Гослитиздат, 1958. – С. 401—402.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ.—В кн.: Писатели Советского Кыргызстана. Биогр. очерки. Сост. Д. Самаганов. – Фрун­зе, Киргизгосиздат, 1958. – С. 42—46, с портр.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. —В кн.: Д. С. Лосев и О. Д. Морозов, Кыргызская литература. Рекоменд. указатель. – М., 1958. – С. 29—33, с портр.

МАМЫРОВ М. Певец народной жизни. Участники предстоящей Декады кыргызской литературы и искусст­ва в Москве.—Сов. Киргизия, 1958, 29 июня.

САМАГАНОВ Д. М. Горький и кыргызская литера­тура. Фрунзе, Киргизгосиздат, 1958. – 173 с. о влиянии Горького на творчество А. Токомбаева.

Рец.: Даронян С. «М. Горький и кыргызская лите­ратура».— Сов. Киргизия, 1959, 27 марта.

УМЕТАЛИЕВ Ш. Аалы Токомбаев. Критико-биогр. очерк. Фрунзе, Киргизгосиздат, 1958. – 106 с. 1 л. с портр.

Монография представляет собой первую попытку обобщения материала о жизни и творчестве одного из основоположников кыргызской советской литературы. Кратко остановившись на жизненном и творческом пути А. Токомбаева, автор подробно анализирует его лириче­ские стихи и песни — их тематику, идейное содержание, особенности формы. Отдельную главу автор посвящает характеристике двух крупных поэм Токомбаева.

Рец.: Рудов М. Очерк о творчестве Аалы Токомба­ева.— Лит. Кыргызстан, 1959. – № 5. – С. 91—93.

КЛИМОВИЧ Л. И. Аалы Токомбаев. [Краткая биогр. справка].— В кн.: Климович Л. И. Хрестоматия по лите­ратуре народов СССР. – М., Учпедгиз, 1959. – С.869

ТОКОМБАЕВ А. Автобиографические фрагменты. Пер. с кыргыз.—В кн.: Советские писатели. Автобиогра­фия в двух томах. Т. II. – М., Гослитиздат, 1959. – С. 434 — 445, с портр.

ТОКОМБАЕВ А. Из моей жизни. [Автобиогр. заметки]. Пер. Т. Осмоналиева и В. Горячих.— Лит. Кыргызстан, 1959. – № 1. – С. 50—71.

ПОЛЯКОВ А. Первая книга.—Сов. Киргизия, I960, 22 апр.

О первом сборнике стихов А. Токомбаева «О Лени­не», изданного в 20-е годы.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ (Балка).—В кн.: Очерки ис­тории кыргызской советской литературы. – Изд-во Акад. наук Киргиз. ССР. – С. 246—279, с портр.

В монографической главе анализируется творчество основоположника кыргызской советской литературы. Гла­ва содержит разделы: творческая биография, характери­стика поэтического творчества, проза Аалы Током­баева.

ПРОХОРОВ Н. [Аалы Токомбаев. Краткая творчес­кая характеристика].—Сел. жизнь, 1962, 31 марта.

А. ТОКОМБАЕВУ —60 лет.—Лит. газета, 1964, 12 дек., с фото. (Поздравляем юбиляра).

КУЛИЕВ К. Равное хлебу [К 60-летию со дня рождения А. Токомбаева].—Лит. газета, 1964, 12 дек. (Поздравляем юбиляра).

МАЛИКОВ К. Всегда с народом. [К 60-летию со дня рождения А. Токомбаева].—Ленинский путь (Ош), 1964, 25 дек. (Славный юбилей народного поэта Киргизии).

ПОЗДРАВЛЯЕМ наших юбиляров. [К 60-летию со дня рождения А. Токомбаева].—Лит. Кыргызстан, 1964. – № 3. – С. 82—83, с фото.

СЛАВНЫЙ юбилей народного поэта Киргизии. К 60-летию со дня рождения А. Токомбаева. [Статьи]: Б. Керимжанова. Полноводная река творчества. — К. Ма­ликов. Всегда с народом. — Сов. Киргизия, 24 дек.

УДАЛОВ Н. Встреча в пути. Новелла.—Львовская правда, 1964, 25 июля.

ЮБИЛЕЙ народного поэта. [К 60-летию со дня рож­дения Аалы Токомбаева].—Комсомолец Киргизии, 1964, 25 дек.

ЮБИЛЕЙНЫЙ вечер Аалы Токомбаева.—Сов. Кир­гизия, 1964, 26 дек.

ШЕРФИГ X. День рождения. [Об А. Токомбаеве].— Правда, 1965, 8 ноября; Комсомолец Киргизии, 1965, 10 ноября.

АРТЫКБАЕВ К. Перед зарёй. Новая редакция романа Аалы Токомбаева [«Перед зарёй»].— Сов. Кирги­зия, 1966, 30 ноября. (На соискание премии имени Токтогула).

БЕЙШЕНАЛИЕВ Ш. Счастье «небесных гор». [Рас­сказ о знатном чабане, Герое Соц. Труда Р. Сартбаеве и народном поэте Киргизии А. Токомбаеве].— Сов. Кир­гизия, 1966, 30 окт.

ЗАДОРОЖНЫЙ М. Всенародное признание.—Ком­сомолец Киргизии, 1966, 28 окт.; с портр. (На соискание премии имени Токтогула).

УДАЛОВ Н. Встреча в пути. (Отрывок из портрета-очерка об Аалы Токомбаеве).—Ленинское знамя (Та­лас), 1966, 19 ноября, с фото.

ПЕРВЫЕ лауреаты.—Известия, 1967, 7 апр.; Лит. Россия, 1967, 7 апр.

О лауреатах государственной премии Киргизской ССР имени Токтогула: Т. Абдумомунове, А. Токомбаеве, Г. Айтиеве и М. Рыскулове.

Высказывания писателей и учЁных об Аалы Токомбаеве

В его творчестве слились глубокое знание многовеко­вой кыргызской культуры и острое восприятие современ­ности. Произведения поэта народны и национальны: жи­вотворящий родной фольклор, классическая и советская русская литература помогли формированию его творче­ства.

Богданова М. Пи­сатель-большевик.— Сов. Киргизия, 1945, 21 окт.

Кыргызские литераторы справедливо называют сво­им аксакалом, старейшиной Аалы Токомбаева. Его зас­луги перед родной словесностью трудно переоценить. Поэт философских раздумий, тонкий, проникновенный мастер стиха, он является также одним из зачинателей драматургии, прозы, литературоведения на родном языке.

Л и п к и н С. и Р а хм а т у л л и н. К. От пес­ни к роману. — Кыргызстан, 1946. – С. 164—167.

Аалы Токомбаев — знатный человек Кыргызстана: ему присвоено звание народного поэта, советское прави­тельство наградило его орденом Ленина. Его скромность превышает его славу. Он советчик односельчан-колхоз­ников. Его трудолюбие поразительно.

Л и п к и н С. Подвиг и трудолюбие.— Лит. газе­та, 1947, 25 янв.

Аалы Токомбаев, народный поэт Киргизии, депутат Верховного Совета и председатель Союза писателей,— черноволосый, с большим лбом, с бледным, утомлённым лицом много думавшего в бессонные ночи человека и с милой, немного печальной улыбкой. Впоследствии, пу­тешествуя по Киргизии, мы увидели ту популярность, которой пользуется этот человек в кишлаках и аулах.

Всюду мы встречали книгу его стихов, и всюду нас спра­шивали: «Как поживает Аалы?».

Гроссман В. Поезд­ка в Киргизию.— Год. XXXI Альманах первый.– М., 1948. – С. 207—233.

С большой любовью Токомбаев рисует поэтические пейзажи Киргизии. Читатель вместе с автором поднима­ется на Ала-Тоо, видит голубую лазурь озера Иссык-Куль, слышит шумные воды Нарына, встречает прохлад­ный летний рассвет, вдыхает аромат цветущих садов... Лирические пейзажи облиты мягким светом, исполнены весёлыми красками, прозрачными, точно акварель.

Д а р о н я н С. Стихи Аалы Токомбаева.— Сов. Киргизия, 1953, 20 июня.

...Стихи Токомбаева интересны и значимы... реши­тельно преодолевает старые и осваивает новые формы Токомбаев, о чём говорит и цикл стихотворений «В Ле­нинской библиотеке» и такие превосходные стихи, как «Юрта».

Грибачёв Н. За дальнейший рост кыргыз­ской литературы. — Кыргызстан, 1954. – №2 (20). – С. 17—30.

В поэзии Аалы Токомбаева глубоко отражена жизнь Советской Киргизии. Читая его произведения, мы видим те огромные сдвиги, которые за годы Советской власти произошли в республике, в её экономике и культуре. Поэт правдиво и талантливо изобразил жизнь, борьбу и подвиги советского народа.

Кулиев К. Пути по­этов. Разд. II. Народ­ный поэт. — Кыргызстан, 1954. – № 3 (21). – С. 88—91.

Поэтом хорошо воспета родная страна. В его стихах сверкают небесные вершины гор, шумят быстрые реки, синеют воды великого горного озера — Иссык-Куль, в котором летними ночами купаются полная луна и яркие звёзды, а облака как бы спускаются на водопой. По сти­хам поэта проходят задумчивые горные тропинки, шеле­стят широкие вершины елей, в них запах зрелых дынь в сентябре и яблок поздней осенью, прохлада горных пастбищ и прозрачность воды родников.

Кулиев К. Пути по­этов. Раздел II. Народ­ный поэт.— Кыргызстан, 1954. – № 3(21). – С. 88—91.

Поэт никогда не был равнодушным созерцателем, он активно вторгается в жизнь, подмечает всё новое, прог­рессивное, воспевает героику социалистической стройки, взволнованным поэтическим словом зовёт трудящихся к новым победам.

Д ж а к и ш е в У. Слав­ный путь.— Сов. Кирги­зия, 1955, 12 февр.

От всего сердца поздравляю народного поэта Кир­гизии Аалы Токомбаева, желаю ему по крайней мере ещё полвека плодотворно трудиться на благо своего на­рода и всей советской литературы.

М а р ш а к С. В адрес юбиляра.— Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

Дорогого Аалы, народного поэта Киргизии, искренне, сердечно поздравляю, желаю Вам дальнейших творчес­ких успехов, здоровья, всякого благополучия.

Академик С к р я б и н К. В адрес юбиляра.— Сов. Киргизия, 1955, 12 февр.

А. Токомбаев — поэт опытный, с богатым языковым багажом, постоянно ищущий творец, наш почётный ак­сакал.

А б д у м о м у н о в Т. Наш компас—современ­ность.— Лит. Кыргызстан, 1962. – №4. – С. 24—34.

Поэзия Аалы Токомбаева глубоко самобытна и про­никнута горячей любовью к родному краю. В Кыргызстане много озер, но среди них самое красивое и глубокое Иссык-Куль. В Кыргызстане много рек, но самая большая среди них Нарын. А среди произведений Токомбаева та­ким мне кажется его роман в стихах «Перед зарёй». Это­му роману поэт посвятил тридцать лет своей литератур­ной жизни. Большой жизненный опыт поэта, зрелое мастерство привели к этому монументальному творению.

М а л и к о в К. Всегда с народом.—Сов. Киргизия, 1964, 24 дек.

Стихотворения, посвящённые Аалы Токомбаеву

ГИРА Л. Друзьям кыргызам. (Алымкулу Усенбаеву и Аалы Токомбаеву). Пер. с литов. В. Устинова.—Coв. Киргизия, 1946, 15 сент.

ФИКСИН С. Аалы Токомбаеву.— Кыргызстан, 1955. – № 1(22). – С. 11.

КУЛИЕВ К. Кыргызстан. Аалы Токомбаеву.—В кн.: Кулиев К. Горы. Стихи. – М., Сов. писатель, 1957. – С. 250—252.

ФОФАНОВА М. Наши песни вернутся сюда. Народ­ному поэту Киргизии А. Токомбаеву.— Коммунист Тад­жикистана, 1963, 30 окт.

ФОФАНОВА М. В час прощанья. Народному поэту Киргизии Аалы Токомбаеву.—В кн.: О дружбе поём. – Фрунзе, 1963. – С. 135—136; То же в кн.: Фофанова М. След твоего рождения. – Душанбе, 1964. – С. 63—64.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ А. ТОКОМБАЕВА НА СЦЕНЕ КЫРГЫЗСКОГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ТЕАТРА

Кыргызский драматический театр.—В кн.: Львов Н. Кыргызский театр. – М., 1953. – С. 149—172.

О постановке пьесы «Ант» (Клятва) на сцене кыргыз­ского драматического театра (С. 151 — 154).

ПАСЫНКОВ Л. Клятва.—Сов. Киргизия, 1942, 11 акт.

О постановке пьесы «Клятва» на сцене Кыргызского драматического театра.

Аалы (Токомбаев) — драматург.— Сов. Киргизия, 1962, 1 апр.

Заметка о постановке пьесы «Следствие продолжает­ся» Кыргызским драматическим театром.

А. ТОКОМБАЕВ И КИНО

АЛФЕРОВ И. Фильм о советской Киргизии. (Совет­ская Киргизия. Сценарий А. Токомбаева и М. Слуцкого. Режиссёр М. Слуцкий. Центр. студия документ. филь­мов).— Вечерняя Москва, 1947, 17 февр.

БУТЕНКО К. Фильм о советской Киргизии. (Совет­ская Киргизия. Сценарий А. Токомбаева и М. Слуцкого. Режиссёр М. Слуцкий. Фрунз. киностудия).—Сов. Кир­гизия, 1947, 2 марта.

ДЕРКЕМБАЕВ А. Советская Киргизия. (Кино­фильм. Сценарий А. Токомбаева и М. Слуцкого. Режис­сёр М. Слуцкий. Фрунз. студия кинохроники)— Сов. искусство, 1947, 14 февр.

ДОЛГОПОЛОВ М. Большая удача документального кино. (Кинофильм «Советская Киргизия». Сценарий А. Токомбаева и М. Слуцкого. Режиссёр М. Слуцкий. Фрунз. студия кинохроники).—Труд, 1947, 13 февр.

РОЩИН Я. Советская Киргизия. (Кинофильм. Сце­нарий А. Токомбаева и М. Слуцкого. Режиссёр М. Слуц­кий. Фрунз. студия кинохроники).— Гудок, 1947, 14 февр.

МОЯ ОШИБКА. (По мотивам рассказа «Признание» народного поэта Киргизии А. Токомбаева).—В кн.: Но­вые фильмы в IV квартале 1958 г. – М., 1958. – С. 7.

АФИДЖАНОВА Г. Сценарий и фильм.—Лит. Кыр­гызстан, 1959. – С. 104—109.

Наряду с другими фильмами рассматривается пер­вый кыргызский фильм-комедия «Моя ошибка» (сцена­рий М. Аксакова по мотивам рассказа А. Токомбаева; режиссёр И. Кобзев).

А. ТОКОМБАЕВ В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ И ФОТОГРАФИЯХ

10 ЛЕТ творчества тов. Токомбаева (Балка). Портрет.— Сов. Киргизия, 1933, 17 апр.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—Сов. Киргизия, 1934, 29 апр.

КЫРГЫЗСКИЙ писатель Аалы Токомбаев. Портрет.— Правда, 1935, 14 окт.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.— Сов. Киргизия, 1936, 30 янв.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.— Сов. Киргизия, 1945,21 окт.

АЛЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—В кн.: А. Током­баев. Повести и рассказы. Фрунзе, 1946, вклейка.

НАРОДНЫЙ поэт Киргизии Аалы Токомбаев. (К пяти­десятилетию со дня рождения). Портрет.—Кыргызстан, 1955, № 1 (22). Вклейка. Стихи. М., 1955.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВУ. (Дружеские шаржи). Текст М. Ронкина, А. Мулина, А. Залуцкого. Рис. В. Жукова.— Лит. Кыргызстан, 1957, № 6. – С. 124—125.

ПЕВЕЦ народной жизни. Портрет.—Сов. Киргизия, 1958, 29 июня.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—В кн.: Токомбаев А. Избранные стихи, поэмы. М., 1958.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет. —В кн.: Уметалиев Ш. Аалы Токомбаев. Фрунзе, 1958.

МИНЬКОВА О. Д. Портрет народного поэта Киргизии Аалы Токомбаева. Гипс.—В кн.: Выставка советского портрета. Каталог. Фрунзе, 1959. – С. 27.

НАРОДНЫЙ поэт Киргизии Аалы Токомбаев и лау­реат Ленинской премии Николай Грибачев. Фото.— В кн.: Брудный Д. Из истории русско-кыргызских литера­турных и театральных связей. Фрунзе, I960. – С. 35

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—В кн.: Из истории русско-кыргызских литературных связей. Фрунзе, 1960. – С. 35.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ (Балка). Портрет.— В кн.: Очерки истории кыргызской советской литературы. Фрун­зе, 1961. – С. 246.

НАРОДНЫЙ поэт Киргизской ССР, академик Ака­демии наук Киргизской ССР А. Токомбаев. Портрет. - В кн.: Кара-кеев К. Расцвет культуры Советского Кыргызстана. Фрунзе, 1961.– С. 34.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет. —В кн.: A.M. Горький в портретах, иллюстрациях, документах, М., 1962. – С. 405.

ВСТРЕЧА на Фрунзенском аэродроме участников декады русской литературы в Киргизии. (Среди встре­чающих А. Токомбаев). (Фото В. Почуева).— Сов. Кир­гизия, 1962, 7 сент.

ИЗВЕСТНЫЙ русский писатель Константин Федин и народный поэт Киргизии Аалы Токомбаев. Фото.— Сов. Киргизия, 1962, 6 сент.

ЛЕОНИД ЛЕОНОВ. Аалы Токомбаев и китайский пи­сатель Мао Дунь. Фото.— Сов. Киргизия, 1962, 7 сент.

ТОКОМБАЕВ среди участников декады таджикской литературы.—В кн.: Советский Кыргызстан. Фотоаль­бом. Фрунзе, 1963.

А.ТОКОМБАЕВУ—60 лет. Портрет.—Лит. газета, 1964, 12 дек.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—Сов. Киргизия, 1964, 24 дек.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. Портрет.—Лит. Кыргызстан, 1964, №3. – С. 82—83.

А. ТОКОМБАЕВ В МУЗЫКЕ



В годы Отечественной войны А. Токомбаев выступает как создатель массовых песен. Он составил и творчески переработал лучшие устные творения народа, которые вошли в сборник «Мелодия сердца», изданный в 1942 году. Под влиянием народных песен, а также творчества русских поэтов-песенников Исаковского и других Током­баев создает массовые песни: «Кому скажу», «О возлюб­ленной», «Моя звезда», в которых выразил лучшие же­лания кыргызского народа. Раньше у кыргызов хоровые и маршевые песни были развиты очень слабо, поэтому они явились новыми видами кыргызского народного твор­чества, обогатившими репертуар кыргызской советской песни. Многие его стихотворения, получившие большую известность, такие как «Партия с нами», «Кыргызстан», «Республика моя» положены на музыку и стали народ­ными песнями.

АБДРАЕВ М. Республика моя. Слова А. Токомбаева. Пер. А. Дмоховского. Фрунзе, 1961. 1 л. слож. – 6 с.

МАЛДЫБАЕВ А. Кыргызстан. Слова А. Токомбаева. Русский текст М. Лапирова. [Песня].—В кн.: Репертуар­ный сборник. Фрунзе, 1963. – С. 51—56.

МАЛДЫБАЕВ А. Новый день — это он! Слова А. Токомбаева. Русский текст Ю. Хазанова. Обработка А. Затаевича.—В кн.: Песни кыргызских композиторов. М., 1959. – С. 2—4.

МАЛДЫБАЕВ А. Дети цветущей страны. Обработка В. Фере. Слова А. Токомбаева. Русский текст С. Мура­това и Г. Фере.—В кн.: Песни на слова кыргызских поэ­тов. М., 1958. – С. 24—28.

МАЛДЫБАЕВ А. Колыбельная. Обработка В. Вла­сова. Слова А. Токомбаева. Русский текст С. Муратова и Г. Фере.—В кн.: Песни на слова кыргызских поэтов. М., 1958. – С. 48—52.

МАЛДЫБАЕВ А. Партия с нами. Обработка В. Вла­сова и А. Токомбаева. Русский текст М. Лапирова.— В кн.: Песни на слова кыргызских поэтов. М., 1958. – С. 11 – 12.

МАЛДЫБАЕВ А. Кому скажу я. Кыргыз. текст А. То­комбаева. Русский текст А. Гаямова. Редакция В. Шеба­лина.—В кн.: Малдыбаев А. Шесть песен. М., 1950. – С. 15—19.

МАЛДЫБАЕВ А. Мечта. Кыргыз. текст А. Токомбае­ва. Русский текст А. Гаямова. Редакция В. Шебалина.— В кн.: Малдыбаев А. Шесть песен. М., 1950. – С. 3—6.

МОЛДОБАСАНОВ К. Дали бы власть. Слова А. То­комбаева. Русский текст А. Турина.— В кн.: Песни и ро­мансы. М., 1962.– С. 30—33.

МОЛДОБАСАНОВ К. Девушке-хлопкоробу. Слова A. Токомбаева. Пер. с кыргыз. В. Семернина.— В кн.: Песни и романсы. М., 1962. – С. 11 — 14.

МУРАДЕЛИ В. Огни коммунизма близки. Стихи B. Ванникова и А. Токомбаева.– Сов. Киргизия, 1964, 6 сент. Текст на рус. и кыргыз. языках.

ТЕМАТИЧЕСКАЯ ПОДБОРКА СТИХОТВОРЕНИЙ А. ТОКОМБАЕВА

О коммунистической партии, о Ленине

БУДУ драться до победы. Пер. С. Фиксина.– Сов. Киргизия, 1961, 17 окт.

ОН в подвигах живЁт. Пер. С. Липкина.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 198–199.

ПАРТИЯ моя. Пер. С. Фиксина.– В кн.: Сто лучших стихотворений поэтов народов СССР в русских перево­дах. М., 1963. – С. 231– 232.

ПОРТРЕТ. Пер. К. Гусева.– Правда, 1957, 24 июля.

СИЛЬНЕЕ силы нет.– Сов. Киргизия, 1966, 29 марта.

Об Октябрьской революции

ЗНАМЯ Октября. Пер. Б. Ковынева. – В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 153.

ПРИШЛО время Октября. Пер. А. Борцова.– В сб.: О дружбе поем. Ф., 1963. – С. 17– 18.

О социалистической Родине

В БИБЛИОТЕКЕ имени Ленина. Пер. с кыргыз.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 125– 131.

ВОЛГА. Пер. В. Луговского.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 134–135.

ДУМА о Москве. Пер. Л. Пеньковского.—В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 75–76.

ЛЕНИНИЗМ нас в путь ведЁт. Пер. Г. Дубравина.– Лит. Кыргызстан, 1961. № 3, – С. 3.

ПРИВЕТ тебе, Москва! Пер. С. Поделкова.– В кн.: Солнце дружбы. Фрунзе, 1963. – С. 69.

РАЗГОВОР с Волгой. Пер. А. Штейнберга.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958, – С. 138– 143.

СЫРДАРЬЯ. Пер. М. Тарловского.– В кн.: Избран­ное. М., 1952. – С. 13– 15.

УЗОР на бархате– Кавказ! Пер. В. Щепотева.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. С. 110.

О Киргизии и преобразованиях в ней

АК-БУРА. Пер. Б. Иринина.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 84.

ВОЙДЕТ мой сын в музей. Пер. В. Витковича.– Сов. Киргизия, 1963, 30 сент.

ВСТРЕЧА в пути. Пер. С. Липкина.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 154– 164.

ДВА Алатау. Авториз. пер. Ф. Ощакевича.– Сов. Киргизия, 1935, 9 сент.

ДЕВУШКАМ-студенткам. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 169– 170.

«ЗДЕСЬ не было и высохшей былинки...» Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 46.

«ЗЕМЛЯ нам ноги нежит, как ковер...». Пер. В. Витковича.— Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

ИССЫК-КУЛЬ. Пер. М. Тарловского.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 85– 86.

ИССЫК-КУЛЬ. Пер. С. Липкина.– Сов. Киргизия, 1947, 6 апр.

КЕМ мы были и кем стали. (Из истории нашего наро­да). Пер. П. Ювенской.– В кн.: Избранные стихи, поэ­мы. М., 1958. – С. 195– 197.

ЛЕТНИЙ рассвет. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 80—83.

МОЙ Кыргызстан. Пер. С. Липкина.— В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 118—120.

НА СКЛОНАХ Ала-Тоо. Пер. К. Гусева. —Правда, 1966, 23 янв.

НАРЫН. Пер. А. Штейнберга.—В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 92—93.

НАША земля. Пер. В. Потаповой.— В кн.: Избранные стихи, поэмы, М., 1958. – С. 72—74.

НОВОГОДНЯЯ песня.—Кыргызстан, 1951. кн. II, С. 26.

ОСЕННИЙ Чуй. Пер. А. Штейнберга.—В кн. Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 108.

РЕСПУБЛИКА моя. Пер. с кыргыз.— В кн.: Репер­туарный сборник. Фрунзе, 1963. С. 12—13.

«СКВОЗЬ облака и тучи, сквозь туман...». Пер. В. Витковича.— Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

СЧАСТЬЕ отчизны. Пер. С. Липкипа.— Кыргызстан, 1954, №3(12). – С. 3—4.

«УГРЮМЫЕ ущелья, где ветра...». Пер. В. Вижовича.— Сов. Киргизия, 1963, 30 окт.

ШАЛОВЛИВЫЙ Нарын. Пер. А. Шпирта.— В кн.: Избранное. М., 1955. С. 53—54.

ШИРОКОЙ дорогой идем. Пер. К. Кулиева.— Сов. Киргизия, 1952. 30 марта.

О героических подвигах советских людей в годы Великой Отечественной войны

БЕССМЕРТНЫЙ джигит. Пер. Л. Пеньковского.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 58—61.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ. Пер. Б. Ковынева.—В кн.: Из­бранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 55—56.

ДЕВЯТОЕ мая. Пер. А.Штейнберга.— В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 167—168.

«ЕСЛИ станешь думать о красавице...». Пер. В. Потапо­вой.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 53— 54.

ЖДУ. Пер. Б. Иринина.— В кн.: —Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 51.

МОИМ потомкам. Пер. Б. Ковынева.—В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 70—71.

НУРЛАНУ. Пер. П. Вячеславова.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 67.

ПЕСНЯ о Бейшене. Пер. А. Адалиса.— В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 47—50.

ПРОЩАЙ! Пер. В. Щепотева.—В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 68—69.

СЛЫШИШЬ ли ты? Пер. Б. Ковынева.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 57.

УТРЕННЯЯ встреча. Пер. В. Винникова.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958, – С. 64—65.

КАЗАХСКОМУ народу. Пер. Н. Чуковского.—В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 121 —122.

НАРОДОВ приговор единодушен. Пер. Л. Руст.—В кн.: Избранное. Фрунзе, 1954. – с. 98—99.

НАШЕ знамя. Пер. В. Луговского.— Сов. Киргизия, 1958, 5 января.

ПЕСНЯ мира. Пер. К. Кулиева.—В кн.: Избранное. Фрунзе, 1954. С. 97.

ПОД знаменем дружбы. Пер. с кыргыз.— Сов. Кирги­зия, 1963, 7 февр.

СРЕДЬ синих гор страны моей родной. Пер. В. Витковича.— coв. Киргизия, 1963, 30 окт.

УЛИЦА Мира. Пер. А. Штейнберга.— Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 149.

О молодёжи

ДВА друга. Пер. Б. Иринина.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 144– 147.

МОЛОДЫМ большевикам. Лит. обработка и пер. Н. Чекменева.– Сов. Киргизия, 1933, 26 авг., с рис.

О выборах

БЕСЕДА. Пер. Н. Чуковского. – В кн.: Избранные стихи, поэзии. М., 1958. – С. 109– 112.

ДЕПУТАТ. Пер. Н. Чуковского. — В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 132– 133.

ИЗБИРАТЕЛЬ. Пер. Б. Ковынева. — В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 105– 107.

О смысле жизни

ВОСПОМИНАНИЕ. Пер. С. Обрадовича.—В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 42– 43.

ЖИЗНЬ и надежда. Пер. П. Ювенской.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 94– 95.

МУДРЕЦ Улукман. Пер. С. Обрадовича.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 45.

СВЕРСТНИКУ. Пер: П. Ювенской.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 52.

ТРИ истины. Пер. Ф. Ощакевича.– Кыргызстан, 1940, кн. I. С. 137.

О труде

В САДУ. Пер. А. Кравцова.– Сов. Киргизия. 1946, 21 июля.

Девушка и джигит. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 113– 115.

ДУРДАНА. (Песня). Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 116– 117.

НОЧЬ пастухов. Пер. В. Потаповой.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 99–101.

ПРЕДВЕЧЕРНЯЯ жатва. Пер. М. Тарловского.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. С. 10—11.

ТАБУНЩИК. Пер. А. Штейнберга.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 136– 137.

УЛЫБАЕТСЯ старик. Пер. В. Потаповой.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 88.

ХЛОПОК. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 87.

О писателях и людях искусства

АКЫНУ. Пер. П. Ювенской.– В кн. Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 187– 188.

АЛИШЕРУ НАВОИ. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 96.

КЫРГЫЗСКОМУ пейзажисту С. Чуйкову. Пер. А. Штейнберга.– Сов. Киргизия, 1959, 12 апр.

НА РОДИНЕ Токтогула. Пер. М. Тарловского – В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 89.

НАЗЫМУ ХИКМЕТУ. Пер. В. Луговского.—Лит. Кыргызстан, 1958, № 4. – С. 25—26.

«НЕБО синее, словно морской прибой...» (С. Чуйкову). Пер. А. Штейнберга.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 36.

ПОЛЬ РОБСОН. Пер. А. Штейнберга.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 151 – 152.

РАЗМЫШЛЕНИЕ. Пер. Т. Стрешневой.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 7.

У ПАМЯТНИКА Пушкину. Пер. М. Тарловского.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 14–15.

О книге

КНИГА. Пер. А. Штейнберга.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 148.

О кыргызском языке

КЫРГЫЗСКИЙ язык. Пер. А. Аскалиной.– Сов. Кир­гизия, 1933, 26 авг.

О матери

МАТЕРИ. Пер. О. Ширанковой.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 12– 13.

МАТЬ. Пер. Н. Чуковского.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 97– 98.

ПО ДОРОГЕ в Москву. Пер. Б. Иринина.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 22–23.

О любви

ВСПОМИНАЮ. Пер. Т. Стрешневой.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 27.

ДВОЕ. Пер. Т. Стрешневой.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 21.

ДВОЕ. Пер. А. Шпирта.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 171.

ЛЮБОВЬ. Пер. Б. Иринина.– В кн.: Избранные сти­хи, поэмы. М., 1958. – С. 79.

МОЕЙ ЛЮБИМОЙ. Пер. Н. Глазкова.— В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 19– 20.

НАМЕКНИ. Пер. А. Штейнберга.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 165–166.

ОТВЕТ девушки. Пер. Б. Иринина.– В кн.: Избран­ные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 62.

ПЕСНЯ девушки. Пер. Т. Стрешневой.–В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 191.

СЕРДЦЕ. Пер. П. Вячеславова.– В кн.: Избранные стихи, поэмы. М., 1958. – С. 30.

БИБЛИОГРАФИЯ

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. – В кн.: Старцев И. И. Худо­жественная литература народов СССР в переводах на русский язык. Библиография 1934 – 1959. М., 1957. – С. 296.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ. – В кн.: Лосев Д. С. и Моро­зов О. Д. Кыргызская литература. Рекоменд. указатель. М., 1958. – С. 29–33, с портр.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ.– В кн.: Лосев Д. С. и Моро­зов О. Д. Литература Киргизии. Библиографический указатель. Ф., 1958. – С. 45–49, с портр.

ААЛЫ ТОКОМБАЕВ.– В кн.: Старцев И. И. Худо­жественная литература народов СССР в переводах на русский язык. Библиография 1957 – 1959. М., 1964. – С. 281 – 282.

Аалы Токомбаев – поэт мужественный и нежный, мудрый и простой. Силу его поэзии, как и любого подлинного поэта, я вижу в её верности жизни.

К. Кулиев

ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА

1904, 7 ноября. В аиле Чон-Кемин Кеминского района Кыргызстана в юрте Токомбая родился будущий писатель, народный поэт Киргизии Аалы Токомбаев.

1923-1927. Учится в Среднеазиатском коммунистическом университете (САКУ) в Ташкенте.

1924, 7 ноября. В первом номере первой кыргызской газеты «Эркин-Тоо» («Свободные горы») опубликовано стихотворение двадцатилетнего поэта «Пришло время Октября».

1927, июль. Аалы Токомбаев принят в ряды Коммунистической партии Советского Союза.

В Ташкенте выходит в свет первый поэтический сборник А. Токомбаева «О Ленине».

1927-1928. Вернувшись в Киргизию после окончания Среднеазиатского университета, А. Токомбаев работает заведующим Кантским отделом народного образования.

1928-1929. А. Токомбаев работает ответственным редактором республиканской газеты «Кызыл Кыргызстан».

1930. Редактор Кыргызской секции Центроиздата в Москве.

Выходит сборник стихов «Зеркало женщин» («Аялдар айнеги»), призывающий кыргызских женщин стать активными строителями социализма.

1930-1931. Аалы Токомбаев – главный редактор Кыргызгосиздата и одновременно руководитель литературного кружка «Красная искра» («Кызыл Учкун»).

1931. В содружестве с другими писателями Киргизии А. Токомбаев участвует в создании литературного журнала «Чабуул» («Наступление») и становится первым его редактором.

Пробует свои силы в публицистическом жанре. В Москве издается отдельной брошюрой его статья «Мы – против корана».

1932. Выходят два сборника стихов – «Атака» и «Цветы труда», в которых автор призывает к борьбе с пережитками, мешающими строительству социализма, воспевает труд и дружбу народов.

1933. Общественность республики широко отметила десятилетнюю годовщину творческого пути поэта. За заслуги в развитии кыргызской советской литературы он был награждён Почётной грамотой.

1933. Аалы Токомбаев принят в Союз Советских писателей СССР и утверждён членом Среднеазиатского Оргбюро Союза советских писателей.

1933. Выходит в свет в переводах на русский язык «Сборник стихов» поэта.

1934, 21-25 апреля. Состоялся Первый съезд писателей Киргизии, на котором А. Токомбаева избирают Председателем правления Союза писателей республики.

17-21 августа. Будучи делегатом Первого всесоюзного съезда писателей, Аалы Токомбаев встретился с А. М. Горьким. Беседа с великим пролетарским писателем надолго сохранилась в памяти поэта.

1934-1935. Поэт издает сборники стихотворений для детей «Наша книга» (1934 г.) и «Пернатые друзья» (1935г.).

Выходит в свет сборник стихотворений «Избранные стихотворения».

1941. Вышел из печати сборник «Раненое сердце», объединивший прозаические произведения писателя.

1942. Написана и поставлена Кыргызским драматическим театром пьеса А. Токомбаева «Ант» («Клятва»).

1944, октябрь. Издана книга «Журек куусу» («Мелодия сердца»).

1945, 20 октября. Указом Президиума Верховного Совета Киргизской ССР за выдающиеся заслуги в области развития кыргызской литературы Аалы Токомбаеву присвоено звание народного поэта Киргизской ССР.

1946, февраль. Аалы Токомбаев награжден орденом Ленина.

1946, март. По либретто А. Токомбаева и К. Маликова Кыргызским театром оперы и балета была поставлена опера «Манас». Музыка оперы была написана композиторами В. Власовым, А. Малдыбаевым и В. Фере.

1946. Издан сборник стихов «Утренняя встреча»

1947, 16 февраля. Избран депутатом Верховного Совета Киргизской ССР.

1948. Опубликована повесть «Время летит» («Мезгил учат»), получившая республиканскую премию.

1952. Выходит в свет сборник «Избранные стихотворения» на русском языке.

1954. К 50-летию со дня рождения А. Токомбаева Киргизгосиздатом издан сборник стихотворений «Избранное».

1954, июль. Окончил двухгодичный вечерний университет марксизма-ленинизма при фрунзенском ГК КП Киргизии.

1954, 22 декабря. За заслуги в области художественного творчества и в исследовательской работе по теории и истории кыргызской литературы А. Токомбаев избирается действительным членом Академии наук Киргизской ССР.

1955. Московским издательством художественной литературы к юбилею поэта издан сборник «Избранное», включивший лучшие стихотворения, переведённые на русский язык.

1955, 12 февраля. Общественность Киргизии отметила 50-летие со дня рождения и 30-летие литературной деятельности А. Токомбаева.

1958, 16 февраля. А. Токомбаев награждён орденом Трудового Красного Знамени.

Вышли в свет наиболее полный сборник избранных произведений А. Токомбаева на русском языке «Избранные стихи, поэмы» и первые два тома сочинений на кыргызском языке.

1962. Издана поэма писателя «Мелодии комуза», которую он посвящает доблестному труду животноводов республики.

1962, март. Кыргызским драматическим театром поставлена пьеса А. Токомбаева «Следствие продолжается».

1963, 16 ноября. А. Токомбаев вошёл в состав Комитета по Ленинским премиям.

1964, 23 декабря. За заслуги в области кыргызской советской литературы и искусства, большую общественную деятельность и в связи с 60-летием со дня рождения Аалы Токомбаев награждён Почётной грамотой Верховного Совета Киргизской ССР.

1964. В Кыргызском драматическом театре состоялась премьера спектакля по пьесе А. Токомбаева «Зерно бессметрия», повествующей о добровольном вхождении Киргизии в состав России.

1967, 6 апреля. А. Токомбаеву за роман в стихах «Перед зарей» присуждена республиканская премия Киргизской ССР им. Токтогула.

1967, май. Наряду с другими писателями А. Токомбаев участвовал в IV съезде советских писателей.

1974. Присвоение звания Героя Социалистического Труда.

1984, ноябрь. Награждение орденом Октябрьской Революции.

Страницы: следующая →

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 16 Смотреть полностью


Похожие работы:

  1. Полный перечень книг, изданных в Кыргызстане в 2010 году, имеющих международный книжный номер isbn и поступивших в Государственную Книжную палату кр (всего 800 наименований общим тиражом 730 тыс экз.)

    Документ
    ... . 500 экз. КНУ, русск. Токомбаева Т., Артыкбаев К, Исакова Б. «Аалы Токомбаев – сынчы жана адабиятчы». Бийиктик ... . КРСУ, русск. Жандаров Айталы «Мезгил, аалам, адам-дуйно». Ч.П.Абыкеев. 132 стр ...

Другие похожие документы..