Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

'Документ'
к Программе государственных гарантий бесплатного оказания гражданам медицинской помощи в Республике Саха (Якутия) медицинской помощи на 2013 год и на ...полностью>>
'Документ'
ПЛАН ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ на тему: « » Введение Глава 1. Обзор литературы Глава . Материалы и методы исследования Глава 3. Глава 4 ………....полностью>>
'Документ'
Приобретение и установка электроприводов и блоков управления на запорную арматуру в павильоне №2 по адресу: Санкт-Петербург, сеть теплоснабжения от Се...полностью>>
'Документ'
«Образовательно-информационная подготовка медицинских работников и населения, разработка и испытания метода и препаратов для ранней оценке иммунологич...полностью>>

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:
Информация о документе
Дата добавления:
Размер:
Доступные форматы для скачивания:

Н. М. Карамзин

Из «Истории государства Российского»

Предисловие

История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скри­жаль откровений и правил; зовет предков к потомству; допол­нение, изъяснение настоящего и пример будущего.

Правители, законодатели действуют по указаниям истории и смотрят на ее листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные страсти волно­вали гражданское общество и какими способами благотворная власть ума обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастие.

Но и простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкно­венным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бы­вали еще ужаснейшие, и государство не разрушалось она пита­ет нравственное чувство, и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и со­гласие общества.

Вот польза: сколько же удовольствий для сердца и разума! Любопытство сродно человеку, и просвещенному, и дикому! На главных играх Олимпийских умолкал шум, и толпы безмолствовали вокруг Геродота, читающего предания веков. Еще не зная употребления букв, народы уже любят историю: старец указывает юноше на высокую могилу и повествует о делах лежа­щего в ней героя. Первые опыты наших предков в искусстве грамоты были посвящены вере и дееписанию; омраченный гу­стой сению невежества народ с жадностию внимал сказаниям летописцев. И вымыслы нравятся: но для полного удовольствия Должно обманывать себя и думать, что они истина. История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в сердце и слово в уста, из тления вновь созидая царства и представляя воображению ряд веков с их отличными страстями, нравами, Деяниями, расширяет   пределы   нашего собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим и слышим их, любим и ненавидим; еще не думая о пользе, уже наслаждаемся созерцанием многообразных случаев и характе­ров, которые занимают ум или питают чувствительность.

Если всякая история, даже и неискусно писанная, бывает приятна, как говорит Плиний 14; тем более отечественная. Истин­ный космополит есть существо метафизическое или столь не­обыкновенное явление, что нет нужды говорить о нем, ни хва­лить, ни осуждать его. Мы все граждане, в Европе и в Индии, в Мексике и Абиссинии; личность каждого тесно связана с оте­чеством: любим его, ибо любим себя. Пусть греки, римляне пленяют воображение; они принадлежат к семейству рода че­ловеческого и нам не чужие по своим добродетелям и слабо­стям, славе и бедствиям; но имя русское имеет для нас особенную прелесть: сердце мое еще сильнее бьется за Пожарского, не­жели за Фемистокла или Сципиона. Всемирная история вели­кими воспоминаниями украшает мир для ума, а российская украшает отечество, где живем и чувствуем. Сколь привлека­тельны берега Волхова, Днепра, Дона, когда знаем, что в глу­бокой древности на них происходило! Не только Новгород, Киев, Владимир, но и хижины Ельца, Козельска, Галича делаются любопытными памятниками и немые предметы — красноречивы­ми. Тени минувших столетий везде рисуют картины перед нами.

Кроме особенного достоинства для нас, сынов России, ее ле­тописи имеют общее. Взглянем на пространство сей единствен­ной державы: мысль цепенеет; никогда Рим в своем величии не мог равняться с нею, господствуя от Тибра до Кавказа, Эльбы и песков африканских. Не удивительно ли, как земли, разделен­ные вечными преградами естества, неизмеримыми пустынями и лесами непроходимыми, хладными и жаркими климатами, как Астрахань и Лапландия, Сибирь и Бесарабия, могли составить одну державу с Москвою? Менее ли чудесна и смесь ее жите­лей, разноплеменных, разновидных и столь удаленных друг от друга в степенях образования? Подобно Америке, Россия имеет своих диких; подобно другим странам Европы, являет плоды долговременной гражданской жизни. Не надобно быть русским: надобно только мыслить, чтобы с любопытством читать преда­ния народа, который смелостию и мужеством снискал господст­во над девятою частию мира, открыл страны, никому дотоле неизвестные, внеся их в общую систему географии, истории и просветил божественною верою, без насилия, без злодейств, употребленных другими ревнителями христианства в Европе и в Америке, но единственно примером лучшего.

Согласимся, что деяния, описанные Геродотом, Фукидидом, Ливией, для всякого нерусского вообще занимательнее, пред­ставляя более душевной силы и живейшую игру страстей: ибо Греция  и  Рим   были  народными  державами  и  просвещеннее России: однако ж смело можем сказать, что некоторые случаи, картина, характеры нашей истории любопытны не менее древ­них. Таковы суть подвиги Святослава, гроза Батыева, восстание россиян при Донском, падение Новгорода, взятие Казани, тор­жество народных добродетелей во время междуцарствия. Ве­ликаны сумрака, Олег и сын Игорев; простосердечный витязь, слепец Василько; друг отечества, влаголюбивый Мономах; Мстиславы Храбрые, ужасные в битвах и пример незлобия в мире; Михаил Тверской, столь знаменитый великодушною смертию; злополучный, истинно мужественный Александр Невский; герой юноша, победитель Мамаев, в самом легком начертании сильно действуют на воображение и сердце. Одно государствование Иоанна III есть редкое богатство для истории: по край­ней мере, не знаю монарха, достойнейшего жить и сиять в ее святилище. Лучи его славы падают на колыбель Петра — и меж­ду сими двумя самодержцами удивительный Иоанн IV; Годунов, достойный своего счастия и несчастия, странный Лжедмитрий; и за сонмом доблестных патриотов, бояр и граждан, наставник трона, первосвятитель Филарет с державным сыном, светоносцем во тьме наших государственных бедствий; и царь Алексей, мудрый отец императора, коего назвала Великим Европа. Или вся новая история должна безмолвствовать, или российская имеет право на внимание.

Знаю, что битвы нашего удельного междоусобия, гремящие без умолку в пространстве пяти веков, маловажны для разума; что сей предмет не богат ни мыслями для прагматика, ни кра­сотами для живописца; но история не роман, и мир не сад, где все должно быть приятно: она изображает действительный мир. Видим на земле величественные горы и водопады, цветущие луга и долины; но сколько песков бесплодных и степей унылых! Однако ж путешествие вообще любезно человеку с живым чув­ством и воображением; в самых пустынях встречаются виды прелестные.

Не будем суеверны в нашем высоком понятии о дееписаниях древности. Если исключить из бессмертного творения Фукидидова вымышленные речи, что останется? Голый рассказ о меж­доусобии греческих городов: толпы злодействуют, режутся за честь Афин или Спарты, как у нас за честь Мономахова или Олегова дома. Не много разности, если забудем, что сии полу­тигры изъяснялись языком Гомера, имели Софокловы трагедии и статуи Фидиасовы. Глубокомысленный живописец Тацит всегда ли представляет нам великое, разительное? С умилением смотрим на Агриппину, несущую пепел Германика; с жалостию — на рассеянные в лесу кости и доспехи легиона Варова; с ужасом — на кровавый пир неистовых римлян, освещаемых пламенем Капитолия; с омерзением — на чудовище тиранства, пожирающее остатки республиканских добродетелей в столице мира; но скучные тяжбы городов о праве иметь жреца в том или другом храме и сухой некролог римских чиновников зани­мают много листов в Таците. Он завидовал Титу Ливию в бо­гатстве предмета; а Ливии, плавный, красноречивый, иногда целые книги наполняет известиями о сшибках и разбоях, кото­рые едва ли важнее половецких набегов. Одним словом, чтение всех историй требует некоторого терпения, более или менее на­граждаемого удовольствием.

Историк России мог бы, конечно, сказав несколько слов о происхождении ее главного народа, о составе государства, пред­ставить важные, достопамятнейшие черты древности в искусной картине и начать обстоятельное повествование с Иоаннова вре­мени или с XV века, когда совершилось одно из величайших государственных творений в мире: он написал бы легко 200 или 300 красноречивых, приятных страниц вместо многих книг, труд­ных для автора, утомительных для читателя. Но сии обозрения, сии картины не заменяют летописей, и кто читал единственно Робертсоново введение в историю Карла V, тот еще не имеет основательного, истинного понятия о Европе средних веков. Мало, что умный человек, окинув глазами памятники веков, скажет нам свои примечания: мы должны сами видеть действия и действующих — тогда знаем историю. Хвастливость авторско­го красноречия и нега читателей осудят ли на вечное забвение дела и судьбу наших предков? Они страдали, и своими бедстви­ями изготовили наше величие, а мы не захотим и слушать о том, ни знать, кого они любили, кого обвиняли в своих несчастиях? Иноземцы могут пропустить скучное для них в нашей древней истории; но добрые россияне не обязаны ли иметь более терпе­ния, следуя правилу государственной нравственности, которая ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образо­ванному?.. Так я мыслил и писал об Игорях, о Всеволодах, как современник, смотря на них в тусклое зеркало древней летописи с неутомимым вниманием, с искренним почтением; и если вме­сто живых, целых образов представлял единственно тени, в от­рывках, то не моя вина — я не мог дополнять летописи!

Есть три рода истории: первая — современная, например Фукидидова, где очевидный свидетель говорит о происшествиях; вторая, как Тацитова, основывается на свежих словесных пре­даниях в близкое к описываемым действиям время; третья из­влекается только из памятников, как наша, до самого XVIII ве­ка*.

В первой и второй блистает ум, воображение дееписателя, ко­торый избирает любопытнейшее, цветит, украшает, иногда творит, не боясь обличения;   скажет: я так видел, так слышал — и безмолвная   критика не мешает   читателю наслаждаться прек­расными описаниями. Третий род есть самый ограниченный для таланта: нельзя прибавить ни одной черты к известному; нельзя вопрошать мертвых; говорим, что передали нам современники; молчим, если   они   умолчали, или справедливая критика загра­дит уста легкомысленному   историку, обязанному представлять единственно   то, что   сохранилось от веков в летописях, в архи­вах. Древние   имели право вымышлять речи согласно с харак­тером   людей, с   обстоятельствами:    право,   не   оцененное для истинных дарований, и Ливии, пользуясь им, обогатил свои кни­ги силою ума, красноречия, мудрых наставлений. Но мы, вопре­ки мнению аббата Мабли, не можем ныне витийствовать в истории.   Новые   успехи   разума дали нам яснейшее понятие о свойстве и цели ее;   здравый вкус уставил неизменные правила и навсегда отлучил дееписание от поэмы, от цветников красно­речия, оставив в удел первому быть верным зерцалом минувше­го, верным отзывом слов, действительно сказанных героями ве­ков. Самая прекрасная выдуманная речь безобразит историю, посвященную не славе писателя, не удовольствию читателей и даже не мудрости   нравоучительной, но только истине, которая уже   сама   собою делается источником удовольствия и пользы. Как естественная, так и гражданская история не терпит вымыс­лов, изображая, что   есть   или   было, а не что   быть могло. Но история, говорят, наполнена ложью: скажем лучше, что в ней, как в деле человеческом, бывает примесь лжи, однако ж харак­тер истины всегда более или менее сохраняется; и сего довольно для нас, чтобы составить себе общее понятие о людях и деяни­ях. Тем изыскательнее и строже критика; тем непозволительнее историку, для выгод его дарования, обманывать добросовестно­го читателя, мыслить и говорить за героев,   которые уже давно безмолвствуют в могилах. Что же остается ему, прикованному, так сказать, к сухим хартиям древности? Порядок, ясность, сила, Живопись.   Он творит из данного вещества: не произведет золо­та из меди, но должен очистить и медь; должен знать всего цену и свойство; открывать великое, где оно таится, и малому не да­вать прав великого. Нет предмета столь бедного, чтобы искус­ство уже не могло в нем ознаменовать себя приятным для ума образом.

Доселе древние служат нам образцами. Никто не превзошел Ливия в красоте повествования, Тацита в силе: вот главное! Знание всех прав на свете, ученость немецкая, остроумие Вольтерово, ни самое глубокомыслие Макиавеллево в историке не заменяют таланта изображать действия. Англичане славятся Юмом,  немцы  Иоанном  Мюллером,  и  справедливо*:  оба суть достойные совместники древних — не подражатели: ибо каждый век, каждый народ дает особенные краски искусному бытописателю. «Не подражай Тациту, но пиши, как писал бы он на твоем месте!» — есть правило гения. Хотел ли Мюллер, часто вставляя в рассказ нравственные апофегмы, уподобиться Тациту? Не знаю; но сие желание блистать умом или казаться глубокомысленным едва ли не противно истинному вкусу. Исто­рик рассуждает только в объяснение дел, там, где мысли его как бы дополняют описание. Заметим, что сии апофегмы бывают для основательных умов или полуистинами, или весьма обыкно­венными истинами, которые не имеют большой цены в истории, где ищем действий и характеров. Искусное повествование есть долг бытописателя, а хорошая отдельная мысль — дар: читатель требует первого и благодарит за второе, когда уже требование - его исполнено. Не так ли думал и благоразумный Юм, иногда весьма плодовитый в изъяснении причин, но до скупости умерен­ный в размышлениях? Историк, коего мы назвали бы совершен­нейшим из новых, если бы он не излишно чуждался Англии, не излишно хвалился беспристрастием и тем не охладил своего изящного творения! В Фукидиде видим всегда афинского грека, в Ливии — всегда римлянина, пленяемся ими, и верим им. Чувст­во: мы, наше — оживляет повествование, — и как грубое прист­растие, следствие ума слабого или души слабой, несносно в историке, так любовь к отечеству дает его кисти жар, силу, пре­лесть, Где нет любви, нет и души.

Обращаюсь к труду моему. Не дозволяя себе никакого изо­бретения, я искал выражений в уме своем, а мыслей единствен­но в памятниках; искал духа и жизни в тлеющих хартиях; желал преданное нам веками соединить в систему, ясную стройным сближением частей; изображал не только бедствия и славу вой­ны, но и все, что входит в состав гражданского бытия людей: успехи разума, искусства, обычаи, законы, промышленность; не боялся с важностию говорить о том, что уважалось предками; хотел, не изменяя своему веку, без гордости и насмешек описы­вать веки душевного младенчества, легковерия, баснословия; хотел представить и характер времени и характер летописцев: ибо одно мне казалось нужным для другого. Чем менее находил я известий, тем более дорожил и пользовался находимыми; тем менее выбирал: ибо не бедные, а богатые избирают. Надлежало или не сказать ничего, или сказать все о таком-то князе, дабы он жил в нашей памяти не одним сухим именем, но с некоторою нравственною физиономиею. Прилежно истощая материалы древнейшей российской истории, я ободрял себя мыслию, что в повествовании о временах отдаленных есть какая-то неизъясни­мая прелесть для нашего воображения: там источник поэзии! Взор наш, в созерцании великого пространства, не стремится ли обыкновенно — мимо всего близкого, ясного — к концу горизон­та, где густеют, меркнут тени и начинается непроницаемость?

Читатель заметит, что описываю деяния не врозь, по годам и дням, но совокупляю их для удобнейшего впечатления в памяти. Историк не летописец: последний смотрит единственно на вре­мя, а первый — на свойство и связь деяний; может ошибиться в распределении мест, но должен всему указать свое место.

Множество сделанных мною примечаний и выписок устраша­ет меня самого. Счастливы древние: они не ведали сего мелочно­го труда, в коем теряется половина времени, скучает ум, вянет воображение — тягостная жертва, приносимая достоверности, однако ж необходимая! Если бы все материалы были у нас со­браны, изданы, очищены критикою, то мне оставалось бы един­ственно ссылаться; но когда большая часть их в рукописях, в темноте; когда едва ли что обработано, изъяснено, соглашено — надобно вооружиться терпением. В воле читателя заглядывать в сию пеструю смесь, которая служит иногда свидетельством, иногда объяснением или дополнением. Для охотников все бы­вает любопытно: старое имя, слово; малейшая черта древности дает повод к соображениям. С XV века уже менее выписываю: источники размножаются и делаются яснее.

Муж ученый и славный, Шлецер сказал, что наша история имеет пять главных периодов; что Россия от 862 года до Свя-тополка должна быть названа рождающеюся (Nascenc), от Яро­слава до Моголов — разделенною (Divisa), от Батыя до Иоан­на III — угнетенною (Oppressa), от Иоанна до Петра Велико­го— победоносною (Victrix), от Петра до Екатерины II — процветающею. Сия мысль кажется мне более остроумною, не­жели основательною. 1) Век св. Владимира был уже веком могущества и славы, а не рождения. 2) Государство делалось и прежде 1015 г. 3) Если по внутреннему состоянию и внешним действиям России надобно означать периоды, то можно ли сме­шать в одно время великого князя Дмитрия Александровича и Донского, безмолвное рабство с победою и славою. 4) Век са­мозванцев ознаменован более злосчастием, нежели победою. Гораздо лучше, истиннее, скромнее история наша делится на древнейшую — от Рюрика до Иоанна III, на среднюю — от Иоанна до Петра и новую — от Петра до Александра. Система уделов была характером первой эпохи, единовластие — второй,. изменение гражданских обычаев — третьей. Впрочем, нет нужда ставить грани там, где места служат живым урочищем.

С охотою и ревностию посвятив двенадцать лет и лучшее время моей жизни на сочинение сих осьми или девяти томов, Могу по слабости желать хвалы и бояться осуждения; но смею сказать, что это для меня не главное. Одно славолюбие не могло бы дать мне твердости постоянной, долговременной, необходи­мой в таком деле, если бы не находил я истинного удовольствия в самом труде и не имел надежды быть полезным, т. е. сделать российскую историю известнее для многих, даже и для строгих моих судей.

Благодаря всех, и живых и мертвых, коих ум, знания, талан­ты, искусство служили мне руководством, поручаю себя снисхо­дительности добрых сограждан. Мы одно любим, одного жела­ем: любим отечество; желаем ему благоденствия еще более, не­жели славы, желаем: да не изменится никогда твердое основание нашего величия; да правила мудрого самодержавия и святой веры более и более укрепляют союз частей; да цветет Россия... по крайней мере, долго-долго, если на земле нет ничего бес­смертного, кроме души человеческой!

Декабрь 7, 1815

* Только с Петра Великого начинаются для нас словесные предания: мы слыхали от своих отцов и дедов об нем, о Екатерине 1, Петре II, Анне, Елисавете многое, чего нет в книгах.

* Говорю единственно о тех, которые писали   целую историю народов, Феррерас, Даниель, Далин, Малле не равняются с сими двумя историками; но, усердно хваля Мюллера (историка Швейцарии), знатоки не хвалят его Вступления, которое можно назвать Геологическою поэмою.



Похожие документы:

  1. Н. М. Карамзин «История Государства Российского»

    Документ
    ... утверждает наше благо и согласие общества.». Н.М. Карамзин «История Государства Российского» ПРЕДИСЛОВИЕ Представляя на суд читателя ... полки из Рязани, из Мурома, с Низовой земли, из Вологды и поморских городов, из Галича, из Ярославля ...
  2. Керсновский А. А. История Русской армии

    Документ
    ... из 1-й, 2-й, 3-й гренадерских), 56-я (из 1-й), 57-я (из 3-й), 59-я (из 7-й), 61-я (из 10-й), 72-я (из 35-й), 73-я (из 36 ... и не отупел словом. Николай Михайлович Карамзин писал «Историю Государства Российского» с большим комфортом. Впрочем, эти ...
  3. Очерки по истории русского литературного языка

    Учебник
    ... харак­терный пример из «Истории государства Российского» Карамзина: «Народ в исступлении ... 1772). § 5 *' Основные издания «Истории государства Российского Н. М. Карамзина см.: Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб.. 1818—1829, т. 1 ...
  4. Справочник : История

    Справочник
    ... Б.Д. "Киевская Русь". М.: 1953.    4.Карамзин Н.М. "Из истории государства Российского". М.: Просвещение. 1990.    5.Каргалов ... "Киевская Русь". М.: 1953.    4.Карамзин Н.М. "Из истории государства Российского". М.: Просвещение. 1990.    5.Каргалов ...
  5. Индивидуальный тематический план работы. Тема №1. Древнерусское государство в IX начале

    Тематический план
    ... и становление единого Российского государства в XIV – XV вв. Противостояние Орде № 1. Из сочинения историка В.О. ... текст документа и ваши знания по истории России. №2. Из «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина. «В усердной любви к гражданскому ...

Другие похожие документы..