Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
приказом ректора утверждаются СНИЛ, действующие в учебном году Заведующий кафедрой Инициалы,...полностью>>
'Документ'
Прошу допустить меня к участию в конкурсе на замещение вакантной должности государственной гражданской службы Российской Федерации Межрайонной ИФНС Ро...полностью>>
'Документ'
Чемпионат Санкт-Петербурга по смешанному боевому единоборству (ММА) (далее-соревнования) проводится на основании распоряжения Комитета по физической к...полностью>>
'Документ'

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

ВОСПОМИНАНИЯ О БЛОКЕ

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ

Собрание сочинений

Москва

Издательство "Республика" 1995

ББК 84Р7 Б43

Собрание сочинений под общей редакцией проф. В. М. Пискунова

Подготовка текста,

вступительная статья, комментарии

С. И. Пискуновой

Оформление художника Андрея Платонова

Белый А.

Б43 Собрание сочинений. Воспоминания о Блоке / Под ред.

В. М. Пискунова. — М.: Республика, 1995. — 510 с. ISBN 5—250—02534—X

Среди многочисленной мемуарной литературы об Александре Блоке воспоминания Андрея Белого (Б. Н. Бугаева; 1880—1934), крупного русского писателя-символиста, выделяются своей уникальностью. Сверстник nXL, он iL связан с „им долголетними и сложными отношениями "дружбы-вражды". Острая наблюдательность А. Белого, меткость его характеристик, блеск и яд в изображении литературно-религиозной "об­щественности" позволяет назвать эту книгу и исповедью "писателя, и документом "перелома эпох".

В этом издании "Воспоминания о Блоке" А. Белого впервые представлены в полном объеме, снабжены обширным комментарием.

., 4702010000—040

079(02)-95 ББК 84Р7

ISBN 5—250—02534—X © Издательство "Республика", 1995

© Скан и обработка: glarus63

О БЛОКЕ, О ВРЕМЕНИ И — О СЕБЕ

"Воспоминания о Блоке", написанные Андреем Белым в берлинской эмиграции в 1921-1922 годах и опубликованные в издававшемся хам же'журнале "Эпопея", - один из самых впечатляющих документов русского серебряного века. Это и попытка "самоосознания" своего творчества А. Белым, крупнейшим русским символистом, чья судьба была тесно связана с судьбой русской культуры, переживавшей трагический момент своей истории.

Толчком к написанию "Воспоминаний" послужила смерть Блока — одного из ближайших друзей и единоверцев Белого времен "аргонавтических зорь", его сотова­рища по символистскому движению Ю-х'годов, единомышленника^ 1917-м: оба, весьма далекие от большевистской идеологии, приняли Октябрьскую революцию как

которого Россия, подобно фениксу, выйдет обновленной^ преображенной. Чаемая Революция Духа, призван!», как полагал Блок, напоить" „„ новой музыкой, разбудить "всю человеческую душу во всем ее объеме"*, однако, не состоялась. Понадобилось совсем немного времени, чтобы наступило отрезвление: уже в 1919—1921 годы оба поэта переживают "трагедию трезвости", хотя переживают ее по-разному.

"Максималист" Блок — нельзя не оценить точность этого, принадлежащего Белому определения, — словно стремясь избежать участи "свидетеля гибели вселен­ной", к которой он готовился с юных лет, умер. Белый - при всем его форсирован­но-апокалипсическом настрое, — став вместе с автором Скифов" св„детелсмГ"кру-шения гуманизма", по формуле Блока, до конца дней продолжал сохранять веру в "грядущее, всечеловеческое": "заря" нового века, открывшаяся ему в небе 1901 года, так полностью и не померкла в его глазах. Не учитывая этого коренного различия жизнечувствований Белого и Блока (одного - неискоренимо-утопичес­кого, другого — глубинно-трагического), мы рискуем не понять ни пафоса "Вос­поминаний", „и смысла всех\ех переакцентировок, которые вносит Белый в при­вычный образ Блока-человека и в содержание блоковской поэзии.

Какого же рода текст скрывается под непритязательно-скромным названием "Воспоминания о Блоке"? И почему они начинаются задолго до того январского дня 1904 года, когда студент-естественник Московского университета Борис Бугаев открыл дверь своей арбатской квартиры студенту-филологу Петербургского уни­верситета Александру Блоку, с которым до того был знаком только по переписке? Почему в "Воспоминаниях" вообще много страниц (есть даже целая глава, так и названная "Вдали от Блока"), на которых Блок не появляется, зато фигурирует великое множество совсем других лиц, отнюдь не всегда с Блоком связанных? Эту "странность" своих "Воспоминаний" обнаружил и сам автор, поспешивший дать ей объяснение: "Читатель, наверное, возмущен: какие же это воспоминания о Блоке? Где Блок? Проходят - кружки, общества, люди. О Блоке - молчание: Блок появляется издали молчаливой фигурою, о которой автор высказывает то или это; и высказав, снова пускается в характеристику людей, не имеющих прямого касания к Блоку. Тут автор должен оговориться... Воспоминания о Блоке связалися с личными думами, с несомненными кривотолками, возникающими во мне; Блок был, быть может, мне самой яркою фигурою времени; увлечения,

* Блок А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1962. Т. 6. С. 156.

всегда диктовались идейными устремлен/ями, что я не могу не распространяться о некоторых идейных воздействиях, менявших мой облик и обусловливающих мой новый поворот к Блоку".

Объяснение весьма примечательное: из него очевидно, что в центре внимания Белого-мемуариста находится не сам Блок, а "мое" отношение к Блоку, личные думы, личные заблуждения, идейные воздействия, формировавшие это отношение: "Блок — ответственный час моей жизни, вариация темы судьбы: он — и радость нечаянная, и — горе..." Поэтому основным стимулом для написания "Во­споминаний" была не столько необходимость запечатлеть все, что сохранилось в памяти о Блоке ("Не Эккерман!" — с вызовом аттестует себя Белый), сколько потребность осмыслить — в свете завершившейся жизни *'брата" — свою жизнь...

Конечно, в "Воспоминаниях" не может не присутствовать и собственно

— по возвращении в 1923 году в Советскую Россию — к написанию мемуарной трилогии: "На рубеже двух столетий" (1930), "Начало века" (1933), "Между двух революций" (1934). И все же по сути своей "Воспоминания о Блоке"

— один из беловских "опытов самопознания": к этому роду духовных упражнений, превратив его в литературный жаир (повесть "Котик Летаев" — классический тому образец), Белый приобщился под влиянием немецкого теософа Рудольфа Штейнера, разработавшего собственную версию "духовного знания" - ант-

Соединение двух авторских установок, двух жанровых принципов — самопоз-„авательного и мемуарного - присутствует уже и в дневниковых записях, сделан­ных в первые же дни после смерти Блока. Фиксация событий дня, спешно восстанав­ливаемая — по памяти, на память! — хронологическая канва отношений с Блоком, перечни блоковских симпатий и антипатий, регистрация слов Блока, услышанных самолично или переданных кем-либо, - весь этот фактографический план то и дело перебивается другим, главным, задающим ритм повествованию: "...Его бытие для меня — было чем-то вроде: возможности слушать Шумана (Шуман — мой любимей­ший); я могу года по условиям судьбы не услышать ни одного звука Шумана, но я знаю: что мне возможно его услышать.. Шуман бессмертен во мне. И таким "Шуманом", музыкой Шумана, был для меня сам Блок - не Блок-поэт, не его величина, а — эмпирическая личность. Он — не мог исчезнуть, пока я жив: оп

— орган восприятия музыки мною... Блока — нет: стало быть, я навеки стал калекой (лишился слуха). Так воспринял я в первую очередь смерть Блока (как если бы мгновенно лишился зрения); но и слепец, вспоминая о Свете, создает "Потерян­ный рай". И я вышел из этих двух часов молчания - просветленным слепцом"**.

Первые главы "Воспоминаний" и читаются как повествование об "утраченном рае" (один из возможных вариантов названия знаменитой поэмы Джона Мильтона)

— о "зоревых" годах начала века, ознаменованных бунтом против отцов-позитиви­стов детей-символистов, которых Андрей Белый сравнивал с "аргонавтами", устре­мившимися за золотым руном — Солнцем будущего. Костяк братства "аргонавтов" составляли москвичи, но петербуржца Блока они считали ''своим", более того, отводили ему роль первого поэта — выразителя мистических чаяний эпохи. В от­личие от уже укоренившихся на русской почве символистов европейского, точнее, французского т'олГа - прежде JZ Брюсова, - "младосимволГсты" считали себя не литературной школой, но жизнестроителями, теургами. Все они были эсхатологи­чески настроены и вместе с тем устремлены к утопическому грядущему: близящийся

«Андрей Белый вступил на путь антропософского "ученичества" в 1912 году под. влиянием лекций Штейнера и в результате личного знакомства с ним.

** Белый Андрей. Дневниковые записи. К материалам о Блоке // Литературное наследст­во. Т. 92 (Александр Блок. Новые материалы и исследования). Кн. 3. М., 1982. С. 795.

конец света воспринимался ими не столько как конец, сколько как начало — "нового неба" и "новой земли".

Год — девятьсотый: зори, зори! Вопросы, брошенные в зори... -

отголоски этих строк поэмы "Первое свидание" (1921) отчетливо слышны и в пер­вых главах "Воспоминаний". Но чем дальше углубляется Белый в историю своей "дружбы-вражды" с Блоком, тем меньше на страницах "Воспоминаний" света и больше тени. У "просветленности" автора "Воспоминаний" есть очевидная гра­ница: и положена она не только тем, что Блок, по его мнению, все дальше и дальше уходил в полосу тени, но и неспособностью самого Белого к самоосуждению. Хотя в "Воспоминаниях" временами и проскальзывают вынужденные признания: "Счи­таю, оценка моя замечательной книги - несправедлива", "...я написал А. А. немотивированное, до оскорбительности резкое письмо", "обвиняя А. А., я во многом был грешен тем именно, за что нападал на А. А." (последнее признание удивительно точно!). И все же... Основным импульсом (конечно, неосознанным) было стремление "объясниться" с ушедшим из жизни "братом", который выяснения отношений не любил, всегда от них уклонялся, и оправдаться перед самим собой, перед потомками,

ему литературным блеском).

' Подчиняясь этому подсознательному импульсу самооправдания, Белый прочер­чивает линию своих взаимоотношений с Блоком — с Блоками! — минуя, быть может, самое существенное - историю своей трагической любви к жене "брата", приведшей его „а грань безумия и самоубийства*. В результате получается не линия,

обширнейшие уходы-экскурсы в "другие^ темы - все словно „а'целепо „а то, чтобы запутать читателя. Например, рассказывая о своем приезде вместе с Сергеем Соло­вьевым в Шахматово в „юле 1905 года и о своем паническом бегстве-отъезде оттуда, Белый представляет дело таким образом, будто его отъезд был вызван оскорбитель­ным непониманием со стороны семьи Блоков поведения С. Соловьева ("лучший мой друг оклеветан"). Но почему же "оклеветанный" в гостях остается, а Белый бежит? Опускается небольшая деталь: перед отъездом Белый передаст Любови Дмитриевне запуску с объяснением в любвиЛгоэтому слова "непоправимое - совершалось", стоящие следом за неуклюже „тиснутой в рассказ фразой: "Первое известие прочи­танное — бегство Потемкина (броненосца) в Румынию", отнюдь не к броненосцу относятся.

Так же и в главке "Решительный разговор" Белый на сей раз в открытую • - отказывается сообщит!, читателю, о каком же "радикальном решении... отража­ющемся больно" на Блоке, шла речь и почему Блок был "прекрасен" В этот миг... А ведь "решительный разговор", встреченный Блоком с таким достоинством, был о том, что его друг и жена решили соединить свои судьбы.

К фигуре умолчания Белый прибегает и тогда, когда рассказывает о своих отношениях с Блоком на том их этапе, когда они развивались уже практически вне зависимости от отношений каждого с Любовью Дмитриевной. Так, разрыв весной 1908 года представлен вовсе не как разрыв, а как мирное, естественное удаление друг от друга. Переломным моментом в развитии этих отношений для автора "Воспоминаний" является встреча с Блоком и долгий разговор, имевшие место 24 августа 1907 года, описанные в главке "Примиренье". Под знаком

* Любовь Белого к Л. Д. Блок была, по мнению топкого наблюдателя В. Ходасевича, довольно близко Белого знавшего, его единственной настоящей любовью, пронесенной через всю жизнь. ( См.: Ходасевич В. Ф. Андрей Белый // Воспоминания об Андрее Белом. М.: Республика, 1995.)

этого "примиренья" и происходит все дальнейшее: поездка обоих в Киев, возобновив­шиеся визиты Белого в Петербург... Потом — "мы с А. А. находилися в дружеской

чтобы возобновить! л„шьРУчеРез несколько лет; наступала страннейшая мертвая полоса отношений (ни свет и ни тьма, ни конкретных общений, ни явного расхожде­ния)... Письма писали друг другу мы редко; и, наконец, - перестали писать". Чуть позже сообщается: "помню: последнее письмо от А. А. получил в марте я..." — речь идет о марте 1908 года.

"Помню", "запомнилось" — эти слова встречаются в тексте "Воспоминаний" не раз. И часто — как раз для того, чтобы что-то скрыть. Возможно, именно для того, чтобы ничего не сказать о своей личной драме, о своем поражении в самом уязвимом, а отнюдь не вследствие особого интереса к "историческим обстоятельствам, обус­ловившим..." Белый выстраивает свое повествование как рассказ о событиях, име-

реакций, ко второй — "события жизни сознания". Цель автора "Воспоминаний" - доказать, что и его сближение с Блоком, и его с ним расхождения обусловлены

жРиз„и каждого. Другими словами, настаивает автор "Воспоминаний", коллизия "Белый — Блок" не должна замыкаться "индивидуальным кругозором", но должна быть вписана "в идеологический и социальный кругозор эпохи"*.

Характерно программное для Белого как мемуариста рассуждение: "Биография Блока не будет ясна без огромного фона эпохи и вне музыкальных напоров ее; А. А. был самым чутким, правдивым, подчас бессознательным жестом звучащего времени; воспоминания связаны с шумом времен; этот шум нас связал; и пускай в осознании шума не раз расходились; но шуму внимали мы; чередованью ветров; свершения с 1904 года менялись; они развели нас с А. А., расхождение наше являлось

Апелляпмя к «у.ь,., .пол., «тст.еян.. Она органично .н.ш.а^о. . „онтекс. символистского (равно как и романтического) мирочувствования, ставящего музыку превыше всех искусств и видящего в ней наиболее адекватное воплощение деяний Мировой Воли (по А. Шопенгауэру). Но вот выражение "шум времени" звучит неожиданно. hJ тот ли это шум, что заглушает в „амятИУ Бел^-мемуа/иста и отдельные, конкретно сказанные конкретными людьми слова, причем не только слова Блока, но и других людей, к которым мемуарист относится значительно отстранение? РУ Р У?

Автор "Воспоминаний о А. А. Блоке" — звукописец и живописец своей эпохи (что касается "музыки", то она чаще звучит в цитируемых им строках Блока). Образ самого Блока у Белого - это, прежде всего, серия его портретов. От Блока 1904 года ("Что меня поразило в А. А. - цвет лица; равномерно

х—: z^—пLr^ БвГос

не казалась курчавой, как прежде... появились морщинки у глаз, уходящие в мешки под глазами...") — к Блоку 1910-х годов: "...окреп и подсох; стал коряжистый... исчезла в нем скованность, прямость движения... исчез и налет красоты... исчезло то именно, что сближало с портретом Уайльда лицо его; губы — подсохли, поблекли; и складывались в дугу горести; а глаза были прежние: добрые, грустные; и жесты терпения появились во всем..."

* Использование нами формул М. Бахтина тем более уместно, что его эстетика складыва­лась не без влияния Андрея Белого, к которому ученый проявлял неизменный интерес.

Эта экспозиция подчинена одной цели — зрительно воссоздать линию духовных метаморфоз Блока: от служителя в храме Вечной Женственности и певца Прекрас­ной Дамы - к "мистическому анархисту", попирателю "заветных святынь" времен "Балаганчика" и "Нечаянной радости" — к спасенному из ресторанного чистилища и обновленному творцу "На поле Куликовом", который, однако, так и не одолел последнего порога.

Та же логика объединяет и обширные критические, даже сугубо фило­логические экскурсы автора "Воспоминаний" в поэзию Блока, вплоть до включения в текст мемуаров некогда написанных им рецензий на поэтические сборники Блока и на постановки его пьес, рецензий, которые теперь, в 1923 году, сам Белый на словах признает несправедливыми, пристрастными, но которые; однако, перепечатывает, видя в них, очевидно, какую-то не отмененную временем

ДОЛ^елРоавВсДкЬий анализ стихотворений, пьес и поэм Блока имеет, несомненно, само­стоятельную „аучно-критическую ценность - как блестящий образец пристального чтения текста. В процессе этого чтения-интерпретации поэтический мир Блока сначала разлагается на мельчайшие атомы — вплоть до отдельных мотивов и зву­ков, — а затем воссоздается как новое целое, объединенное вокруг "центрового-образа поэта, вокруг "мифа сердца его" и "мифов, с ним связанных". Но при этом не вычленяет ли Белый из строк Блока лишь те повторяющиеся темы и сквозные

хититься беловской интерпретацией цветовой символики Блока, его исследованием ритмики и метрики блоковского стиха, нельзя, наконец, не согласиться с тем, как истолкована им ''тема о России" в творчестве Блока: ведь в решении этой темь, оба поэта, разошедшиеся к концу 900-х годов буквально во всем, удивительно совпали: недаром Блок назвал повесть Белого "Серебряный голубь*' (1910) гениальной, а Белый, прочитав с опозданием, летом 1910 года, блоковский цикл "На поле Куликовом" (1908), написал ему восторженное письмо, которое и послужило нача­лом их нового сближения. ' '

Как же, однако, согласуется этот "филологический" аспект "Воспоминаний"

понимающий, новый и прекрасный"? Этот "новый человек", который жил в Блоке, был, по мнению Белого' "поэтом... не высказан, не вмещен". Отсюда и трагедия Блока: трагедия встречи в нем "поэта" с "Челом восходящего Века" — с человеком

Вырванные из контекста строки Блока "Молчите, проклятые книги: / Я вас не писал никогда!" - рефреном проходят через "Воспоминания". Так стоило ли "проклятые книги" так тщательно анализировать? Не противоречит ли здесь Белый самому себе? И не опровергает ли он противопоставлением в Блоке "поэта" и "чело­века" собственную дневниковую запись: "Блок был насквозь человек, т. е., быть может, только он из всех современных поэтов — поэт, собственно, потому что поэт — насквозь человек"?*

Что касается противоречий и самоопровержений, то ими полны все тексты Белого и с этим читатель должен смириться заранее: ведь из этих противоречий и рождается творчество писателя. Но дневниковые записи Белого подтверждают, что Блок-человек изначально находится для него на первом плане, а Блок-поэт видится лишь "следствием" существования Блока-человека, что вполне согласуется с эстети­ческим credo "младосимволистов": главная и конечная цель искусства — пересозида­ние самой жизни, главная и конечная цель художника (поэта прежде всего!) — со­творение самого себя. В "Воспоминаниях" же, точнее, в Предисловии к ним человек и поэт в феномене Блока открыто разведены. Но разведены для того, чтобы их со-поставить, показать, что Блок-человек какими-то своими чертами отражается



Похожие документы:

  1. Москва Издательство "Республика" (1)

    Документ
    Алаев Л. Б., Алиханова Ю. М., Альбедиль М. Ф., Бандиленко Г. Г., Глушкова И. П., Горбушина М. Д., Горовая О. В., Ванина Е. Ю., Васильков Я. В., Волкова О.
  2. Москва Издательство «кучково поле»

    Документ
    Вандам (Едрихин) А. Е. Геополитика и геостратегия / Сост., вступ. ст. и коммент. И. Образцова; заключ. ст. И. Даниленко. Жуковский; М.: Кучково поле, 2002.
  3. Рабочая программа по «Литературному чтению» для 3 класса по образовательной системе «Школа -2100» мбоу «Саврушская начальная общеобразовательная школа» Аксубаевского муниципального района Республики Татарстан

    Рабочая программа
    1. Р.Н. Бунеев, Е.В. Бунеева . Литературное чтение, 3 -ий класс. «В одном счастливом детстве», учебник в 2.частях Москва, издательство «Баласс», 2009 г.
  4. Курс лекций Педагогическое общество России Москва 2001

    Документ
    Это — фундаментальный курс по социальному прог­нозированию. Он вобрал в себя опыт многих научных и учебных изданий, вышедших в России на протяжении последних 35 лет.
  5. Владислав зубок неудавшаяся империя советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева Москва 2011

    Документ
    Редакционный совет серии: Й. Баберовски (Jorg Baberowski), Л. Виола (Lynn Viola), А. Грациози (Andrea Graziosi), А. А. Дроздов, Э. Каррер д Анкосс (Helene Carrere d Encansse), В.

Другие похожие документы..